# Так далеко

Сильвия Дэй

Три женщины. Три тайны. Один шанс сбежать от прошлого. Лили Блэк много лет считали погибшей, прежде чем она вернулась в объятия мужа, бизнесмена Кейна Блэка. Где она была все это время, остается загадкой, но грехи прошлого несут смертельную опасность для всех членов семьи.
Алия, мать Кейна, никогда не доверяла Лили. Она не остановится ни перед чем, чтобы ее разоблачить. Даже если цена будет крайне высока…
Эми, невестка Кейна, всегда была пешкой в опасной игре этой семьи. Но она знает, что заслуживает большего, и сделает все, чтобы заполучить долгожданный приз.
Каждая из женщин ведет свою игру, но кто-то умело обыгрывает их, дергая за ниточки, оставаясь в тени. Кто же находится так близко, но при этом так далеко?

© 2023 by Sylvia Day, LLC

© Ковалева Е., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Sylvia Day

TOO FAR

> В твоих объятиях я чувствую себя защищенной, но рядом со мной тебе всегда грозила опасность.

> Лили


## 1. Лили

Кейн, я убила всех и вся, что было мне дорого, чтобы защитить свою одержимость тобой. И все же, наблюдать, как ты уходишь, пусть даже на работу в обычный будний день как сегодня, – это самое тяжелое, что мне приходилось когда-либо делать.

Ты замираешь в нерешительности. Как будто читаешь мои мысли и чувствуешь то же, что и я.

– Мне не нравится покидать тебя, – признаешься ты, когда мы подходим к входной двери.

Твоя сумка-портфель ожидает тебя на изящной консоли из черного африканского дерева в небольшой прихожей у входа. По другую сторону дверей два охранника дежурят в вестибюле у лифта. Учитывая предпринятые меры безопасности, злоумышленнику практически невозможно проникнуть в пентхаус.

Я знаю правду – ты не защищаешь дом, ты прячешь в нем меня.

– Разве не говорят, что любовь в разлуке крепнет? – Я улыбаюсь, несмотря на то, что горло сжимается от ненасытной потребности быть рядом с тобой.

– Хватит с меня разлуки, – стиснув зубы, отвечаешь ты. В твоих темных глазах вспыхивает гнев, твоя ярость становится ощутимой. Почти все время ты держишь ее под контролем, но я знаю, что она внутри тебя. А вот что ее вызывает – наша разлука или мое возвращение – я не знаю.

Мы потеряли друг друга на несколько лет – дольше, чем мы были вместе, и ты, возможно, никогда не простишь меня за это. Но за что ты должен ненавидеть меня, так это за то, что мы вообще встретились.

Мое влечение к тебе было слишком сильным, и я большая эгоистка.

– Если бы я любил тебя еще больше, Сетаре, – шепчешь ты, обжигая меня своим страстным взглядом, – ты бы задохнулась.

Полагаю, ты даже не представляешь, насколько верно это утверждение. Твоя энергия и амбиции, твое обаяние и ум… Ты потрясающий. Твой внутренний огонь согрел мою душу, а наша страсть поглотила всех, кто нас окружал.

Я подхожу ближе и прижимаюсь к тебе всем телом, обвивая руками узкую талию. Твое тело твердое и теплое. Тебе всегда удавалось растопить мой лед, и я растворяюсь в тебе, а мои слегка округлые формы сливаются с твоими упругими мышцами. С глубоким вдохом ты обнимаешь меня, укрывая своим высоким телом. В твоих объятиях я чувствую себя защищенной. Но со рядом со мной тебе всегда грозила опасность.

– Я никуда не денусь и буду ждать тебя, – обещаю я, потому что знаю, – тебе нужно это услышать. Ты достаточно умен, чтобы не верить всему, что я говорю, если ты вообще во что-то веришь. Тем не менее ты знаешь, что моя любовь к тебе переходит все границы разумного. Это единственное, что нас объединяло и в чем мы действительно нуждались.

Где-то в отдаленном уголке моего сознания я представляю себе другую картину. Мы стоим у входной двери, собираясь вместе начать день и выскочить на улицу в разных направлениях. Мы торопливо чмокаем друг друга в губы и радостно смеемся, потому что мир принадлежит нам, и нам нечего бояться. Мы безумно любим друг друга, и нет ни тревоги, ни страха, что это расставание станет для нас последним.

Ты прижимаешься губами к моей макушке.

– Надеюсь, ты планируешь медовый месяц. Как только приложение «ЕКРА плюс» выйдет на рынок, мы уедем.

– Что думаешь насчет снега? – предлагаю я. – Большие сугробы. Удаленное шале и на мили вокруг ни души. Ни приехать, ни уехать, кроме как на снегоуборочной машине. Огромный камин с грудой меховых шкур перед ним. И дымящееся джакузи на террасе.

– Превосходно. – Ты отстраняешься и целуешь меня в кончик носа. – Я не дам тебе замерзнуть.

В этом нет никаких сомнений. Твое влечение ко мне почти такое же сильное, как и мое к тебе.

Запрокинув голову, я внимательно рассматриваю твое лицо. Господи, какой же ты великолепный. Квадратная челюсть, прямой нос, высокие точеные скулы. При виде этого лица ангелы начинают петь, и эти полные чувственные губы толкают женщину на грех. А глаза, почти черные, обрамленные настолько густыми ресницами, что тебя можно было бы считать смазливым, если бы ты не был таким мужественным.

Как бы я хотела, чтобы меня привлекли к тебе только твоя внешность и неукротимая мужская энергия. Страсть вспыхивает с новой силой, а затем угасает. Поначалу я говорила себе, что именно это и случится между нами, но никогда в это не верила. С первой нашей встречи ты увидел меня настоящую. Среди всех моих личин твоему проницательному жадному взгляду удалось заглянуть в мою душу. И там, где другие нашли бы страх, ты нашел любовь.

Опустив голову, ты припадаешь к моим губам в глубоком опьяняющем поцелуе. В нем чувствуются страсть и ярость, жажда и ненасытное желание. Мы занимались любовью на рассвете, и на моем теле все еще ощущаются отпечатки твоих рук и губ, но твой поцелуй выражает такой голод, что я знаю – тебе его не утолить.

Исчезнет ли когда-нибудь это ощущение неизвестности?

Тяжело дыша, ты отстраняешься и прижимаешься своим лбом к моему.

– Это пытка.

Затем резко отталкиваешь меня, хватаешь свой портфель и рывком распахиваешь входную дверь, как будто если не уйдешь сейчас, то вообще не сможешь уйти. Дверь почти защелкивается на замок, когда ты распахиваешь ее снова и находишь меня на том же самом месте, где оставил.

– Я тебя люблю.

Я слегка улыбаюсь и прижимаю ладонь к ноющему сердцу.

– Знаю.

В тишине после твоего ухода я облегченно выдыхаю, и напряжение в плечах уменьшается. Мы привыкли быть в одиночестве, но сейчас… меня наполняет тоска.

В пентхаусе ненадолго воцаряется тишина. Он словно впадает в спячку в твое отсутствие, отдыхает, пока ты не вернешься со своим неуемным задором и неистовой энергией. Уложенный плиткой пол с подогревом приятно согревает босые ноги, но я представляю, что он сохраняет твое тепло, подобно камню на солнце.

Я одинока в своем горе, мои руки в крови.

Высотка, в которой мы живем, покачивается на ветру с жалобным стоном. Этот звук мне знаком и напоминает странно успокаивающую элегию.

Теперь, когда я убила Вэлона Ласку и открыла тебе худший из своих секретов, мне хочется избавиться от фальшивой личности, которую придумала, чтобы войти в твою жизнь. Лили Ребекка Йейтс может наконец покоиться с миром на дне Атлантического океана. Ты знаешь, что я не она, не та идеальная женщина, которая была доброй и бескорыстной, без страшных семейных тайн.

Но ты все равно хочешь меня.

Тем не менее все наше окружение считает, что ты женат на Лили. Они никогда не узнают, что Лили была ложью.

Так что, полагаю, на самом деле я совсем не одинока. Женщина, чью жизнь и мужа я украла, преследует меня словно призрак каждую минуту, каждый час, каждый день.

## 2. Лили

1 мая 1999 года


Большинство людей верят, что узнали бы Смерть, вездесущую старуху в черном балахоне и с косой в руках. Но она никогда не скрывала своих чар таким образом. Ее саваном был водопад блестящих угольно-черных волос. Она выставляла свое тело напоказ, а кроваво-красная улыбка была ее клинком. Мне это известно, потому что она была моей матерью.

Я подготовилась к ее приезду, уделив особое внимание своей внешности, как она меня и учила. Быстрым, отработанным движением кисти я нарисовала стрелки на верхнем веке, создав эффект кошачьего глаза. Все это я уже проделала утром перед тем, как отправиться в школу, но вернувшись домой, тщательно вымыла лицо и начала все сначала. Мой макияж (броня, как любила называть его моя мать) должен быть свежим и безупречным.

Затем я занялась квартирой. Поспешно распахнула оконные рамы. Она любила свежий воздух. Я же предпочитала оставлять окна закрытыми, когда была одна. Без несмолкаемого шума бруклинского транспорта внизу я чувствовала себя в большей безопасности. При опущенных рамах звуки города казались приглушенным гулом, похожим на пульсацию крови в утробе матери. Мы больше не жили вместе, но она присматривала за мной и обеспечивала деньгами, а квартира-студия, в которой я жила, казалась мне самым безопасным местом на свете. Я часто вспоминала маму в этом пространстве настолько отчетливо, как будто она всегда была со мной.

Из проигрывателя рядом с телевизором лились слова песни Creedence Clearwater Revival о том, как они выглядывали через заднюю дверь. Маме нравилась музыка из другой эпохи, а современную она считала бессодержательной. Если не считать Принса, который, по ее мнению, был исключительно талантливым музыкантом, она не испытывала восторг от современных исполнителей. В воздухе витал аромат ванили и цветущей вишни благодаря свече, которая горела на журнальном столике, покрытом шалью. Мама любила, чтобы в помещениях пахло хорошо, а точнее, женственно. Мускус и сандаловое дерево казались ей слишком мужскими ароматами.

Она ненавидела мужчин. Не знаю почему. Да я никогда и не спрашивала, потому что наши встречи были редкими и недолгими, и я не хотела омрачать их неприятными разговорами. Однако я часто задавалась этим вопросом. Особенно потому, что мужчины ее любили и были готовы ради нее на все. Обанкротиться, разрушить свои семьи и погубить жизни. Она часто говорила мне, что они по сути своей слабаки, пригодные только для получения денег и оплодотворения.

Но рядом с ней всегда был мужчина, хоть он и не задерживался надолго. Каждый раз, когда я ее видела, у нее появлялся новый ухажер. Дерек. Рейналдо. Пьер. Джереми. Томас. Хан. И так много других имен, которые я уже забыла. Я не заостряла на них внимание, когда она рассказывала. Гораздо интереснее было наблюдать, насколько оживленной или нет она была, описывая их.

Закончив с макияжем, я осмотрела себя критическим взглядом. Были ли мои волосы идеально прямыми без единого завитка, без спутанных прядей? Аккуратно ли нанесена помада?

«Ты такая красивая девушка, –сказала мне учитель физики годом ранее, когда я училась в десятом классе.– Тебе вообще не нужно краситься».

Я рассказала об этом маме, когда она спросила, как дела в школе. Ее улыбка была напряженной.«Думаю, мне нужно поговорить с мисс Бустаманте»,– сказала тогда она.

Я поняла в тот же день, что встреча состоялась, хотя никто не упоминал о ней ни до, ни после. Я поняла это, потому что мисс Бустаманте больше не приглашала меня позаниматься с ней после уроков, чего я ждала с нетерпением. Наши занятия избавляли меня от необходимости проводить лишний час или два дома в одиночестве. И теперь, когда она смотрела на меня, в ее глазах был страх.

«Ты расстроена, –заметила мама, когда навестила меня в следующий раз.– Тебе не хватает ее внимания, хотя это внимание могло бы смягчить тебя и заставить соответствовать ее представлению о том, какой ты должна быть. Арасели, мы не такие слабые. Мы знаем, кем являемся, и никто не сможет нас изменить. Избавляйся от любого, кто попытается это делать».

Она была единственным человеком, который когда-либо называл меня Арасели, именем, которое выбрала для меня. Она никогда никому не говорила о нем и научила этому меня. Я воспринимала это как забавную игру. Если мне нравилось имя, я могла использовать его до тех пор, пока не сменю школу и не возьму другое, которое мне нравится больше.

«Мы не живем в определенных рамках, –говорила она. – Мы не ограничены тем, что до конца своей жизни должны оставаться кем-то одним. Мы свободны, ты и я. Мы можем делать все что захотим».

Я так сильно ее любила. Я никогда не забывала, как мне повезло быть ее дочерью.

Услышав, как в дверном замке поворачивается ключ, я быстро обернулась, отчего мои длинные волосы растрепались. Испугавшись, что она может высказать недовольство этим, я торопливо расчесала пальцами спутанные пряди. Я чувствовала радостное возбуждение, а не нервозность. В то время как моим одноклассницам нелегко давалась уверенность в себе и они страдали из-за комплексов по поводу своего тела, я знала, что пусть я и не совсем похожа на свою мать, но довольно близка к тому, чтобы быть красивой. Все, что она создавала, было прекрасным.

– Привет, дорогая. – Ее голос звучал словно песня сирены.

На мгновение я залюбовалась ее видом: туфли на высоких каблуках с тонкими ремешками на щиколотках, элегантное черное платье на одно плечо, облегающее ее стройную фигуру, блестящие черные волосы… Затем я впилась жадным взглядом в ее лицо. Как у ангела, совершенное во всех отношениях. Бледная, словно фарфоровая кожа, которая служила полотном для темных бровей, изумрудно-зеленых глаз, обведенных черной подводкой, и алых губ.

Я подбежала и бросилась в ее объятия, подобно волнам, разбивающимся о берег. Ее мелодичный смех коснулся моих ушей, когда она прижала меня к себе, и меня окутал аромат роз, смешанный с цитрусовыми нотками.

Биение ее сердца под моим ухом было самым любимым звуком. Я все еще росла, поэтому мне пришлось немного ссутулиться, чтобы оказаться там, где мне больше всего нравилось. Ее тело источало тепло, ее объятия были крепкими. В глубине души я всегда тосковала по ней и прижалась еще сильнее, пытаясь заполнить эту пустоту.

– Мы виделись не так давно, – прошептала она мне в волосы, и я не стала перечить, хотя прошло уже несколько недель. Чем старше я становилась, тем дольше она отсутствовала.

В средней школе она уезжала на неделю. Когда я перешла в старшие классы, ее отлучки растянулись почти до месяца. Она звонила мне каждые несколько дней, утоляя мою потребность в ней звуком своего голоса. Она следила, чтобы у меня было достаточно денег на питание, и раз в пару месяцев мы отправлялись по магазинам, всегда винтажным, чтобы развлечься и приобрести все необходимое, когда менялись сезоны и я вырастала из старой одежды.

«Важно одеваться вне времени и моды, – наставляла она. – И лучше носить дизайнерскую одежду, чем второсортное тряпье массового производства».

– Comment vas-tu, chérie? – спросила она, проверяя меня. В школе я учила испанский, так было практичнее. Но дома изучала французский и итальянский языки, потому что знать, что говорят о тебе люди, было важно, особенно когда они думают, что ты не понимаешь.

– Merveilleux, maintenant que tu es à la maison![1]– Я крепко сжала ее в объятиях, потому что это было правдой – чудесно снова видеть ее дома. Но она отстранилась и, заведя руки за спину, схватила меня за предплечья и отвела мои руки в сторону.

– Дай мне на тебя посмотреть.

Мне нелегко было отстраниться, потому что всегда тяжело лишаться того, чего хочешь больше всего на свете, но я справилась, слегка наклонив голову, чтобы она могла меня рассмотреть.

Она убрала прядь волос с моей щеки, затем провела пальцами по линии бровей. Стараясь сохранять их густыми, я старательно выщипывала их, придавая форму, подобную бровям моей матери.

– Ты само совершенство, – прошептала она, гордо улыбаясь. – Сегодня тебе шестнадцать. Как быстро пролетело время. Мир даже не представляет, что его ждет, когда ты вскоре покинешь это маленькое гнездышко.

Внезапный страх затрепетал в груди, словно крылья бабочки. Все чаще она говорила о том, что большой мир ждет меня. Когда же я смогу его увидеть?

– Я поеду с тобой? – спросила я, несмотря на то, что знала – это не входило в ее планы.

«Ты всегда со мной, – любила повторять она. – Я создала и выносила тебя в утробе, прямо под сердцем».

Ее зеленые глаза искрились смехом.

– Возможно, когда ты станешь старше. Ты еще слишком молода, чтобы жить в моем мире.

То, что мы жили в разных мирах, было похоже на удар ножом в сердце.

Но потом я напомнила себе, насколько мне повезло. У моих подруг были обычные мамы, а у меня – необыкновенная. Мне нравилось, что она была другой. Она танцевала, когда ей этого хотелось, говорила то, что ей нравилось, и заставляла мир подстраиваться под себя. Мои одноклассники устраивали вечеринки, когда их родителей не было дома, но я хранила свое убежище неприкосновенным. Привести кого-нибудь к себе домой казалось равносильным тому, чтобы разделить маму с кем-то, а мне самой ее не хватало.

– Я думала приготовить стир-фрай! – взволнованно проговорила я. – Или я могу сделать салат с курицей и клубникой. Если добавим клубнику в салат, то на десерт у нас будет слоеное пирожное с персиком.

– Еще чего. Ты не будешь готовить в свой день рождения. Мы сходим куда-нибудь.

– О… Это необязательно. – И я этого не хотела. Я бы предпочла, чтобы бы мы провели вдвоем эти несколько часов. Возможно, она рассказала бы мне, чем занималась после нашей последней встречи.

– Арасели, я сказала нет. – Она одарила меня взглядом, который подавил дальнейшие протесты, поэтому я беспокойно заерзала на месте от переполняющих меня эмоций. – Готовить для себя значит заботиться о себе. Готовить для кого-то другого – это жертва, а жертва – это глупость.

Я расстроенно вздохнула. Все мечты о том, как мы сидим на полу на подушках и едим за кофейным столиком, развеялись в прах. Когда-то мы именно так и обедали, когда жили вместе. Тогда мы успели пожить в пяти разных районах города.

– Ну, не нужно расстраиваться, моя милая. – Она наклонилась и коснулась моего носа своим. – Сегодня твой день рождения! В этот день шестнадцать лет назад ты чуть не убила меня, и только горстка людей могла подтвердить это, если бы они до сих пор были живы. За тобой должны ухаживать, восхищаться тобой, мое прекрасное дитя. Тебе нужно привыкать быть в центре внимания и знать, как этим пользоваться, потому что ты создана для этого. Для всего этого. Она снова притянула меня к себе и крепко обняла, хотя и ненадолго. Отстранившись, она коснулась ладонью моей щеки. – А теперь иди и надень то чудесное платье от Dior, которое мы нашли.

Я поспешила сделать, как она велела, потому что не хотела расставаться с ней надолго. Меня не покидал страх, что в любую минуту ей могут позвонить и она уедет.

Когда я выбежала из гардеробной, держа в руках туфли на каблуках, то увидела, как она закрывает на замок ящик приставного столика, который мы нашли на распродаже винтажных вещей много лет назад. Я не знала, что мама там хранила, потому что она всегда забирала ключ с собой, и я бы никогда не попыталась вскрыть его. К тому же я все время чувствовала на себе ее взгляд. Не знаю, действительно ли она держала меня под наблюдением, но мне так казалось, поэтому я делала вид, что так и было.

Мы всю ночь гуляли по городу. Съели по огромной порции филе-миньон в стейк-хаусе «Питер Люгер», и на какое-то мгновение я задалась вопросом, как мы за это заплатим. Мама рассмеялась, когда я задула свечку на своем десерте.

– Теперь, когда ты стала старше, все намного веселее! – сказала она. Ее подарком была цепочка с кулоном в виде сердца с изображением лилии, окруженным бриллиантами. – Ты тоже расцветаешь, Арасели!

Затем мы пошли потанцевать в джаз-бар, который пропах виски и сигарами. Мы играли в бильярд, и мама выиграла группу пьяных мужчин. Когда мы добрались до дома, солнце уже поднималось над горизонтом. Мама велела мне ложиться спать и сказала не беспокоиться о школе, потому что она позвонит и придумает какую-нибудь уважительную причину.

– Сегодня можешь расслабиться!

Я проснулась в час дня на диване, и грудь сдавила сокрушающая тяжесть одиночества. Мама ушла. Я поняла это еще до того, как взглянула на свою кровать, которую она заняла, потому что раньше это была ее кровать. Из глаз полились горячие слезы, их обильные потоки текли до тех пор, пока волосы на висках не намокли.

Прошло два часа, прежде чем я заметила, что из замка ящика приставного столика торчит крошечный ключ. Я долгое время смотрела на него, потом попыталась отвлечься. Но он звал меня, пока я принимала душ и готовила ужин, которым надеялась угостить ее накануне вечером. Когда я устроилась на полу, скрестив ноги, мой взгляд то и дело возвращался к нему. Моя мать была не из тех женщин, которые совершают подобные ошибки.«Никогда не оставляй следов», – всегда говорила она.

Она оставила ключ нарочно? Зачем?

К девяти вечера я больше не могла сопротивляться. Когда медленно наклонилась к столику, я ощутила на себе ее острый как кинжал взгляд.

– Позвони мне, если не хочешь, чтобы я смотрела! – громко произнесла я, мне казалось, что это своего рода проверка. Но телефон, номер которого она меняла каждые несколько месяцев, не звонил.

Ключ повернулся с большим трудом, как будто замок нуждался в смазке. Сам столик мы отреставрировали вместе, тщательно отмыв и отполировав его. Резко вдохнув, я дернула дверцу на себя.

Внутри лежала старая жестяная банка из-под печенья, полная зажимов для галстуков, запонок, не имеющих пары, часов и колец – обручальных колец, слишком больших для наших изящных пальчиков. Я нахмурилась и порылась в них, металл зазвенел, подобно разноголосым колокольчикам. Раньше я никогда не замечала, что мама коллекционирует подобные вещи. Во время наших походов по магазинам я ни разу не видела, чтобы она рассматривала витрины. И поскольку я всегда наблюдала за ней, казалось невозможным, чтобы я пропустила какое-либо ее хобби.

Поначалу золото и серебро были холодными, но постепенно нагрелись от моего прикосновения. Когда мои ладони вспотели, блестящий металл покрылся конденсатом. Воспользовавшись подолом рубашки, я избавилась от следов своего любопытства, на мгновение задумавшись, не стоит ли надеть перчатки и отполировать все украшения, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, которые могли бы меня выдать.

> «ENSEMBLE POUR TOUJOURS, PIERRE – SOPHIA»[2].

Я уставилась на надпись на кольце и не сводила с нее глаз до тех пор, пока мои пальцы не начали дрожать, я больше не могла различить слова из-за дрожи, охватившей все тело. «Вместе навсегда». Обручальное кольцо. Принадлежавшее мужчине с тем же именем, что и у человека, с которым встречалась моя мать. Совпадение. Странное, но правдоподобное.

Мне стало не по себе, а грудь словно сдавило тисками.

Трофеи.

Я пришла к выводу слишком быстро, как будто в одно мгновение собрала из разрозненных кусочков пазла законченную картинку. Неужели по достижении шестнадцати лет мои чувства каким-то образом обострились?

Но ведь она хотела, чтобы я узнала, верно? Разве она не делала намеков на протяжении многих лет? Я всегда хотела, насколько это возможно, чтобы она замечала меня. Хотела ли она того же для себя?

К горлу подступила желчь, и я проглотила ее, но она заполнила горло с такой силой, что я едва успела добежать до туалета. Рвотные позывы были настолько мощными, что все тело покрылось холодным потом.

Опустившись на холодный пол, выложенный мелкой плиткой, я прислонилась спиной к стене ванной; мысли в голове одновременно путались и застывали на месте. Казалось, что я никак не могла осмыслить увиденное и в то же время нашла ответ на давний вопрос.

Не знаю, как долго я там сидела, но когда вернулась в гостиную, на улице уже стемнело. Я аккуратно собрала содержимое жестянки и убрала ее в ящик стола. Затем заперла его, но оставила ключ там, где нашла. Я зажгла свечу на столе и открыла оконные рамы, желая снова ощутить присутствие мамы рядом.

Но от этого мой страх только усилился.

Поэтому я закрыла окна, задула свечу и, подтянув колени к груди, осталась сидеть в темноте.

> Это была отчаянная

> попытка сбежать

> от мучительных воспоминаний,

> от чувства невыносимого

> одиночества и страха

> перед какой-то странной

> надвигающейся гибелью.

> Эдгар Аллан По


## 3. Витте

Наши дни


Капли дождя блестят на стеклах манхэттенских небоскребов, когда я кладу ежедневную газету на позолоченный поднос, стоящий на пуфике в гостиной в хозяйской части пентхауса. Стены облицованы плиткой из состаренного стекла, в ней мое отражение, мутное и испещренное пятнами, как на пленке старого немого кино. Некоторые скажут, что моя профессия дворецкого такая же устаревшая, но они не знают, что моя нынешняя деятельность не менее опасна, чем секретный источник дохода, который я оставил много лет назад. У моего работодателя настолько беспощадная родня, что они похожи на клубок извивающихся змей, которым плевать на то, чей хвост они кусают.

В любой другой день я ушел бы тем же путем, что и пришел, выполнив свою задачу. Сегодня же я пересекаю комнату и подхожу к зеркалу с прикрепленной под ним зеркальной консолью. Как и все в моей жизни, зеркало вовсе не такое, каким кажется. Черные бархатные ленты, на которых оно подвешено, – всего лишь иллюзия. Когда я нажимаю большим пальцем на замаскированный от посторонних глаз сканер для отпечатков пальцев, зеркало бесшумно скользит вверх, открывая сейф.

Внутри хранится впечатляющая коллекция украшений: ожерелья, кольца, браслеты и многое другое, которые мистер Блэк специально выбрал в качестве подарков для своей жены. Я называю ее миссис Блэк. Другие зовут ее Лили, но это лишь одно из ее многочисленных вымышленных имен.

Мы не знаем ее настоящего имени, возраста или биографии. Она сфабриковала десятки удостоверений личности, которые мы обнаружили в ходе обстоятельного расследования, растянувшегося на все те годы, когда ее считали умершей. Она признавала подлинную связь лишь с двумя людьми: со своей покойной матерью и ее любовником – Стефани и Вэлоном Ласка.

Лили утверждает, что не знает, кем на самом деле та была, ее мать. Стефани Ласка – один из многих ее псевдонимов. И она призналась в убийстве собственной матери, чтобы избавиться от удушающего влияния, которое угрожало всему, что было ей дорого. Любовник, Вэлон Ласка, был преступником, за которым охотились правоохранительные органы штата и федеральные органы. Вчера он был убит наемным убийцей, очень похожим на жену моего работодателя.

Без сомнения, женщина, которая поселилась в пентхаусе и в постели мистера Блэка, опасна.

Мы наткнулись на нее, когда она переходила улицу в Мидтауне, женщина с несравненным лицом Лили, которую теперь все считают единственной и неповторимой миссис Блэк. Как и почему ее столько лет считали умершей, остается загадкой, которую мы все еще пытаемся разгадать. Но мистер Блэк безоговорочно принял ее как свою жену, которая, как мы полагали, утонула в море несколько лет назад. По его мнению, он воссоединился со своей великой любовью и готов противостоять любой угрозе, чтобы удержать ее рядом с собой.

Слева от меня слегка приоткрытая дверь в ее гардеробную, которая служит проходом ее спальню. Позади меня такая же дверь, которая ведет в гардеробную и спальню мистера Блэка, но я знаю, что он с ней, в ее спальне, где и был всю ночь. Именно потому что они вместе, я осмеливаюсь обыскать сейф. Она так же одержима им, как и он ею. Он – отличный отвлекающий фактор, и я должен воспользоваться этим, прежде чем он уйдет на весь день и даст ей возможность быть более внимательной к моим действиям.

Прошлым вечером я несколько часов провел за изучением фотографий, сделанных во время полицейского наблюдения за женщиной, которую подозревают в убийстве Ласки. Сходство преступницы с миссис Блэк поразительно, что делает мелкие различия еще более очевидными. Она высокая и стройная, как тростинка, с фигурой, о которой мечтают модельеры, потому что именно такие изящные линии выгодно подчеркивают каждую деталь одежды. С бледной, как лунный свет, кожей и истинно черными волосами до плеч Лили очаровательна и неповторима.

Женщина на фотографиях такого же роста, с волосами, доходящими до бедер. Ее платье мне незнакомо, хотя я узнал бы его, если бы увидел хоть раз. На некоторых снимках ее лицо запечатлено под не совсем хорошим углом, но нельзя отрицать, что женщины такой красоты, как Лили, встречаются чрезвычайно редко. Невозможно, чтобы существовали два человека с почти идентичной внешностью, не связанные родством.

Я внимательно осматриваю ряды сверкающих драгоценностей и испытываю прилив адреналина, когда не нахожу то, что ищу. С тех пор, как миссис Блэк вернулась, у меня накопился миллион вопросов, а теперь их стало еще больше.

До моих ушей доносится гортанный смех Лили, полная противоположность ее на удивление нежному голосу. Я приседаю, пытаясь разглядеть в густом ворсе ковра характерный блеск, который помог бы обнаружить цепочку или сережку. Я понимаю, что это маловероятно, но не могу упустить ни одной детали. Я поднимаюсь с пустыми руками, задвигаю ящики в нишу в стене и закрываю сейф.

Драгоценности пропали. В этом нет никаких сомнений.

Я разворачиваюсь и покидаю гостиную через гардеробную хозяина, но замираю на полушаге при звуке их приближающихся голосов и предполагаю, что они вошли в комнату вслед за мной. Я решаюсь задержаться, чтобы подслушать, делая вид, что поправляю висящие на вешалках костюмы мистера Блэка. Присутствие его жены чувствуется на расстоянии, и волосы у меня на затылке встают дыбом от ее пронизывающей энергетики. Память о ней заполнила пентхаус еще до того, как она переступила его порог. Как только она тут поселилась, в доме вокруг все ожило. То же самое произошло и с мистером Блэком.

– В твоем расписании на ближайшие несколько недель есть что-нибудь, что помешало бы пригласить твою семью на ужин? – Голос Лили хорошо узнаваем. Высокий, с нежной хрипотцой. Глядя на нее, не ожидаешь, что она будет говорить в такой манере, но услышав ее один раз, уже невозможно представить, что ее голос может звучать по-другому. Я не могу определить ее акцент. Она не дает никаких намеков, кто может скрываться под изысканной маской, которую она так легко носит.

Любая возможность, которую я предоставлял ей, чтобы открыться, рассказать о себе хоть что-нибудь, оставалась без внимания. Она никогда не обсуждает свое прошлое, даже вскользь. В те годы, когда ее считали умершей, ее знакомые отзывались о ней как о женщине, которая проявляла искренний интерес к другим. Теперь, познакомившись с ней поближе, я знаю, что она поощряет людей рассказывать о себе, чтобы у нее не оставалось возможности поступать так же.

– Я в твоем распоряжении, Сетаре. – Мой работодатель всегда ее так называет. Это имя означает «судьба». Романтично, да, и красноречиво.

Я все еще не могу привыкнуть к нежности в голосе мистера Блэка. Лили вернулась всего несколько месяцев назад, но по сути, она всегда была здесь. Мой работодатель стал незнакомцем для меня, полностью изменившись с ее возвращением.

Видя его страдания и глубокую скорбь по любимой жене на протяжении долгих лет, я безмерно рад, что он наконец-то счастлив. Мне хочется верить, что любовь Лили к мистеру Блэку искренняя, но она способна менять черты характера на те, которые совсем ей не соответствуют.

Неожиданное звучание постороннего голоса говорит о том, что в гостиной включили телевизор. Местный провайдер кабельного телевидения всегда устанавливает по умолчанию первый канал, который круглосуточно транслирует последние новости. Затем звук приглушают, и я слышу шуршание газеты.

Я осмеливаюсь выглянуть из-за двери и вижу сцену изысканного семейного уюта: Лили сидит на темно-синем диване в сногсшибательном красном кимоно, а мой работодатель развалился рядом с ней в черных шелковых брюках и домашнем халате в тон. Она поджала ноги под себя и держит в руках блокнот и ручку, ее блестящие волосы закрывают лицо, пока она что-то записывает. Он сидит рядом с ней и читает газету. С экрана телевизора над камином на зрителей смотрит Вэлон Ласка с одного из своих фотопортретов.

Я понимаю, что не могу сдвинуться с места, завороженный видом всех троих вместе. Я тщетно жду, когда Лили поднимет глаза и увидит мужчину, который, по ее словам, не был ей отцом, но заботился о ее благополучии. Мужчину, который, как она утверждала, убил бы ее мужа, потому что именно этого хотела от него ее мать.

– Сетаре… – Мистер Блэк медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, как будто ему тяжело оторваться от чтения. Это первый намек на его обман, потому что нет ничего, на что он хотел бы смотреть с таким же удовольствием, как на свою жену.

Протянув ей газету, он тяжело вздыхает. Я не вижу его лица, но ее озабоченный взгляд говорит о многом. Она берет газету, но продолжает смотреть на него.

– В чем дело?

– Ласка, – хрипло отвечает он. – Вчера его убили.

Лили заметно напрягается. Она пробегает взглядом по строчкам, приподнимая идеально изогнутую бровь. Он обнимает ее за плечи и притягивает к себе. Это жест утешения в связи со смертью человека, который мог бы убить его, как Ласка убил бесчисленное множество других.

– Я бы сказала, что кто-то оказал миру услугу, – наконец произносит она с дрожью в голосе.

Ее слова лишены всяких эмоций, но шелест газетной бумаги выдает дрожь ее рук.

Мистер Блэк прижимается лбом к ее лбу и кладет развернутую газету обратно на пуфик.

– Я понимаю, что ты испытываешь неоднозначные чувства.

– Ничего подобного. – Она бросает взгляд на экран телевизора, но репортер уже перешел к другим новостям, и она осталась в неведении относительно предыдущего сюжета. – Я чувствую облегчение. Ты в безопасности.

– Как и ты, и только это имеет значение.

Я возвращаюсь обратно в гардеробную и стою там, с любопытством ожидая, остановится ли он более подробно на том, что ему известно. Когда их разговор возвращается к планам на ужин, я молча ухожу. Я снова не уверен.

Мой работодатель узнал о случившемся вчера, я сам ему рассказал. То, что он сообщил жене об убийстве таким образом, из вторых рук, удивляло…

Прессе известно очень мало из того, что известно мне об убийстве Ласки. Особенно о том, что женщина, ответственная за нанесение ножевого ранения Вэлону Ласке, была сфотографирована, и ее присутствие засвидетельствовано полицейскими под прикрытием, которые следили за Лаской. Я собрал группу людей, которые могут помочь мне практически с любой задачей, связанной с удовлетворением множества моих нанимателей по разным поводам. Мистер Блэк знает многое из того, что знаю я об этом убийстве, но не стал делиться этими подробностями со своей женой.

Что он от нее скрывает? То, что женщина, убившая Ласку, имеет большое сходство с ней? Или то, что его ресурсы колоссальны?

Он безумно влюблен в свою жену, но не доверяет ей? Или он пытается ее защитить?

Необычайная красота Лили – наименее смертоносное из ее орудий.

Сделав медленный контролируемый выдох, я осознаю, насколько поражен поведением мистера Блэка. Не знай я правды, то подумал бы, что он впервые узнал об убийстве Ласки.

Они сидят там вместе, муж и жена. Страстные любовники и родственные души, которые имеют все, кроме честности.

Внезапно меня озаряет. Я недооценил человека, которого научил правильно питаться, хорошо одеваться и вести себя с достойно и настойчиво. Его отчиму не хватило сил и опыта, чтобы вырастить ребенка другого мужчины. А его мать вычеркнула сына из своей жизни, решив сосредоточиться на воспитании его сводных братьев и сестры.

Хотя Кейн Блэк добился бы успеха со мной или без меня, я не стану ставить себе в заслугу его ум, амбиции или природную харизму. Он понимал, что нуждается в наставничестве, искал его и поэтому несет прямую ответственность за то, каким человеком он стал.

Однако в какой-то момент наша профессиональная дистанция сократилась и в конечном итоге исчезла совсем. Он стал мне почти сыном, которого у меня никогда не было, и это лишило меня объективности. Но теперь я вижу. – Он так же опасен, как и его жена.

## 4. Эми

– Да вы, блин, шутите? – С отвисшей челюстью я смотрю на экран телевизора в своей спальне, наблюдая, как Пэт Кирнан рассказывает на первом канале NY1 об убийстве Вэлона Ласки. – Не может быть.

Меня что, прокляли? Не могло же кому-то случайным образом достаться мое везение. Я не удивлюсь, если у Алии, моей свекрови-ведьмы, где-то в доме есть алтарь с моей куклой Вуду, утыканной булавками, или еще какая-нибудь хрень.

Дела шли слишком хорошо, поэтому мне стоило быть готовой к тому, что все полетит к черту. Когда мне понадобился новый заказ, один из моих бывших клиентов взял и позвонил мне. Я активно работаю над аккаунтом Ласки, оживляя социальные сети ресторана, который является одним из его легальных предприятий. Знала ли я, что этот парень преступник? Конечно, все об этом знали. Но он никогда не просил меня сделать что-то противозаконное, никогда не торговался, чтобы снизить цену, всегда сразу оплачивал счета и присылал ко мне по меньшей мере дюжину потенциальных заказчиков. Он был идеальным клиентом.

Когда он позвонил пару недель назад, я была вне себя от радости. Его повторный заказ помог бы мне вдохнуть новую жизнь в мою компанию и отобрать ее у Армандов. Теперь же…

Внезапно на меня напал истерический смех, и я сгибаюсь пополам от его силы. Это на самом деле слишком смешно. Я оседаю на пол, по щекам катятся слезы, потому что я не могу перестать хихикать.

Никто не говорит, что падение на самое дно смешно до колик, но это зависит от точки зрения. В моем случае, когда я узнала, что спала со своим деверем, это, черт побери, совершенно изменило мои взгляды.

– Я уже поднималась на вершину, – говорю себе, с трудом переведя дыхание, и вытираю глаза. – Я могу сделать это снова. – И на этот раз никто не собьет меня с ног.

С годами я совсем забыла, что проявляю свои лучшие качества, когда сталкиваюсь с худшими проблемами. Я многое забыла, включая то, кем я, черт побери, являюсь и чего, черт возьми, хочу. Я лишь знаю, что сама себе противна, и мне надоело от этого страдать.

Трезвость тоже меняет вашу точку зрения.

Что-то здесь не так…

Поднявшись на ноги, я отворачиваюсь от экрана телевизора и возвращаюсь в ванную, чтобы закончить приготовления к работе. Я способна управлять своей карьерой. Могу добиться успеха. И победа придет сама, если действовать с умом. Итак, я начну и не остановлюсь до самой смерти.

Я старалась сосредоточиться на чем-то одном за раз. Так было нужно, иначе я бы не просто почувствовала, что схожу с ума, я бы бросилась бы в гребаный омут с головой. В последние дни я столкнулась со слишком большим количеством ужасных событий.

За последние несколько дней трезвости я миллион раз мысленно анализировала череду роковых событий, которые привели меня в семью Армандов. Именно во время нашего первого делового обеда с Вэлоном Лаской много лет назад я впервые заметила Кейна и была замечена им. Через несколько часов мы трахались так, словно приближался конец света. В последующие дни я не переставая думала о нем, но он меня избегал. На этом все должно было закончиться, но я решила дождаться его у Кроссфайер-билдинг, где располагается его компания – «Бахаран-фарма» – и устроить случайную встречу.

Когда он вышел на улицу через вращающиеся двери, я почувствовала что-то, что, возможно, ошибочно восприняла как приятное возбуждение. Кейн такой высокий и мускулистый! Его костюмы сидят так, словно были сшиты прямо на его потрясающем теле. Он двигается как спортсмен с силой и грациозностью, которые намекают на выносливость и мужественность. Я даже не заметила, что Дариус шел рядом с ним, пока нас не представили. И пока я вела вежливую беседу с его братом, чтобы произвести впечатление, Кейн прошмыгнул в ожидавший на обочине «Рендж Ровер», и Витте увез его прочь.

Я испытала глубокое потрясение, когда поняла, что меня вот так просто передали другому парню. Я думала, что могу заставить его пожалеть об этом, поэтому привела Дариуса домой и оттрахала его до потери пульса. Но волновало ли это Кейна? Вообще ни капельки. И теперь я задаюсь вопросом: действительно ли я сделала это из-за Кейна или потому, что мне необходимо было почувствовать себя желанной после того, как меня так жестоко отвергли? Какое-то время не имело значения, почему я оказалась с Дариусом, потому что мы были безумно счастливы. И только значительно позже я узнала об одержимости Кейна своей покойной женой Лили.

Кейн трахнул меня потому, что я похожа на нее, и это его фетиш. Насколько это ненормально? Это знание должно было полностью отвратить меня от всего, что касалось его. Это чертовски меня беспокоило. Это стало переломным моментом, когда я столкнулась с тревожным расстройством и зациклилась на Кейне.

Но почему? И почему я не задумывалась о том, что превращаюсь в психопатку? Я понимала, что что-то не так, что я была немного не в себе. Мой идеальный брак с моим идеальным мужем больше не казался мне безопасным. Все и вся казалось… зловещим.

Мой психотерапевт заявил мне, что у меня психологические проблемы из-за плохих отношений с отцом, которые мешают воспринимать происходящее, но работала ли я над ними? Нет. Я просто продолжала ждать от Кейна какого-либо подтверждения, что не была одноразовой вещью, и в тоже время возводила барьеры против Дариуса.

И унапивалась до беспамятства. Не стоит забывать этот факт.

Мне также сказали, что у меня имеется груз прошлого, с которым сталкиваются дети алкоголиков: импульсивность, слишком острое реагирование, комплекс жертвы, склонность осуждать и угождать людям, паранойя и миллион других дурацких ярлыков, которые навешивают на людей, чтобы сдирать с них непомерную плату за сеансы терапии.

Я рассматриваю себя в зеркале в ванной комнате. Сходные черты, которые Кейн заметил между мной и Лили, были постепенно стали более заметны. Мои волосы, доходящие почти до талии, выкрашены в более темный тон, чтобы в точности соответствовать ее цвету. Темно-лиловый шелковый лифчик, обтягивающий маленькую грудь, разительно отличается от золотистых нейтральных оттенков, которые я носила раньше.

Мой гардероб когда-то был оформлен по образцу гардероба моей свекрови – в абсолютно нейтральной цветовой гамме. Такой же была и моя спальня. Теперь в них есть что-то от готической роскоши Лили и пентхауса. Но квартира-студия, в которой я жила до того, как вышла замуж за Дариуса, была в приятных пастельных тонах.

Когда я начала так сильно ненавидеть себя, что согласилась быть любой женщиной, кроме себя самой?

«Кто я такая?» Я больше не знаю, черт возьми.

– Ты еще не одета, – замечает Дариус, войдя в мою ванную в темно-сером костюме с галстуком, который гармонирует с его ярко-голубыми глазами. Он встает позади меня, и мы встречаемся взглядами в отражении. Только у Дариуса, Рамина и их сестры Розаны такой красивый цвет глаз. Глаза Кейна черные, как уголь. – Но именно такой ты мне нравишься, – бормочет он, наклоняя голову, чтобы поцеловать меня в плечо.

Закрыв глаза, я вдыхаю аромат его одеколона и пытаюсь найти в себе ту радость, которую испытывала раньше всякий раз, когда он обращал на меня внимание. Когда мы отдалились друг от друга? Почему я позволила этому случиться? Потому что мои родители провели для меня мастер-класс по саморазрушающему поведению? Или я не виновата? Для прочного брака нужны двое.

Дариус великолепен и в хорошей физической форме, само воплощение высокого, темноволосого и привлекательного мужчины, хотя он не такой высокий, как Кейн. Он по-прежнему испытывает ко мне сильное влечение, несмотря на какое бы там ни было удовлетворение, которое его помощница доставляет ему. Не так давно прикосновение моей обнаженной кожи к его костюму вызвало бы мгновенное возбуждение, но сейчас, когда я знаю, что он предал меня, я чувствую только ярость.

Я распахиваю глаза, чувствуя, как кровь закипает от гнева.

– Когда ты начал трахаться со своей помощницей?

Он напрягается и замирает на месте. Его грудь, прижатая к моей спине, вздымается от глубокого вдоха, и он встречается со мной взглядом в зеркале, стискивая челюсти.

– Повтори, что ты сказала?

– Ты всегда был изменщиком? – Мой голос звучит резко и сухо. – Или со мной что-то не так?

Выпрямившись в полный рост, он разворачивает меня к себе за плечи.

– Давай-ка проясним. Ты думаешь, что я трахаю Элис?

– Ты это отрицаешь?

– Ты с ума сошла? Нет, я не сплю со своей помощницей. – Он хмуро смотрит на меня, и когда я продолжаю молчать, его глаза суживаются в опасные щелочки. – Я знаю, что ты часто напиваешься в стельку, но я не думал, что ты можешь вообразить, что я трахаю кого-то кроме тебя. У меня нет ни времени, ни сил, чтобы вставлять кому-то другому.

Его ярость жалит и воспринимается как оскорбление, а не как защита.

– Почему же я никогда не могу связаться с тобой по пятницам после обеда? – с вызовом смотрю на него я.

Он приподнимает брови.

– У меня еженедельные совещания с матерью. Эми, я работаю. Именно так я обеспечиваю тебя и даю все, что ты захочешь.

– Дариус, я вступила в этот брак не с пустыми руками! – огрызаюсь в ответ. – Я была очень успешной, если ты помнишь.

– Конечно же, я помню! Я влюбился в эту успешную женщину и хотел построить с ней совместную жизнь.

Я резко запрокидываю голову назад и со свистом выдыхаю сквозь зубы, как будто получила удар. По сути так оно и есть.

– Мне трудно чувствовать себя такой женщиной, когда твоя мать беспощадно давит на меня и подрывает мой авторитет.

– Я это понимаю и работаю над этим. Ты ведь знаешь.

Я ненавижу, когда он произносит это таким тоном будто он проявляет снисхождение, когда дело касается его матери. Как будто я придумываю то, как она разговаривает и обращается со мной.

– Именно она намекнула, что ты мне изменяешь.

Он снова напрягается и на мгновение лишается дара речи.

– Что?

– Что слышал. – Мне хочется скрестить руки, потому что я чувствую себя слишком обнаженной в одном нижнем белье, что довольно смешно. Никто в моей жизни не видел меня обнаженной чаще, чем Дариус. Я не свожу с него глаз, уже сомневаясь в этом. Думаю, я знаю мужчину, за которого вышла замуж, потому что люблю его.

Но я видела договор о слиянии, согласно которому моя компания, связанная с социальными сетями, «Сливки общества», становится дочерней фирмой «Бахаран-фарма», быстро развивающейся фармацевтической корпорации. Я знаю, что Дариус слишком умен, чтобы пропустить пункт с условиями выхода из совместного бизнеса и другую разоблачающую информацию, которую я обнаружила. И если не принимать в расчет трудную для понимания юридическую лексику, простого разговора с Рамином, который составил этот договор, было бы достаточно, чтобы Дариус узнал о наших возможностях. Должно быть, Дариус знал об этом пункте, но просто не признается.

– Эми. – Он хватает меня за руки. – Будь очень осторожна с подобными обвинениями.

– Дариус, я знаю, кем является твоя мать. Ты единственный, кто ни о чем не догадывается.

Почему Рамин помог мне с договором? Почему он уже больше года говорит мне о пункте, по которому я могу вернуть себе свою компанию? Почему семейка Армандов не придерживается одной истории? Я знаю, что на Алию и Дариуса нельзя положиться. На Рамина, возможно, тоже. Он трахал жену своего брата, так что ему вряд ли можно доверять.

Я сглатываю подступившую к горлу желчь. Мне нельзя думать о своем втором девере. Каждый раз, когда вспоминаю о нем, пронзительный вой тревоги заглушает мысли и вызывает сильную тошноту.

– Эми…

– Если хочешь, чтобы я тебе доверяла, ты должен поверить мне, – сухо говорю ему.

– Эй. – Он скользит руками вверх по моим плечам и зарывается пальцами в волосы. За долю секунды черты его красивого лица смягчаются, и он заключает меня в свои объятия. – Конечно же, я тебе верю, – успокаивающе заверяет он. – Мы с тобой вдвоем против всего мира. Ведь мы пообещали это друг другу.

Я прижимаюсь к его твердому телу, эти ощущения такие знакомые. Я снова пытаюсь вспомнить, какими мы были раньше, но мои чувства сейчас расходятся с тем, что я помню. Еще одно противоречие, из-за которого я чувствую себя кем-то другим.

«Что-то не так…»

Делаю глубокий вдох и произношу:

– Прости, что я не была… собой. Никогда не думала, что отношусь к тем людям, которым для самоутверждения нужна карьера, но, возможно, так оно и есть.

Запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него снизу-вверх. Мне не нужно стараться выглядеть уязвимой и напуганной, потому что я такая и есть, даже если решительно настроена двигаться дальше.

– Поверить не могу, что не проработала условия выхода или какой-нибудь запасной вариант на случай, если слияние с «Бахаран-фарма» не сложится. Такая глупая ошибка. Не могу перестать корить себя за это.

– Детка. Нет. Ты не должна винить себя за это. – Он прижимается губами к моему лбу. – Меня это тоже мучает. Ты полагалась на меня, а я даже не подумал об этом, потому что мы семья, и работать вместе всю оставшуюся жизнь было нашим обязательством друг перед другом.

Неужели он действительно не знает? Такое возможно?

– Может, юрист смог бы пересмотреть договор и придумать способ, который мы не рассматривали?

– Думаешь, я этого еще не пробовал? – бормочет он, касаясь моей кожи. – Когда ты перестала мне доверять? Ты ведь знаешь, что ты для меня все. – Он гладит меня вверх-вниз по обнаженной спине, согревая, но меня переполняет леденящая душу ярость, от которой по телу бегут мурашки. Я начинаю дрожать, борясь с желанием оттолкнуть, ударить и расцарапать ему лицо, чтобы все увидели, что я готова вырваться из лап этой лживой коварной семейки. – Давай сходим куда-нибудь сегодня вечером, – предлагает он. – Мы целую вечность не были на свидании, и нам это нужно. В последнее время мы были так сосредоточены на работе, что забыли о главном.

Я медленно выдыхаю. Сейчас не время нагнетать атмосферу. Они загнали меня в угол этим проклятым договором, как и хотели.

– Хорошая идея. Было бы неплохо.

– Я закажу столик прямо сейчас. – Он снова меня целует. – Сколько тебе нужно времени на сборы?

– Немного, – ласково отвечаю ему, поглаживая лацканы его пиджака. – Не успеешь оглянуться, как я буду готова.

Он улыбается.

– Я буду в гостиной.

Широкими шагами мой муж покидает ванную. Как только он скрывается из виду, моя улыбка исчезает. Злоба разливается по венам горячим потоком, подобно хорошему алкоголю. Гнев придает сил, и я принимаю его.

Думаю, Алия подтолкнула Дариуса к женитьбе на мне. Я всегда считала, что именно она предложила ввести «Сливки общества» в «Бахаран-фарма». Моя свекровь коварна. Возможно, она понимала, что начинающей компании «Бахаран-фарма» был необходим прямой доступ к потребителю. Затраты на наем представителей, которые заинтересовали бы врачей, непомерно высоки. Гораздо дешевле создать интернет-портал, с помощью которого лица, назначающие лечение, в поисках легкого дохода могут консультировать пациентов онлайн и отправлять лекарства по почте. Но для этого необходимо привлечь потребителя к порталу, что является моим профилем.

Я попалась в ловушку Армандов с улыбкой на губах, полагая, что мы станем семьей, о которой я всегда мечтала. Я оставила своих чокнутых родителей-алкоголиков в далеком прошлом, к нашему обоюдному облегчению. Они никогда не хотели иметь детей и относились ко мне, как к нахлебнице.

Алия заполучила мою компанию благодаря слиянию. Она угробила ее, но я уверена, что так и было задумано. Теперь, когда я знаю ее, понимаю, что она никогда не захотела бы участвовать в бизнесе, который помогает другим компаниям добиться успеха. Она считает всех на планете своими конкурентами. Она хотела профессиональных специалистов и полный контроль и заполучила их.

А Дариус… Он методично менял мою жизнь до тех пор, пока я не начала проводить свои дни в одиночестве в нашей квартире. Мои единственные друзья – разноцветные графины на барной тележке. В доме убрано, а еду готовит домработница, с которой я не могу общаться, потому что мы говорим на разных языках, и мое единственное предназначение – служить сосудом для удовлетворения похоти моего мужа. Я всегда была лишь красивой игрушкой для сексуальных утех. У меня нет ни чувств, ни собственного мнения.

Вот все удивятся, когда поймут, что на самом деле у меня есть мозги и талант к мелкой мести. Алия тоже довольно хороша в этом, но она осторожничает рядом со своими детьми. А на моем пути нет ничего, что бы мне мешало, кроме меня самой.

Я открываю нижний ящик туалетного столика и достаю бутылку водки, завернутую в шапочку для душа. Поглаживаю пальцами прохладное стекло, и у меня слюнки текут от желания открутить крышку и сделать большой глоток, зная, как будет приятно, когда алкоголь попадет в желудок. Я проделала достойную похвалы работу, избавив себя от зависимости, но не это удерживает меня сейчас.

Я боюсь употреблять что-либо в своей квартире, особенно после того вечера у Рамина. Я способна совершить множество ужасных вещей, но измена не входит в их число. Моногамия и верность – две главные ценности для меня. Я бы никогда не отступила от своих принципов, даже будучи пьяной в стельку.

«Здесь что-то неладно, черт побери!»

Мне нужно установить камеры наблюдения, которые я купила давным-давно, и хорошо их спрятать. Изначально я собиралась следить за тем, что происходит, когда отключаюсь, но теперь хочу наблюдать за всеми остальными. За моей домработницей, гостями и даже за собственным мужем, человеком, который только что солгал мне в лицо настолько убедительно, что ему трудно не поверить, даже зная об условиях договора о слиянии настолько хорошо, насколько я теперь знаю.

Мои провалы в памяти и необъяснимое поведение вызваны не алкоголем. Я помню, как стояла в квартире Рамина и чувствовала, будто нахожусь в чужом теле, в чужой жизни. Тогда я подумала, что они, должно быть, каким-то образом искажают мое сознание, и чем больше я анализирую последние несколько лет, тем больше убеждаюсь, что мне либо подмешивают наркотики, либо пытаются мною манипулировать, либо и то и другое. И пока я не брошу пить, ничего нельзя исключать.

# Примечания

1

Замечательно, теперь, когда ты дома! (франц.)

2

Вместе навсегда, Пьер – София. (франц.)