# Черная Принцесса: История Розы. Часть 1

AnaVi

Дорогой… Дневник?

Позволь обратиться, не оскорбив.

Привет! Я София. Ангел-демон. И это не «моя история». Рассказывается же – не от моего лица. Но если вкратце, что о мире вокруг и внутри, все… специфично. Со своими строгими правилами, выверенной иерархией и удивительными законами, что будут чужды, сперва, непосвященному. Но когда, как не сейчас, созидать, во вдохновленном, хорошо забытое старое?

Зацепила? Не будь кр…итиком. Будто умеешь говорить о себе! А что я делаю? Рассказываю и о тебе! В общем, надеюсь. Не умею не спойлерить! Начну – смысл перечитывать? Я ж – как трейлеры другого: перед основным. Раз – и посмотрел, по одной цене, все. Не хочу так! А кто?.. Читатель, я-то точно пере-перечитывать не буду. А ты… Оставайся, а? По-братски-сестрински! Мы же старались… Звезду зажигали. Пусть косо… Будет интересно! Хотя, если пришел по обложке, начал аннотацию и, решив удостовериться – «А стоит?..», – попался на «клик-хейт»: сам понял.

«Нет»? Кого ждем? «Потеряшку»? Жду внутри!

Пролог!

**[1]

…«Этот мир был выродком, выкидышем реального мира».

И если ты, Дорогой Дневник, когда-то только лишь еще и верил в параллельные миры, то вот сейчас и здесь уже самое время продолжить и по-верить, «закрепить», так сказать, «полученные ранее знания». И не только для того, чтобы конкретно же понять эту цитату и к чему я ее привела: а и чтобы полностью разобраться – с чего все началось и к чему же, по итогу, пришло; как и привело. Ведь и изначально этот мир мог, действительно «мог» сойти за правду и иметь свое место в реалиях, в реальной истории и… реальном же мире. Как бы тавтологично это ни звучало! Если бы не сошел не на той ветке и не слетел в кювет, оставшись позади. И лишь: альтернативой. Какой-то далекой, неосуществленной… мечтой и несбыточным же желанием: жить в утопии анти-утопии.

Да, мир, в котором мы с тобой живем, не называется «мечтой» как бы, во-первых, а и во-вторых, почему… мир кровных и полукровных существ, ангелов и демонов, людей.., это тот самый мир, что был за пределами всего хорошего и всего же плохого. Просто – за всем… этим! И вне представлений: о них же самих. Хотя бы и потому, что не делился на эти «субъективные понятия». «Не делился» и… не вычитал. А лишь наоборот – только складывал и приумножал. Рав-но! Имея в себе как что-то свое, так и… нечто другое. Не: чужое! «Другое». Иное же еще можно сказать. Примешивая и смешивая же всех в общем котле – под облаками! Сливая всех же и в одно… Лишь мимоходом и неброско разбивая, разделяя их между собой: по чистоте вида – кровным, лишь с вкраплениями того или иного, и грязноте – полукровию, смешению сущностей меж собой, когда и с людьми. Чуть резче же – разграничивая и различая их между собой: по статусу! Имея рай как подобие и высшую точку: но и не самую – выше только бог и дьявол, над нашими же адскими головами, в составе высших существ, обращенных кровных и полукровных, с замещением (прим. – оставлением) одной из сторон себя, ангелов и демонов, членов и не членов Совета и средних, приближенных к ним обращенных и с замещением-оставлением же также почти, но только уже и именно НЕ членов Совета. Тринадцать же членов Совета, и судей Высшего суда одновременно, а именно столько их было(!), заседали в составе из шести мужчин и шести же женщин: с тремя ангелами же и демонами – в каждой из «групп» соответственно. Во главе же их уже стоял главный член Совета и Высший судья, чей вид, пол и прочие данные до сих пор находились в тайне, сохраняя мир и гармонию меж самих же миров, полов и видов. Пока! «Пока» другие же лишь догадывались и предполагали, говорили и писали, что: «Возможно, он и есть бог!», «Возможно, он и есть дьявол!»… и прочее. А иные и даже рискнули покуситься на «бога-дьявола» в одном… и его же лице. Но отчего и нет, собственно? Где и могло стать «невозможное возможным», так уж точно здесь! Но… Как это было на слуху и письме, так оно и осталось, как и такой же сплетней-уткой. Да и тайной! Ну и секретом, разве что и того же самого все Мадридского двора! Кхм… Ни вашим, ни нашим: проще говоря. Есть и есть! Главное – что он был. Как в принципе.., так и как «взгляд со стороны». Некая и третья сторона. Равно разделяя и также сбалансированно, гармонично властвуя. И слава же ему и… Совету! Остальное же… да и не так важно! А что же «важно»? Что и НЕ дотошно! Пропорция была таковой: «минимальное их личное вмешательство к максимальному контролю и курированию от себя и своего же лица через своих же среди нас». Все как у…

«Нет». Да, людей среди них не было! Ну, разве что в качестве смешения и полукровия: как врожденного и в них же самих, так и приобретенного у кровных.., вроде той же человечности. Отдельно же – только в моменте вынесения приговора по их же делу и вступления его, как водится, приведения в силу. А дальше – в соответствии с ним и… без них. Без людей! Отправив их – в чистилище или небытие. Но, если с последним, точно и «без людей». Как и без сущностей – в том же разрезе. Прости меня!.. Но да, их тоже судили. Не суди и сам судим не будешь… Не беси сам и… не бесим будешь. Короче! Мы не судим – нас судят, проще говоря! И, как и с людьми, выхода оттуда не было. Как и нет же до сих пор! Во всяком случае, пока не придумали, не нашли и… А! То с первым – шанс еще был. И можно было сказать, что пусть не телами, но душами они еще были там, среди приближенных к Совету и рядом с ними же самими… Но и тоже ведь недолго, лишь пребывая в ожидании. В «листе ожидания»! До своего перерождения и нисхождения. «Со стертой памятью и личностью», конечно же! С новым собой и… в нового же себя! А там и… снова без них. Круговорот жизни и смерти, как душ и тел, в природе, иначе и не назвать! А что, скажешь, нет? У людей тоже, если не половина, то часть всего, что с ними и вокруг них же происходит, происходит… без них же самих. «Без людей!». Если – не все!

Но вернемся же, наконец, к нам, нашим же с тобой баранам и… скажем, что мы же с тобой, с такими же и не такими же, как мы, были среди них. Среди людей! Собственно и соответственно – как ад. Опять же: подобие. Ад пуст, все бесы здесь… и Ад переполнен – я вернулась. Да-да! Но и скорее же Земля пуста и… иже с ними.., да, мы все здесь: Никита… Рано и не-правда… и прочие(ее) низшие, необращенные кровные и полукровные существа и люди, все те же средние, но уже и не приближенные к Совету и высшие, соответственно же средним, не члены Совета. Совмещая несовместимое и полезное с приятным, впихивая же, и как всегда, невпихуемое, нда? И будто бы войну и мир, ад и землю – в одной же кровати и под навесом – покровом рая… Но и не в огне! И уж не под райским светом, как это принято представлять. Подобия же! Скорее как… понятия. Копия и оригинал! Нежели суть и… истина.

Эй!.. Ты все еще понимаешь, о чем я? Вот и я бы на твоем месте: уже нет! Нет? Ну, так спроси что-то, не знаю… Спроси, чтобы я поняла тогда, что именно ты не понял. И что и где стоит мне дополнить, а что и где: «Нет»? Имеет ли это смысл – делать на этом же акцент? Или идем дальше и пытаемся постепенно устаканить? Есть ли высшие и средние необращенные, если есть и такие же низшие? Нет. Все те, кто НЕ низшие, простым языком, обращены априори. Собственно, в этом и был весь смысл; если мы сразу перейдем к тому «почему низшие – нет и не с ними»; перейти из одного сана в другой, чтобы больше не вертаться. Но были и не такие случаи! Правда, только с полукровками. Но… Да! В каждом же правиле есть свое исключение. Почему бы ему не быть и здесь? А они, низшие, еще же и новички… к тому же. И только пришли в этот мир, родившись или переродившись: им же еще только предстояло – выбрать сторону (для тех же полукровок) и обратиться (для всех существ). Или сменить сторону… к вопросу о «вертании»… и тоже затем обратиться. Чтобы перейти на одну из сторон уже окончательно – с замещением или оставлением другой… Нет! В этом нет никакого ущемления или принуждения… Но тебе и самому бы, будь ты на их месте, ну и на моем же, естественно, не понравился бы этот гнет двух сторон и… в тебе же одном. Поверь мне! Я-то знаю… Иметь в себе ангела и демона, допустим, ну коль уж мы и обо мне же.., временами, такое себе… счастье! Скорее «щас-я» и «спою» – повою, так сказать, и на луну. Хотя и чуть полегче, чем, допустим, с человеком… по полукровию. Будь то демон или ангел… Казалось бы! Но да! В моем случае и таких же как я, где две сущности и вполне себе равноценные, как и равноправные, их можно было просто заменить на посту: вывести одну в главенствующую позицию, а другую соответственно убрать во второстепенную. И без драки же за первенство и место под солнцем! Поровну же почти что – пятьдесят на пятьдесят. А вот с людьми и сущностями, как априори слабыми и сильными соответственно, сложнее. Гораздо! Ведь пропорция там не средняя. Не «золотая середина»! Да и не середина же вовсе. Если не девяносто на десять… и что называется «Угадай – что и кому»… то восемьдесят на двадцать. И уж там – не смеяться. Да и не плакать… И плакать, И смеяться! Ведь там уже – не замещение, а именно оставление: за неравнозначностью и неравноценностью. А уж «чего» – сильной или слабой стороны?.. Предпочтя вечность – мигу? Или миг – вечности?.. Каждый решит сам и за себя. Для себя. Да и не так это важно, знаешь! Важно, что это самое оставление – куда хуже замещения. Пусть они и продолжают сосуществовать вместе, как в случае с сущностями… Но! Если в том случае одна сущность берет некий отпуск и уходит в тень другой сущности, то здесь же – нет: и продолжает бороться за первенство и главенство – не давая спокойно жить, захламляя человека навязчивыми мыслями и действиями… оставленной стороны. И тут уж реши, что хуже, а что и лучше, сам. Быть человеком с демоном внутри? Или демоном и с человеком же внутри? «Взрыв мозга», не считаешь?.. Как и у нас с тобой сейчас, да?

Есть что-то еще? Могу накидать примерно пирамиду иерархии, контроля и курирования, если хочешь. «На глаз» же – всегда как-то проще, как видится, так и воспринимается, чем на слух. Мне же все, да, по крайней мере! Но вдруг – и тебе. Попробуем?.. «От верховных к низшим»!

Итак:

– высшие – обращенные кровные и полукровные, с замещением (оставлением) одной из сторон себя, существа: члены Совета (в раю и над высшими не членами Совета) и не члены Совета (под раем и в аду, но над средними, приближенными к Совету);

– средние – обращенные кровные и полукровные, с замещением (оставлением) одной из сторон себя, существа: приближенные к Совету (в раю, но под высшими не членами Совета) и не приближенные к Совету (в аду и ниже средних, приближенных к Совету);

– низшие – необращенные кровные и полукровные существа и люди (в аду и ниже средних, не приближенных к Совету).

В чем разница приближенных и неприближенных, как и членов и не членов Совета, кроме их расположения относительно точек на карте – выше или ниже облаков, рай или ад? «В выборе». Да, так просто! Но, как и все, одновременно и сложно…

А чем же они все отличаются от низших тогда? Вернемся же к своим среди чужих… И в том самом смысле, которым я начала. И где я писала про то, что у Совета внизу есть свои. Так вот… Начнем издалека! Как и что я же сама все люблю. Да и ты тоже! Ну, у тебя и выбора-то особого нет, коли что. Средние, не приближенные к Совету, могли с первым своим обращением выбрать и перейти под полное покровительство Совета: как сделали это и до них – сами же приближенные! Могли подняться к ним и быть рядом с ними, изредка спускаясь вниз… Или же остаться при своем, но и с ними, будто и на полставки, зато и целиком внизу, изредка поднимаясь наверх, и среди себе же подобных. О да!.. Подобия. По образу и подобию. Конечно! Запомни это. Вернемся еще. Но чуть позже и… ниже! И каждый, конечно, решал для себя сам – что ему ближе и нужнее. Важнее! И кто соответственно не решил и оставался – продолжал выполнять грязную работу. Среди «грязи» же! Да. Нет! Но и да! Все как у… низших. Так же ловили и спасали… Так же обезоруживали и выводили из себя… Так же переправляли наверх – для дальнейших разбирательств и привлечения к ответственности непосредственно судом!.. Будь это как, в частности, преступления против жизни людей и существ, так и в общем – против мира и власти между мирами.

И ты, конечно, спросишь меня: в чем же разница тогда, раз все – также? Не: также! Ну… Не «все»! Например, как влияние и перечень самих заданий.

Ну да!.. Давай. Пристыди меня еще и за называние вещей своими именами, ага. Люди – не вещи? Грех спорить! И не задания? Дважды грех спорить. Но и также, если что, задания – это не просто поименные рокировки: задания, сами по себе, и есть задания. А не так чтобы… Ух! Ладно. Давай так. «На пальцах». Есть такая «Тетрадь смерти… и жизни заданий». Бесконечная, надо сказать! Хоть и поделенная же на части.., со временем. Как и «Книга судеб». Но – о ней чуть позже! И эта самая «тетрадь», в виде копии или отдельных листов из нее, «рассылаемая» сверху, чтобы после выполнения «подшиться» к оригиналу, обычно находится на руках у куратора. Назидателя и надзирателя – за новеньким и учащимся. И после, если потребуется, лишь стороннего наблюдателя и сопровождающего средненького и вполне же себе уже преподающего. Или нет! У высших – уже точно нет. И в ней, как и в «книге», расчерчена и автоматически заполняется таблица. Но только данными не обо мне, разве что уже вкратце, а в основном о том: с кем и над чем мне предстоит «поработать». И он… она, оно, они… да, конечно, мое задание. Как и то, что с ними связано. Но – не более! Как: и не менее. Да и ты же позволил мне ангелов и демонов, будь то опять же кровные или полукровные, называть существами. Вот и не бубни! Проехали…

Так вот, если учесть и исходить из того, что они, средние, все-таки образы, а низшие – подобия, то суть деятельности их похожа. По-хо-жа! Не: одна. Радиус охвата и разброса – разный. Как и того же влияния. Не только на того, к кому оно применяется, но и на окружающих и все же окружающее его. Например… Если высшие и приближенные к ним средние отхватывали себе чуть ли ни всю вселенную и миры. А не приближенные же к ним средние – страны и города. То низшие… «Эх»! Страна и город, в которых они находились, проживали на момент, были их максимумом. И задания соответственно были не «вселенского и мирового масштабов». Как и не стран и городов соответственно. Конечно, как и без какого-то дальнейшего развития, вроде и эффекта бабочки. Где кто-то из них мог кого-то спасти, оставив в системе, и ничего бы не поменялось: или убрать – и все бы изменилось!.. Потеряв важный, как оказалось бы потом, элемент. Кто б им такое доверил, правда? Лишь материальный и моральный выбор! Вроде: «Пойти учиться и получить высшее образование или пойти сразу работать и уже зарабатывать?», «Сдать экзамен и перейти на следующий курс или не прийти, провалить, но зато проводить парня или девушку, уезжающего(ую) в другой город или улетающего(ую) в другую страну?», «Отдать выпавший у прохожего, но найденный кем-то из них же, кошелек или оставить себе?». И так далее… А еще что лучше (читай – хуже): «Продолжить бороться или покончить с собой?». Вот где правило и одновременно проблема вагонетки работали на все сто! Что же лучше: «чтобы тринадцать судили или шестеро несли?».

Если же также попробовать наглядно представить те самые наши с тобой: рай и ад. Как мы же с тобой сделали раньше и с «иерархией власти». Только в «нашей» же интерпретации! То… Поднимая глаза к небу и раю в любые дни и ночи, будь то ясные или облачные, чаще можно было обрести… бело-серые и серо-голубые, каменно-стеклянные и металлостеклянные, низкие, средние и высокие… здания! И серые же дороги с тротуарами. «Чаще», да. Чаще – тех, ведь они не двигались! Реже – чьи-то, снующие тут и там, макушки: что существ, а тем более людей, что животных с растениями. Но и такие же, да: низкие, средние и высокие! Женские и мужские. Взрослые и детские. С волосами и без… Но! Всегда расположенные вверх тормашками по отношению к нам, как и мы к ним, и почти что скребущие, выскребающие наши такие же здания… Да и нас же самих! Что в отношении тех же зданий, что и населения по ту сторону. Если бы можно было нас соединить окончательно, а еще и приплюснуть, то мы бы все, не наверное, соприкоснулись меж собой темечками и стерлись, вытерлись бы под ноль, а здания разбили бы и разрушили друг друга: где-то зеркально, а где-то и не совсем, копируя наш ад. И вот как раз где «не совсем» – все бы сохранилось при объединении. Опять-таки: если бы. Но и если ты подумаешь, что между нами если не один, то два слоя тех же самых облаков… И выглядит все это, как и любой… два любых привычных мира… рядом. Да и две любые привычные планеты! С землей под ногами и небом над головой. Возможно, и с проекцией его. И с самим таким же космосом, в конце концов, вокруг и в отдалении. Нет! Точнее: да. Но… Не совсем так! Да и не во всем… Запутала? «Опять», да. Снова! Попробую объяснить…

Нас не разделяло ни-че-го. Опять же как, «ничего»? Так, чтобы и одной определенной и твердой гранью – меж сторонами. Все было прозрачно и эфемерно. «Прозаично» даже, я бы сказала. Ведь, так или иначе, и как я уже писала, а даже и через те же облака – видишь оба мира и обе же планеты: те же Землю и Луну. Только… населенную и обустроенную, обжитую – в случае же все и последней. Будто они подлетели близко-близко друг к другу. Ближе, чем обычно! И замерли так, соединившись и объединившись. Можно сказать, что и в «тропосфере Земли»! Прилипнув и проникнув в высшей незримой точке таких же незримых куполов… друг в друга. И провели через уже две точки соприкосновения миров – незримую, параллельную обоим линию, разграничивающую их и воссоздающую под определенным углом тьмы и преломлением света: уже сам по себе небесный купол. Его же, как и самого космоса, проекцию! Который пусть и иногда, но той же облачностью и пасмурностью, созданной искусственно, за счет способностей некоторых высших членов Совета, скрывал жизни одного мира от жизней другого. Хоть поначалу и могло показаться, особенно ночью, что одна из половин – небо и космос для другой… С горящими и мигающими всеми цветами огнями зданий напротив наверху да как и внизу. Мелкими и не особо яркими, как низкими под звезды и дальние планеты. И крупными и яркими, как средними и высокими под близкие планеты. И что проекция, на самом деле, и не проекция. И что ее и вовсе-то нет. А облака и тучи – выхлопы и дым труб, поднимающиеся под самую крышечку и… грань. Но и не переходящие через нее… Бьется? «Бьется», бесспорно. Но нужно же было во что-то верить! Верить помимо и в нечто иное, правда? Как и не верить одновременно! Подвергать сомнению, противопоставлять необъяснимое объяснимому. И наоборот… Как у нас же! Пусть как везде да, как и в основном, безосновательно и беспричинно. Бессмысленно! Но верить и… романтизировать. Чтоб было! И не как у всех. На началах – в тех же детстве и отрочестве. А кому и в дальнейшем – в юности и самой окончательной взрослости. «Дожитии». Одни – чтоб не терять объективность. Другие – субъективность. Вроде тех же: реалий и фантазий. И что все же возможно долететь и дотянуться до звезды. Мож-но! Если осторожно. И правильно выбрать звезду! Ведь одно дело – клуб и какой-нибудь магазин. И совсем другое – полицейский участок, суд или… морг! И.., таким образом, они же и существуют по сей день – спокойно и свободно живя. И так же перемещаясь! Меняясь и обмениваясь меж собой – существами и существами с людьми, ниспадающими и поднимающимися. Но и так, чтобы не привлекать особого внимания к себе и этому самому процессу! Взлетая и поднимаясь под тот самый купол и на той самой высшей его точке, на границе миров, словно подброшенный мяч, только не падая обратно, переворачиваясь так же, как и все над головой: вверх тормашками. И становясь по ту сторону баррикад!

Кому это было разрешено? Если говорить о низших… Да всем! Ну, почти… Да! По части рая это было доступно: почти всем. За исключением людей, конечно. Посмотрела бы я, как они и… летают. Сами и без нас! По части же Совета, как прихода-прилета к ним, только по просьбе или по непосредственному распоряжению от них же самих – для заслушивания и вынесения решений по делам тех же людей (как и сущностей!) в суде и судом же. Тогда: да. Тогда там могли собираться все, бесспорно! И не могли, а «должны» были. И собирались же, конечно!

Было бы странно, если бы я промолчала и не сказала, что я блатная? Нет? А! Если бы сказала – было бы странно. Тогда, внимание, странно!.. Да! Я та самая: Советско-светская дочка… От слова же: «Совет»!.. Папина дочка и… дочь одного из членов Совета. «Бывает же»! Но, и на самом-то деле, такое себе счастье (опять же!). Что с моим видом, что… и с передавшими мне его. И нет, я не «зажралась»! Даже, может, и не поела вовсе. Не-доела! Не хватило, не хватало и не хватает же его мне до сих пор и… Нет, он – жив! И еще столько же… проживет. До второго, а там и третьего сотворения мира… Редко видеться дают! У них с этим – строже, чем у… всех. Со своими заморочками, в общем! Куда ж еще и без них, правда? Но главное, что: было. Что сама по себе возможность – была: увидеться низшему сану с высшим. Пусть и как дочери с отцом. А остальное было и… не так важно. «Правда»? Прав-да?! Стерпится – слюбится! Отринь семью, всяк сюда входящий… Да и такое же само по себе – кичиться этим. Выезжать на этом… Нет. Совсем: нет! Даже наоборот. Как спустилась – так ни разу и не была НЕ на общественных харчах. Смейся-смейся, а я и там не на предоставленном и представительном личном транспорте гоняла. Так что… Мет-ро! Да. Общественный транспорт и все, что связано со всеми… С обществом! И со-ци-у-мом. Коммуникацией.

Что же насчет других? Низшие, как и я, но и кроме людей «без нас же», средние неприближенные и высшие не члены Совета – в рай поднимались все. Как и опускались, да? Л-логично! К Совету же, как я уже и говорила выше, по просьбе или распоряжению для решения по делу существа или человека (с ним же). Средние же приближенные вместе с высшими членами Совета непосредственно или одни, но и с легкой же руки начальства, уже спускались вниз, как и из рая, по просьбе и распоряжению. Но если они еще могли как-то расширять свои границы и покидать свои же обители, пусть и ненадолго и сразу же возвращаясь, но часто – высшие члены Совета могли себе такое позволить редко. Но, как водится, и метко! Равно как и со своей семьей – один раз в месяц. И что было обидней всего – «по делам» они спускались: куда чаще. Но кто они, а кто я, правда, чтобы выбивать еще «свиданий»? Тем более – требовать. «Лучше синица в руках…».

Если сам рай был и не таким большим, как по количеству населения, так и по его качеству… Равно как и зданий. В сравнении с нашим адом, к примеру! В котором, на минуточку, вмещались все три кровных вида и со всеми же их полукровными смесями, с замещениями и оставлениями других сторон… сразу. В нем же, в раю, было всего два кровных и полукровных вида – ангелы и демоны. Без людей, полукровия с ними, так еще и не со всеми теми двумя видами. А буквально – только с замещением сущностей и одобренные Советом лично. Повышенные и признанные ими! Чуть ли не призванные самой вселенной – для этого! А не только по наследству и наследованию: от старшего члена Совета к младшему.

А ведь полукровок, как и полукровных связей, могло быть… много. И не только отталкиваясь от имеющихся трех видов и стопорясь в двух, а там и одном. Демон-ангел и ангел-демон, демон-человек и человек-демон, ангел-человек и человек-ангел…. Были и еще другие: демон-ангел-человек, ангел-человек-демон и человек-демон-ангел. Что делились и обозначались в зависимости от главенства и подавления геном одного из родителей (чаще всего отца) второго гена (чаще всего матери)! Это как если бы в борьбе между темным цветом глаз первого родителя и светлым цветом глаз второго – у их ребенка при передаче ДНК побеждал темный. Или наоборот, где у папы светлый, а у мамы темный – тогда уже светлый. И роли же не играл сам цвет! Как и сильное мужское плечо и главенство. «Казалось бы», да? Но, да! Разве что только в самом начале, как само по себе и само собой же разумеющееся – биологическое и… семейное, отцовское начало. Где уже позже, тем же самым отцом и поболее, как уже наставником и авторитетом, а у некоторых и куратором, высшим или средним, становился тот, кто воспитал и помогал после. Но да, бесспорно, мог и сам ребенок, уже став взрослым, стать им… для себя. Либо же мог оставаться и тот, кто вырастил до. Настоящий отец! У кого-кого, а у полукровных детей при выборе стороны и с его же влиянием – выбор падал на его выбор и на него же самого. Чаще, опять же! Но и не всегда. Иногда вызов могла принять даже мать, не зная об этом. Но так мог решить для себя ребенок и выбрать ее: чтобы не походить на отца. А порой и в обратку: …на мать. И такое… всякое бывало, конечно! Отец отцом, а иногда и мать с ним и с его же функционалом – вполне справлялась и сама. Как «за двоих»! А иногда – и отец за мать. А так… и в других случаях… уже вид имел смысл и играл роль. Собственно, как и сущность. Например… Как сразу и при рождении, в случае чистой крови или полукровия с человеком… Но и опять же – не для всех и во всем. Кто-то же выбирал и человека в себе, а кто-то – и сущность… И в дальнейшем же, при обращении, прохождении своей первой инициации, они замещали или отставляли одну из сторон и проходили собой выбранный путь: как уже определенный и чистый. Ко второй же уже, как правило, попробовав свой выбор со всех сторон, бывшие полукровки уже думали: оставаться в этом или нет?.. В отличие от кровных, что и не думали вовсе – оставались же в своем и при своем. Незачем!.. И если ответ их был «да» – просто проходили инициацию и оставались при своем уже до конца. А если же «нет» – проходили инициацию по той стороне, к которой хотелось бы примкнуть, взамен выбранной ранее. Выходя при этом в ноль по темной и светлой сторонам, равняя с прошедшей инициацией! Обнулялись и шли уже по новому пути, как бы снова и с нуля второй инициации. С этой отправной точки, как и точки отсчета, невозврата… А решить надо было сразу, ведь больше такого шанса не предоставлялось!

Думаю, стоит немного отойти и шагнуть в сторону: обращения и инициации… Всего на один шаг!.. Только чтобы лучше понять: как, что и где. Чтобы в дальнейшем, и идя же дальше, было чуточку легче после «принятия» с усвоением.

Обращение, как и сама по себе инициация, состояло: из спасения двенадцати людей (для ангелов) либо из их умерщвления (для демонов). И число же это не просто так! Не по количеству вышестоящих и… Да и все равно ведь: не дотягивая!.. Нет. Но и при этом весьма логично же, да? Помнишь? Чтобы был и еще кто-то – со стороны. Три-над-ца-тый! Проверить и удостовериться, чтобы всех было поровну. Не шесть демонов, шесть ангелов и один человек! А один: демон, ангел и человек. Один: демон-ангел, демон-человек и ангел-демон. Один: ангел-человек, человек-демон и человек-ангел. И, конечно же, один: демон-ангел-человек, ангел-человек-демон и человек-демон-ангел… И да, молодец, ты верно сделал акцент: на умерщвлении. Единственная и сама же по себе лишь инициация – позволяла убивать! Позволяла быть: и адвокатом, и судьей, и прокурором. Как судейская и карательная система в одном – своем же лице. Но! Не всех и кого захочется самому же обращающемуся. Как и с «рекордами Гиннесса»! Должен же был быть список и… наблюдатели. Так и тут! Тела и души выбирались лично вышестоящими – кому уже было предопределено изначально «судьбой». И сама же кара происходила – под их четким контролем и полным присмотром. Не всеми тринадцатью и не во все время, конечно! А кем-то одним из них и над испытуемым… И в определенный же момент – непосредственно в момент спасения или убийства. И над испытывающим, как и воспитывающим в другое время, без непосредственного вмешательства извне! Как и предопределение в чистилище или небытие – тоже происходили: с ними и с их легкой, наилегчайшей же руки. Пре-доп-ре-де-ле-ние! Что после, естественно, проверялось и перепроверялось – ими же. Доверяй, но проверяй… и заверяй, да? Как своего же рода путь, подготавливающий не только к обращению непосредственно, но и к будущим совершениям всего этого же, только уже своими руками: без них и их непосредственно дотошного контроля (читай – стояния над душой). Зачем спускаться и стоять внизу, когда можно с тем же успехом сидеть и наверху?.. Где уже обе бы стороны были: на полставки. А все грязное мракобесие – происходило бы не через вторые и приближенные к ним руки, а через третьи. Чтобы уже им самим приходилось только избавляться – разве что от нее, грязи же, и по чистоте. Без предварительных пота и крови, догонялок и ловли, влияния… Чтобы было только уже принесено и внесено. Чуть ли не на блюдечке… с голубой же каемочкой! И да, это может показаться жестоким, кровожадным… Да и чего там? «Быть»! Но только так можно было понять – к чему точно душа лежит. И еще не столько предрасположена, а сколько уже полноценно и именно же расположена: «к спасению через душу в моменте или к убийству и тела?». Убирая же на всякий «с» и перспективу! Чтобы в дальнейшем с этим не было связано чего-то плохого: как в частности и рядом – с кем-то из возможных связей, так и в общем – вокруг. Мир, к счастью ли горю, поддерживался не только спасением, но и убийствами! Среда обитания, все-таки. Допустимое и даже… необходимое зло. Что же по срокам и годам обращений? Восемнадцать лет – частное совершеннолетие. Двадцать один год – общее совершеннолетие. За этот период в три года, по году на человека и каждую сущность, нужно уже было «окончательно и бесповоротно» определиться со стороной. И… нет! Ты в этот момент еще в тайминге и можешь все исправить, изменить… в случае же чего. Но – позже! Пока же… такой некий и первый из двух deadline. Ну, а человек… А что «человек»? Оставался человеком. Без обращения-инициации! Идя все – черной или белой полосой. Как и кровные существа. Без выбора! Разве что в вопросе: приблизиться к Совету или нет? Что же с человеком… если выбирающий полукровка и выбор предстоит между сущностью и им… и если выбор был, падал в пользу него… тогда сущность оставлялась, «подавлялась» собственными силами. Никакими! Как мы уже знаем, да? А если же нет и выбор – в пользу сущности, то… да! Обращение-инициация проводилось. Та-дам! Ведь оно пробуждает лишь сущность! Тогда уже человек, как слабое звено, подавлялся и оставлялся. Как и у кровных. Полукровным сущностям же, определившимся более-менее с главенствующей позицией, в период с двадцати двух лет по двадцать три года включительно нужно было обернуться с теми двенадцатью телами (душами): чтобы сначала пройти по одной стороне, к которой ближе, потом по другой, которая дальше. Но и так, чтобы по телу (душе) – в месяц! И до двадцати четырех лет – уже обратиться. В зависимости от форс-мажоров или вмешательства самого Совета, из-за еще не выбранной стороны – сроки могли быть растянуты и продлены: но и в тех же рамках – три года. Это же что касается перехода в средних! Дальнейшее же обращение из средних в высших – происходило спустя те же, но уже и полные двадцать четыре года. И, тут как и со средними, с выбором и по желанию, но уже и в непосредственные члены Совета. И до сорока восьми лет! В этот период и отрезок времени – нужно было либо повышаться и становиться к ним, либо просто окончательно обращаться и переставать «меняться», становясь просто высшим.

Но что стоит, наверное, все же уточнить и лучше понять – так это то, что подобным была дана неплохая ответочка тем, кто верил, что ада и рая не существует! Да, их нет. Библейских! Нет. Как и нет этого точного разделения – на тримирье… Как и тримирья-то, самого по себе, нет!.. Где существуют – только два главных мира. Гриффиндор и-ли Слизерин. И один какой-то второстепенный – Пуффендуй и Когтевран, – меж них. Почти посредственный и… второсортный. Даже и низкосортный! Не золотая середина, опять-таки. Да и, в принципе, не «середина»… Будто меж белым и черным – затесалось нечто… серое. Нет! Такого не было. Не было и нимбов с белыми крыльями (видимых, не спрятанных за лопатки – для последних). Не было и луков, стрел и тог, арф… Как и не было черных крыльев (опять же – для последних, не спрятанных и видимых), хвостов и рогов. Не было и самого, того самого, представления – об ангелах и демонах. Вроде: небесного, светлого и даже светящегося лика с золотыми кудряшками и голубыми глазами. Когда как у других – голой красной кожи (почти что и мяса с кровью на костях), красных глаз, когтей и копыт… Таковых не было. Да и нет! Но зато – были другие атрибуты, в альтернативе, но все такие же видимые (по своему желанию) и невидимые (по тому же; либо не своему и требованию – вроде тех же крыльев). К желательным, равно как и нежелательным, у кого как, относились: белый и черный цвета. Как во внешнем виде – в одежде и ее стиле… Из своих предпочтений и желаний: демонстрировать и являть миру себя во всей красе. Так и с возможностью обращать полностью в тот или иной цвет – свой же цвет глаз. Как некая пугалка – для отпугивания врага или лишь припугивания и запугивания, гипноза и усыпления жертвы. А кому что?.. В соответствии с видом! Так же и сам вид, как и одежда, глаза, он мог вполне утаиваться, а мог и быть показан. Будь это в личных интересах – с желанием быть: как все. Или в общественных, но уже по требованию. И такое бывало! Не только же крылья запрещались. Туда же входили и знаки отличия – вроде «тату». Демонических меток, буквально выдавленных и продавленных изнутри наружу, из души и на тело же – темной энергией. Что называется, цвет в цвет и… полезное с приятным. Немного искусственной красоты… с защитой! И тут уж каждый выбирал себе и для себя, что ему нужней, важней и ближе… Точечно или целиком? Быть дополнительно защищенным на одну лишь часть тела – только нужную и не защищенную собой же в момент нападения, – или быть защищенным полностью, под непрерывными, переплетающимися и сплетающимися меж собой черными линиями рисунка, покрывающими всю поверхность тела? Или на человеческий манер: «тату blackwork». Не хуже брони или доспехов! Ведь неглубокие и небольшие раны на них – не появлялись вовсе, буквально отпружинивая и отбивая, отражая угрозу. Глубокие же и большие раны затягивались почти тут же: если не за секунды, то за минуты. Но и это – если говорить о «своих тату». А как водится, что у медали есть две стороны, что и у «тату»… могло быть два хозяина: основной и дополнительный. Где последний и не хозяин-то вовсе! Разве – для себя. Но и не своей жизни, как и не своего же тела… с душой. Лишь как носитель! А как же «тату» могло проявиться, в таком случае? «Заражением»!.. Человеческий термин. Но и как нельзя кстати подходил сюда… И буквально же – через кровь. А вот как и до? При укусе или ранении! Да, таким вот особо незамысловатым образом тот, кто совершил это, мог внедриться в тело раненого и взаимодействовать с ним, повлиять на него… Как внешне, так и внутренне… Телом и душой. Энергия к энергии!.. Сплетаясь и вплетаясь в кровь – касанием, телесным или духовным, энергетическим, к нему. Как взаимно… Если схлестнулись два существа и две же стороны, подавляя, естественно, не свою или свою, но слабую… Так и в одну сторону. Как в случае же с человеком! Подавляя его полностью, как слабую часть. Да и слабого в принципе… Но и только: если свет не оставлял за собой, как и от себя, особых следов, то вот тьма метила все подряд: от тела до души. Оставляя свои метки – метки своего хозяина!.. А имелись ли таковые у него на момент или нет? Не столь важно! «Важно» же – что можно было подойти с фантазией и воображением… к этому процессу! И вот тут уже, да, выбор был за ним – передать все или какую-то одну на выбор или придумать свою собственную, не имея желания отдавать что-то свое, как себя же, и буквально же отрывая от себя. Но зато и имея желание пометить! Оставить, таким образом, какое-нибудь напоминание о себе – пометку, как саму же метку и печать, штамп… принадлежности. На выбор же было и само место – внешне и на участке тела или внутренне и на кусочке души?.. Это как если бы после предательства или расставания вместе со шрамами на душе и сердце – могли расцветать… они же, но уже реально! Яв-но. И прямо на них же самих. Или над ними. Не хуже и болезни Ханахаки… Только не заставляя кашлять и плеваться собой, как и теми же «цветами». А просто произрастая и нарастая на коже.., врастая же в душу!.. Хотя и кому как. Лучше ли? Хуже ли? На вкус и цвет – все цвета же и цветы разные! А вот что точно хуже из всего этого, так это выбор функционала – тоже не был за носителем! Его, как и все, собственно, выбирал сам хозяин. Порой и полностью перекрывая, ликвидируя «защиту». Дабы добить, убить и уже окончательно избавиться. Порой – и частью… Выдохнул рано, вдохни обратно!.. Позволяя зажить – срегенерировать. После чего, снова отключив же, истязать… И если ты снова выдохнул без отмашки и сигнала, подумав, что хуже быть уже ничего не может… Ведь худшее же я уже описала, а ты его и прошел. Ты вновь ошибся! Вдыхай. И задерживай! Проявляться или нет – тоже решал сам хозяин. И если просто быть помеченным для тебя все еще пустое место как и фраза, ведь будем живы – не умрем, то вот тебе уже нечто новое: быть помеченным – сокрыто. Уже другая песня, а? Скажи?! Наравне же и с тем, где помеченному можно уже было почти что и расстаться с душой… Но – нет же! Его тормозят, маскируют и оставляют так… жить! И до-живать же с этим пониманием, что этого никто не видит. И не увидит! Собственно, как и сам же носитель.., скорее всего! Если говорить о самом рисунке… Да и зачем ему? Не его же… А если – о кровоточащих ранах, темнеющих гематомах и переломах… Он увидит их, как и нанесший же все это… И все! Да и лишь на миг. Тьма же скроет и их, скрывшись и сама после. А вот прочувствует, почувствует и будет чувствовать же все это в дальнейшем – лишь сам носитель. И только он, да! Если, конечно, не встретит вдруг такого же везунчика, что был с тем же хозяином и до него же самого… И они не соприкоснутся. Тогда бездна взглянет в бездну и одна и та же тьма притянет себе же подобную – саму же себя и к себе! Но – это лирика… Еще и редкая же – плюс ко всему. Да и вряд ли… Везунчик же! Один был – один и останется… Бывает ли лучше? Ответь сам! Но и отталкиваясь же от прошлого моего ответа!.. Эх, прекрасное далеко, не будь ко мне… и со мной же… жестоко…

Но вернемся же к тому, всему, что как раз и отличало же, «выделяло» сущностей, вместе же с неизменяемостью, из общей массы, сборной солянки и винегрета: ангелы – демоны – люди. А именно – с возможностью замедлять старение и взросление, как тела, так и души, со второго обращения-инициации включительно. А уже после, и с третьего же обращения-инициации, «последнего и окончательного», исключить их для тела полностью. И пусть она определяла собой скорее отличие, нежели различие… Как и вид, крылья и глаза… Но и не позиционировала себя, как и все же они, как само же желание отличаться. Скорее – раз-личаться. Не, как и те же «тату», к примеру. Которые «прятались» куда реже, чем все те же вышеперечисленные! Различия, а не отличия! Важно было понимать и знать эту разницу, как и меж врожденным и приобретенным. На чем выезжать было уже никак нельзя, а на чем еще можно! Но и то скорее: заезжать. Редко и мелко… Не метко! Когда же людей отличали лишь их собственные слова и дела – как свет; и пороки, грехи – как тьма. И чтобы, как раз, вдруг различия не перешли в отличия… Полностью уничтожая возможность сосуществования вместе и в гармонии… И был введен контроль: внешний плановый сверху, как контроль поведения, и внутренний внеплановый снизу, как контроль энергии. Верх следил за низом, низ следил за верхом – здесь ничего нового не было: как и испокон веков – дьявол следил за богом, так и бог следил за дьяволом. Лучшие из лучших – блюли лучших из… худших! И смешно, и плакать хочется, да? И смешно, и страшно… Но так и есть! В сравнении же с ними – мы хуже. Поэтому следили больше за нами, чем мы же и за ними… Как и за порядком и соблюдением законов, норм и правил. За соблюдением самой жизни – ее ценности и цены, значимости и значения… Ее смысла! И для всех. И чего уж греха таить, как это ни странно, следили они особо тщательно… не за всеми! И если ангелы еще были обучены и на подступах к ним и этому, буквально и будучи рожденными, чтобы быть на посылках у верхов, то демоны… Нет, они не стали резко правильными, светлыми и одухотворенными… До банального же – им просто не нужен был еще больший контроль за и над собой. А он был! И как бы расистски и нацистски сейчас это ни прозвучало, но и особо же за ними, вследствие того, что они – это они же. Де-мо-ны! И да, конечно: а как же волки и в овечьих шкурах, свои среди чужих и… наоборот, и… Знаю… Зна-ю! Все это и не это – я прекрасно знаю и понимаю. И чего удивляться – от меня же это знаешь и ты! Но… так. Да… Но и притеснения не было как и подавления.., ты учти! Следят же тщательно все и за всеми – так было всегда. Но и за кем-то – всегда тщательней. В этот раз – просто выпало им!.. А никто и не говорил, что будет легко. И что мы хоть когда-нибудь научимся примерять другую личность на себя и смотреть на ситуацию с ее же стороны раньше, чем вынести ей же приговор и сугубо со своей. Или… чем упадет то же самое треклятое старое и сухое дерево у парковки с машинами, которое не рубили до: «Не упадет ведь, вон сколько простояло – и еще столько же простоит!». А как упало: «Ну… упало и упало! Природа все сделала сама. Чего ради его теперь-то рубить?». И плевать, что разбило с пять, а там и десять машин. Проблема же – решена! Кстати, по большей же части, именно поэтому – демонам и было проще согласиться и пойти на уступки, сработаться в компромиссе, чем навлечь еще больших проблем: еще сверху же имеющихся. Пусть их и не было же, как таковых. И нет! Но главное ведь – чтоб личность была, а там же и статья найдется. Каждый ж знает про себя – в чем его в этом вина, да? Стих в студию! Пусть он и не виноват. Но, и опять же, необходимое зло никто не отменял. Полезное с приятным… Помнишь, да? Что же сказать за контроль внутренний и энергии? Одно из другого вытекает, ведь все взаимосвязано, так или иначе! Да и что делать? Жить-то хотелось! Спасаться и быть спасенными – тоже. Умирать же – не хотелось! И это по всем. Не только и по жертвам преступлений. В принципе! А кто, как не те же самые отличники, со своими же различительно-отличительными чертами, мог помочь с этим? А вот чем и как?.. С помощью все той же самой энергии. Как ангельской и демонической силы в потоке человеческой крови. И изначально же еще – человеческой. Да! И все же от них: и мы же – от них. И это забавно, учитывая, что до сих пор большинство верит в: по образу и подобию. И что именно они – произошли от нас. Но так ли это?.. Да и как же извечный спор сразу после «В чем смысл жизни?»: «Кто появился раньше – курица или яйцо?». А как насчет того, что и, возможно, сам бог, а там и дьявол, как верховные главнокомандующие, были ими же – людьми? Как и ангелами, м. А может, и сейчас есть! А мы сами уже – и от них. По пресловутым же все: образу и подобию… Как-то же сами люди появились. И от кого-то же – они произошли! Как и ангелы. Демоны… Смеси же, как и полукровия, были во всем и всегда! Во все… времена. И во всем же – было нечто второе. Как и третье! Без черного же – не было белого. Как и без белого – черного. А без них обоих – «серого». Как и их самих – без этого же самого серого… И да, я помню, что уже говорила, что: нет тримирья. Как нет и двух главных миров – черного и белого. Как нет между ними и чего-то серого. Но! Да брось ты… Как и в случае же с гранью между нашими мирами, теми самыми облаками, так было и тут. Резких линий и острых граней – не было ж нигде… Их и нет! Но всегда было и есть понимание: взаимности и общности, сообщения сосудов. Позволь уж мне такую редкую блажь и роскошь, как иногда играть с цветами! Вместо того же, чтобы снова и снова декламировать: ангелы – демоны – люди, люди – демоны – ангелы… Все же – по логике и соответствию! Вроде того же, что кровному или полукровному, демону или ангелу… никак без человека. Так и человеку – без них. Все просто! А энергия же, как раз, была нужна всем и каждому – для питания. Казалось бы вновь, да? Но… да! Как и для здоровой, полной и многогранной, многосторонней жизни… Но если в случае с человеком свет и тьма, как ангел и демон, питали его же человеческую энергию своей… По запросу и надобности! И именно тем, чего, как раз, и недоставало, что отсутствовало на момент и время – будучи либо выпито ими самими и для себя, либо потеряно с другими… Может, с кем-то и из их… своих. Но уже и залечиваясь ими! Соответственно же светом и тьмой – как ангельская и демоническая энергия… То сами они, ангел и демон, питали себя самих. Свой свет и свою же тьму. Либо их смесь – и сразу же по двум фронтам. Без особого упора на человеческую энергию! Хотя она, безусловно, была. Как и у всех! И только высшим, как высшему же сану, она доставалась буквально из первоисточника…

Ну, слушай, если ты не веришь в возможность питания от солнца, то и в «питание от вселенной» не поверишь. А и от вселенной ли? Но – оно есть! Точнее – от еще более высших сил. Можно сказать, что и от тех же: верховных. Что и над всеми же высшими! При-мер-но. Да… Высшие питались верховными, богом и дьяволом соответственно! Обоими богами… и в одном, да? А? А?! Ну… Уже и «пошутить» нельзя! А может, мне нравится эта версия – со всем и вся… в одном же «тринадцатом»? Вдруг и он питает всех их, м? И всех нас! Как бог и дьявол – одновременно. Соответственно, как и прежде: свет к свету и тьма к тьме… И никем другим! А иначе и не объяснишь, верно? Не питались бы – их бы и не было. Средние и низшие – питались своими же. Теми, кто рядом и вокруг. Циркулируя и передавая, «синхронизируясь» меж собой. С одним лишь уточнением – по средним… Неприближенные – питались живыми. Те же, кто без не, питались и мертвыми живыми… И прости же мне этот каламбур. Но… да! Чистилище и небытие же – их. И то самое… оно! Но и не перебарщивая же – ни там, ни там. Ушедшие души, какого бы человека или существа это ни касалось, тоже иссякали, как бы это ни звучало. Да и совесть же надо было иметь! Кому энергия была нужна для ухода, а кому и для перехода, перерождения. Не у детей же и отбирать! Как конфетку же у ребенка. Хотя… и у ребенка же! Хм…

Но, как и в случае же с раем и адом, библейскими, стоит признать же и кое-что еще… В бога и дьявола, как и в тех же все самых верховных, кто-то также верил, а кто-то также и нет. Рубрика «Слухи и домыслы» продолжается! Кто-то верил, что высшие как Совет уже сами по себе – единственны и незыблемы. Как и неприкосновенны… Но и зато же – сменяемы!.. Кто-то верил – во что-то большее и глобальное. Масштабное и светлое. Чистое и… над ними! В наличие «высшего разума». Того же верховного… но и божественного! Одновременно, как и во что-то низшее и глубокое. Далекое и темное… Грязное и аморальное. Дьявольское и… под ними! Короче… Верили во вселенную и бездну – как в бога и дьявола. Но! Как оно было – так оно одновременно и не было. Опять же, если верить, что того, что ты не видишь, не существует: «Не видели – не знаем. А если даже и видели – не сознаемся». А чтобы довзорвать твой мозг окончательно… всеми возможными и не мыслительными перипетиями и растяжками… кто-то же еще верил, что бог(и) и есть мы. И что он(и) же – внутри нас. И как дьявол был в демонах, так и бог – в ангелах. И что-то среднее – в людях… Как оно, м? Во что хочешь – в то и верь, называется! Но и всегда же помни про питание тех и тех. Кстати… и если подумать… об это же самое питание и билась теория про бога(ов) в нас. Мы же питаемся своими, а не сами и… собой!.. В общем. Нет! Верь-верь, но не завирайся. И все же дели – на три мира!

Ну а чтобы лишний раз не вмешивать людей в это межвидовое насилие меж средними неприближенными и низшими кровными и полукровными… Как и между единственными поборниками их энергии… Что в одну сторону, что и в другую – взаимно… Не устраивать бойню и самую же что ни на есть войну – уже повторно, но уже и по другому поводу… Как было, например, в первый и, как водится, «последний» раз где-то в десятом веке… Но уже и меж всеми… И за власть же и могущество одной из сторон как и одного же из миров над всеми… Лишаясь параллельно себя и самих же людей… И, как следствие же, питания и жизни… Было решено ввести равновесие и баланс. Как вещи – главные и основополагающие. Незыблемые!.. «Как» Совет, да… Позволяющие подавлять среду обитания, ту или иную, не давая выходить ей же за рамки. И будто бы позволяющие делить все и всех – на равные части… Неплохо же, если учесть, что хоть об одном варварском наследии можно было забыть и не вспоминать! Причин же, чтобы биться и сражаться, завоевывать и умирать – хватало и без этого. Мир же и без этого вполне неплохо мешался с войной, как и ад – с раем и… Землей. Периодически же лишь имея в виду: только рай и ад. По различным причинам! Будь то правовым и законным или личным и жизненным. Но и не выходя за рамки и грани, естественно, как и не заходя за буйки и не выходя на чужой берег… И всем бы, конечно, хотелось, чтобы так и оставалось… Правда? Мне вот – так точно! Ну и тебе же, да. Соответственно. Пусть остается! Будто это что-то изменит… И нас же хотя бы спросят!..

Но если ты и сейчас все еще продолжаешь воображать ч/б мир… Где над адом и в раю все белое; а под ним и в аду – все черное… У меня для тебя вновь плохие новости, приятель. Да. Вынуждена буду тебя огорчить! Все это, как и сам же значок «Инь и ян», скорее где-то во вселенной… У того же самого бога и… дьявола! По образу и подобию же. А? А?! Да что ж такое… Ну, «тринадцатый» и… они… А они и… в нем… Да ну тебя! Буду я еще свои шутки и тебе объяснять, ага! Но точно – не у нас. А что: у нас? Все, в большинстве же своем, в смесь… Ту самую, да, полукровную… Но и не целиком же… серое! Угрюмое и… массовое. Да и практически нет же – чего-то единого, целого и точного. Собственно, как и самих же: тьмы и света. Чистых и целых… Однозначных и однотонных. Таковых, почти что, и нет! Даже учитывая то же самое смешение и полукровие, вследствие чего где-то да и было какое-то вплетение и вкрапление… В грязном – так точно. Ну а в чистом – и подавно… И если не по виду, как телу, то по энергии, как душе. Редко же когда было возможно и удавалось выцепить такого индивида, что был один и тот же как изначально, так всегда и везде: по всем же фронтам и параметрам. Темный будь он или светлый, человечный… Без добавлений и приложений. Вкраплений! Что уж говорить и про ту же смесь – полукровие? Где какой-то вид все равно да главенствовал и замещал, отставлял второй… и третий. Что-то да ведь и отличалось: либо тело от души, либо душа от тела. Отчего, кстати, и менялись крылья с перьями! Совпадая цветом первых и структурой вторых (рваной или полноценной и закругленной на концах) с телом, как видом. Но – не совпадая с душой, как энергией. И вступая же, тем самым, в конфликт с ней, играя на контрасте… И если сама энергия, как сила, была на вкус и запах, то перья, как и способности, на цветовой переход. Способности же почти соответствовали душе и энергии. Полностью же – совпадали, правда, не часто! Но и чаще же – не совпадали с видом совсем: когда же чаще совпадали, чем не часто и не, с родными и близкими. Но менялись не только структура и цвет крыльев… Как и перьев… С принятием нового сана, среднего, а там и высшего, менялось и само количество крыльев! И если в низшем сане при полукровии еще могли быть какой-то контраст и грязнота на двух небольших крыльях, то начиная со среднего и средних же крыльев в Конколичестве четырех, и до высшего и больших в количестве шести, они полностью пропадают: уступая место окончательно принятому решению – по виду и чистоте. И не только крыльев, но и глаз. И уже их «неизменности и неизменяемости»!.. В общем, как не было ничего определенно чистого или грязного, так до сих пор и нет. Но как и во всем были и есть – свои исключения… И да, полное соответствие, порой, ведь тоже бывало. «Конечно»! Редко, но метко, как говорится. Да и нужно же было кому-то подтвердить это правило своим же исключением из него?

Слегка же возвращаясь, будто бы и меж строк, и говоря же об одежде высших наверху и в раю, а именно – об одежде Совета!.. В моменты их как схождения к нам вниз, так и возвращения к себе наверх…

В которые только и удавалось их увидеть! Ведь они спускались очень редко – практически и никогда. И, конечно, давай, можешь поиздеваться и поизгаляться… Но перед тем, как поставить правильно запятую в «казнить нельзя помиловать» здесь, сначала выбери и расставь правильно же перед и после «нельзя» – «по делу» и «к семье». Ведь, да, раз в месяц – вполне себе же никогда. Для меня! Они же вполне могли и обойтись тем же самым письмом, звонком… и свиданием верха с низом и низа с верхом… Без встречи напрямую… Прямо-таки и голова к голове… Ну а я пока всплакну лишний раз – в уголочке! «Свои же глаза, уши, губы и руки с ногами», как и чуть ли ни целиком же и тела, у них всегда ведь были внизу. И все, что было же нужно им, мы сами же им буквально и поднимали, доносили и приносили. Позволяя не делать «лишних телодвижений» и поползновений… Но вот, если они сами спускались, то это точно происходило и произошло – что-то экстраординарное и из ряда вон выходящее… И конечно же!.. Сами же – тогда уже и вмешивались. Разводили по углам и сторонам. Поднимали и судили… Когда «у себя». Когда и при всех. Что-то вроде и «старой доброй» порки или же казни прилюдно. Еще тех времен! Но – и на наше же время. И развидеть же это «долгое время» вообще не представлялось возможным… до сих пор! А мне же – еще хуже! Сравнивая все это с тем и этим фоном… Вроде бы и одно и то же. Но… Нет. Каждый раз это было – будто по-новому. По-другому и… иному. Не сказать, что еще кровавей и кровожадней… с каждым разом. Но… Страшно красиво! Определенно. Настолько же восхитительно, насколько и пугающе… Что-то вроде и реакции на ядерный гриб! Опять же, не знаю – лично не видела. Уберегли и упасли. Хоть: где-то. И слава… Совету. Но и… «красиво» же! Как и страшно. Все и сразу… И вдвойне!.. А на волне адреналина от понимания конца и что ты не можешь с этим ничего поделать… Что делают другие, не ты… А ты можешь, разве что, не попасть под «горячую руку» и волну… И лишь смотреть… Не говоря уж и о живности и выживаемости – лишь сущностей в этом всем: при ядерной же взрывной волне… Да и о возможном, только лишь, но и уже по всем, перерождении – если говорить о суде… Еще и «втройне»! Положительное же и отрицательное – захлестывает одновременно и враз. Не хуже и тех же самых все грибных волн…

…они всегда были с иголочки и в классических костюмах. Будь то двойки или тройки… В белом цвете или черном… С галстуком или бабочкой… С жилеткой или без… В лакированных туфлях или ботинках… А поверх всего – уже длинные накидки с капюшонами! Полностью скрывающие их тела и головы – еще одним слоем, того или иного же цвета, ткани. Кисти же их также прикрытых рук – были прикрыты еще и тканевыми короткими перчатками: с прорезями для четырех пальцев, без большого, на каждой из них. Все как… и у приближенных же к ним! Но и в их случае уже, правда, без накидок: вроде некоторого послабления, но и, в то же время, грани, некого и градуса понижения: «Знай свое место – в нашей иерархии!».

В случае же с нами и внизу, в разрезе и все той же одежды, мы недалеко и ушли-то от смешения и полукровия себя, как видов. В ней, как и во всем, но уже и окончательно, посмешались все цвета и стили… Что уж говорить – сама одежда посмешалась, в принципе! Ведь, по сути, и не имела такого уж особого значения. Как и смысла! Не было и никакой же особой цели – выделиться и разделяться. Отделяться!.. Что-то подобное – было, разве что, в детстве и отрочестве. И при самих же… любых… учебных заведениях! Да, как и сейчас, собственно. Кто-то отлынивал от формы, как и от сменки, а кто-то их и соблюдал. Особо придерживаясь их! Соответствовал общепринятым нормам и госту… Лишь – неким формальностям и галочкам. Внутри, как самого же учреждения или организации, так и чьей-то лишь субъективной головы! Как снаружи – видом и телом… Так и внутри – энергией и душой. Будто уже и готовясь к юности и… взрослой жизни. Где это уже и не столько бы спрашивалось, сколько заставлялось и понукалось. Вменялось и требовалось! Но тут уж ничего не поделаешь и ничего не попишешь: «Назвался средним приближенным или высшим членом Совета… прошел обращение-инициацию, отбор и повышение… полезай в… Совет же».

Вот…

Стоит ли снова говорить, если уж и не повторять, ведь уже и без моих добавлений это, как и все, могло бы уже дойти.., но и не дошло, как я вижу… а что я вижу, что ты засыпаешь, ведь засыпаю и я, да-да, привет, «нулевой пациент не зевоты»… прости, но «вводная часть» – на то и «вводная», чтобы вводить.., кхм, что бы это ни значило и ни означало, в общем… что равновесие и баланс должны были сохраняться – во все времена и во веки веков? Думаю, нет. Ты же у меня: сообразительный. Как и я! Да и во сне же – все лучше устаканивается по полочкам… Не «спать»! Как и сам мир! А к нему уже – свобода и счастье, любовь и покой, уют и гармония… Что бы ни происходило и где бы кого ни было больше или меньше. Будь это законно или нет, урегулировано или нет… Но: да! Особенно – во вторых… и по всем же вторым случаям! Хоть что при переизбытке, хоть что и при убытке… В любом же из трех видов и в их смесях… Совет просто лояльнее… Да, гораздо лояльнее, чем обычно… Относился к союзам-смесям видов! Где бы ангелы или демоны, в смеси и с человеком, впоследствии – успешно пополняли бы ряды почти что чистокровных. Не, «да», Гермиона? Выбрав скорее, да и точно же, сущность, нежели и обратное, в данном же случае. И где бы были – смеси сущностей. Что сначала могли воспитаться своими же отцами и прививаться от них теми или иными взглядами на жизнь. А после – и от другого отца! Или от себя, но уже и с другими – взрослыми взглядами: при самом же взрослении и окончательном выборе стороны. К чему бы энергия и душа – поболее лежали. Несмотря и на свою же половинчатость… Вроде того, что… Ок! Был ангел – стал демон. Был демон – стал ангел. Полностью «перепрошив и обновив» себя. И вроде как…И на два фронта! Побыл тем – поделал что-то на благо же себя и всех. Тем же равновесию и балансу! Переметнулся – и делаешь… то же самое. Только… уже на другой стороне и «по-другому». С той же целью, но и уже другими средствами! И ты, конечно же, можешь спросить: почему именно на смеси – такой упор? А я отвечу: «упора», как такового, на самом-то деле и нет. Просто для чистокровных – и запретов-то, как таковых, нет. Их и не было! Как и ограничений – что по союзам, что по демографии и рождаемости детей. И нет, дело – не в евгенике. Дело: в расчете! Да. Так… просто и банально. Ра-ци-о-наль-но. Это равновесие и баланс, детка. Гар-мо-ни-я! А что хуже, что лучше, опять же, реши же и для себя же все сам. Не хотелось детской полукровности? Нет. Не хотелось перенаселения – и из-за нее же, в том или ином виде. Пусть и на пол. И даже: временно. Тем более! С кровными – проще, да. Но и с ними же, в том же понимании, сложнее. Ведь их уже и не «перевербуешь», в случае чего. Они будут подтверждаться и повышаться – в своем. Там будет оставаться – все и без изменений. Не считая и количества, как и качества, пополнений и заполнений убыточных дыр – по тому или иному виду… Но не стоит забывать и о тех же, все тех же самых равновесии и балансе, и что где убыло – там и прибыло. Как и наоборот! Ведь важнее же тут, чуть больше и как раз таки, первое: где количество же одних восстанавливалось и росло, а затем и поддерживалось наравне – с уменьшением же других. Практически что и за счет тех, кто поспособствовал расходу первых соответственно. А что насчет «второго»? Беззаконный и неурегулированный переизбыток – имел тоже и свои же минусы. Наравне с главным и основным, тем самым перенаселением одной из сторон, еще и законное его уменьшение и приведение «в норму». И казалось бы, да? Там уменьшение численности значилось, как подрыв равновесия и баланса… «Беззаконное насилие»… Доведение до вреда здоровью и даже смерти… Чуть ли не расизм и холокост! А здесь? Законная мера урегулирования! И главное – везде закон. И что там, что не там – все же законно. Законный закон прям! Как бы и ни тавтологично… Не захотел или не смог вовремя (а лучше заранее и до зачатия или, на крайний случай, в процессе и на момент формирования) отчитаться и внести ребенка в реестр равновесия и баланса через бланк рождаемости? Плати! Им же – ребенком. Внеся его уже в бланк смертности. Хотя… Нет! Зачем? Еще и дважды. Да-да. Тебя не «затруднили». И сделали все, как и внесли же уже за тебя. И как бы… вроде бы… там и там же – убийство! Только в первом случае – с умыслом самого же убийства… И может, даже с тем же самым возможным желанием сравняться… А где-то – и вырасти в численности!.. А во втором – просто жить. Дать жизнь и… жить же ей. И да, может, и с тем же желанием, как бы скотски и меркантильно это ни звучало, родить втихаря и сделать смету. Но и все-таки же… Жиз-нь! И жи-ть. Разница же – есть. Но и она несущественна. Если прирост, как и уменьшение, незаконный… Незаконный!.. То: под одну линейку и гребенку. Ведь если доходило до убийства – доходило до убийства. «Все просто!». Будет предан – будешь предан. Предал равновесие и баланс, гармонию – предал и Совет. Получи и распишись!.. И да, брали, конечно, количеством. Но добирали ли качеством – в том же случае и в то же время? Вот, это уже – «хороший» вопрос!.. А ответ… такой же: где-то и кто-то, в чем-то… – равнее. И дело тут не в «ровности», а…

****[2]

Женский испуганный визг! Мужской злой рык… И с десяток разгневанных гудков автомобилей, под скрип черных шин колес с запахом «паленой» резины и скрежет серого металла матового корпуса автомобиля, от резкого маневра после выезда на встречную полосу, разбили минутную дневную тишину, повисшую в сером кожаном салоне. На дороге. В центре города! Ту самую «тишину», что до этого перебивалась разве что ревом моторов других машин снаружи, потрескиванием бумаги сигареты с тлеющим в ней табаком, сомкнутой меж узких и все тех же мужских губ и мерным шепотом под нос от чтения, когда, всегда, не выходило и про себя же, внутри. И, как окажется после, эта самая машина с комментарием все того же женского фальцета «под управлением маньяка», последней модели BMW, на достаточно высокой скорости почти влетела в молодую темноволосую девушку двадцати-двадцати пяти лет, переходившую-перебегавшую серое дорожное полотно со сплошной белой разметкой. Без прерывистых же ее участков – для разворота или обгона. А что еще важнее – без зебры для перехода! И соответственно: в никак неположенном для этого месте. И почти же что все была сбита ей, как и порывом ветра, поднявшим из-под колес волну мелкой гальки и сухой грязи, разнося их брызгами «сухого же фонтана» во все стороны. Но водитель, молодой рыжий парень ее же возраста, вовремя успел вывернуть руль и уйти от столкновения. Правда, так же, как и выехать из своей полосы! Но, как вылетел из нее, тут же и влетел обратно, спустя секунд пять-десять, через все те же самые две сплошные возвращаясь на свою полосу и в свой же ряд: продолжая и дальше следовать своему «отлаженному маршруту». При этом – лишь два раза оторвавшись от чтения же: чтобы глянуть в зеркало заднего вида и левое боковое: пожелав детке всего наилучшего и пойти, как и она же сама ему «показала», туда же.

– Спасена… – кивнул он и сам себе, мельком осмотрев капот машины.

После чего изъял почти истлевшую уже сигарету изо рта левой, освобожденной ненадолго от вождения, рукой и слегка прошипел, да даже и проскулил от движения и стука друг о друга, казалось бы, только недавно, наконец, затихших черных и черно-серых керамических бусин браслета с тремя керамическими же крыльями, простучавшими им же в такт, но уже и друг о друга: два из которых были целиком черными и лишь с гравировками сзади Е и Ж, а третье – черно-серым и с гравировкой же сзади Н.

Закатив глаза и уже сдержанно прорычав, еще пребывая пока в «нервном срыве» от переизбытка тех самых же нервов и одновременно же их истощения, он резко выдохнул через отверстия пусть белых и ровных, но и зубов, «насмерть» сцепленных, прямо-таки и стиснутых между собой и тряхнул своей рыжей головой, решив про себя вернуться к этому всему позже. Сейчас же – обратиться к изначальному своему осмотру!

Бросил свой внимательный взгляд на уже и прогоревшие остатки когда-то целой кипенно-белой сигареты с коричневым фильтром.

– Спасен… – и, так и не договорив, переключился от нее уже на свои черные мешковатые спортивные штаны: проверяя их на предмет опавшего и дотлевающего пепла с нее же и на них; а может, уже и в них, – …ы!

И, удостоверившись, все же опустил к ним все ту же свою левую руку. Но и будто бы лишь для того, чтобы вытереть предплечье о них, а не стряхнуть невидимую даже его глазу пыль или сигарету. Тем более – крутануть браслет несколько раз так, чтобы крылья его оказались с внутренней стороны предплечья, как и сам же браслет с бусинами у кисти, ближе к запястью и «затих» уже окончательно. Но – и все же сделал это! Да еще и так исхитрился, чтобы они не закрывали собой «тату» – черную змею, расположившуюся на, как раз таки, внешней стороне предплечья, с переходом-переползанием на кисть и подползанием же к среднему пальцу, похожую на ужа. Но только чуть больше и длиннее. И без отличительных знаков! Разве что с бусинами – вместо его же полоски. Но и скорее: просто черная змея, с какой-то кожистой и даже глянцевой подоплекой чешуек. Была бы она выполнена в цвете, как вполне себе есть и ее же живой оригинал, была бы не столько черной, сколько иссиня-черной: за счет имеющихся у нее же от природы голубых чешуек, с коричневыми пятнами в зоне носа и глаз и окрашенной в красный цвет брюшной полостью. Но она, как и все же «тату» на нем, была выполнена в ч/б формате и на бледной же коже – пряча все свои цвета в себе: покрывая и скрывая, накрывая синий, как и красный цвет, собой же. Причем, как свой, так и хозяина! И собой же, как «кожа к коже» и на коже поверх. И только когда убедился в успехе сего действа – поднял руку сверху на руль, перед этим вернув никотиновую трубочку обратно в рот, глубоко ей затянувшись.

Последним же пунктом, не по значению, а по значимости, нет, порядку, конечно, осмотрел скрепленные степлером в левом верхнем углу, порезанные надвое слегка мятые и надорванные кое-где по краям белые листы с черным мелким печатным текстом на них, что так и продолжали лежать на сером кожаном чехле руля, фиксированные и придерживаемые, как и он же сам до и после, его же правой кистью снизу.

– Сойдет… А «мятыми» от скручивания в тубус, только лишь для удобства их ношения с собой, и «рваными» от того же самого ношения их, чтобы только ничего не мешало и не увеличивало их в размере и объеме, без файла и обложки, они были и до этого. Не сожжены же пеплом в строках и межстрочии – и ладно. Не «дочитал» же еще! А это – самое главное…

И «важное» же! Судя еще и по тому же его все еще хмурому и сосредоточенному лицу грушевидной, в противовес же треугольной, что по вертикали и слегка вытянута, формы. Со сведенными на узком и низком лбу, и сконцентрированными у переносицы курносого носа, широкими черными бровями. Как и по сощуренным и все еще что-то ищущим по тексту янтарным глазам: с вкраплениями теплого светло-желтого и такого же темно-коричневого цвета, превращающими их на свету, как сейчас, в светло-желто-коричневые; под мелкими и изредка трепещущими короткими черными ресницами. И по самому же их взгляду, бегающему от текста к дороге и обратно, дольше же задерживаясь на первом. Как и его же левая рука, временами продолжающая «бегать и сбегать», но уже и от руля к голове и обратно. Лишь на мгновение – поднимаясь к рыжим коротко стриженным на висках, при довольно длинной челке и таком же затылке, волосам: только отдаленно напоминающим стрижку «Андеркат»! Ведь вечно находились в творческом беспорядке – на голове и без пробора. Чтобы вновь отбросить мешающиеся пряди с лица к затылку т тут же вернуться к массивному приподнятому подбородку – за счет тяжелой и закругленной нижней челюсти, вместе с поджатыми и сделавшимися еще у́же губами. В этот момент ничто в теле и голове, как и в душе, а уж тем более на лице – не оставалось равнодушным и ходило ходуном. Равно, как и некогда четко выделенные скулы, заплывшие сейчас желваками – от уже появившейся злости, но и еще только зарождающейся ярости. И где даже его черные «тату» на левой стороне лица, в виде контурной розы со стеблем и шипами на лбу и по линии роста волос, контурного пистолета с дымом из дула на скуле т черной капли у угла глаза, будто бы обрели «второе дыхание» и такую же жизнь, устав на этой стороне, и потянулись, с желанием уже и прямо перебраться, ближе к правой стороне: решив вдруг «полностью раскрыться и заблагоухать», «пострелять» и «покатиться»… к такому же углу и на той же все стороне, правда, уже и ниже губ.

– Глупая человеческая девчонка! – Шикнул парень и сжал челюсти сильнее, уже готовый не только прокусить и откусить ими фильтр, но и стереть же их в порошок вместе с ним, как на глаза ему попался нужный, оборванный тою же абзац, и все в нем, как и, казалось, снаружи его – прямо выдохнуло: вместе с начавшей уже трещать под побелевшими пальцами кожей чехла руля. – Перебегать на живом кольце, чтобы попасть на мертвый круг… Второй пояс… Лес самоубийц… Гарпии… М-м-м! Было бы весьма «поэтично», коль не было бы так иронично и глупо. Да и, чего уж там, тупо! Те ж не переносят темненьких… Сами такой цвет и такие же волосы – только и имея. И вот тут уже те самые: ирония и глупость! А не «слабоумие и отвага». Хотя…

И, посмеявшись в одиночестве над почти что и собственноручно сочиненной же шуткой от души с минуты две-три, он откашлялся и наконец выбросил докуренный бычок через форточку: с легкой же левой руки и такого нажатия указательным пальцем одной из кнопок серой пластиковой панели двери, слегка приоткрыв окно сверху. И тут же закрыл его! Правой же, в это самое время, опустил стопку листов ненадолго на колени и изъял из-под ворота длинной белой футболки уже давно холодившую кожу, но так и не вернувшуюся на свое прежнее место – на одежду, – во время движения и с общей занятостью рук, оставленную «на потом» и до окончательной же остановки, толстую черную короткую цепь: с тем, что было так близко его сердцу, сейчас и буквально, и ему же самому, в принципе – с такой же зажигалкой-подвеской и с гравировкой сзади А. И действующей, вопреки всему же и всем! Но и по желанию самого же хозяина – иметь всегда «под рукой» и буквально же подо ртом то, с чего можно было в момент прикурить, не обыскивая все карманы разом. Отвернув же ее буквой к себе и в грудь, он сменил одну руку на другую «на посту» и теперь уже полноценно прокручивал руль, маневрируя и петляя между впереди идущими машинами, время от времени. Правой же вновь поднял и придержал, но уже и на весу, стопку все тех же самых листов: стараясь вновь погрузиться и проникнуться, но уже и так, чтобы «больше не отвлекаться», в мир юного дарования, а по совместительству – и той, кого ему так еще и не представили. Но и зато – о которой так много говорили и писали, не показывая совсем. Даже: видео. Тем более – фото!

Почему? Не хотели! А он вот хотел? Хотел! И более того: желал. Жаждал. И почти что требовал. И не потому – совсем не знал: ни ее, ни их. Наоборот – знал: и ту, и других. Оттого и больше, сильнее всего «выпендривался» – с личным знакомством и представлением: приседая не только на уши, но и топчась же на нервах, пытаясь вывести из себя и заодно же на чистую воду, доказав же их собственную неправоту. Ведь пусть и не знал пока истинной причины этих пряток, по исключительно же их каким-то «своим соображениям», но определенно догадывался, что, возможно, и по тем же причинам, связанным с прошлым. А если и нет, то просто – из-за обиды! Банальной обиды – на его же молчанку с ними и отсутствие хоть какой-то конкретики. Вот тебе и козырь на Валета – прятки на молчанку. Да и на двух! Два козыря и два Валета – ровно. Те, кто согласились молчать, против тех, кто отказались, но и «замолчали» же: только уже со всеми и для всех. Не только же и с ней! Это-то единственное и радовало – не он один был в этом. С таким же, как и он сам, вторым счастливчиком, кто до сих пор блуждал, не имея возможности вернуться. Вернуться – раньше! Но, как и он же сам и в скором же времени, должен был так же появиться, дабы дособрать, наконец, весь пазл целиком. А там – уже и к уголкам можно было бы переходить, чтобы опоясать и замкнуть всю картину… маслом.

Правда, чем ближе он подъезжал, тем все сильнее и сильнее, с каждым километром, а там и метром – становилась чуйка на подвох и чей-то косяк. И не столько на них самих, сколько на продуманность и выверенность шагов: кого-то извне. Кого-то, кто были же и повязаны вместе с ними, но почему-то не собирались играть по правилам, решив играть на два фронта: за своих и за чужих. На пару шагов – так точно! А десятков или сотен – стоило узнать уже самому и по месту. Время ведь подошло еще вчера, а никто же: ни сном ни духом. Должны же были уже собраться и открыться. Как и дать же знать – об этом и ему. Хотя бы и отписать. Ждали ли его?.. А их обоих? Ждут ли и еще? Могли бы и не ждать уж. Или вскрылись, но молчат.., обидевшись окончательно. Но уже и на то, что обижались зря? Но если б только знали раньше то, что только узнали! Если узнали, конечно! Он бы и сам сделал это. Не с радостью, так раньше. Все бы рассказал, что знал, как то, что не знали они… Но в выборе между правдой и договором. Чуть ли и не на крови! Не на его и их, по крайней мере. И не тогда! Поэтому – и чуть ли. Выбор падал – не на нее. К сожалению ли, радости? Но Совет прямо «дал понять» – о запрете на любую раннюю самодеятельность. Да и куда уж прямее – заказанной дороги в небытие, куда они если не скопом пойдут, то частями? Так или иначе: связанные со всем произошедшим и привязанные к нему же… Пугали или нет? А хотелось ли рисковать и проверять в таком-то случае? Точно: нет! Ведь не зря же говорят, что был бы человек, в его случае существо, а статья бы нашлась. Собственно, как и каждый, даже самый чистый и невинный ангел, а там и грязный и повинный во всех смертных грехах демон знает, за что и на сколько, порой и навсегда, его могут судить. Кликать не хотелось, как и тыкать в этот высший улей, лишний раз.

Но что куда интереснее из того, что ему говорили и что он слышал, так это то, что даже его старший братишка переобулся и переметнулся. И куда, казалось бы? К кому?.. К ней же – девчонке! Как и они все – стал же помешанным. Но если с ними всеми термин еще был выбран почти правильно. И то почти, потому что не все за его команду и лагерь были. Не за его и правду! То в случае же со старшим – правильно и еще как! Но, как ни странно, по той же самой правде: будто от противного и обратного. Знали-то одно, но понимали разное – каждый и свое! Да и стоило ли делать ему акцент на нем? Однозначно! Он ведь давеча только расстался с одной – после трех да и почти что четырех лет отношений, а уже переметнулся и тоже запал на другую. Что и добило-то, по итогу! И не только потому, что, как ни крути, они с ним не только ближе всего и из них всех общались, но и одну лямку тянули – еще же и от той, какое-то время назад. Пусть каждый на своем плече и горбу, конечно… Но: одну! Но еще и потому что тот же примешивал и своего! Свои обиды, боль и ненависть. Девчонка же, по мнению среднего и с легкой руки старшего, от тех же его помешательства и западения – должна была уже отхватить за весь север и юг! Как за себя и того… Только – и ту! И только сейчас лишь, но уже и по мнению среднего, рыжего же, прийти в адекватность и более-менее отпустить. Отчего педаль газа почти равнялась с полом – и вот-вот была готова вылететь через него на дорогу. Но все еще держалась «на плаву», слегка лишь и иногда «подтапливаемая» высокой темно-коричневой кроссовкой правой ноги. Ну не мог брат, по его же мнению, так просто и без проблем, прежде всего для нее же самой, откинуть прошлое и перекинуться на настоящее и будущее. А если и «да», то должна была быть веская причина для этого. Куда более веская, чем само же прошлое и его безуспешные попытки от него сбежать. Но и вполне себе насущная, как сама прошлая, причина! Хоть и самим западением, как и помешательством это было бы весьма сильно назвать. Разве: обозвать. Да и как минимум! А уж странно – как максимум! Сестра, все-таки: пусть и «какая-никакая». Пусть не родная. И не единокровная. Пусть и только: названная! Как и племянница, крестница да и тем более дочь его же… и их отца. Но кто и как с ума не сходит? Да и не мог он что-то решать сейчас да и за них, как и за него и нее по отдельности. Но в чем уж был уверен – незаслуженно все это, что бы он там себе ни придумал и вследствие чего ни творил. Пусть и не видел все еще же и сам! Но уже был уверен – сам бы за себя на его месте такого для нее не хотел и не позволил.

Зато младший – как всегда отличился! Ведь и в отличие от него, того и всех, брал все от нее – в том числе и творческий потенциал. Ее «потанцевал»! Той, которая и автором-то не была указана. Хоть это и был черновик, но себя-то, не поскупился, написал черной гелиевой ручкой у правого верхнего угла. Случайна ли такая «очередная шутка юмора» в виде такого допуще-упущения? Нет. Имя-то он уже знал, пока же, опять же, не найдя его в тексте. И да, для него лично. Кому уж как не ему своим-то «в курсе» блистать. Особенно когда собеседник напротив – не. Нарочно ли? «Определенно»! Он безбожно присваивал и пользовал ее, пусть и указывая себя в соавторах, но зато не указывая никак ее. И пользовался ею самой и в своих же целях. Дьявольский одуванчик просто, а не брат!

– Акробат! – Цокнул водитель, вновь прибирая чтиво левой рукой в тень, правой же – опуская серую кожаную шторку от солнца с потолка. – Пизди́т как дышит, так еще и пи́здит без зазрения совести! – И тут же умолк, чтобы затем разразиться еще большим хохотом, в сравнении с прошлым разом, оценив свою сегодняшнюю занятную и чего уж там поразительную как никогда, нигде да и ни с кем, для него же самого игру слов: во вращении ударными и, сначала второй, потом первой… в одном и том же слове, словно и бензопилами. – Ты ли это, Ники?

И, бросив очередной быстрый взгляд по сторонам и в зеркало заднего вида, вернулся к чтению: перечитывая из-за приставучих мыслей один и тот же абзац – уже не по второму да и не по третьему кругу и вновь оставляя в поле зрения лишь текст и лобовое стекло. С последним же – чисто для проформы и будто «не плевать». Ничего ж не изменилось – с того не перехода. Не первого и не последнего… такого же, да и не такого, на его пути. Отношение же – все то же! Но скорее – для перестраховки себя и своей «красотки» или «ласточки», как он еще и сам же любил называть свою машину. Ведь если повзаимодействовать с прохожими, как и с водителями, как-либо он был еще готов, то отдать машину им и им же на поруки? Нет! Тот же ответ был – и на вопрос внутреннего голоса: об истинной причине его такой, пусть и мельком, но и проверки. И не смотрел ли он куда-то кроме дороги?.. Врал! «Безбожно». Но то, что особого значения не придал, как и всему, собственно, было правдой. Да, он глянул на само… серое кожаное сиденье. Но не из-за этого бы врал, а после и сознался, что именно на него, чем на то, что на нем стояло. Слишком много чести и одной ей – картине без стекла!.. Что стояла вертикально и была завешана черной плотной тканью, прикрывающей и перекрывающей весь обзор на нее, как и на ее темную позолоченную деревянную прямоугольную раму. Да и смотрел он на нее – так… Чтобы только проверить – не спала ли ткань и не упала ли сама картина, треснув сама и рамой? Не хотел видеть же – ее, в принципе. И дольше обычного в поле своего зрения, в общем. Как саму картину, так и ту, что была изображена на ней! Зачем же возил, если так неприятно, что даже завешивал ее? «Хороший вопрос». Кому, для кого и не для себя ли самого? Еще: лучше! Но ответом всегда было: надо и хотел. А вот так ли надо и так ли хотел? Уже оставалось – без ответа. Противоречил сам себе, но не мог по-другому. Время работало не на него. И если настоящее с будущим как-то еще барахтались в предсмертных конвульсиях и адской агонии… То прошлое – висело тяжким грузом. Ви-се-ло! Теперь же, вот, стояло позади и ждало своего часа, чтобы вскоре вновь повиснуть и висеть опять же и на своем же: законном и излюбленном месте. В кои-то веки – вернулась! В которые: точнее. И снова!.. И с ним же.

Приметив же взглядом нужный поворот и его же как съезд с дороги на парковку, парень бросил четвертую и пятую попытки не то что дочитать, а дочитать хотя бы до точки и понять хоть что-то, и закрыл «книгу», запахнув листы с небольшой закладкой – подвернутым верхним правым углом листа с абзацем, на котором так и остановился. И, таким образом, вернул им их почти что и прежний вид – под полупустым титулом с несколькими черными каракулями от руки соавтора! Провел по ним большим пальцем правой руки, чуть смазав стержень, и злорадно усмехнулся, покачав головой:

– Ай-яй-яй! Как жалко… Но – полно! Поздно плакать, милый друг… У всего в этом мире есть своя цена и всем воздастся по заслугам. Тебе ли не знать, дорогой братец!

После чего, отшвырнув «томик мертвой души» в сторону переднего серого кожаного пассажирского сиденья, взял обеими руками руль и, достигнув своей цели, дома, в котором жил, темно-синего, почти и черного стеклянного небоскреба, состоящего будто бы, и впрямь, лишь и из неровно стоящих друг на друге кубов в серой стальной квадратной «сетке», как обертке, отделяющей будто и только лишь тонированные окна друг от друга, с семьюдесятью девятью этажами внутри, начал съезжать на его подземную парковку: открыв предварительно и у въезда в нее же серую пластиковую дверь-штору с небольшого серого пластикового пульта дистанционного управления «воротами» – с одной кнопкой на ключах; и проехал внутрь нее, находясь почти все так же, только уже и поверх, «в окружении» таких же стеклянных, но и сравнительно ниже и светлее высоток: в виде «синей спирали», «голубого усеченного конуса», «серого цилиндра», «зеленой шестиугольной призмы» и «желтого неровного сталагмита», чтобы, будучи полностью ею поглощенным, со щелчком челюстей же двери позади себя и пропущенным в глубокое темно-серое помещение, под почти что гулкую и мертвую, отчего и по ощущениям какую-то холодную и морозную тишину, прерываемую разве что шуршанием и потрескиванием мелкой гальки под колесами, дать увезти и увести себя все дальше и дальше от любопытных глаз, чтобы оказаться в самом ее конце и занять свое «коронное место» – в самом дальнем углу от въезда и выезда, почти что и у самого лифта с его серыми металлическими створками, вне зоны видимости, слепой зоне, серых пластиковых камер с черным окуляром – «глазом», – расположенных по всему периметру и на каждой же серой крашеной стене и почти же что у самого побеленного потолка с серыми металлическими плафонами, белым светом и датчиками, реагирующими на любое движение.

В который раз же уже вернулся? Но и в этот раз надеясь да и точно уже зная – на подольше. Если не навсегда! Ведь другие, как раз, явно надеются на обратное. А он не привык соответствовать ничьим ожиданиям. Разве что: своим! Явно противоречащим другим же, чужим и иным.

– С возвращением домой, милая! – Поздравил, будто бы и «в пустоту» и для других, на деле же «своего нечеловека» и для себя, нараспев и громко он, притормозив, и сразу же покинул салон, закрыв за собой легко и мягко, почти что и нежно дверь с легким хлопком: любуясь теперь со стороны своей милой «красавицей» в свете же ламп-софитов, но и, конечно, не забыв о себе – в ней же, как в зеркале.

Пробежав же взглядом и по своему отражению, слегка размытому и мутному, что на двери машины, что и в ее тонированном черном стекле, он оправил ворот все той же футболки, но уже и с цепью поверх и спустился руками по телу и ткани вниз, разгладив ее, как мог, руками: ведь за длинную и весьма долгую дорогу – вещь успела не то что изрядно смяться, но и свернуться на нем в гармошку, теперь лишь топорщившуюся во все стороны и обтянув, между делом, его тело же и «не там, где надо». Но а парень же старался, вот таким нехитрым способом, вернуть все назад и как было, как того и требовала сама вещь, на свои же места: прикрывая параллельно ей и верхнюю же часть, до середины бедра, штанов.

Сказать из всего этого, что он был критичным к себе, ничего не сказать. И еще же: недоговорить. Да и вовсе – соврать. Более того: соврать в наглую, как и он же сам себе ранее – безбожно. Весьма критичен! И это же угадывалось невооруженным глазом – по той же отражаемой и отзеркаленной от вида и действий к самому же себе, недовольной и оттого еще больше корчившейся и скрючивающейся мимике его же лица. Даже и излишне критичен! Хоть при росте в метр восемьдесят – он и обладал достойной физической формой: но все продолжал искать себя и идеал самого же себя – идеальное себя понимание. Будучи уже худым и высоким, почти что и «поджарым», он, как вновь же просматривалось, не останавливался ни перед чем. Тем более – на достигнутом. И хоть жира в нем как не было, так и нет, все же и из того телосложения, как и почти что мышц, он, что и было опять-таки понятно, тренировался, занимался спортом дополнительно – для поддержки имеющегося на момент. А статус демона, как ни крути, никак не мог ему помочь: ни прибавить, а уже тем более ни отбавить кубиков пресса – к имеющимся и от имеющихся же шести. Что было знатным упущением и существенной недоработкой, как по нему же самому! То-то он и оттягивал ткань футболки все ниже и ниже – в попытках отвести взгляд от этого недоразумения. Как и от худых, пусть и слегка подкачанных, но и все же плеч и грудной клетки. Да и от такого же торса и узкого таза. А уж про худые и длинные ноги, как и руки с длинными и тонкими музыкально-инструментальными пальцами, вообще стоило бы промолчать. Если бы! Если бы он стеснялся их так же, как и пресса… Более-менее. Но и не его же отсутствия! Но если последних он и стеснялся, то определенно чуть меньше – всего остального. Смотря по той же футболке… с подвернутыми, казалось бы, никакими, но и все же рукавами. То вот уже ноги – чаще старался «паковать» в широкие и безразмерные, мешковатые штаны. И покрывать их еще же и сверху чем-то. Как и что было, опять же, видно сейчас.

Пару раз же еще присев в них и растянув ткань, он попрыгал на месте – дабы размять заодно и стопы, затекшие в кроссовках. И уже бы наверняка сопревшие, если бы не его способность, а точнее и не способность: не чувствовать температуры окружающего мира. Она никак не влияла на его собственную, имеющуюся стабильной и стандартной изначально: что и больше была скорее для проформы – как отсутствие же отличий как таковых. Как и у всех обращенных существ. Есть и есть! Он не мерз и не парился. Не разменивался на мурашки и пятна пота. Обходясь и легкой одеждой – во все сезоны. Что нижней, что и верхней.

Но а затем вспомнив о «последней детали своего образа» на сегодня, он перевел взгляд на заднее сиденье машины и с тяжким выдохом открыл заднюю же дверь, изъяв из салона свою светло-коричневую кожаную куртку: лишь слегка зацепив картину правым плечом, когда лез за одеждой и вылезал с ней обратно. Будто и в назидание – почти проигнорировав ту! Но зато не писк датчика серой пластиковой приборной панели, среагировавшего на открытую, точнее незакрытую дверь. Показав уже тем самым, что они – не на одном «уровне важности» для него. И почти сразу же закрыл дверь вновь, но и уже заднюю и все так же ведь мягко и легко, как и свою же до этого переднюю. Затем облачился в верхнюю одежду, не застегнув, лишь оттянув ее вниз и закатав рукава на три четверти, выудил из-под левого ее рукава все тот же свой браслет и только тогда вернулся уже за рамой и за рукописью. В обратном же порядке! Дернул последнюю не последней с переднего пассажирского сиденья правой рукой, вновь ненадолго вернувшись в салон, но и не сев, все под то же «музыкальное сопровождение», пока же левой – быстро изымал ключи из зажигания и сунул их в передний левый же карман штанов. Скрутил листы все в тот же самый «тубус», вернув им их прежний вид, и спрятал его во внутренний правый карман куртки. После чего протиснулся между передних сидений, взял обеими руками картину, протянул ее так же между сидений к себе, не на руках же и над головой ее нести как «знамя» или к груди прижимая со словами «Моя вы дорогая…», в самом деле и, наконец, вылез, закрыв уже ее, как и все двери, за собой окончательно. Во всех же смыслах! Но и только уже толкнув ее своим левым боком. Так как держал полотно все еще в двух занятых своих руках и перед собой: будто и набедокурившего с его же одеждой ребенка или нагадившего в его же обувь кота – в желании сразу не убить за «красивые пуговицы» или некрасивые черкаши, а еще и какое-то время помучить! Чуть облокотив и на дверь с крышей машины, чтоб не сбежали раньше времени. Но и кроме шуток – чтобы откинуть край ткани с правого верхнего угла и проверить один раз, целиком и прямо. И быстро! Лишь на сохранность и целостность холста. Не присматриваясь и не приглядываясь.

– С возвращением и тебе, блудная дочерь! – Сгримасничал парень, поджав губы и сморщив нос. – Вот… Каждый же раз клянусь, что в последний раз тебя куда-либо беру с собой и каждый же раз себя кляну, что привожу обратно. Все! Этот – последний! Бурлак замахался, наконец, и сам! – И чуть ли не плюнув в лицо изображенной, своей как никогда же ставшей ядовитой слюной, он вновь «запечатал» картину и сжал ее правой подмышкой. Затем – пролез левой кистью вновь к ключам в карман по левой же стороне своего туловища и оттуда уже, не извлекая их, с легкого нажатия одной из уже «памятных» кнопок на сером пластиковом пульте уже дистанционного управления машиной и писка, как и одновременного щелчка закрытия всех дверей в ответ же на действие, закрыл машину, ставя ее еще и на сигнализацию. – Подышали и хватит! Нас ждут великие дела…

И, повернувшись на пятках, зашагал в сторону лифта. Продолжая дебаты с самим собой и усмехаясь же «идущим» за ним по пятам фонарям:

– …и приятное времяпрепровождение, само собой. В обществе же нашей «некогда прекрасной, но и до сих пор любимой как и любящей же нас с тобой семьи»… В большущих кавычках, надо сказать! Но это и взаимно – обижаться не стоит. Воду не возили, да… Но и тебя же – вполне хватило… Мне! И почему я один-то мучаюсь? Чье творение – тому и тапки? Брось!.. А то уронишь… – С губ янтарноглазого сорвался хриплый смешок. Возникший так неожиданно и громко, что даже и одновременно глухо и глубоко, будто утробно и из недр самой души, что даже и прогремел, будто выстрел. Послуживший и залпом для уголков губ, позволив разойтись им по своим сторонам: как в море корабли. Под щелчок же и серой металлической кнопки на такой же панели у двери лифта – с легкого нажатия не менее же свободного мужского левого пальца, – и тут же погрузился вместе со всей кистью в левый же передний карман штанов, вторя правым. – Разве что белые… Творили-то вместе! Больше пусть и вытворяя, конечно… Но и не суть! Ему-то ты – не сдалась! А мне? Мне «сдалась», что ли? Я что, рыжий? – И только правая его темная бровь хотела саркастично взметнуться над левой, уже и приготовившись к этому, как серая же металлическая дверь раскрылась, отъехав, и явила зеркальное нутро кабины: вместе с фигурой парня и рыжей же его шевелюрой в отражении. – А! Ну да. Но… Ну и что! – Фыркнув и сплюнув куда-то на пол и себе же под ноги, он вошел внутрь и еще раз осмотрел себя. – Не поэтому – все это. И не поэтому: сдалась! Хоть я и продолжаю с тобой говорить, зная, что ты рисунок! Схожу ли я с ума? – Откинув левой рукой челку назад, он хмыкнул сам же себе и на себя и развернулся спиной к зеркалу, опираясь на него спиной. – Или сошел? Так, не надо. Вот бы второе! Но и не с тобой. Да. С самим собой ведя беседы праздные… А чего и нет? Более приятного же человека для общения и не найти. Как и не. Нечеловека! А вот менее, хоть человека, хоть нет – вся квартира. И все же мое окружение вместе взятое. Выбирай… Вот именно: Не хочу! Куда ни плюнь… Тьфу. Попал!

Притормозив свою речь ненадолго, чтобы набрать побольше воздуха в легкие, а заодно и проследить закрывание двери с тихим шуршанием и позвякиванием, он вновь засмотрелся на фонари, что теперь не «отсчитывали» его шаги, вторя им же, а погружали парковку во тьму. И только когда она полностью затемнилась, а дверь закрылась со своеобразным писком, он ненадолго отлип от своего места и нажал на кнопку, точно повторяющую кнопку вызова с той стороны, как и сама же панель, нужного последнего этажа:

– Поехали!

И вернулся на свое место, как-то грузно выдыхая, под тихий шорох и шум только начавшей подниматься кабины:

– Софа-Софа… И ведь зря же тебя прячут. От «кого-кого» вот… Но от меня?! А от меня ли надо? Но для чего же, спрашивается, еще мы здесь? Чтобы выяснить это и пояснить – за него же! Как, впрочем, и за все. Ей же двадцать два года. Почти что и двадцать три! Пора и честь знать… Пора бы и в принципе – все знать!.. Потерять, конечно, поздно… Но! Кто бы ни отказался? – Ядовитая усмешка вновь прошлась по его губам, точно змея в поползновении, и тут же пропала, казалось, только же начав змеиться. – Точно: не я! Но – уже поздно. Шутка! Достаточно попрятали и замолчали! И это я не только – про вещи и какие-то детали… В принципе. И про все! И всех. Кем бы я был, если бы вернулся не как блудный сын и не к блудной… – нахмурившись, парень глянул на свое отражение справа и цокнул языком, будто хотел разглядеть ответ там, а увидел лишь «волны» морщин на лбу и «две тектонические плиты» или «льдины», почти что как и «сведенные и соединенные мосты в Питере», брови, опустившиеся и почти столкнувшиеся же у переносицы, – …дочери. Второй?! Не! Тогда уж: девушке. Да! Надо ж вас как-то различать, правда? Пусть ты и дочерь не дочерь. Но и она же дочь не дочь. – И, вернув вновь свой взгляд на дверь, едко прыснул и покачал головой. – Крипово и криво звучит, не спорю. Но… как есть. Пока: так! Что для меня, что и для… всех! Короче, кем бы я был, если бы вернулся только за семейной идиллией и воссоединением? Да еще и войдя через парадный вход, правда?! Но так и быть… С последнего вызова стекольщиков, еще же со мной и при мне, они вряд ли когда-то и кого-то еще сюда пошлют. Те ж так вроде еще и не вернулись… Чинить самому? Лень! Напрячь других чинить за мной? Повторяться – так не в этом точно… Но ужин удался в прошлый раз: ни дать ни взять!..

Глава 1.

**

…Если бы его можно было описать одним словом… А для начала и встретить, познакомиться… да и так, чтобы без рассказов о нем его же брата!.. То я бы сказала так: «парень». Ну, или: рыжий. Янтарноглазый – на худой конец! Но и тогда бы ты не понял сути, правда? То есть… Дорогой Дневник, я не сомневаюсь в твоей понятливости. А уж эрудированности – и тем более. «Если позволишь»!.. Но это явно не тот случай и не те черты внешности, как и не те нужные характеристики, по которым ты бы смог его отличить. А и главное – различить и узнать: среди всех парней и… рыжих. С глазами же – еще: куда ни шло. И то – тоже ведь не редкость, знаешь ли! В наших-то и уже условиях: совмещения несовместимого, как всего и сразу… И по которым ты также спокойно и легко мог бы понять его, как и принять. Даже я бы не смогла, услышь я такое! Но и именно по этой причине, возможной узнаваемости, я не буду указывать и описывать его… как-то иначе. «Иначе», чем остальных, таких же и не таких же, героев! Как и писать все инициалы… да и все данные под копирку с паспорта, кроме имени. В том числе – и свои! Чтобы ты не начал объективизировать и инициализировать, перенося образ на кого-то. Ассоциируя… с кем-то. Тебе-то – хорошо, да! Ты – здесь и всегда будешь. А я… А я – за счет недюжинного ума и такого же интереса, некоторых из нас и с некоторых же пор, могу налететь на авторские права и такой же знак. Найдутся же… сталкеры! Или те, кто, так или иначе, а и видел что-то и-ли кого-то из всех этих и… всего же этого. А там – и лично видел, знал.., был знаком. И, знаешь, вот за что за что, а за это, как и за «совращение малолетних», я сидеть не хочу!.. А я сяду – стоит только Никите это все опубликовать. Куда-то кроме: черновых и бумажных, электронных ресурсов. Как сейчас, вот, например! А Совету – и узнать. И добро пожаловать – на паперть! Если не на доску… Не почета. И пройтись же… по доске. А там – и на Голгофу! Ангелы, пусть и половинчатые, как в моем же все случае, но и вместе с тем преобладающие в крови как вид, в принципе, не «палят контору»! Мы – слуги народа… Хоть кто-то. А не своих «я» и таких же эго!

Да, можно было бы писать не от своего имени и публиковаться открыто… Не боясь! Взять псевдоним и… расписать все детально. «В красках»! Как художники – с натуры и без какой-либо «отсебятины»: не привнося и не добавляя ничего от себя. Уверена, что подобных да и не «подобных», интересных и захватывающих историй с более-менее, но и натуралистическим содержанием и без меня хватает. И дело не в том, что я не хочу пополнить их ряды… и быть как все. Все куда ироничнее и прозаичнее – я боюсь, что могу ими и не стать… Просто даже не успеть рассказать и дописать то, что хотела – один лишь раз заикнувшись о полном имени (инициалах и их дотошно полной расшифровке) или названии страны. Го-ро-да! А там – и улиц. Домов, квартир и… Дальше… куда уж дальше, дальше ж – и некуда… по нисходящей, ниспадающей и наклонной. Накатанной и… «построенной». И, чего уж там, заказанной! Поэтому – не делаю этого. И ты вполне логично и резонно можешь сказать да даже и «предъявить», что это не различие и, уж тем более, не отличие: раз такое уже было и есть! Но в том-то и дело, что, порой, страшнее именно не стать как все: упорно рвясь, не иметь тех самых отличий и различий. Это – куда сильнее бросается в глаза! Но, да, можно сказать, что я и немного слукавила, все же и взяв-то псевдоним. Правда, по факту, просто вырезав оставшиеся: отчество и фамилию. Привет, я София – полуангел-полудемон! И это – не моя история. Как и у моего верного протеже ака соавтора. И пишу – только и лишь: от своего имени! Максима-а-ально… приглушая свет. Минимально высветляя, но и не вытенняя… Не делая ярче тьму… Стараясь, во всяком случае! Ты же и сам видишь, что я скачу временами. Но не от смены точек зрения в щелчок и прыжке, а от движения по сюжету и внесения ясности в некоторые моменты. Так что не бойся – все будет! Но только: постепенно и не скопом. Лишь с «минимальным» количеством уточнений и сносок. Но и с полным отсутствием стрел! Я принимаю и беру ответственность на себя, размывая ее по границам и сторонам: так бы это красиво звучало. И да, уже «смирись»!

Возвращаясь же к наличию всего, равно как и его отсутствию… Знаешь же про город N и про No name’ов? И, что уж там, скорее всего, слышал про Джона Доу и Джейн Доу. Но если со вторыми – мы подождем и ещё чуть попридержим… Пусть мы и не живее всех живых как и не мертвее мертвых, но и, все же, куда живее, чем мертвее… И пациент скорее «да и жив», чем «нет и мертв»… То вот с первыми – возьмем все и окунемся… по полной. Это – наша тема и наше представление: вселенной и мира!.. Которые, опять же, как бы и есть, но и как бы нет. С одним лишь только уточнением – без no перед name. Без чего-чего, а без него, как и без них, я тебя оставить все равно не могу… Да и не с-могу! Сама же… Ты же – потеряешься. А где ты – там и я!.. Если возьмусь перечитывать, конечно. А ты же знаешь, что нет… Не возьмусь! По крайней мере – пока… И вот тут, пожалуйста!.. Гуляй и разгуливай – не хочу. Я, и все также, не хочу! Подбирай контингент, сравнивай и анализируй, совмещай и проводи параллели… Ассоциируй! Сколько твоей душеньке, а она у тебя есть, в отличие же все и… а-а-а… будет угодно. Не такие уж и «редкие» имена! Поле для фантазии и воображения – есть. Но и помни, что они и только они – здесь будут: если говорить о фактических и, в принципе, всех данных. Я… напишу их! Как и имя – его брата… И да, его я уже написала чуть выше… Бра-та, рассказавшего о нем: прямо-таки с барского плеча… Блин! А и главное-то – с таки-и-им недовольством на лице и во взгляде!.. Будто и не о своем брате говорил. И да… Да понятно, что они не родные и не единокровные. Не «биологические»! Как и со старшим, третьим! Да и как – с их же отцом. И пятое, десятое… Но! Все же… Без сестры, но с братьями… пусть и с большим количеством не как приставки почти ко всему, в его же случае с сестрой и мной, и да, какой-никакой… я бы говорила о ней, как и говорю о них: если не с гордостью, то точно не с таким пренебрежением. Хотя, опять же, как знать! Если бы я жила с ней и с ними, как и они друг с другом, под одной крышей и столько времени, может быть, было бы все и также. Или куда хуже… А может, и нет!.. И я смогла бы тогда ткнуть этим в него – на манер сравнения и противопоставления: «Смотри, как я отношусь, и как ты». В общем!.. Не могу судить, не зная всего и только представляя это… Узнаю – обязательно дам тебе об этом знать, «поменяв мнение». Но уже: как положено и в свое время!

Но давай вернемся к тому, с чего начали и… что я где-то в середине тебе пообещала. Повторять их имена из раза в раз – тоже такое себе удовольствие, знаешь ли… Это бы значило – не проявить интереса к их личностям: как к их внутренности, так и внешности… Ни должного… Да и никакого!.. А «интерес» – там был. И его там было… завались! Хотя бы и в том, что они были полностью разные. Вот просто целиком! И даже в схожести – разные. Ты спросишь: Как? А я отвечу… Но начну издалека, как обычно, да и тебе не привыкать уже, верно? Коль обмолвилась о старшем, представлю тебе тех самых, так сказать, имеющихся до него: среднего и младшего. Как по росту, да так и по возрасту! Младший тот… И так вышло.., что еще и самый меньший. Он же – и низкий. К кому были обращены мои обвинения: в недооцененности среднего. Тот самый: Никита! Ему, как и мне, двадцать два года. И если я совсем не выгляжу на свой возраст – в гораздо меньшую сторону… Хотя и почти что двадцать третий год на носу!.. То он… Как раз выглядит на этот возраст! При себе имея лишь полгода от этой цифры – как неполные: двадцать два года. Но зато – полный двадцать один год. Двадцать один год с хвостиком! По всей же документации проходя – как полные двадцать два и неполные двадцать три года. Как и, опять же, у меня! Только с оговоркой и припиской на задворках, уже излюбленной нами с тобой: ни нашим ни вашим. По-ров-ну. И немудрено!.. Но об этом – чуть позже… Средний, собственно, Влад…ислав Тыкающий. Или, да, как еще любит кривляться младший, кидая ударение по настроению то на и, то на второе а, Владислав… И да, он выше Никиты. Все-таки – метр восемьдесят и метр шестьдесят пять… Сравни и… прости!.. Да еще и под такой низкий, даже маленький рост. И такое детское телосложение… Худощавое и… даже почти тощее. С практически полным отсутствием жира, как и мышц. Что – вполне себе имеется (т. е. отсутствует) и у Влада. Как и тренировки – занятия спортом для поддержки формы. Но, в отличие от того же Влада, Никита еще ведет здоровый образ жизни и следует здоровому питанию. Без: вредных привычек! Чем он, конечно, кичится и засчитывает, порой, себе это за минус, одновременно и плюс, к тем самым вредным привычкам. Но в противовес, опять же, рыжему. И не являясь: им!.. Будучи коротко стриженным, под «Британку», мелированным шатеном. С более длинным верхом, затылком и очень короткими висками. И с длинной, вечно оправляемой челкой, зализанной на правую сторону вместе с пробором. Будто киса, что постоянно вылизывается, очищаясь от чужих и всегда грязных рук… И он, да, вполне обходился без «дыма», «градуса» и… прочего такого и не, в том же и не том же духе: варьируя от тяжести к легкости и обратно. Ноги его были такие же длинные и худые, как и слегка накачанные и подтянутые, в компанию к плечам и грудной клетке, торсу и весьма узкому тазу…

Но возвращаясь к «высоте и возвышенности»… Возвышению – над всеми и вся… И, о, не сюрприз! И надо мной: тоже. Это… как: «Трудно найти и легко потерять». Вот так же и со мной! Трудно найти ниже меня, зато выше – легко… и потерять. И «плевать» не надо – все перед глазами и в зоне доступа. До-ся-га-е-мос-ти! Метр с кепкой! Добрый вечер… И все прекрасно знают, что это значит. Даже: ты! Ой… Тем более: ты! Метр шестьдесят, да. И это – не шутки. В маршрутке слишком высоко расположены поручни – чаще стараюсь ездить на метро или в такси. Туда – и дорога… Там и встретимся. Кхм! Как и: не сказки! Ни восточные, малиновые… А уж и тем более: не малиновый рай. Но что имеем… храним и запаиваем, консервируя так, чтобы не плакать, потеряв… Куда уж мне и меньше… Ему – двадцать пять лет! И вот он – не выглядит на свой возраст, но уже в гораздо большую сторону. И если со мной в сравнении Никита делал полшага назад, то с Владом… Ну ты понял – устремлялся лишь вперед. Правда, как и все, лишь не по документам. Конечно! И уж где-где, как не здесь, быть как все. Не думаю, что стоит распыляться и писать все цифры их возрастов… Как и своего! Хотя с моим будет куда попроще, ведь веков там и знатно поменьше. Ни одного! Ведь я еще не обратилась. А с ними и в дальнейшем?.. Ограничься двумя цифрами… Тем же возрастом примерно, на который выглядит еще тело, но уже не «душа»… Не всегда как кукушка, все продолжая отсчитывать, да и нам, года… И держи в голове насечку в пятьсот. Для «последней»! Одну ягодку беру, на другую смотрю… Не считаю это таким уж важным. И тебе давно стоило бы привыкнуть, что я как с цифрами, так и с именами… А и тем более: с веками!.. Далека от них. И далека-я сама! Не-далекая. А в чем, кстати, разница? Это как… Чайник долго закипает и долго НЕ закипает. Готов пошуметь и повзрывать?.. А поскандалить? Вряд ли! Да и я – далеко ушла от сути. Да-ле-ко! Далека-я, да? Далекая и тупая или близкая и тупая? В общем! На вы – я с ними. Со всеми! Буду писать: человеческими. Так проще… да и тебе легче. Да и… Знаешь, вообще, что?! У женщин такое не принято… спрашивать! Не женщина – я? А кто: я? Так, ладно, хорошо – де-вуш-ка. Но и не девочка!.. Плакать или смеяться? Принакрыли тему!.. И, конечно же, старший был… Да и не один. И не два… Не «брата»… Как минимум же – было двое: кто мог посоперничать за это звание. Один из которых даже не только шагнул, а устоялся и устаканился – в четырехзначной цифре. Не падай в обморок! Всего-то… эм… тысяча. Но о нем, как и о другом, немного позже. Выдохни… пока! Пока что. И…

Да. Влад.., и прости же мне (оба!) сразу же и сие же сокращение, был.., опять же, прости… и отпусти, хоть и стоило бы тут уже сказать, и Совет же, прости-те… распиздяем! Ну а мне-то: что? Мне же да, не пристало – материться… вслух. Как и любому ангелу!.. Но и вслух… А про себя и в себе, в тебе и на письме – да, пристало. Так что… терпи! Куда-то же надо это все девать – воспитанной и благочестивой леди снаружи, с шальной императрицей и угонщицей-воровкой в крови, танцующей на барной стойке и у шеста внутри. Но иначе ведь и не скажешь! И ты бы не сказал, между прочим… В принципе! Просто… он выглядит: так! Что снаружи… да что и внутри! И если я скажу – это слово… А после добавлю, что и взгляд его был не в меру блядский… Ты сразу представишь себе: пофигиста, бабника, разгильдяя и… Влада окажешься прав. Он действительно не заморачивался: ни над чем и ни над кем! Если ему и было на что-то действительно не плевать, так это на себя. А действительно и плевать – на отношение к нему других, чужих и иных… К себе же он проявлял – недюжинную внимательность! Порой, знатно переусердствуя с этим и с перебором же, подбавляя же к уже имеющемуся своих еще накруток и «нагрузок». Экспериментировал со всевозможными и не видами спорта, инвентарем, питанием… С внешним видом! И чего уж далеко углубляться и ходить – высветлил же, буквально выжег копну своих коротко стриженных темных волос: до ржавчины и рыжины! Эй, детка, я теперь не шатенка, а… рыжинка. И он, конечно, не сознается, но я уверена, что подсознательно и где-то на задворках – ему не нравились сравнения с другими, чужими же и иными. С тем же все и Никитой, к примеру! Ему же всегда и во всем хотелось отличаться и даже в такой детали, как цвет волос! А уж тем более – в выпираемости кубиков пресса, подкачанности рук и ног, грудной клетки и плеч. И куда уж: без глаз! Хотя здесь, скорее, уже сама природа подсуетилась и подсобила. Решив, видимо, все же уберечь его от себя же самого, а и точнее – еще большего огня изнутри и… сварки извне. Высветлив их в противовес желтым… С вкраплениями холодного светло-красного и теплого темно-коричневого… Желто-красно-коричневым глазам же – Никиты. А уж и тем более – моим карим… Пусть и скорее светло-карим, с вкраплениями теплого светло-коричневого цвета… Но – и все равно!

Если я была полностью в противовес и противоположность Владу, как полом, да так и внешностью, а уж тем более треугольным лицом, то Никита был куда ближе к нему. Как и ко мне! Прямо ведь и «золотая середина», ты посмотри… И, лишь за исключением некоторых моментов, мог вполне сойти за его копию! Пусть и уменьшенную, правда… А со мной и для меня же – почти в размер. Поч-ти. Ведь и, как ни крути, а и как за слегка же все еще увеличенную… копию. Да! С овальным лицом и вполне себе гармоничными, пропорциональными чертами лица, вытянутого, как и у Влада, по вертикали… Он будто бы и перенимал нас на себя!.. И тут же – счищал и зачищал мои грани, разглаживая и ограничивая слегка верхнюю треть лиц, зрительно кажущуюся гораздо массивнее нижней: удлиняя и вытягивая линии Влада. Скулы же, как на подбор, были ярко и четко выделены. Дядька Черномор бы подивился таким… лицевым бортам! И, собственно, как и у Влада, угол челюсти его был закруглен, за счет чего и сам подбородок смотрелся больше и круглее, с ямочкой посередине… Мой же был – куда меньше и ровнее. И только на конце сужен… Ямочка же, как по мне, была куда и весьма занятна! И ты бы понял, увидев эту мимимишную… мимичную… милоту. Как и у еще одного, но и уже связанную с двумя ямочками и у губ… Только тут еще – и почти философия. Она же буквально отзеркаливала ямочку над губой! И, если пофантазировать и вообразить, можно было представить двойное касание ангела-хранителя… И да, двойное стирание памяти! И, конечно же, да, у демона! Но – и наполовину! И… И вообще! Ты моя совесть или кто? Не успела я сказать, ты уже мне за что-то предъявляешь… По-тер-пи! Я дам сигнал, когда нужно будет вставить свои-твои пять копеек и подосрать в твоей излюбленной манере – в амплуа критика… А, ну да, еще: и пошляка. Между прочим… Хорошо. Давай!.. Тебе неймется – я подожду. У нас же много времени в запасе, да? Веч-ность! Вот только – моя… И нет, я ни на что не намекаю. Даже: и не думала! Никакого нацизма, расизма и прочего такого. И не такого… В таком и не таком духе… Как я – вижу это касание? Касание правого указательного пальца над верхней губой и большого – под нижней: «Много не говорю, ведь ничего не помню… Но хоть пока еще – вижу и слышу!.. И могу воспринимать дежавю». Будто и «смыкая уста». А ты? Горизонтальные губы, конечно. А какие еще? А… О-о-о! Так, все! Нет. Никакого большого сверху, а два других… Тем более: без указательного. Более того, не Человеком-пауком… Нравятся безымянный и средний пальцы? Не вопрос! Выходи с первой ветки на последнюю… И следуй дальше – по направлению. Карту рисовать не буду – и так… дойдет! Буду показывать его тебе чаще, коль такая тема. «Нет»? Ну тогда не надо со своей белой эссенцией и в мои же розовые сопли лезть!.. И вот.., на чем я остановилась? Надо же, а! Взял и прервал мой полет мысли. Так и мало того, что сбил, еще и выбил из повествования. О чем я говорила? О пальцах! Пум-пум-пум… Да! Такие же пальцы были и у него – длинные и тонкие. Только если в случае с Владом они были больше как музыкально-инструментальные, то с Никитой дело обстояло иначе… И коль он мой верный протеже, я просто напоминаю, но уже и от клавиатуры… А не как я – от тебя и ручки… где пальцы, словно бы и по призванию и наитию да как и у всех, собственно стали под вас же – короткими и слегка полноватыми, мзолистыми, пальцами писателя… у него же – под нее родимую: пальцы компьютерного гения и… клавиатурного редактора (наборщика-редактора текстов!).

Что же – до остального… Лоб его был высокий и широкий, как и у меня. Что можно сказать и как у умных и вдумчивых. Умников и умниц! В противовес Владиславской узкости и низости. Но – и не от тупости. Конечно, д… нет! Почти что по Фрейду и «казнить нельзя помиловать». Ух! Пронесло… С широкими черными бровями. И короткими черными ресницами – под ними и вокруг глаз… Здесь – ничего нового! Схожесть – по ним. Со мной же – расхожесть. Да и то – небольшая: лишь в длине последних. Глаза же его были темнее, чем у Влада.., но и не темнее моих. Хотя, казалось бы… Но, да! Желтый – лишь не намного темнее янтарного. Не был обделен и маленьким прямым носом… Хоть и обделил, тем самым, нас. Не в семье ж он нашей курносой, да! Обидно, досадно, но ладно… И, как вишенкой на торте, был удостоен еще и полными губами. Кому-то явно повезло… с ним и ними. Молчишь?.. Вот и молчи. Как я! Будто, если я молчу, не говорю об этом, я о таком и не думаю. Напротив! О таком и не таком, мой друг! Да-да… Но – молча! Не, ну а что? Где-то же и во что-то должно было вылиться «противостояние двух сторон» во мне. Как и в старые добрые – света и тьмы! Во что-то… такое и одновременно же этакое. В какую-то же сторону, помимо войн и революций внешне? Вот, внутри! Как там… было?.. Занимайтесь не войной, а любовью? Вот. Да! Так оно и есть. Демон-мама и ангел-папа – сделали все, чтобы, будучи ангелом, я занималась… этим. И ничем другим! Э-тим… Всем и сразу! Да еще и с кем... «Рано» ж! И во всех планах. Об этом и… всем. В принципе! Опять, да. Нет, снова! Но в этот раз – не из-за тебя: ты – умница. А я… А что я? Далекая. И этим же – все сказано!.. У ребят же, в этом плане, родительском и родственном, все было чуть полегче… Не углубляясь же – пока!.. А лишь собирая сливки и… плавая на поверхности, проходясь же по верхам и вершкам… В случае Влада – это были демон-папа и ангел-мама. Не составит же труда понять, куда лыжи были навострены и взгляд направлен? Хотя и весьма спорно, ведь его правило не как все в такие моменты сменялось на не как отец. Отец, как я поняла и узнала все от того же Никиты, на сегодняшний момент – был неизвестен. В плане: жив ли, нет? Бросил же сына, как и их семью. Но, что еще хуже, сразу после матери: которая, между прочим, тоже считается неизвестной и чуть ли не пропавшей без вести. Но что бы.., как ни крути, бы-ло весьма и весьма… логично. Как и с отцом! Но Влад – их не искал. По справедливости, считаю. Ведь они – не искали его… У Никиты же – демон-папа и человек-мама. И… В его случае, в противовес тому же Владу, который и мог же выбирать, выбора, как такового, не было: и все решалось в секунду – почти что и на коленке… Вбросила интригу? Я рада! Докину еще немного, пожалуй, слегка приподняв завесу… Его отец, как и в случае с Владом, был неизвестен – ушел из семьи… Мать же – весьма трагично скончалась… Но и не одна… из их семьи. Есть вещь, знаешь ли, ну а не знаешь – узнаешь, и похуже, чем оставить человечность: убить ее! Ну… Почти… И… Затравочка получена! «Продолжение следует…».

И я, конечно, не знаю, понял ты или нет, но давай оговорюсь и вернусь к температурному режиму. Да, тому самому, который как и все здесь: и есть, и нет. Лишь бы не отличаться, но и вполне себе различаться. Кожа по тому, чего нет, но что вполне же можно называть, у обращенных существ – всегда была и оставалась бледной. И тут уже варьировалась – насколько и у кого. У представителей голубых кровей… Некой элиты и чистокровного вида… «Чистогана»!.. А так же и у обращенных на ту или иную сторону… Полных выходцев из половинчатости, но и с замещением… Она была почти… прозрачной. Чтобы были видны – те же самые вены, смекаешь, да? Можно сказать, что и была почти меловой и алебастровой. У грязнокровных же и смешанных необращенных, как и у обращенных, но с оставлением, кожа была чуть смуглее и человечнее. И, опять же, насколько и у кого. Куда смуглее и человечнее – была она у тех, у кого сущность была смешана непосредственно же с человеком! Что логично, учитывая, что люди, все-таки, куда живее, да и в принципе же, они – живые, и восприимчивее к среде: тому же солнцу и загару. Те же, кто находился под влиянием двух существ, были между – и не сильно бледные, и не сильно загорелые. По большей части – из-за куда большей и частой связи с теми же самыми людьми: тем же самым серым – между белым и черным. И давай вот не будем про: цвета, князей и грязь… Не надо тут! Я пытаюсь доходчиво объяснить и донести… Низшие же, как и я, например, еще играют и подыгрывают хамелеону: как «свой среди чужих» и пока что «чужой среди своих». Не оттого, что надо и из-под палки! А так сложилось и… Без отличий же. Только – различия! Да-да. Средние же, как Никита и Влад, к тому же примеру, уже обратились и не парились об этом. Никита – что чуть смуглее Влада. А Влад… Влад – не парился вообще: что до, что и после. Короче! Новый статус и ступень, уровень – новое понимание вопроса и… новая же личина. В разрезе вида, тела и души, крыльев… Что в количестве, что в качестве… Но – с теми же энергиями и способностями!..

И которые я, да, только лишь учусь распознавать, если что, как и выявлять в себе и других, иных и чужих. И если с первой еще – куда ни шло: и на запах, как и вкус, она была как сиреневая сирень после дождя, скошенная трава и чистый воздух с примесью озона. То вот со второй… Ее, а она и одна, я пока еще, как же необращенная, не распознала и не нашла в себе. Но – упорно иду к этому! Ищу… Ха. Крылья же – нашла. «Увидела»! Не без помощи Никиты и… Обратив глаза на свет и тьму – в свето-тьму и тьму-свет… Один же, и как водится, правый – в белый цвет с черным суженным зрачком… И левый – в черный цвет с белым… …и способность также найду. Открою!.. Они, крылья, кстати, как в противовес, были уже в цвет моей энергии! Два небольших крыла… Правое – бело-черное с мягкими и закругленными на концах перьями. И левое – черно-белое с рваными на концах перьями. Словно в полоску и… пятно. Как зебра или далматинец! А вот… Белые с черными или черные с белыми? Всего – понемногу. Я же, пока и главным образом, все же придерживаюсь первого порядка. И не только: как ангел. Опять же! Просто… Не существует же полностью черных животных. Как и полностью белых… Конечно! Но я так вбила себе это в голову.., и ты меня не разубедишь. И нет, это не «цветовое предпочтение одного другому». И во тьме свете чего – не притеснение. Это – мой пока что выбор. И он – таков!.. И пусть, да, и как и во всем нельзя сказать однозначно… Даже и о самом однозначном. Не сравнивая и не приравнивая с чем-то, кем-то… Или к кому-то и чему-то… Но пока же – так… Можно же сказать, что и почти что через одно перо, прожилку и бородку! Друг через друга… Где и полностью, наполовину, а где и на часть, лишь кончиками и на концах же, внедряясь друг в друга. Будто по словам и делам как ангел: и грехам и порокам как демон! С небольшим переливом хамелеона на свету. С фиолетово-зеленым отливом на концах первых рядов перьев: наполовину – в середке и полностью – на последних. С бело-черным облачком-пушинкой наверху белого крыла и с черно-белым костяным рогом наверху черного!.. Будто бы – и на их же плечах.

Никита же с Владом, в свою очередь, смогли как распознать и выявить их, так и подчинить: не только свои и окружающих их энергии, но и свои способности!.. Было бы странно, верно, если бы «легкий на подъем» Никита вдруг здесь и резко же утяжелился. Потяжелел! Нет. Все как и всегда. Как и везде… Было с ним и при нем. В виде запаха и вкуса его энергии: чайной розы, молока и сахарной ваты. И ветра – бриза! Ну и куда же без крыльев?.. Четыре средних черно-серых пернатых, уже почти что и черных, не прикрывали его спину: ближе к черному, да, но и все еще не совсем… Пусть люди и не летают… Как и крыльев – не имеют… Но в смешении с сущностью, а заодно и оставлением, свою толику в этом, крыльях, имеют – в виде небольшой и грязноты. С рваными же концами перьев и бело-розовой недорассветной-перезакатной окантовкой на концах их первых рядов: наполовину – к середине и к последним рядам – по всей их поверхности. С костяными черно-серыми, ближе же и к черному, как и крылья, рожками наверху обоих крыльев… Влад же, по словам того же Ника, не особо и отличался от меня в этом плане. В крыльях же! Только если у меня еще были, вроде, как и две же основы… Отчетливые и выделенные… Белая с черным на ней… И черная с белым… То у него… осталась только черная основа и, соответственно, с белым же на ней. С небольшой и почти уже исчезающей, исчезнувшей «продресью» белого: где-то – все еще наполовину перьев, а где-то и частью – самыми их кончиками. Уже даже – и не полностью! Но… Все-таки! В сравнении и… со мной! Кому и два шага было до полной чистоты пернатых, а кому и один… Разница же есть! Он был ближе к черному, чем я. Ой… По Фрейду, да? К белому, конечно! Ну и… И к черному. А что?.. И туда, и туда… Пока что! Да и по количеству… Превышал – тоже. Как и Никита, конечно!.. Его четыре средних крыла с рваными концами перьев почти сливались и образовывали большое черное перистое облако. Да и почти что: тучу. Грозовую!.. С редкими белыми же всполохами гроз-молний. С сине-фиолетовым и розово-фиолетовым отливом, переходящим как хамелеон в зеленый на концах перьев первых рядов: к середине – наполовину, а к последним рядам – и вовсе целиком. И с теми же самыми все костяными черно-белыми, и так же ближе к черному же, рожками наверху – на их плечах… И даже по запаху и вкусу, энергетике – мы почти что совпадали. Хоть и она же по своей природе была пусть и не идентична, не всегда, во всяком случае, но точно индивидуальна… Было в ней, как и в нем, что-то похожее на… влажную и разрыхленную землю с лавандой, шалфеем и… мятой. И, что неудивительно, как по мне, способностью его была тоже земля. Энергия же – наталкивала на это! Но, как говорится, доверяй, но проверяй. Пока сама не убежусь и не удостоверюсь – точности тебе, как и себе, не дам…

А… И да, конечно! Возвращаясь же к вопросу – о человеческом… И че-ло-ве-чности! Оно… Они были в каждом. И оставались, определенно. По извечной же дилемме «половинчатости стакана»! Лишь на манер этой самой: человечности и душевности. В ком-то она – была и оставалась, кто-то ее отринул, забыл и закрыл… Но она была – так или иначе! С этим, как и со всем, в принципе: если не видно – не значит, что этого нет. Это значит лишь то, что для того, в ком ее как бы нет, ее нет. Ну а на самом ли деле или нет – там уже сугубо личное и индивидуальное. Но и стоит же, конечно, подметить… Да и «признать»!.. Что, на фоне той же общей недюжинной худобы и спортивного телосложения, бледность и почти прозрачность кожи – выглядела как почти тюль или марля. Пленка… на костях, мышцах и крови… Мешок с… костями. Но – и не у всех! Опять же, все зависело от личности, решившей остаться такой или обратной ей: и решившей изменить это, занявшись собой. Под каждый цветок – был свой горшок… И если в таком разрезе посмотреть на этих двух ребят, вполне можно было сказать, что они… были из тех тростников, что хотели колоситься. И тут же: быть непохожими друг на друга. Хотя и в разности, порой, складывались вполне идентично и почти идеально! Вполне же и почти, как сигналы и синонимы: «не по всему». Не по тем же черным «тату», к примеру! Где, в свою очередь, в арсенале Никиты – их было всего ничего. Но и не на лиц…е. Тьфу ты! А описка ведь была так… близко. Пулей же просвистела над головой. И тут уже – точно по Фрейду! Продолжаем… Всего их было три штуки… Но и те же – вразброс… Контурный алмаз – в ямке над и меж ключицами. Такой же квадратный конверт с письмом и сердцем-печаткой – на левой части груди и в области того же самого сердца. И две мои прописные от руки истины фразы. Но и в форме же отпечатка губ – на его левой кисти у большого пальца… Как он сказал сам: для мамы. И от нее же – ему… «Девочка с грустными глазами. И вытянутыми рукавами». Они ведь… идеально ей подходили. И подошли бы, если бы… Хотя изначально – были обо мне и адресованы мне же. Но что, мне жалко, что ли? Тем более что это – и в две стороны, по сути: в память о ней и как он хотел бы помнить и защищать меня. Как не смог, в какой-то степени, и ее. Ту… девочку! Как ее же саму и ту, что была в ней. В маме! Ведь никак и ни в какую не хотел и не видел же в ней женщину. Мать! Которая должна была почему-то и с чего-то защищать его… Своего сына! А не он вот и ее же саму… «Хороший парень»!

Ну, а что я?.. Я же – что?.. Была последней… в тройке игроков. Но и кем-то вроде: Никиты. В юбке… Но и без «юбки»! Не мое это… Как и платья. Разве что длинные и… темные. Кхм! Ну ты же знаешь… Уж что-что… Но и все ли? Нет, не «все». А, казалось бы, я же столько души вывернула в тебя… Столько – ее выжала… Всю же, практически. И продолжаю же это делать – до сих пор… А так дерзко, практически и «внаглую», так и не дав никаких данных о себе. Ни личных – внешних. Ни… Все-то ты понимаешь! И вроде хорошо, да – я оставила тайну и какую-то изюминку за собой… и до какого-нибудь следующего раза! Но… Я ведь вижу тебя и держу в своих руках.., как тело. И расписываю твои внутренности, как душу… Своей же душой! И ничего не даю взамен. И не отдаюсь телом, дабы уравновесить это… хоть как-то. Уж полгода как, даже уже и чуть больше с тобой, именно с тобой, знакомы… А все, что ты знаешь обо мне, что и я даю тебе знать о себе: имя, рост и… как выглядит мое лицо. С кучей триггеров и незакрытых гештальтов… души в придачу. Опять же, без тела! Уж лучше бы описа́ла себя целиком и полностью, правда, чем так? По чуть-чуть и… «помаленьку». Что ж… Попробую! О себе же – всегда трудней писать, чем о других, чужих и иных. По части… да всего! Но и как-то тяжелее все же: внешне. Да, внешняя описательская часть себя – страдает конкретно, ведь: «Как сказать от себя о себе же и так, чтобы вдруг не принизить, но и не возвысить?». Извечный вопрос! Сразу после же: «В чем смысл жизни?». С чего бы начать?.. А и точнее даже: продолжить?.. Я ниже Никиты на пять сантиметров. А Влада – и на все двадцать! И была всегда, как и есть же сейчас, такой же низкой и детской.., как и младший из братьев. Можно было сказать, что и «площадкой»!.. Но и я бы дополнила к этому еще: «доской». Ну.., почти! Скрестя пальцы и… скрипя зубами, как и скрепя сердце. Деревянной такой… «Деревом»! Мальчишеское же… телосложение. Сколько себя помню и просыпалась с утра – все мое тело, как и его отдельные части, было стабильно и на одном… весьма узком… уровне. Вроде того же таза, грудной клетки и плеч… И талия – всегда была слабо выражена, выдавая собой, как и всем же в комплексе-комплекте, коренастое и худое, даже худощавое телосложение. И можно было сказать, что именно поэтому одежда была длинной и темной… Ко всему еще и чаще всего же: безразмерной. Широкой! Да, но и как минимум, это было… одной из причин. Не самой главной. Да и важной… Хоть и… «плоская» же! За исключением… Кхм! Да, там все было почти что и более-менее. И можно же было бы сказать, что все, что нужно было для определения пола, бы-ло. С ударом же на пусть и средне, но и вполне себе же выпираемое и явное… «Было»! И да. Как ни странно. И… Что есть, то есть. Хотя бы: есть. Небольшое, да… приданое… зато свое. Аккуратное же, ухоженное… И вполне себе, вместе с тем, упругое, подтянутое тело… Со вполне же себе и стройными ногами! Пусть – и короткими… Уровень «похвали себя, не подосрав» – бог! «Комплименты-оскорбления» – мое все. А что? Не пошути над собой первым, чтобы со вторым и последующими шутниками было не так больно и обидно. Разве не так?.. Я выбрала свое добро-зло и лучше-хуже. Се-бя! Ну и хоть где-то. И с такими же руками! С не менее ухоженными после практически побежденной, спустя не один год, привычки патологически и хронически грызть ногтями средней длины и квадратной формы: и в противовес же одежде – чаще всего нюдовыми. Иногда – прозрачными и… почти безликими. Что, в свою очередь, как нельзя лучше подходило под макияж, лишь косящий под «дневной и естественный». Невидимый! И… На самом-то деле: никакой. Только – для коррекции диспропорции между верхней и нижней частью лица: с легким затемнением широких мест, что хоть визуально хотелось бы сделать у́же и высветлением тех, которым был нужен дополнительный объем. Словно сглаживая и разглаживая углы, подтирая их, как и верхнюю треть лица, уплотняя нижнюю!.. Чтобы не было чересчур массивно и вызывающе, не выбивалось – из общей картины мира. Вроде и того же лба!.. Подбивая – впалость и щек. Но и не трогая и так суженый подбородок, как и скулы. С бровями же… Вот бровями – я по-настоящему гордилась! Конечно, сказала бы та, я же прошлая.., столько лет ж их выдирать почти под ноль, под только же себе известно какую «правильную форму кисти», чтобы… Но вернулась же – к истокам? Вернулась. Ну а в жизни просто надо попробовать все! Пусть даже и в таком, весьма все же и правильном, как ни посмотри и куда ни плюнь, разрезе. И может, выбор был не из лучших… Но – и не из худших. Как и одной из частей-черт, не единственной и не последней, но и неповторимой, отца во мне! Как и длинными черными ресницами. Но тут – уже скорей от мамы… И практически же не трогала: ни одни, ни другие. Лишь слегка – будто бы приподнимая и вытягивая… Веки же, как и губы… да и нос, если и трогались, то слегка. А так… Тоже, вообще, незаметно… И будто все тот же самый неизменный набор: «папиной дочки». Только-только – с пылу, с жару… и с конвейера… вновь готов! И уж не знаю как ты, а я этому, из всего же передавшегося от него, радовалась как… последнему. Потому что остального – я не столько не понимала, сколько не принимала в себе! Вроде и того же самого: правого большого пальца. И вот она ирония – да, квадратного, но и небольшого и какого-то… урезанного. Будто его обкромсали и обкорнали – по сравнению же с левым. Объясню: почему. Он единственный был квадратной формы не только по ногтю! А еще… с ним как бонусом… и к нему же в компанию «трогательных уродств»… шло светло-коричневое пятно. Хоть и, правда, уже на левом предплечье. Ну… Ну и что. Какой мне смысл разграничивать их, если они мне оба не нравятся? Тем более, что в этом они как раз и схожи. Пятно, смахивающее на грозу («ручной Гарри Поттер») или облако!

И если со вторым еще можно было как-то побороться… Вспомнив, к примеру, того же самого отца и… его такое же пятно. Казалось бы, да? Но и на том же самом месте! Передавшееся, как водится, от отца к сыну… А от него уже… и к дочери! Та-дам! «Система сломана». Если верить его же словам и расскажу же его об «ангеле-отце-кузнеце»… Что ковал оружие во времена той самой первой и последней войны меж ангелами, демонами и людьми, происходившей наверху! Но, конечно же, затрагивая, и непосредственно трогая же, низ. И больше туда, чем обратно. Но – и не суть. Ведь и залетные тоже были. Крылья же тогда еще были в почете и разрешались для полетов открыто – с их видимостью… И ковал он его на адском огне, обжигая в лаве преисподней при самых и что ни на есть высоких температурах! И чуть ли не при полной темноте… Когда с отварами из ядовитых растений, стертых в порошок. И яда, полученного как из них, так и из подобных им животных… Когда – и нет. И то… Не чтобы убить, а лишь сильнее и глубже ранить. Возможно, что и обезвредить на некоторое время.., усыпив. Добавляя лишь толику от себя: несокрушимости и затемнения. На случай, если оружие будет потеряно, будучи выбитым из рук. Чтобы противник и не видел какое-то время. Или, наоборот, нападавший! А может, и оба сразу. В зависимости от помыслов – их чистоты или грязноты… И однажды просто слишком резко опустил меч в котел с водой для закалки. С тем самым: отваром! И мало того, что обжегся, так еще и в рану его залил… И от этого-то – и остался шрам. Со временем почти и сровнявшийся с кожным покровом… И ты можешь сейчас сказать, что регенерация вполне бы справилась с ним за минуту… А там – и секунду! Но он оставил его на память и в память обо всем этом, передав его по наследству. Будто знал, что только он и останется, как то самое наследство и память. Как о нем же, в частности… Как об отце и деде. «Петре». Ушедшем на фронт – в свои двадцать восемь лет. И погибшем на поле боя… Так и обо всем же, в общем! У пятилетнего же мальчика – его сына и моего отца… А все: почему? Остальное же затерлось… со временем. Буквально: затерлось! С приходом же Совета, как и новой равноподеленной и сбалансированной власти… Затерлась вся память – о прошлом: как до бунта и своевольничества по чуть-чуть от каждой стороны, так и сам процесс… И после… Было стерто все и у всех же, без исключения. Кто погиб и кто нет… В последнем случае – оставшись как память: о пропавших без вести. Без возможности найти, как и найтись! Да и кто же были зачищены скопом под ноль, по итогу – для «нового настоящего и великого будущего». Оставив лишь мелкие детали, вроде «ничьи» же: меж этими и теми. Но – и без деталей! Вроде как и каким образом она (победа) была достигнута. И тех, что не помешают, но и не позволят же одновременно повторить это (войну). В том числе: и в качестве мести же за родных!.. О нем отец узнал лишь потом, так и не вспомнив, и уже из «Книги судеб». Где, как я уже где-то и говорила, имена, как и прочие данные о рожденных ранее, живущих ныне и умерших в дальнейшем, писались сами! И перечеркивались же – с уходом… Или переписывались. Но – и уже с перерождением. И в новом формате. Концов же не сыскать, в любом случае! В случае же… моего деда… было «второе»: Пропал без вести. Отец просчитал и прочитал это уже сам и только по своему же имени – из таблицы. Своего же рода: «Древу семьи». К которому, нему, стремились же две ветки, соответственно, мать и отец. До того же момента, взросления и обращения, он, как и все дети того потока, попал сюда – вниз. И в детский дом! А уже из него – вошел в новую и свою жизнь… Но и вот что странно, про вторую ветвь, а именно мать, он сдержанно умолчал… И умалчивал же, как и до сих пор! И говоря же сдержанно, это я и имею в виду: чуть ли не скрежеща зубами и не подергивая нервно глазом. То одним, то другим… То и обоими сразу! Ну, хоть и головой не дергал назад, да? Да?! Кхм… И было бы вполне оправданно и логично, если бы не было так критично и… расистски. Даже: нацистски. Про мою мать ведь, кстати, он также не говорил и… не говорил. Точнее, так же и не. Как не говорил, так и не говори-т. А схожесть-то: на лицо. Что там же, что там – был демон… Но и хочется же все верить, еще вполне детскому и невинному, влюбленному в родителя сердцу в то, что… это совпадение. Которых не бывает!.. Как и случайностей. Но – вдруг. И да… И это же – то самое исключение из правила, что его и подтвердит?.. Верю. Надеюсь. И… Жду объяснений – от него же самого… Где-то внутри же уже полагая и догадываясь – не только поэтому и за это. Но еще и за то, что и от нее, как и моей же бабки, мог передаться этот п…алец. К слову же, о первом и побороться! Без лишней информации же – никак. Равно как и достаться мне же от меня – из-за моей же все прирожденной неусидчивости ака шила в одном месте и неумения сосредоточиться на чем-то одном, сделать же это полностью и сразу. Что-то еще и от СДВГ! Знаешь, о чем я, да? Как от отсутствия концентрации и извечной противоречивости. «Ты – одно сплошное противоречие»: сказал мне как-то отец… и «спасибо» ему за это. Вот честно… Не знала! Лучше бы, действительно, сказал то, что я, в действительности же, не знала! И о себе. А я бы уже в ответ ему сказала, что: «Не стоило выбирать демоницу к себе в протеже. Ведь все так и этак – пойдет по… рифме». Но да!.. Чья бы корова мычала… Да и куда же и мне-то – в сослагание истории и исправление прошлого? Тем более: настоящего. А там – и будущего. Где на двух, окей, трех ангелов в моей жизни… один же еще из которых, ты же, такая же грязнокровка как и я… и два же чистых… приходятся девять… если и не десять… давай уж округлим… за счет твоей же все и моей темной стороны… десять демонов! Перевес же явно не в пользу нас и моего же благоразумия. Как и разумности и адекватности… Волчок не уволочет, да, подавится скорей и подохнет… Либо ядом и тьмой. Либо иглами, что редко, но метко предоставляют… они же. Как и мой характер. Либо… зубами!

О да! Вот чем я точно могла получить свой прекрасный палец. Ты спросишь: Как? А я отвечу. Лег-ко! Такими вот, знаешь, двумя… и все от рождения… передними… и весьма выдающимися… зубами! Как: у зайца. О-о-о!.. Ими ж не только ступеньки считать и землю рыть… Ими – все что угодно делать можно. Хоть морковь, как тот же все заяц, грызть… Хоть лед, как та же самая белка из мультика «Ледниковый период»… И ты не исправишь меня на: желудь! Потому что всякий раз, когда она его хватала, тут же теряла… А вот льда и снега – нагрызлась навалом. Прямо-таки: и завались! И если раньше я их стеснялась… Как и легкого заикания – на тех же все ранних стадиях… Возможно, что и, как раз таки, из-за той же все самой боязни тех же самых зубов… Что они другие! Не как у всех! И далее, и далее… То вот сейчас – я с ними свыклась. И даже обвыклась, в какой-то степени. Как и привыкла же к легкой кривоте внизу и нижних же прямо под ними зубов… Но и, знаешь, что? Здесь – не волшебство. Не волшебная и школа! И волшебной палочки – не имеется. Да и я не обратилась еще, чтобы становиться идеальной… К слову, последнее – враки… себе же. Обращение-инициация, как и все, что так или иначе «меняет», хоть взгляд же на что нужно изменить, хоть и это же самое что нужно изменить… да и хоть что, ничего не способно внешне сделать и дать, если нет ничего внутри… Будь то хоть «мозги», чтобы уже изначально не обращать внимания и не общаться же с теми, кто только по «соринкам» и разлившемуся от не собственной же рукожопости, а хозяйки или хозяина, «варенью» в гостях, с собственным же таким хорошим «шилом» в заднем проходе… Так сказать – изнутри «розетки». По правилам! Но без права свинячить и прикрываться же чужим и другим, иным свинством. Не для них же бисер рассыпали. Что и, вовсе же, не был им! И не для привлечения их же особого внимания. Как и ни для кого и чьего бы то ни было… Или «сердце», чтобы, наконец, уже побороть свой страх и обратиться к стоматологу, а не к экзорцисту, чтобы тот, в очередной же раз, снял со стены или уже даже потолка из-за зубной боли, какой бы она, на самом деле, ни была… Или «храбрость» найти себя, вытащить, поговорив и решив все от и до, и привести же уже, наконец, в «дом», «к себе», в который каждый может вернуться, убраться и жить, если действительно этого захочет… и сам. И уже только затем – явить эту самую «уборку»… с собой… и миру. Все же мы Гудвины и для себя, внутри же, так сказать, и.., так или иначе. Вопрос лишь в том – хватит ли сил явить его огромную мощь и силу: при наличии обратной же наружности?..

Кстати! Если вдруг… Ну, вдруг. Ты задался вопросом и точно же не тревогой за меня: Что это ты тут так расписалась? Данные – не сдала. Зато… Так разгорячившись и, можно сказать, самолично и себя же распнув, сдала же чуть ли и не с потрохами, подчистую свой же портрет… И не столько именно свой, сколько окружения и… окружающих! Их же, как себя… По ним, если и не по тебе, легко же будет тебя же саму вычислить… «Легко», не спорю. Но и как, как минимум же, еще семерых таких же, как я. Пусть – не во всем и не везде… Но! Помнишь же: про параллельные вселенные и миры? А знаешь ли так же про двойников, разбросанных чуть ли и не по всему свету, а то и тьме, если и не конкретно же все в этом самом мире и… мирах? Вот и я – о том же. Пока же и это все дело дойдет до печати… Пока сгорит и направится к Совету… Или лично им и в руки перейдет… Пока они сверят и прошерстят всех же нас… Даже, а и тем более начав с меня… Будто и без меня – у них дел нет!.. Времени пройдет и уйдет, знаешь, столько?.. Что я и несколько томов «накропать» успею! А как только запахнет жареным и меня же прижучат-прижмут – там уже и срок давности, со сроком же и годности, уж выйдут. Ха! А ты думал? «Буду прятаться»? Дважды: «Ха»! Да и где это видано?.. Чтобы «опьяненные властью» и к опьяненной же… чем… правдой? Тогда уж – за правду! Хотя… Да и неважно! Уж за что, за что… А за это?.. И «посидеть», как и седеть, не жалко, знаешь ли. Не убила же? Не восстала и против! Не предала… А выдала секрет и тайну? Ну, разве что, опять и опять же: «Мадридского двора». Где-то… приукрасив. Где-то заменив и подменив… Добавив и отсебятинки… Я же – не «художник»! Хоть и пишу – как вижу. Буквально! Но и если только от слова же все: «худо»… Ничего. И до меня передавали все и не все – как есть. А я – чем хуже?.. А чем и лучше?.. Ну, хотя бы и тем, что не бегу от ответственности! Как и внешность менять бежать – не стремлюсь. Не из верха… вытекая. Сказала же, что приму, значит: приму и ответственность. Какой бы она ни была… Но и только лишь: свою! Как и себя же саму – приму. Да и уже… уже принимаю… принимаю… и… приняла! Как и роды же все прям. Смех смехом, а… смеху же и рознь. Ведь… Мне же все в себе – и нравится. И не еще, да. «Уже»! Так было давно. Есть сейчас. И будет… Останется. И… Да и чего ты, вообще, привязался ко мне – с этим, а? Отстань! Или хочешь пройти весь путь: через «Отвали» и до «Отъебись»? Не советую! Да и все к тому же верху – исправлять можно и нужно, когда есть: что не нравится в себе. Но начав все же, и прежде же всего, с головы и… внутреннего мира. Так сказать – перестраховавшись! Чтобы не получилось так, что, по итогу же и вдруг, вот та самая картинка извне – не понравилась бы этой внутри: и воображенная радуга над головой – в одночасье разбилась и рухнула не хуже, чем и идущие с ней же в комплекте розовые очки? Что уж говорить: за мечты и желания… А там и – жизнь. Я же приняла себя: такой. И совершенно неважно, что, по большей части, только из-за того, что нижнюю челюсть не видно, когда я открываю рот… А «верхнюю»… Ну да, называли: «заикой»! И ка-а-ак только не называли! Но потом же – я стала и «зайкой»… И вуаля! Мир заиграл поистине новыми красками… Шутка! Нет. Не «все». Ведь мне, и правда же, нравится быть: «зайкой» и «зайцем». А чем и не повод задуматься и переосмыслить, пересмотреть? А кому и не понравится, вообще? «Заяц с зайчонком»: так же нас называли… наверху. Эх!.. Были ж времена. Теперь же… Я и лошадь, я и бык… Ладно… Лад-но! Не так все: драматично и трагично… Но почему бы и нет? Я и заяц, и зайчонок… Прекрасный коллаб внутреннего переребенка и внешнего недовзрослого. Я – так считаю! А ты? Заяц… с кудряшками. Точ-но! Я ж еще была: Кудряшкой Сью. И как же могла это забыть!.. «Папина любимица». Что сама расчесываться не любила, так еще и ему запрещала. А чесать-то – было что… Все-таки, средней длины-то копна, чуть ниже плеч, темно-каштановых волос… В разы темнее же Влада и слегка лишь темнее Никиты… Но и не в черный же совсем уж уходя. Балансируя на тонкой, тоню-ю-юсенькой грани… Брюнетка, да! Подстриженная «Лесенкой» со слоистыми и рваными прядями – в переплетении же с «Каскадом». С отросшей и симметричной челкой, поделенной не поровну и левым же пробором… И именно же чесать, вычесывая и почти выдирая все с клоками и… слезами. Тогда же, как раз, вроде и в подростковый период, выпал момент моего очередного схождения!.. И соседства же в лагере с весьма… живучими личностями. И я не перепутала: живучими. С живущими же. Просто они… Ну… Так сильно любили природу и все же в ней живое, живущее и… живучее, а, на самом деле, так же не любили расчесываться, как и я, но и в отличие же от меня, так и не полюбили, пусть и насильно, что… и приютили кое-кого к себе. Благо, что и не в себя. Хотя и такие, возможно, были… Но – я не знала! И слава… Совету! Не: Союзу же. Вновь! Хватит ржать… А! Вот ты к чему… Так нет, родной мой, историю я хорошо знаю, но страну и город – все равно не скажу. Старайся лучше! В общем… Нет. Это не были цветы. Животные… Разве насекомые и… Это были вши! И… Врагу же не пожелаешь, как и другу, такого же… счастья. Через ш, щ, ж, з… И прочие такие же «прекрасные» буквы, являющиеся зачином шипения или… ругательств. Вот честно… Но – вернемся же к ребятам! Хватит уже обо мне. На сегодня и… сейчас.

Влад.., да и не дай же мне ругнуться снова, был… прост! И мог позволить же себе это. Как и все! А это и не практически: всегда и везде. Ведь был весьма свободным и, что не маловажно, свободолюбивым. Во всех же ее и этого самого же проявлениях! Как и жизни – на полную катушку. Он же позволял себе траты – на все… А если не на все, то на свои излюбленные удовольствия – вредные привычки. Куда входили не только указанные мной ранее вещи… Но и места не столь отдаленные жительства: будь то временные или нет; машины, ну и… девушки. Конечно! Куда ж без них и ему! Для чего же именно, думаю, не стоит объяснять… Для: того самого. Ага. Пи-та-ни-я! С последним же были, как я уже поняла, проблемы «поболее», чем со всем же вместе взятым: до и… и не у него. Конечно! Как и не у них же – с ним. Но зато только вот лишь у окружающих – с ним. Прям: и не «за что». И с этого же момента, как я опять же поняла, и начиналась особенная нелюбовь брата и братьев же – к другому своему брату… Но и, собственно же, с этим нам с тобой только лишь еще предстоит разобраться. Как и… со всем! Вопросов же – все больше… А ответов, как водится, все меньше. Но и кто сказал, что будет легко? Учитывая наличие не одной, а почти и трех семей при себе. Как и точек зрения – от каждого из их членов. И… у меня же одной!.. Тьфу ты. Опять: обо мне. Ты посмотри… Ну, ты меня тормози, если че, что ли, на виражах-то и с чудесами. Не знаю… С ничего вдруг петь начни. Хотя это и вряд ли прям уж чем поможет… Но – и все-таки. Я хоть переключусь! Пусть и ненадолго. Но и отключусь же от себя… Что же – до его стиля… Как и он же сам, тот так же был весьма «свободен», но и не чересчур… «спортивен». Зато порой и чересчур… домашен. Прямо-таки и одомашнен. Был прост по всему и всем – и этим же все было сказано! Непростительно даже прост, я бы даже сказала. Но только и снаружи… Опять же, со слов Никиты! Где он сравнивал его с… той самой обшарпанной и побитой временем дверью… На которую взглянешь – ничего необычного! И наверняка внутри же за ней – то же самое. Но внутри… Дело-то, как раз, было в этом – в отсутствии этого самого: обычного. Внутри же него и за ней – был по-настоящему глубокий… глубоча-а-айший мир, который он прятал от всех за своим же трухлявым сарказмом и какими-то до боли избитыми детскими шалостями… Ну, как по мне, во всяком случае! За своим же и прожженным детским лепетом… Как и душу. Сердце… А точнее, душу… и в сердце! А уже и его – не хуже, чем и Кощей свою же смерть в игле прятал. Он… боялся боли! Все той же самой боли и… Ты скажешь: как все! Но он вот как-то и почему-то же… сильнее всех. И вряд ли же все вновь утыкалось в семейную драму… Детские травмы… И тот самый же ему долг – за рождение и родом же откуда… Хотя могло быть и так… Но стоило же узнать это у него лично, чтобы уж и не догадываться. Не строить воздушных замков… из песка. Но и так, чтобы и непредвзято… А, собственно, и что? Что мы имеем с ним, на момент? Курение, алкоголь… Вещества и… связи на ночь. Разгульная и веселая жизнь! Понимаешь, да? Смекаешь? В чем причина… В попытке угнать и угнаться. Не загоняясь и… лишний раз. Убежать! Как мог же и может вот – все старается и пытается… Да только от себя не убежишь… Как и от того, насколько же бывало, что и выдавал… сильные вещи! Сильные. И не столько же по внешнему признаку, сколько по внутреннему… Мощные и дельные! Он же мог дать насущный совет и разложить все дотошно и по полочкам… А мог не заморачиваться как и всегда и просто порекомендовать в добровольно-принудительном порядке: намотать слюни и сопли на кулак. Со слюной же у рта и тьмой… чернотой в глазах! По большей же части лишь потому, что начинали же подбираться, таким образом, к нему самому. Так близко и… просто. А это уж – не по нему. Ведь он это прячет! Прячет себя… Но, правда, как и с убеганием и тем, что все проходит и это пройдет: момент придет и все всплывет.

Что же по тьме и черноте глаз… Это не просто «фигура речи»! Отсылающая к злости, ярости или гневу… Резкости и дерзости… Холодности и расчетливости… Нет. Это и, правда, превращение! Затемнение и даже «затмение», демонизация глаз. Происходящая, как в случае же с Владом, и неспроста я сделала на нем этот этакий акцент, не так просто, как, например, у темноглазых. Где уже и сами зрачки были черными, почти и сливаясь с темными радужками!.. И им же ничего не оставалось более после этого, как кроме поглотить еще и глазные яблоки, не растрачиваясь же практически на них. Тьма легко отходила от них и в мгновение того же самого ока, одного и второго, изменяла оставшуюся поверхность глаз. Не так сильно контрастируя, буквально и только отходя.., а уже и поглощая. Как итог же – полностью черные глазные яблоки. Разве что и с небольшими «хрусталиками». Чисто – для проформы, как температура и блики же от света извне, отраженные таким образом изнутри… Но и если даже в уменьшенном виде, того же Никиты, словно и при демоверсии, это все смотрелось, скажем так, не менее жутко: то здесь, в случае же Влада, и увеличенном и полном формате, все было куда хуже, как по мне… Смотрелось же все – от начала и до конца. От зрачка до глазного яблока… И это… захватывало, равно как и пугало. Страшная красота! Пусть я и видела это только раз да и в черно-сером, почти же черном цвете. У Никиты же! Вместе же и с крыльями. Попросив же сама и «показать»… Думаю, у Влада это выглядит не менее впечатляюще. Как и у меня… Да, так и пугающе! Хотя и в его же случае, это не только как затемнение, а скорее всего: как и само же «затмение»… Луны или Солнца. А там: сразу же и двух… И в двух же! Глаза его – становятся почти черными, но все еще с тонкой белой каемкой… Будто и изначально же белые глаза стали с черными, но уже и расширенными донельзя зрачками. Страшно… красиво. У него… У них! Окей. И нас же всех. Ла-а-адно. А там… И у остальных! Старших и… маленьких.

Да. Хоть Никита и был самым младшим среди… них… своих братьев, но его это и не особо расстраивало и коробило. На началах, да, конечно, было такое!.. Как и он же сам говорил и признавался… Но после… Он просто понял и принял это. Привык к этому… Да и вовсе же стал благодарить за это. Как: за опыт. И за жизнь! Пусть и за раннеобращенную и неизменяемую… Но и все-таки! Жизнь… А все благодаря тому же выходцу в четыре цифры возраста… Что забавно – и в сорокалетний, даже почти и сорокапятилетний опыт на вид, как и жизненный стаж… За жизнь, которую он ему дал: как отец; и за семью, которую так же предоставил. Пусть в некоторых моментах и делах – почти и не считаясь с ним… Уповая на свой возраст и опыт – в сравнении же с его и их же, на самом-то деле, отсутствием, знатно превалирующие над его и ним самим… Но и на это он не обращал особого внимания… Да и на подмогу же, в отвлечении и переключении внимания, тогда ему приходили учебные заведения… Вместе с их учащимися и обучающимися – его же сверстниками и сверстницами… Почти и… не почти. На человеческий же все манер! Его друзья и подруги по сердцу… И сестры и братья по разуму… Пусть, правда, поначалу да и где-то же дальше продолжая, точно и не заканчивая, не все так и считали… Но и в семье же – не без урода! А дети – злые. И по всем же сторонам… Как и взрослые! Но больше, конечно, люди… И их же родители! Пусть они и до конца поняли, но не до конца и приняли наличие, помимо себя, еще каких-то особей… «Сущностей»! Которые еще, ко всему, и выглядят же как они… Но – и не они! Неизменность, в этом плане, не столько не помогала… вообще не помогала… сколько и подпортила же нервов и крови. И не только тем, у кого ее не было… Соответственно, да? Она почти что уже и вредила. И опять-таки: всем! Как никогда. Да и как ничто… Как никто и нигде! Не все же жили одно количество времени – лет и… веков! Только обращенные ангелы и демоны. А люди… Это давало ход сменяемости их. И тех же, кто между сущностью и ими – выбирал их. Одни уходили – на их место приходили другие… С другими энергиями и способностями… Но неизменным оставалось… оставались неизменяемые. Что существенно портило и поджимало, поджевывая, картину мира некоторым особо интересующимся: «За какие такие заслуги?». За красивые глаза! Не иначе… Но что интересно, если чистые ангелы и демоны, как и их смеси, меж собой еще как-то и успевали проскочить под горячей рукой людского правосудия, то вот смеси первых и последних… вызывали что ни на есть ажиотаж… с самыми прекрасными, ужасными чувствами. Под нелицеприятные и прямо-таки бранные слова… Вот-вот и готовые же перейти в рукопашку. Битву, бойню, а там… и «войну»! Но что же во всем этом стоило понимать, помнить и знать, так это то, что… не все же были такими. Опять же, семьи и уроды… Что были, что стали… Но – были. Были и есть такие! От этого никуда не уйти и не спрятаться. Но хоть это было и логично… Но, как логично, так и крайне прискорбно. Ведь равновесие и баланс, гармония работали по всем сторонам… А уж и тем более: меж добром и злом. И ты спросишь: И что же тут не так? А то, что порой одно имеет под собой куда более и совсем же другое, чужое и иное… И вот уже зло из сказок перетекает в бытие. А добро бытия – в сказки… И на месте, где мог просто образоваться серый мономир из совокупности и симбиоза двух миров, черного и белого, и существовать же как просто «серая зона» и «золотая середина» меж них, пусть и не совершенно самостоятельно и автономно, но и кто может же этим похвастаться, как и синонимичной же идеальностью, образуется смерч, снося все и всех на своем пути. И остается лишь только молиться, верить и надеяться – не оказаться внутри, не вдохнуть его неожиданно зеленых испарений и не примкнуть же, в случае неисполнения первых двух пунктов полностью, полюбив вдруг, к одной из сторон… не только чтобы было психологически спокойно, комфортно и не быть одному… чтобы «дружить против» и восстать против второй и предать не только свое, но и все, а остаться в стороне и просто понаблюдать за всей этой ахинеей и анархией. Не хуже, чем и за горящим Троянским конем на масленицу! Вот только это не просто конь. Да и масленицы никакой нет. Как и праздника. Не до него же… уже и конкретно же сейчас. Но какая разница, когда все весело кричат и прыгают через его отвалившиеся и упавшие обугленные части? Никакой. Как и в том – какая часть его отлетела первой. Плохо всем! Хоть и на деле – стонут от боли и падают в него… из него же… не все. Из этого же самого: не просто коня. Только чтобы не задохнуться и не умереть! Лучше ли – сгореть в таком случае? А лучше ли – смотреть со стороны и делать ставки: «На кого же в этот раз упадет жребий – на орла или решку?». Про себя же прося: «Только бы не на обоих – не на ребро». Ведь в таком случае – это вновь повторится. Только уже в новом времени и при новых же локациях, с новыми и людьми… Не с новым же лишь смыслом и посылом, как и истиной. Все спрашивающими же где-то внутри с подсказкой, но как будто бы и со стороны, все тем же ведь рассказчиком, вновь и вновь и будто по кругу: «Кого же все же жальче – поджигателей или внутри горящих? И лучше бы, конечно, не повторяться». Как и не казаться! И, на самом деле, оставаться при своем и себе. При своем же лучше и себе же хуже. Чем при своем же хуже, но и всех же лучше…

Но и, конечно же, как без этого… Основная и куда более важная, значимая причина недовольства и нелюбви к существам была в… чем бы ты думал и подумал… пи-та-ни-и! Недалеко от Влада-то ушли. В той же самой энергии, которая нужна была всем для жизни. Тут-то ангелы, демоны и люди, как раз таки и делились, уже не на три группы… С размытой границей – как смесями же меж них… А на ровные и четкие две категории – охотники и жертвы. И если с тем, что выше, неприятием и непринятием, почти что и теоретическим, еще можно было как-то бороться – не можем же мы нравиться всем, то вот тут, уже и на практике, становилось не до смеха и реально хуже. Они же были нашим питанием! И мы это понимали… Но и, что важнее же всего, понимали и они. Они. Все так же, правда, не принимая. Ну а мы? А мы – питались! Не убивая же, конечно. Не в жизни и не по своей прихоти. Своему и желанию! Как и воле. Во всяком же случае… Да и на сам же момент: лишь спасая и залечивая. Пусть и, периодически же лишь, в основном… Но – и все же! Но и кому, какая разница, да? Когда бартер из обычного «дашь на дашь» перетекает в… «энергетический обмен». И если же эмоционально это еще можно было как-то перенести, вынести и вывезти, со слов же делящих, то вот с энергией – такое уже не прокатывало. Хотя, что там же, что этам – одни и те же силы затрачивались. Тратились и выгорали… Просто, когда это перешло во внешний мир изнутри и стало видимым потоком, в отличие же от крыльев, все как-то сразу переменилось и все же как-то сразу засуетились. Хотя ничего по факту-то и не изменилось! Что было не видно – стало видно. Все. Но – нет же!.. Благо всех же и вся от ежесекундного же «разбора полетов» спасал всегда и всего один лишь только принцип: не ты мне – не я тебе. Иначе говоря, не я тебя – не ты меня и все отстали от всех. Никто никому не мешает и никто ни к кому просто так не лезет. Все друг с другом сожительствуют и сосуществуют – в равновесии и балансе, гармонии. Лишь периодически же кормясь… Насыщаясь и взаимно перенимая… Были, конечно же, и тут те, кто понимал это, как и то, что без этого никак и где-то уже даже почти и воспринимал же адекватно. И без сопливых! Наравне, опять же, и с теми, кто – не. Но – все было равно. Не от: все равно. И все же были равны, как бы там кто и ни казался же равнее. Потому что: был. И это нужно было просто понять, если уж и не принять. Как данность! И что так было нужно. Как и для кого-то же светящие звезды. Как же и то, что с этим тоже уже ничего не поделаешь. А раз делать что-то все равно надо – надо понять и жить дальше… С пониманием же незыблемости общей жизни и ограниченности частной свободы. Если уж что мы не убиваем мирных жителей, а только мафию не котируется же частно и не бьется же общими усилиями подряд. Ну а долгая жизнь, как и неизменяемость, не всегда же и всем играла на руку. И выходила же в плюс! Каждый варился в своем котле и горел в своем же аду… Как и парил в своих же небесах и в своем свете… Стоило лишь понять и обвыкнуться в этом, чтоб увидеть это так. Так, как правильно! И как это выглядело же, на самом деле. Не иначе. Не все ведь везунчики, как и все не везунчики. И все же – как и с добром и злом… Крайне индивидуально!

И пока учеба же для всех, несмотря на спектр всевозможных услуг, предоставляемых существам, как и людям, была и оставалась же обязательным и чуть ли не должным элементом такой же социализации и коммуникации – Никите же просто нравилось от души все это. Учиться! Как и носить форму со сменкой. Хоть и презирал все же: «бабочки». Ему по душе же были – просто галстуки. Конечно, с туфлями и брючными костюмами. Будь то «двойка» или «тройка»… Как и те же самые костюмы, но и отдельно, и вразноброд… В виде брюк и рубашек. Пиджаков и жилетов… Ой, а вязаные-то, вязаные жилеты… М-м-м! Ну, нравилось! Одному же из немногих, наверное. И не наверное! Нравилось быть в этом мгновении и в этих моментах… И да, он единственный получал от этой должности удовольствие. Ну и что! И пусть же даже это не была прям великая потребность… Особенно же для него и… его же настоящих лет. И он вполне мог постигать все это и сам. И в один же заход! Будь то очно или заочно, дистанционно… И уже бы сто раз постиг и не ходил… Но он – просто не захотел! И, закончив свое образование до, в который же раз сменив специальность – уже с юриста на редактора, он решил попробовать теперь экономическую специальность, того же, кстати, университета, и просто выучиться на экономиста. Да! Вот так просто. Но и уже вместе со мной и нашей общей подругой. В первый раз в первый класс… Сно-ва! Да. Просто: снова. Не в первый раз, не в класс… Да и не на курс с группой… И не детсада! Доучиваясь же фактически – все же второе полугодие последнего четвертого курса… Да и чего нет? В жизни же нужно попробовать все. Тем более: в вечной жизни. Опять же, кто какой смысл вкладывал в это. А ему, как и учиться, нравилось же еще и общаться. Напрямую! И со всеми. И даже если где-то обгонял по темам и понимал больше, скрупулезно верил в повторение как мать учения и подтягивал за собой остальных, если возникали проблемы и потребности. Но и не кичился, не выпячивался и не отсвечивал специально. Старался, во всяком случае. Не всегда же, конечно, и получалось… Но и кто здесь не без греха? Точно не он – демон! Пусть и в прошлом же – человек. Еще же чего лучше! За себя и того парня, как говорится. Все грешны… Да! А он еще и в двух жизнях будто побывал. Минимум… Как и я же, собственно, сейчас. И есть. Но и вместе с тем он был, продолжал находиться среди масс. Учился на ошибках, выходя из них. И снова входил… Переживая же лишь только за потоковость. И больше – как смертность. Но и радуясь изменяемости и сменяемости, новизне-новости… По нему – жили бы все одинаково! Он бы и не думал об однообразности и стагнации. Наверное… С семьей-то своей – он не скучает! А они, к слову, не первый год и век с ним вместе живут.

Ребенок? Да. И еще же какой… Самый же что ни на есть: настоящий. С искорками в глазах, интересом ко всему и всем… С открытой душой и сердцем. Не совру, если скажу, что он был самым сердечным среди всех. В сравнении же – со мной… И не только в их семье. Как и в моей. И… еще одной. Не только и в университете. В городе, стране… В мире! Не побоюсь даже этого слова: вселенной! Да и не только же из-за своей какой-никакой, а бывшей и, в то же время, совершенно не бывшей человечности. В принципе. Ему же одному, что пока на моем собственном веку и из демонов же… да и на сугубо мой личный взгляд, целиком и не частями, не точечно и в моментах, удалось сохранить это и пронести… Как свою же душу и… в сердце! Но и не только это и в себе. А еще и пронять на это же остальных. Перенять от себя и отдать им… Пусть, порой, и на расхищение – в одну сторону. И не всем же, как и всех… Но иногда же – и взаимно!.. Кто учился же с ним да как и я же, собственно, учась, всегда терялись и до сих пор же теряются, теряюсь в понятийном аппарате: «Светлый он или темный? Чужой, иной он или свой? Их или не их? Живой или?..». А он и не спешил открываться до конца, что в новой, что и в старой компании. Ведь, как и учиться, общаться ему нравилось еще и быть «чужим среди своих» и «своим среди чужих»… И пусть мир розовых очков чаще всего и всех становился и был его миром… Что было, конечно, и не очень хорошо. Но – и не плохо! Учитывая же, как и когда он перенес становление демоном… Да, может, он и не выбирал – кем быть. Но и оставил за собой право – каким им быть. Человеком же! И в демоне. Да! И не: наоборот.

Влад же, к счастью ли, горю, но и своим, не поддерживал его в этом. Но, что и важнее же всего, как и значимее же для самого Никиты, и не опровергал. Ничего не говорил против! Может, потому что завидовал, что не мог видеть мир таким, как Ник. А может, как с Дедом Морозом у человеческих семей: не хотел разбивать его веру и надежду… Его желание и мечту! Любил его. Лю-бил! Ну ладно тебе, Ник. Видишь же – как я хорошо тебя знаю. И как – ты. Ведь знал, и не упрямься, знал к чему все приведет и готовился уже зачеркивать. Признай уже это сам! И он ведь признается… Не судим сами – не судимы и будем. Тем более мы все тут толерантны и… Шут-ка! Нет. Ну, не дуйся. Братско-сестринская любовь – это не инцест. Ну, не всегда, во всяком случае. Как и братско-братская же. Хотя… Зато и не твинцест, м? Хоть, опять же, никогда в этом не признавался. Да и вряд ли когда-либо, вообще же, признается, я думаю. Но про себя-то точно сделает это… Если уже не сделал… Не сделал же? Противный. Засранец и садюга! Я-то – от себя все слышу. А ты – от себя? И себя же! Как завидовал и в том, что Никите свезло с большим обхватом территории. Преимущественно же – женской населенности и направленности. Но – были и исключения… По нему же – сохли все! Вот: все. Когда же закадычный наш рыжик привлекал лишь таких же, как он сам. Но и с кем поведешься… Да и он сам же не надеялся на большее. Но и не соглашался на меньшее! Как и Никита, но и в разрезе все той же зависти… Белой, конечно же. На светлом же глазу! Без Владовских же и примесей… Ведь посматривал с ней не в обратку, а вперед. И смотрел лишь на другого… брата. Стараясь же хоть в чем-то, если и не во всем, походить на него. Пусть хотя бы и утонченным и строгим стилем… в той же самой одежде и обуви. Ведь остальное все висело на нем мешком… с картошкой, утягивая к земле, или сетью с грузилами, что и без подцепления и подсечек, только набросил – и сразу же на дно. И расползалось же, растекаясь на еще пока влажной коже, как маска из папье-маше, или разбивалось, раня ее как никогда нежное и хрупкое состояние при первом же порыве и налете ветра на наледь над стоячей водой ранней зимой. Будучи же не «не пошитым под размер», ведь дело и не в нем, разве что в сухости, а буквально выточенным и выскобленным из холодности и тяжести внешней, и снежности и льдистости внутренней, все того же мальчика Кая. Не Каина! Хоть и парня. Но и не мужчины… Хоть прошло уже больше, чем пять, а там и десять лет… По человеческим же меркам… И все – для и по девочке же Герде! Не скромно… Да. И не похоже! Но и его же зовут – не так…

****

Взвихрив мелированные светло-каштановые пряди своей правой пятерней, одновременно укладывая и прилизывая челку на правый же бок, а левой продолжая «зависать» на клавиатуре своего серого ноутбука, сидя в гостиной и своей же квартиры, в том числе, Никита и ее убрал со стола, закидывая теперь обе же их за спину. И, откинувшись на спинку стула из темного дерева, в цвет и самого же стола, что шел же в наборе к нему, оперся на его задние две ножки и «завис» над полом в воздухе, потягиваясь теперь обеими руками вверх. Почти и «протыкая» стулом ковер с высоким черным ворсом и причудливыми большими белыми цветами на нем! И не потому, что те были не «по размеру» ковра, а потому, что не по своему размеру, возможному и стандартному, явно и сильно же его превышая. И, что еще интересно, они были даже не похожи на самих себя! Как и на своих собратьев. Да и сосестер! Вроде тех же роз и-ли лилий. Это был какой-то симбиоз и скрещение одного вида растений с другим. Но и так, что было и непонятно – кого и с кем, еще же и изначально. Чья была основа?.. И чьи вкрапления? И в какой пропорции, вообще? А змеи-стебли с мелкими шипами, полосующие поверхность ковра вместе с листвой от и до, только еще больше подливали масла в огонь: превращаясь в какое-то змеиное гнездо и их же клубок, а порой и в каких-то осьминогов-лиан. То здесь и полностью пропадая под мебелью, то там и выходя за края. И не только же самой мебели!

Не обратив же внимания на это, как и на почти что полностью расстегнувшуюся на груди рубашку в крупную черно-красную клетку, распахнувшуюся по краям и открывшую не только «алмаз» меж ключиц, но и толстую черную короткую цепь на шее с черным же керамическим крылом на ней и гравировкой сзади А, развернувшейся к нему сейчас и «в грудь», он продолжил тянуться к самому к потолку, стараясь не столько размять мышцы, столько растянуть легкие и набрать в них побольше воздуха. И не от духоты помещения, в результате чего и тяжелого, сбивчивого дыхания, появившегося некоторое время назад, а скорее от желания отвлечься и ненадолго переключиться: из-за невозможности нахождения в скованности, в одном и том же пространстве да еще и сидя в одном и том же положении, достаточно долгое время. Рукава ее также были расстегнуты и закатаны до локтей, позволяя куда большую широту действий. А после тех же самых высоких «потягушек» – были и вовсе оттянуты еще дальше и выше, стянувшись над ними.

Просидев в таком положении еще какое-то время, дабы поскрипеть и потрещать всеми мышцами и костями сразу да и до конца, он, наконец, опустил руки, вернув их в положение перед собой, и, уперев их в край стола локтями, надавил подушечками пальцев на глаза. Заставляя взметнуться в кромешной темноте за веками разноцветные круги! И будто бы перезагружая, тем самым, свой еще «головной компьютер», приводя и его в чувства, заодно и сметая же все свои мысли в кучу: из всех же возможных и не углов сознания и бессознательного! Но только раз от разу, нажимая и излишне же пере-жимая, что пальцами снаружи, что и внутренними же напутствиями себе и им, только еще больше раздувал их, разгоняя и разнося вновь по всему же пространству. Теперь уже полноценно улетая и вместе же с ними в только себе же понятные дальние дали! До этого же только временно отскакивая и отпрыгивая в свой мир от мира же реалий со ставшими вдруг чрезмерно громкими: стуком стрелок часов, треском огня в камине, голосами же за окнами, полностью же закрытыми по всей стене за ним, от натяжного потолка и до самого пола, включая и дверь, ведущую на веранду-лоджию, топотом шагов по ту сторону также закрытой входной двери квартиры и куда же без почти полной монохромности комнаты, в которую он перебрался из своей же полихромно-радужной, надеясь на помощь и какое-то улучшение, увеличение продуктивности – за счет пребывания в ч/б формате и стандарте!

Вот только если поначалу это еще как-то работало – как отвлечение внимания и смена угла обзора. В принципе: вида! То после же и теперь – это только еще больше мешало, чем все и вся… до этого, вместе же взятое. Отсутствие разнообразия, которое должно было настроить на нужный рабочий лад, не отвлекая ни на что, расстроило полностью: белые крашеные стены с редкой перебивкой на кирпич – слепили, черный натяжной потолок со встроенными пластиковыми белыми светильниками и таким же светом – угнетал, придавливая к такому же, как и он, ламинату пола и только лишь ковер, казалось бы, во всем этом спасал, но и он, в то же самое время, все же портил, являясь лишь небольшой деталью и ответвлением от их же, стен с потолком, «совместки», призванный же скорее оттенять, но, на деле, выделял же еще больше. Как и белая керамическая посуда с приборами из нержавеющей стали, которые Никита сдвинул чуть в сторону от себя. Ведь, как ни крути, а все-таки это был – обеденный стол! Не его рабочий и не из его комнаты. И пусть последние еще неплохо и контрастировали, выделялись из всей ч/б утопии. Но, как и все, тоже ненадолго. Рискуя вот-вот тоже быть поглощенными и утонуть, отправиться на дно. Куда-то глубже, чем сама Марианская впадина!

Отодвинув же теперь уже и ноутбук подальше от себя, решив окончательно оторваться и отдохнуть, тут же устроив и «профилактические лечебные упражнения для глаз» – смотря то вблизи, то вдали, – желтоглазый обвел все находящееся вблизи него и рядом взглядом и перевел его в сторону, по правую же сторону от себя. Тут же почти попадая им – на черную железную стойку, подставку-гарнитур для камина, что так удачно стояла около него же самого: со всевозможным же инвентарем ей под стать – для помощи в розжиге, а заодно и уборке, вроде щипцов, кочерги, щетки и совка. Рядом с которыми уже, слева, умещался и черный деревянный шкаф со стеклянными дверьми и серыми металлическими круглыми ручками: за которыми, в свою очередь, в три ряда полок стояли книги всевозможных размеров, от больших к маленьким, и цветов, от темных же к светлым, практически и прилипнув друг к другу. А внизу, во второй как и нижней же части этого шкафа, его тумбе, уже и без дверей, находилась дровница: со светло-коричневыми древесными же поленьями, раздробленными и уложенными под самый ее козырек, прямо-таки и готовыми для погружения в камин и его пламя.

Пробежавшись глазами по старым и новым корешкам книг, прочитав и некоторые их названия, как и авторов, даже и со своего места не вставая, – буквально же, с другого конца комнаты и от противоположной же стены, – Никита обратился взглядом и к самому многострадальному камину, что разве не краснел и не икал от излишнего и частого упоминания себя, где бы то ни было. Но – зато точно «краснел»: от разгоревшегося и трещащего в нем поленьями пламени! То ли насмехающегося над ним, то ли и кашляющего, меж делом, а то ли – и все же вместе. Будучи выполненным целиком из черного кирпича и облицованным черной же глянцевой плиткой, он будто бы был еще и черным зеркалом, отражая в себе стоящий перед ним черный кожаный диван и два почти таких же, но уже и белых, кресла к нему. Вся же эта мебельная семейная композиция – была выставлена так не только в поддержку друг друга, но и прямоугольным горизонтальным деревянным рамам на стенах: где в черных из них – висели темно-серые и светло-серые же силуэты людей на фоне светлого пейзажа, а в белых – уже светло-серые и темно-серые же пейзажи и на темном фоне из стоявших сзади людей или просто однотонном. И, чередуясь через одну, добавляя цвета и света и так, они освещались еще и черными металлическими плафонами с белым холодным светом под стать же потолку, расположенными по обеим сторонам от них. На камне же корпуса камина, прямо над его мини-полочкой с фотографиями, висела высокая и довольно широкая черная «плазма», прямо под теми же все самыми злополучными и громко стучащими часами с черно-белым циферблатом: с белыми полосами вместо цифр и такими же стрелками без наконечников на черном фоне.

И стоило же парню переключиться на лица в тех же самых белых рамках, что были и у картин, но и в случае же их – куда меньше по размеру и по разности же положения, как спокойный и меланхоличный, даже немного скучающий и уставший взгляд, от долгого же нахождения за компьютером и в его белом и ярком, почти и разъедающем же все и вся, до красноты и коричневых же вкраплений, в нем свете монитора, вмиг заиграл новым и ярким оттенком желтого, почти что и солнечным: с небольшим лишь еще оранжево-красным оттенком на белках и, кажется, даже потеплел! Ведь это была не столько и некая же дань памяти, по факту, сколько и «личное настояние главы семейства» в именно таком «облагораживании семейного же уюта и объективизации сплоченности семейной ячейки», таким образом – демонстрируя их же всех, но и все с той же поддержкой «общекомнатного» черно-белого формата. Пусть где-то и весьма хаотично! Что сами фото в рамках и качественно – кто куда успел; и в зависимости же все еще от вертикального или горизонтального расположения их; что и количественно: где они могли быть и по одному, и по двое, трое.., не меняясь, где и почти также, но и уже меняясь местами. Но одно всегда и точно оставалось незыблемо – одна же их и общая, главная фотография, что была значительно больше, выше и шире всех, и стояла же ровно посередке, как бы венчая собой всю до этого недокомпозицию и убирая же, тем самым, с нее это самое «недо»: своим единством и без добавления же к ней «пере».

Чуть левее же камина – шла дверь в кухню из темного же дерева с круглой серой металлической ручкой-замком, матовым стеклом и металлической вставкой по всему его краю, как бы окаймляя, таким образом, его. И стоило же только представить, что в том темном и душном помещении заперты одинокие и скучающие, плачущие без парня продукты, как и тут желудок его дал о себе знать, и взвыл целой стаей голодных больших китов! И ведь ничего бы не стоило ему вмиг рвануть туда, на спасение их, и вернуться же так же обратно. Даже – и не пользуясь своей демонической силой и скоростью. Но на столе же все еще мерцал белым светом монитор ноутбука, так и зазывая уже закончить, а скорее даже уже и прикончить начатое: чтобы уже и «со спокойной душой» идти, куда ему захочется. Но так же – неинтересно! Так и потом ведь: не захочется. Хочется же, как правило, в моменте и процессе. Точнее, не хочется и что-либо делать тогда, как кроме желаемого, а надо. И так рубрика же «Что бы такого поделать, чтобы ничего не делать насильно?» вновь распахивала перед ним свои гостеприимные двери! Ведь и сколько уже раз он так бегал до: попить, поесть, в туалет, в ванную, закрыть незакрытую дверь и открыть же ее снова, резко вспомнив, что что-то забыл, тут же ее и закрыть, одергивая себя, что все взял с собой и давно, открыть окно, закрыть окно, полежать на ковре перед открытым балконом, чтобы следующие полчаса, а то и час, разглаживать одежду и вычищать ее от мелкого сора и катышек, встать с ковра, начать разглаживать и очищать одежду… И так далее и тому же подобное! Погода явно была – не летная. Звезды не сошлись! Так еще и перли задом все и сразу, запрещая небу гореть, а аду замерзать. Иначе и нельзя же было объяснить это «выгоревшее состояние» не только души, но и тела, уже даже и полностью легшего на стол с ватной же головой и взирающего на все теперь уже не происходящее и впереди же него в прихожей со скрещенных «влежку» под головой рук и донельзя же сухими, в щелочках меж, как никогда тяжелых, век, глазами: решившими все же скользнуть для начала и перед плановым же, полным осмотров очередного помещения квартиры – по «неприкаянному же ее кусочку», уже не гостиной, но еще и не прихожей, лестнице на второй этаж. Начинавшейся у противоположной стены и ее правого же нижнего угла, а заканчивающейся и уходящей уже на сам второй этаж и в ее же левый верхний угол, проходя над ее таким же нижним и самой прихожей. Ее широкие ступени из все того же темного дерева были без задней стенки – подшива. С черными металлическими перилами, состоящими из двух столбов из балясин-вензелей и стоящими же снизу и сверху лестницы, как ее же углы. Весьма скромно и со вкусом, стоило же сказать! Особенно если и учесть, что «рисунок» их был ничем иным как рисунком же ковра: будучи выполненным из тех же самых цветов, только уже и без шипов на стеблях и в их же, как это стало видно лишь здесь, «естественном размере».

Прихожая же в сравнении, но будто бы и в отместку за выбор ее в этом осмотре последней хоть и по порядку же от ближнего к дальнему, а не по значению, только на небольшую часть открывалась взгляду Никиты – с того самого места, где он сидел и с которого же пока не намеревался сходить. Так еще же и белая крашеная стена, выросшая буквально и будто бы случайно перед ней, но так и не разросшаяся же, не растянувшаяся и не разъехавшаяся в свой «полноценный размер», замерзшая же и в чуть меньше половины себя, исполняла роль перегородки и хранилища верхней одежды, головных уборов и сумок. Пусть и с невидимым же конкретно сейчас, но памятным и по памяти же имеющимся, просто встроенным с другой стороны в нее, черным деревянным шкафом-купе с ручками в цвет. Без нее же, равно как и до нее, от всей прихожей был виден разве что кусочек тумбы для обуви в четыре ряда полок из того же все темного дерева, как и сами же ее ручки и зеркало в черной круглой и вертикальной раме, под стать же рамам в гостиной, висящее над ней с черными стальными крючками для ключей и уже под ним. Слева же от них, как и в случае же со шкафом, по памяти и знанию самого парня, находилась темная, почти что и черная стальная входная дверь с ручкой же под стать и обитая же изнутри черной кожей. Перед ней же, равно как и под ней, лежал черный коврик с низким и грубым ворсом: походящим скорее если и не на мужскую щетину, то уж точно на наждак, чем и сам же «коврик». Ну а в самом углу прихожей, у шкафа – стояла напольная вешалка из той же самой темной стали, что и дверь. Но уже и для ежедневной небольшой, как по количеству, так и по качеству, верхней одежды на ней. И все. Ничего лишнего! Все же – довольно минималистично и чисто по-мужски. Ведь и никакой забитости крышки тумбы всевозможной женской мелочью: от разнообразных расчесок, заколок, резинок… до каких-нибудь косметических средств, флаконов духов да и всего же, подчас, остального наполнения сумки, что была вывернута наизнанку при поиске же все тех же ключей или телефона, находившихся, скорее всего и на тот момент, на самом же ее дне. И это же еще – при лучшем раскладе! При худшем же – уже в руке или у уха. Ведь первый шаг к поиску затем очков не на голове, когда они же и на голове, таким образом, был уже сделан. И ладно же если еще – солнечных! Это – шаг номер два. А там… Сколько их еще будет или уже – каждая же решит для себя сама. Здесь же даже ключи висели на специально отведенном для этого месте. И только же сам шкаф, вместе с тумбой, был укомплектован и забит под завязку: чистой и развешенной на отдельные деревянные или металлические вешалки верхней одеждой, как альтернатива же ежедневной, как сам. С ровно разложенными же над ней на полке – всевозможными и не головными уборами. Как и с сумками же – под. И такой же чистой, только и расставленной же на отдельных полках, выделенных в обувнице для каждого члена семьи, обувью. Остальное же, что не влезло или не было нужно пока на момент, висело в чехлах и стояло же в коробках, соответственно: так и у каждого – в своем шкафу и в своей же комнате. Ничего не было разбросано и не лежало же бесхозным. Или сброшенным в спешке и оттого же еще: не убранным. Чистота стояла идеальная – для мужчин! Но и убирались же они, «скорее всего», не сами. Как и все же, в основном, доверяя большую часть уборки специальной для этого службе. Но и что по части же: глобального! За собой же, всем оставленным после себя и собой же, как было видно же невооруженным взглядом, следили и убирали – сразу же и они. Не скупясь, а скорее даже и поддерживая чистоту и порядок в частности, наравне же с общими. Опять же, как все! Да и не все же доверять и делегировать другим… Что-то надо было уметь и делать же самим. Ведь свободное пространство ценилось ими ничуть не меньше, чем личное! Что одно же из другого, по факту, и вытекало. Да и, так или иначе, а входило в частую и общую же юрисдикцию, на тот или иной момент времени.

Но Никите же сейчас – мешало все и ничего же не помогало! И даже эта самая их дотошная чистоплотность-чистоплюйство. Мысли же настолько зашли далеко и глубоко в тупик, отбрасывая набор и редактуру текста Софии в дальний ящик, что ему бы впору было сорваться и пойти вновь убираться… Переделав же практически все, что мог и не и что сделал же еще далеко, задолго до этого: «Прибраться здесь и везде, во всей квартире, в своей комнате, переставить мебель и рамы перевесить, поменяв их местами, гардероб в шкафу, как и обувь же в тумбе пересмотреть и что-то убрать, либо же наоборот что-то в них или во что-то же одно добавить и пыль протереть, в конце-то концов, но перед этим же еще – ее найти бы было хорошо, поесть да, наконец, и снова же попить, сходить в ванную и туалет, по которому же уже кругу да и отвлечься же уже как-то иначе, может, уже и вздремнуть да и поспать уж нормально, выспаться, учеба ведь учебой и работа работой, но и отдых должен быть по расписанию, тем более у такого недооцененного труженика и перфекциониста, почти что и терминатора, как я». Под конец же всего и всех – ему и вовсе же начала мешать даже тишина! Да. Да-да… Когда, казалось бы, уже некому и нечему, и он нашел же все же в себе силы оторваться, наконец, от стола и вновь попытаться уйти в текст!.. Посчитав же и все упражнения, на хоть и минимальное, но восстановление, выполненными. Да и себя же самого – вполне отдохнувшим. И вроде бы даже окунулся в него, погрузился в междустрочие и междубуковие… Междузначие: тем более! Но и тут же, как назло, только найдя секундный приют и сам же уют в тишине, взял и в ней же потерял. И еще больше раздражился и разозлился, когда почти полностью оглох и перестал также слышать все и всех: от тех же часов и камина… до людей. Как и видеть же ту же самую все комнату, сосредоточившись на и также все всего себя – в одной точке. Попав просто в полный вакуум. И что же тут плохого? Простор для фантазии и воображения… Никто и ничто ему не мешают. Как и он же сам, себе уже, не мешает. Но вот только если раньше эти самые раздражители и мешающие сбивали его и мысли, как самолеты, не давая уйти в себя… А, как раз таки, и давая же работать! Сейчас же – они отдали все то свое управление в его руки – и вот уже те же самые самолеты стали вертолетами. Ему же, из всего и всех, только и оставалось сейчас, выяснить – куда бы ногу или руку выбросить, чтобы упереться… и приостановить эту пьяную вакханалию? А, прежде всего, самого же себя, как основного и главного раздражителя себя же!

Но и вновь же уткнувшись пустым желтым взглядом, только и в свои же собственные ноги, обтянутые темно-синими узкими джинсами, подвернутыми снизу до щиколоток, он попытался сосредоточиться на них: зависнуть просто и на нитях же в их ткани. Замереть и… попытаться же подсчитать их, тем самым структурировав же свой мозг. Расставив все и вся – по своим же местам и полочкам. Так просто! Нить за нитью. Прореха за прорехой. Потертость за потертостью… Все – просто. Хлопок! И весь собранный же буквально по кусочкам и осколкам мир, с куполом же над ним, рухнул в одночасье – от разорвавшего и разбившего его, как и тишину внутри квартиры, хлопка входной двери. Двери, что так резко распахнулась и тут же запахнулась, встретившись не только с ее же черным стальным коробом, но и со стенами: квартирной и подъездной. И как еще же все выстояли, не посыпавшись; да и не вылетели к чертям? Но рано было говорить об этом, как и обо всем же, в прошедшем времени… Ведь внезапный и неожиданный, равно как и совсем нежданный гость – на этом не остановился. Буквально! Продолжая идти и разминать, растаптывать и дробить остатки мира Никиты окончательно, только уже и именно в порошок из осколков и пыль, ступнями своих же ног. И ладно же еще не подошвой – хоть обувь снял, не поскупился. Не забыл! Видать, удара двери, вполне же себе, хватило для красивого, яркого да и что уж там шикарного появления и некого же «сабантуя», если и не бунта. Чтобы не только обратить на себя внимание, но еще и здесь пойти против системы – не оправдывая ожиданий!

– И мало же того, что вы прячете этого светлячка-тень от меня… – стукнул по столу обеими руками Влад, все-таки дойдя же до него и заставив, тем самым, Никиту еще и еще же раз невольно подпрыгнуть на стуле, буквально же второй раз и подряд – сначала от стука двери, а после же еще и от того же самого удара, но уже и по столу, и оторваться от своего ранее же, как никогда, занятного занятия, сощурившись и чуть сморщившись от такого резкого ора после, на контрасте же с полной тишиной, царившей в помещении до, – …так и ты же еще подзадориваешь меня ей же, подкидывая ее творчество под шумок! Ты же пользуешься им и ею, пользуешь ее, как вздумается… Плагиатишь же прям при свете дня! Так… нагло. И да, ты, конечно же, демон и можешь, должен такое и не, не спорю… Но и тот же еще дьявол, Ник!

– Окстись, Владик! – Хохотнул «уличенный», усаживаясь поудобнее и пододвигая к себе ближе ноутбук, возвращая на свое прежнее место клавиатуру – под свои же руки, готовые вновь к работе. – Все по согласию и решению самой Софи.

И, сомкнув губы, с легкой же усмешкой на них, продолжил начатое – набирать текст со скринов листов дневника девушки, мельком лишь пробегаясь по нему затем с редактурой, что-то убирая и добавляя от себя, что-то и оставляя, но уже почти и не вчитываясь. Стараясь же особо не отвлекаться на второстепенное, если вдруг пойдет основное и писательский настрой вернется! Пытаясь же, параллельно, все еще вернуть свой природный оптимизм и приобретенный же только-только «рабочий настрой». Отталкиваясь и от того же самого Влада. В попытках замотивироваться от него – от него же и отстраняясь. И потерять, по возможности, нить разговора с ним.

И нет, не то чтобы он был прям не рад, как парню же в принципе, так и в общем. Но… Да, не рад! Но и не особо опечален, в то же время, порядком уже привыкнув, за все же это время с ним, к нему же, как и к его таким пируэтам – отъездам-приездам… по нескольку же раз за месяц. А там – и неделю, и день… Хоть в этот раз, правда, весьма и удивив – практически полностью растворившись с их радаров: на целых полгода. И удивив же не столько причиной, как и сроком, сколько почти полным отсутствием себя и своим же молчанием – в их жизнях. Лишь периодически названивая и написывая… Но и чисто – для проформы и галочки – дать понять им, что все еще жив. А Никита, и будто в отместку же за это, обменивался с ним «Софийкиной грамотой»! Такими же вот… черновыми «писульками», что были же и сейчас при нем. Где-то внутренне все же немного надеясь заарканить его, поймать на крючок и в сеть – такими «заманухами». Но вот только, как листы уходили, сгорая, так и не возвращались… До этого же, конкретного момента! И, видимо же, сейчас как раз и настал тот самый момент икс, когда он должен узнать все о себе и своем же таком-этаком поведении. Как от Влада!.. Так и от себя. Раздав же парочку оплеух себе внутренне – за слабодушие. Но и тут же перекрыв этот кран, не уйдя до конца в переживания о брате и за него же самого. Во всяком случае, больше, чем за себя и других! Как и в братско-сестринскую любовь. Ведь все не должно было закончиться так… просто для него. Как и его же собственная ссылка, что была оправдана. И не только же им, как и всеми же кроме него, как видно. Не: кроме! Раз он сам почти и не искал же с ними контакта.

Но и что-то же все-таки не давало покоя парню, в этом всем. Что-то скреблось на задворках, лишь отдаленно похожее на совесть!.. На деле же – отсутствие чего-то, одного элемента, что мог объяснить это все. Равно как и ранние «переглядки» Влада, до его же отъезда, с их же отцом. Вполне осознанные и… ни капли не горестные. Обдуманные и принятые! Что для ссылающего, что и для ссылаемого. Почему? Даже во время тех же его кутежей и пропаданий ненадолго, полных же выпаданий из семьи – такого не было. Не было: обдуманности! А тут же – он будто и часы же сверил. Хотя раньше и их не замечал, как и самого же времени! Уйдет же когда вздумается; и вернется – также. И зацепившись же вновь за это, мозг Никиты, казалось, наконец, начал работать… да еще и в усиленном режиме. За что же он почти был благодарен Владу – за вывод и выход из коматоза. Но и, в то же время, предпочел бы вернуться и войти в рабочий процесс, нежели входить в очередные же разборки. Не сейчас! Да и Влад же сам ничего ему не скажет. Как и их же отец. Да и, что уж там, сам Совет! Хоть и оставляя же слово за одним из приближенных же к ним самим его членов. Но!.. Полгода же терпел? И тут – потерпит. Нужно же разбирать проблемы по мере их поступления. И как с хорошей новостью приходит плохая, а в их же случае плохая и еще хуже, так и они начали за здравие, а закончили за упокой?..

Взгляд же шатена тут же стрельнул в ношу гостя, так вроде бы и незаметную поначалу, легко же сброшенную и установленную от некуда же иначе девать за столом на пол. Но – и не для него! И Влад – это знал. Более того, сам увидел же и видел, уже готовый закатывать глаза и тяжко вздыхать. Но и тут же – притормозил, прищуриваясь. Вспоминая, что и брат-то его – был не так прост. Собственно же, с кем поведешься! И просто же подстраивался: подо все и всех. И, словно же в подтверждение этого, желтый взгляд Никиты ненадолго отошел, обошел прежнюю цель и упал на левую руку янтарноглазого, проложил невидимую дорожку через стол к своей же левой и словно невзначай тряхнул же ей. Ей и точно таким же браслетом, что был и на руке Влада! С одним лишь только уточнением – В вместо Н, на черном же крыле и с тонкой белой стальной нитью по контуру перьев. Казалось бы!.. Произнести же не могут оба, что: «Люблю-таки засранца, как своего». И без: как! Но зато крыло другого из них – взаимно и «под крылышком» же каждого из них находится…

Влад же тоже не остался в долгу, в таком случае, и спикировал своим заинтересованным янтарным взглядом с прищуром на тот же и одновременно не совсем браслет, но и на той же самой руке, затем на бело-черную нитяную фенечку, в сплетении белой и черной же нитей, с белым керамическим пером с черными прожилками для письма и с так удачно же развернувшейся сейчас лицом к нему гравировкой С, а уже после – и совсем упав по кисти: на тонкое же белое пластиковое кольцо. Вроде и тех, что вкладывали подарком в «киндеры»! Но лишь с одной небольшой уже и припиской – с прорезью-гравировкой на нем буквы К. Все на той же левой руке.., но и безымянном пальце! И только же хотел метнуть шутку-шпильку на эту тему, вроде и того, что: «Почему же не на том самом пальце?». Не столько и с желанием узнать ответ, зная его прекрасно и так, сколько побесить лишний раз… Как его уже опередил и сам же носитель его «не на том самом пальце».

– Владик-Владик… Вла-а-адик… – протянул нараспев Никита, немного цокая и прибирая же одновременно ненадолго ту же все самую руку под стол; как бы пристыжая его, тем самым, но и, в то же время, раскручивая кольцо, чтобы буква оказалась внутри и к ладони; с улыбкой же качая головой, из стороны в сторону. И, поправив ей же в конце своей же сценки еще и челку, пригладив и прилизав ее уже обеими руками после, лишь на мгновение оторвавшись от клавиатуры, тут же вновь вернулся к ней: отгоняя, тем самым, лишнее и ненасущное, как и такое же внимание к себе и всему, что было же на нем, на момент, что и в общем, – …но скорее и Влад Грей! Тот, что Дориан, да?.. Понял, м?

– Не об этом! – Отрезал тут же «названный» и только один раз мотнул головой, не заморачиваясь же и на еще больший творческий беспорядок, образовавшийся на его же рыжей голове, в отличие от парня напротив, сжимая только дерево стола руками – до его скрипа и хруста своих же пальцев: под легкий и едва различимый, почти и совсем же неслышимый треск темно-коричневых прожилок в его же янтарных глазах… Готовых же с минуты на минуту – раздробить этот же самый янтарь!.. Что и вот-вот же осыплется к ногам его хозяина… И на влажную же разрыхленную землю, пахнувшую вдруг не только самой застоявшейся водой, но и залежалой в ней, до этого высохшей и утрамбованной, почти же полностью перешедшей в компост вместе с лавандой и шалфеем, но еще все же и ядреной мятой. – Да и какая разница?..

– Ты опять – с ней! – Не отставал парировать с хмурым и порядком потемневшим, под стать самому же Владу, и даже уже покрасневшим лично от себя, взглядом младший. Примешивая к общей комбинации запахов энергии – еще и своей кисло-сладкой, но и, вместе с тем, сахарной ваты! С какой-то поистине ядерной отдушкой, не только самого розового цвета, ближе и к фуксии, чайной розы, но и ее же амбре. Решив, видимо, что так быстрее от него же и избавится, если будет продолжать идти в одном направлении, не сбиваясь сам и от него же, как и не позволяя же сбить себя с уже намеченного пути: в одну и ту же точку, методично, авось, пробьет. – Как бурлак с писаной торбой, ей дьявол!

– Снова, Ник!.. И да. То есть, нет… Это же – ее мысли. Софии! Ты же… Ты будто душу ее продаешь – за бесценок… За гроши! А она, между прочим, сама могла и может…

– Но – не захотела! – Развел широко руками Никита и дернул плечами, но – и не выпуская крылья, а только лишь пожав и теми тоже. Вполне довольный же – и сим размахом, проиллюстрировавшим не только имеющееся положение дел, но и насколько ему плевать! И в очередной же раз вернул кисти на клавиатуру, как бы пока и таким лишь образом, повторением одного и того же жеста, из разу в раз, только намекая, что и тому бы, Владу, уже стоило пойти, идти, и пора. И коль же не откланяться вовсе и от него, то просто пора и куда-нибудь уже. Желательно, конечно, все же и от него!.. Чтобы уж следующее его хочу, если таковое и будет, случится вдруг, в сторону же «пернатых», не заимело под теорией не только ее же саму, да и не практику, а уже именно желание – оттолкнуть того куда подальше: а там и вовсе – выкинуть куда-то, избавившись же от его общества. – И правильно сделала, между прочим: ее бы по головке не погладили – за умышленное сокрытие и тут же ведь раскрытие ментального блока. Ангелы – слуги народа! Слуги чувств и эмоций, ощущений… А не мыслей!.. «Своих» же, плюс ко всему.

– Придумал бы ей – псевдоним! Сама бы… додумалась. Но не под твоим же… со-а-втор-ством! – По слогам продекламировал янтарноглазый, не столько уже и капая ядом, сколько прыская-прыща им, словно пульверизатор. – Еще же – и как именем!

– А ты чего так распереживался-то? – Захлопнул-таки крышку ноутбука шатен, оставляя в покое, наконец, и клавиатуру: поняв, что просто так Влад от него не отстанет – вытоптанная «дорожка игнорирования» его просто-напросто не берет… и желание продолжить начатое окончательно улетело в далекие края, не попрощавшись; да и не собираясь возвращаться, по крайней мере, сегодня и… с вернувшимся же, вот, братом. И, вновь поправив челку, упавшую на лицо парой мелированных прядок, водрузил на сцепленные пальцы рук голову, упершись локтями в компьютер: добавляя, тем самым, и к общей же их сардонической смеси – еще и ехидную свою улыбку. Не мытьем, так катаньем! – Внутренне же решил тут же он. – Морально и эмоционально – тоже ведь можно давить. Да еще и с лихвой!.. Только бы гомерический смех не проснулся раньше времени и не сдал же весь их кислотно-щелочной и желчно-ядовитый баланс со всеми же потрохами, равновесием и гармонией, к чертям. – Понравилась?

– Головой-то думай! – Ткнул свободным от «держания» же стола, а и скорее себя и в вертикальном же положении, как и на месте, правым указательным пальцем в свой такой же висок Влад, а после – и в парня напротив, не намекая же, тем самым, на него, как на спросившего его же до этого такую же несусветную глупость; и что ему бы – следовало сделать то же: не «ткнуть-ся» и в ответ, так по-ду-мать и своей же. – Как мне может понравиться… образ? Еще ж – и дважды! Как и… не дважды. Да еще и не ее! Не как; и она… Короче! Я ж ее, именно ее, не видел вживую – ни разу. Но, конечно же, в отличие и от вас же всех!.. Несправедливо, во-первых; и гадко же, во-вторых – еще и помыкать этим!

– Как-как?.. Как и все же твои бывшие… нынешние… и будущие. Та же фотка, Вла-ди-чек. Хоть и… э-фе-мер-на-я! – Словно тайну и по слогам прошептал последнее свое слово младший, да-к еще же и не поскупился – руки от стола и головы оторвал, чтобы над головой ими провести: с открытыми же ладонями вперед – будто воссоздавая слово радугой. В воздухе! И из него же самого. – Вроде есть, а вроде и нет… Или что?.. – Раскрыл тут же глаза он чуть шире в наигранном же шоке и приложил обе ладони ко рту – в таких же не удивлении и не неверии. – Хочешь сказать, что ты не в душу влюбляешься, а в оболочку? В тело! Сэр, да вы… «джентльмен»! Дваж-ды. И не: дважды!

– От джентльмена слышу! – Повел разочарованно и с упреком от братских же кривляний левой бровью Влад и горестно фыркнул, обратившись взглядом ненадолго к технике, лежавшей перед ними, но и ближе же всего к Никите. После чего собрался с мыслями, с минуту-две простояв, таким образом, без движения, и вновь поднял уже спокойный и утихомиренный ясный взгляд на парня же перед собой: увидев, как в зеркале, как и он же постепенно и с каждым последующим выдохом, в случайно, но так нужно образовавшейся минутной тишине, начал выходить из гневной поволоки и яростного же тумана. Будто Солнце из-за туч и… Марс, приблизившись максимально, из-за облаков, на фоне уже рассветного, но еще и звездного неба! И лишь с прохладой, свежестью и легкой, уже ненавязчивой и недотошной – влажностью и ароматом цветов. Успокоив сейчас, как ни странно, до этого лишь наоборот и еще же сильнее распаляя, его и его же напряженную спину. Кою он так бессознательно, но вполне себе ответно и взаимно, о чем пусть и не знал, но где-то и догадывался, по общему же напрягу, привел в действие. Так и не приведя же в него – свои крылья! Спокойно выдохнул. Вновь глубоко вдохнул… Снова, но уже и также, выдохнул. Размял лопатки. За ними – и плечи… И только после этого – тихо и хрипло продолжил. – Сделай ее хотя бы: соавтором. Серьезно, Ник! Мне не столько из-за нее же обидно, сколько из-за ее таланта… Ты только начал, а я уже давно в этой сфере… Пусть и музыкальной! Где каждый, абсолютно же каждый норовит содрать и все чужое, выдав за свое. Можешь, вон, хоть у Ксандера спросить! Кстати… Тоже ведь: псевдоним. И ничего! Продолжает… как-то… писать картины и выставлять их – на выставках и в галереях… Хотя мог бы – и со своим именем! Нам-то уж и это – не запрещено было. И не только… Да и до сих пор же – не запрещают!

**

…Александра! Александра… Этот город… Кхм! Александр. Да. Александр! Так и… никак иначе и по-другому. Хоть его могли и звали же: Ксандером. Ксаном! Но… Но, если честно, только лишь близкие. И да, я тоже ведь, вроде как, относилась к ним… Но «никак иначе…», кроме как Александром, называть его не хотела. Да и не могла! Разве еще: на «вы».., с поклоном.., в каком-то, и почти что, реверансе-преклонении и не смотря в глаза… Да, обиженная оторопь – моя тема! Но и даже в состоянии «лютой несправедливости, граничащей с почти что яростью, не злостью, и гневом», я не могла не оказать ему уважения. Он же все-таки – опытнее и взрослее. И знает же, наверняка – как правильно, а как и нет. Пусть мне так и не казалось… во многих моментах, касалось же то Влада или нет… Но – он… он… пугает, знаешь. Ну, «пугал», по крайней мере, и поначалу… Потому что… эта его фигура, как и он же сам, была мало того, что старше и всех же внешне… Была старше всех и внутренне! И если хоть представить на миг, хотя бы и «примерно», век, в котором могла бы быть его душа… быть, а не появиться, тем более же казаться… где бы она могла остановиться и замереть… ощутить себя прямо «здесь и сейчас».., то это был бы, наверное, пятнадцатый-шестнадцатый век! Когда же и тело – могло родиться чуть ли и не в десятом, почти что и в конце же его, веке. Замерев лишь примерно, и по человеческим же все меркам, в сорокапятилетнем возрасте. Что, как и мой же отец, кстати! Где-то и спустя же, как раз, те и сорок же лет – с момента окончания той злополучной «общеродительской» войны. Определенно! Так оно и было…

Да!.. И эта же его… «манерность», в хорошем смысле этого слова… Эти же его: джентльменство и стойкость, твердость и стержень, ответ за любой свой шаг и любое же свое слово, «высокость»; не высокомерность и «высокомерие» же; что в принципах, что и во взглядах, статность, ч осанкой же, которой позавидует любой… Только самые же рисковые самоубийцы – зарились на его внешность и какие-то черты характера: из собственного же интереса и выгоды. Да. Ему это – не нравилось! А кому и понравилось бы? Да и могло же: понравиться, нравиться же и до сих пор? О-чень! Но и, как правило же, такие люди, нелюди, будем же с тобой называть вещи своими именами, попытаемся же, хотя бы, и начнем, и женщины же, по большей их части, в жизни же его – не задерживались. Как и в жизни же, в принципе; и своей! Мне же удалось выхватить, буквально и выцепив, этот момент – разве что и на вторую неделю знакомства, уже и полноценного, как и мой же сход сюда… и с их же семьей. Начав – Ником… И дополнив же теорию и его же слова, тем самым, своей же практикой. И да, конечно же, я представляла его до, задолго до, но и увидела же – уже после. Хотя он и видел меня – гораздо раньше. Да как и знал… И, как после же оказалось, он тоже, как и я, вел такого же «друга», как ты. Или подругу… Во всяком случае – он мне не сказал! Да и тут же уже: издержки производства и извращенности сюжета… Но! Я. Видела. Его. Приметила – на стопке других старых и ветхих толстых книг, рядом с… другими же стопками разноцветных и разномастных книг потоньше и поновее в его же мастерской…

Да-да. Хоть и, как комната, она мало чем отличалась от других таких же, равно как и от его же собственной… Наверное… И можно было же вполне подумать, что они – одно и то же помещение. Но, право дело, не будет же он спать на полу?! Хотя, думаю, в своей комнате – он именно на нем и спал: ведь кровать, наверняка, тоже была завалена «произведениями искусства»… Его же – творчеством и… созиданием. Вместе же: со стенами и всеми их углами, полом и подоконниками окон..; свободным, разве что, мог оставаться – только потолок. И то: если оставался! Но и искусством, как и творчеством, творениями не только себя любимого и своего же «Я», но и мирового, мирского и, конечно же, вселенского масштаба! Куда ж и без масштабности творческой души? Если он в чем-то и был ограничен, то точно: не в книгах, картинах и скульптурах… Будь то начало, процесс или конец… Он же мог переделывать и перечитывать днями и ночами напролет!.. Но ты же, и наверняка, уже понял, что я там, в его комнате, не была? Не была! К сожалению… Но – и пока! Не могу и не хожу же – по чужой частной собственности: без разрешения и… приглашения. И да, почему бы и нет?.. Если это – единственное, более-менее адекватное, что можно перенять у вампиром – манеры! Но, думается же мне, что там – все так. Хоть меня Никита и убеждал, что у него – все по стилю и соответствует же времени… Порой, и перенося одно время, свое и то, в другое, нынешнее и сейчас, подстраивая… Да и «проецируя» гостиную… Только – и без камина… Но! Мне хотелось думать, что там – все застыло… Вот как было, так и осталось – под стать его же душе и с тех еще времен… Такое же… немного заношенное и затертое… Но – и свое. Как с дневником! Его пользованием и использованием… Так – и по не-пользованию же комнатой. Словно же дневник – его душа… Что так и есть, если подумать… Да, наверное, как и у всех… А комната – его тело! Как внутренний и внешний склад. Архив… Архив прожитых лет! Старинный такой… и в кожаной обложке: в случае же с первым… И такая же старинная, но уже и в деревянной обложке: в случае же со второй. Но давай же, все-таки, о том, что мы знаем! О дневнике! Вернемся, все же, да…

Он – привлек же мое внимание: сразу же. И так и манил прочесть себя, ведь… Сколько бы там могло быть всего! Сколько и было всего! Сколько истории и… истори-й! Людей и мест! «Мечт» и желаний! Его мыслей… Снов и реалий… Слов и действий! Грехов и пороков… Но – я держалась! Держалась до последнего, победного и… из последних же своих и «бабских сил», пока он лично не разрешил мне это… О-о-о! Он любил издеваться – и надо мной, это да. Но – не из самого издевательства… Скорее – интереса! Понаблюдать… Считать эмоции, чувства и ощущения: на то или иное свое-его слово, действие… А я – и не обижалась! Ведь тоже получала от этого свое – видела этот его… мальчишеский, даже какой-то и «детский» еще взгляд… И прям же так и представляла, как он передается и… передался же Никите. Не прямым и не естественным путем… Конечно. Но, да! Мы же все копируем повадки?.. «Отзеркаливаем» и друг друга. Почему же и тут: нет? Но и я вряд ли выглядела лучше, ведь никогда не походила на свой возраст и могла легко сойти, разве что, за пятнадцатилетку… И это же еще – максимально! А то ведь – и за тринадцатилетку… Будучи все же и еще: с маленьким ростом, какими-то вечно выпученными глазами.., с хвостами или косами на голове… По одному или одной… А там – и по два или две… По бокам или на затылке… А уж и с «заячьими-то» зубами… И того ведь: меньше! И это же я сейчас уже, вроде как, и более-менее выросла… Распустилась! А там… Та «я» и тогда – вот-вот же готова была закапать слюной: веками сложенное творение… Да уж!.. Долго же он смеялся над этим… Как и надо мной! Правда, и со мной; но – и наедине. В его же все и мастерской. И не злобно! Весело… С ним – было весело. С ним же я и чувствовала свое… Себя и его, как свое и саму же себя… Но – и немудрено! Ведь и если так посмотреть, он был мне почти: крестным. Крестной феей! И хмурился, почти что и злился, на это мое ему недопрозвище. Но и ямочки же его, как и весьма выдающаяся же его черта, его же и выдавали с головой… С потрохами! Не говорили, кричали, что это не так и… Ему – нравилось! Как и то, что у него была: «лапочка дочка». Не сразу, правда, и появилась… Отец долго скрывал меня, почти что и все мое детство, как и отрочество.., наверху. Да-да. Привет тебе из Туманного Альбиона! Я все та самая невеликая дочь, но и того самого великого отца – одного из членов Совета и Суда. Готовя, в какой-то степени, к этой же жизни и внизу и, периодически же лишь, доверяя, вверяя же меня в руки Александра… А я – этого и не помню, представляешь! Лишь знаю и все – с его же слов. Но, и чего уж там, я и «вчера» своего не помню, так что… Нормально! И Александр же сам уверял меня, что отец достаточно положил на меня и вложил же в меня… А он сам уже и после – подбавил и дополнил от себя… Чтобы уже тот и со спокойной душой смог… отказаться… от меня и в принципе. И в общем, как от семьи! К сожалению ли, к радости; кому как; но, да, вот не сюрприз… Совет был неукоснителен, непреклонен: по части же семьи. Прямо, как церковь. В какой-то же степени… Ну, правда же? Рай и церковь… Все дела… Когда кого-то принимали и повышали до их уровня и статуса, сана, те, в свою очередь, должны были отринуть, пусть не полностью и не совсем, не с концами и не навсегда, но частями же и частично, отречь все блага и дары, что были до, которыми они же и были связаны с тем… уже должным стать и забытым же миром, в том числе и семью, оставив преемника или преемницу среди и не своего же вида!.. Как связующее, но и не привязывающееся звено. Как противоположность и… противопоставление. И как возможность же дать им, как и себе же самим, но и все же еще через них, взгляд… со стороны. Под другим углом и его же преломлением… Взращивая и выращивая, тем самым, в будущем не прошлое, а настоящее… Лояльность и толерантность! А не расизм и… нацизм, фашизм. И все же это – чтобы не быть прочно связанными же с ним, тем миром, самим… Будто в нем и изначально – не должны были быть: и вовсе же не были! Как и не казались. Не являлись… Погрузившись уже в другой мир и… такую же жизнь. В другую и вселенную! Отныне – лишь со стороны смотря: за тем и… всем. Будучи лишь «второй стороной вопроса» и таким же все миром… Только иногда позволяя себе играть – на двух да и за две же стороны. В единичном же случае: и вашим, и нашим! Подсказывая, вбрасывая что-то временами и третьей… Понимаешь, да, почему даже в открытии личного пространства кому и чему бы то ни было – я не могу ему, Александру, помешать или отказать? Он же был – вне отца и со мной! Да и есть же до сих пор: вне н-его же и со мной. Почти что был и есть же, стал – им самим. От-цом! С оговоркой: крестным.

Да, специфично! И да, странно… Несуразно и глупо… Но! Беспричинно – он бы поступать и так со мной не стал. Не стал бы и просто так утаивать, держать интригу, бросая в ответ и что-то вроде: «Твоему отцу виднее» и «Он лучше знает». Но и он же – что-то знал! Вестимо, как и мой же отец… Конечно! Не зря же он почти что и до самого университета, в который я пошла уже внизу, в свой основной и целый последний год, в кои-то… годы, без передергиваний и перетаскиваний, перелетов и залетов сверху вниз и снизу вверх, отучившись первые полгода и перейдя же во вторые… в отличие, например, и, опять же, от того же все Никиты, держал меня там, у себя и при себе, до двадцати двух лет, изредка лишь и между делом, на задания опуская вниз. Чтобы уже после – спустить и окончательно… оставить! И да, может, ты и будешь прав, сказав, что дети все развивались и развиваются же, по сей день, вне зависимости от статуса. Как и воспитываются – с родителями или без! Но он же – мог спустить меня и раньше… Должен же был, во всяком случае… Или нет? А не должен или не мог? Может… Может, да, это паранойя, конечно… Но – может же, что и нет! Как и с Владом… А мог ли он знать причину моего позднего явления народу? И оттого же – не появляться в моем поле зрения, чтобы случайно мне же это все не рассказать! Или нет?.. И это – просто случайность. Которых не бывает! Вот и думай, называется. Размышляй… Нет же ничего хуже, чем не знать, так еще и самой же додумывать и придумывать… И это же – к вопросу о том: сколько нам еще предстоит с тобой разузнать и понять… Ведь и жизни не хватит. Даже: вечной! Если и учесть, что на каждый ответ, равно как и вопрос, находятся еще ответы и… вопросы. О-кей. Не сейчас. Ла-а-адно! Поняли-приняли… Записали. Продолжим!.. И я бы могла, конечно, обидеться на это, как и любой же ребенок. Хоть и не ребенок… Но и я же считаю себя таковым, до сих пор… Поэтому, да. Собственно, как и Александр же! Если еще и он же перестанет считать меня им, не знаю, миры местами поменяются! И те, что были возглавляемы, наконец-то, сами и возглавят. Вроде того, что и тигры бы вырвались из клеток и заперли же в них людей… Сели бы около них и начали же дрессировать… Уже – их! «Гринпис» прям был бы рад. Но я – не стала… Не стала: обижаться! Что-что, а эгоизм же – не был моей чертой и принципом. Равно как и приоритетом! Разве что иногда лишь – и ахиллесовой пятой… Но! Главное же тут слово: иногда. И… Я же и всегда умела поставить себя на место, когда это было нужно! На то место, что после «мечт» и желаний же… другого. Отец же – шел к этому! Шел долго и упорно… Перенимая опыт прошлых десятков и сотен лет… Ве-ков! Шел все – за своим же отцом, моим дедом, по пятам… И пусть тот и не был в Совете!.. Да и, скорее всего, если бы и был сейчас, был бы, как раз таки, и «против»… этого всего. Но – скорее же и методов, чем его, их же самих и их же порядков! Какой-никакой, а баланс да и равновесие, гармония – были и существовали… Их же все и придерживались! Все же было – не просто так… Но – и какой ценой! Какими жертвами… Сколькими! Стоило ли все это и… того? Что же мы имеем и сейчас… Стоило и нужно ли было – то общее и бескомпромиссное стирание и затирание памяти?

Мы ведь говорили как-то с ним об этом, с отцом, как и с Александром, и оба же они, что одновременно странно и не были, и оказывались же посередине, в золотой середине и серой зоне, будучи не «за» и не «против»… Ведь насильно мил не будешь и всем ты не понравишься! Ни-как. Как и в каждом же моменте и пункте, как в случае с законодательством, найдутся и те, и эти: кто будет «за», кто будет и «против»… Под всех же и каждого – ничего не подстроишь, как ни старайся. Но – можно взять: в общем! Общими фразами и… Собственно, что они и сделали! Не избавились от проблемы, но и не возглавили, а искоренили ее – сразу и… по всем. И вроде бы, да, елки-палки, это же ваше. Ваша память и ваше же наследие. Ваша и семья. Ваши родители, в конце концов! Но, вот, смотришь на них обоих, вместе и в раздельности, и понимаешь, что… А какая, по сути-то, разница? Спустя столько лет и столько же веков… Да, все произошло бы и естественным путем… То есть: не. Ну, ты понял! «Никто бы не вмешивался. И они бы – умерли»! Да, иначе. Пусть и не от себя и не по своим же часам… Не естественно! Но… Не растворились и не остались бы частями и… без вести. Но – историю же не переписать сослагательным наклонением. Со временем же назад – играть никто не смеет… «Прошлое – в прошлом. Будущее – неизвестно…». Надо жить настоящим и… Они – жили! Живут и… И что интересно… Своими же… родителями! Папа ведь, сколько я помню себя и… знаю же его, всегда был: за равновесие и баланс, гармонию… Не за насилие! Войну… Как и его родители. Вникая и впитывая, понимая и перенимая.., принимая же все это. А вот Александр… Александр, кстати, взял, и в отличие от моего же все отца, по максиму от своих и них… И если уж на то пошло… Нет. Его родители погибли на поле боя – ведь оба воевали. Но только если его отец – был именно на передовой… Как «фотограф тех времен»! С доской – мольберт-планшетом: под пергамент и ткань, холст и бумагу… Или, как само собой разумеющееся, вполне себе и без этого же годное полотно… С масляными и темперными красками… Кистями, металлическими и обычными перьями… С чернильницами и сосудами с водой наперевес… Дабы запечатлеть первое и сразу же столь грандиозное, масштабное событие… Никак не приравненное, что к событиям до, что и после, что и… до сих пор. Вроде тех же революций, битв и сражений, войн как и все же еще попыток свержения власти, внизу и весьма малочисленных… Чтобы и хоть как-то соперничать и приравниваться же. Не: равняться! Да и как же те возникали – так же быстро они и гасились. Если уж совсем невтерпеж! Ну а коли нет… Гасились же заранее. Полностью сбивая всю охоту и пыл… Мама же его была в тылу и лечила: как ангелов, так и демонов… Да так и людей! И все возможные и не же их смеси. Борясь: как за количество, так и за качество… За честную победу! Без перевеса или недовеса, в том или ином виде… Как, возможно, и за главный же акцент и причину, что могли стать, но не стали, для победы одной из сторон над другой и… другими. И это единственное, что он знал! Что он и сохранил, помня – все из той же самой «Книги судеб». На уже тот момент, как уже вырос и окреп… И обратился же в свой первый раз к Совету. А там – и во второй… Выйдя же только-только из детского дома. Где он, кстати, и познакомился с моим отцом, будучи одногодками… Тот-то, как раз, и сказал ему об этом – как и где, у кого можно получить нужную информацию. Показал же уже сам, правда! И только спустя же свое второе повышение… Дойдя же – до высшего же сана… И, все же, еще будучи с ним! Совет ведь отлично хранил, как и хранит все, что должен был хранить. И «книга» в этом списке – шла чуть не одной из первых… Ее же бумажная волокита, как и иная бюрократия, не трогала. Совсем! К ней нельзя было так легко и просто подступиться, как, например, к самому же Совету, просто направив к ним же запрос. Только приближенные к Совету и сам же Совет – могли владеть информацией о ней. Как и ей же самой! Что, собственно, и случилось… Отец просто передал на словах и воспоминаниями же – данные об Александре, как и его же семье, отце Михаиле и матери Эстер, демонах двадцати пяти и двадцати же трех лет соответственно, Александру…

И вот если ты сейчас удивился тому, что демоны тоже лечили… Прекрати! Фу! Фу быть таким. Прекращай, сейчас же! И не смей – более. А я ведь еще была и такого лучшего мнения о тебе… Равно как и о твоей восприимчивости и твоем же понимании, как и принятии всего… О твоей толерантности – ко всем и… Да и в смысле?! А то, что до этого я рассказывала тебе – про энергообмен? У-у-у! Сил на тебя моих да и никаких уже нет. Но и спа́су от тебя же мне – тоже уже, видимо, не найдется… Лечили! Как бы… Си-но-ни-мы. Нет? Что бралось от людей – отдавалось им… этим же, но уже и от существ. По-моему, логично, нет? Да и, в конце-то концов, никому ничто человеческое не было чуждо. Представляешь?! А еще они знали и знают, что такое бинты, пластыри и перекись с йодом и зеленкой… И еще могут делать уколы, ставить капельницы и накладывать швы! И пусть, на тот момент, большинство из этого было и недоступно… Читай же – как иглы с нитями, повязки, перевязки и спирт! Маленькие же и средние внешние поражения тела – вполне же этим и обходились. Куда более большие и глубокие, серьезные – требовали иного вмешательства, конечно. Конечно! Понял: он. Мхм. Верю! «Тестом» же в конце – проверю. Но, да, не спорю, со второй твоей предъявой, что отец только для этого и пошел в Совет, чтобы только узнать всю правду, что от него же самого таили и утаили, стерев, я могла бы согласиться… А, собственно, и что? И соглашусь! Да. Вот так! Ведь и не нам же с тобой не знать о совмещении приятного с полезным, м? Да кто бы и отказался законодательствовать и властвовать, параллельно с этим еще и узнавая о своей семье и семьях же других? Вместе с тем еще – и о старых же порядках… О старой и истории: до этого скрытой и закрытой на бесчисленное количество же засовов и замков… Тем более, что и фиг же ты сможешь кому об этом и после рассказать! Показать… Да и тем более – вынести и пронести, спустив же и вниз, не хуже, чем и «огонь же людям». «Волшебство! Ма-ги-я…». Да еще же и так, чтобы они же тебя на нем и не сожгли же после. Благими намерениями.., а инициатива, в основном же все же, но и больше карается, чем поощряется. Сизифов труд – не за горами. Смеш-но! Да. Теперь… И кара же – всегда где-то рядом. Как и кар-м-а. И судьба! Что на голову же все рассказавшему, что и услышавшему и остальным передавшему… «Исключения»… такие: исключения. С мозгами… И ртами на замок! Все же, как в магазине: все работает на внос и редко когда на вынос. Если мы говорим: о незаконном! Воровстве, например. А еще – умении и смекалке. Вроде списывания же с учебника… Открытого на рюкзаке… Что лежит у ног и за по́лой, просвечивающейся ножкой парты… При мизерном освещении в кабинете… Попросил же сделать «поярче» – и пока! Не умеешь, как говорится, не берись.

И нет, вот чего-чего, а тлетворного влияния на отца от самого же Александра: как не было, так и не наблюдается же, по сей день. Или это я этого не вижу? Может, просто не хочу этого видеть и замечать? Нет! Все было – куда проще… Но и вот: лучше или хуже? Как посмотреть… И кому. В игру же, на момент просьбы, вступал только бартер: «Ты мне, а я тебе». Руки пожали – информацию, и сыновей, забрали. И ты вполне оправданно посмеешься над этим, узнав, что мой-то отец из этого ничего себе и не выцепил… Но! Опять же, как и кому посмотреть. Ну, это же я тут королеву драмы строю и принцессу Несмеяну играю! Только чтобы меня пожалели и… согрели. Нет! Чтобы уже выписать это все на листок из головы, с уже приложенной, пусть и после, к сему непреложной же истиной, и прекратить снова и снова мусолить, доя все эту жертвенную корову… Что же на деле? А на деле-то… На деле и теле – все было сделано: для меня и ради же меня! Александр оказался, и был, прав! Отец просто выстроил, буквально же возведя сам и собственными же усилиями, вокруг меня – стену, и нет, не «дождь», из мужчин. «Из мужчин», способных, коли и что, защитить его девочку. Но и дал, конечно же, в ответ – не меньше! Но и обо всем – по порядку…

Не согласиться же на этот пост, как и отказаться от него, что, собственно же, одно и то же – было бы слишком глупо… Да и грубо! Тем более: и из-за меня. Да и вот как мне бы стоило прийти с этим к нему?.. Попросить об этом и тут же отказать же ему в этом! Перетянув и переняв все его внимание – на себя любимую. Сколько же он уже и так со мной провозился, чтобы еще столько же, если не больше, возиться в дальнейшем… Да и для чего? Для чего… Плохо же в этом только то, и для меня, что это я его почти не помню. Как и мать! Которой у меня, как таковой, и не было же… Да и нет, до сих пор! Но, как ни странно, его я, в отличие и от нее же, чувствую и ощущаю – как поддержку и помощь… внешне. Да, и не «внутренне»! Но… А вот, от нее и… она. Мертва ли она? Я… думала об этом. Как и о том, что с уходом кого и чего бы то ни было – связь с ним и этим… ослабевает. Мельчает же, со временем… Становится – все тоньше и тоньше… После чего и вовсе же… пропадает. Исчезает!.. Но и я же – верю, помнишь? Надеюсь – на лучшее и… Не суть! Придерживаюсь же пока – второго варианта. Как и с худшим. Что и она – где-то там есть. Как и все, да, сейчас? Вроде есть, а вроде и… Нет же – и его со мной! А раз так… И с этим… Так и он будто… есть. И не: будто… Есть! Просто – не выходит на связь и… А вот: Почему? Уже другой вопрос. И, готовясь же к худшему, я и ощущаю же его – как внутреннюю силу. Связь… И как же: энергию… Но и в этом нет ничего необычного, знаешь. Ничего: удивительного! Опять же, как и говорил Александр! И пусть же моему отцу и было запрещено, как и всем же членам Совета, чаще, чем обычно и… всегда видеться с родными и близкими, друзьями и знакомыми, с оставленной семьей, все же сохраняя, продолжая и соблюдать некую, некоторую дистанцию меж мирами и… временами, подчиненными и подчиняющими, законом и… порядком.., но он, будто, несмотря же на это и вопреки, всегда же был со мной, следил и держал связь… Что и продолжает же делать, по сей день. Ну а придерживаясь и людских же пониманий вопроса, вроде: «Небо все видит и небо же все знает…». Он – действительно видел! Видел и знал… Как и Александр. Что тоже видел, знал и… принимал участие. А отец… И, как обычно же, как всегда: вместе же с ним! Когда и позволяя же – ему самому, когда сам и через него же… Можно сказать, что и руками господа папы римского папа-то действовал. А где и какой? Разве: важно? Важно же, что тут уже он прям и ругался! Александр. Демон же, все-таки! И высший, в конце-то концов. И пусть, если даже и не по его душу… Но я же представляла себе это так… Ведь он, как я уже и говорила, был как никто и ничто мне близок, куда ближе же ко мне и по мне, чем кто-либо и что-либо… И как он же уже и сам мне говорил, что время от времени я и сама даже путалась… И его называла: папой. Но.., вряд ли! Вряд ли и не «папой», а вряд ли, что: путалась. Я же – не путалась! И пусть и была ребенком, да и есть, но и говорила… и говорю же так, как есть. Глаголя же и истину, буквально! Кого видела – про того и пела. Что видела – то и… писала. Не в обиду же, конечно, и своему же отцу… Старалась все же и все равно, приписывала же, уточняя, «крестный». Ему и… всем! Но и он – не обижался. Ведь и сам понимал, более того, знал и сам же к этому подталкивал, поддакивая… Будучи чуть ли и не инициатором того, что Александр был чуть чаще в моей жизни, чем и он же сам. Совершенно же не боясь, что тот мог заменить его же и собой для меня. Опять-таки, зная, что Александр был и остается всегда честным! Честь же и достоинство для него – были же превыше всего. А тем более: перед другом, доверившим такое… «сокровище». Я же себя таковой не считала и не считаю!.. Но он все равно продолжал называть меня: принцессой. А я же его, коль и пошла такая пьянка, крестным отцом. Если уж и не феей! Хоть и для принцессы… Что шло ему, как ни крути и ни посмотри… Ни попиши! Тем более же, если припомнить же все тот же самый фильм и не забыть вдруг о его же собственной высшей демонической сущности… А еще и о его излюбленном же взгляде из-под бровей – снизу вверх. И неважно – с сарказмом, иронией или злобой… с яростью или гневом… с теми же его ямочками или нет. Отбрасываемая тень, что так, что этак, делала свое дело! Забирая всех чертей и демонов из ада и перенося же их сюда – под покровительство все того же одного лишь… демона! Не «скромно». Но и.., однако.

Кста-а-ати!.. С отцом они были не только одного возраста, но и почти что одного роста. Папа лишь был – на пять сантиметров ниже тех, других, ста восьмидесяти пяти. И по тому же все «спортивному крепкому телосложению» – они почти что и не отличались: начиная же довольно-таки, при их-то годах и веках, накачанным торсом, широкими плечи и грудной клеткой… и заканчивая узким тазом и сильными ногами. Но – и с некоторым же все же уточнением: к «почти». Как и исключением! Если у Александра и последние – были еще и длинными, как и худыми. Как и руки же, с длинными и тонкими, «художественными» пальцами, будто и именно же под кисть. То у папы, как и у меня, с этим были… небольшие траблы. Связанные, конечно же, с короткостью и небольшой полнотой: что зрительно их, и тех, и других, и уменьшало, будто подбивая и уплотняя, утолщая и принижая, «утягивая вниз» и… к земле. Зато же – они были вполне натренированными и упругими, подтянутыми. Как и руки… с короткими и слегка полными, «советническими» пальцами. Под ту же самую «ручку». Что, и в случае же, опять же, со мной… Что же по именно же «исключению», то это уже было даже как-то и почти что естественно, по крайне мере, у демонов и выбравших их в смеси, связанное же с «демоническими метками». Что-то же из рубрики: «Пока Никита вторил Александру – Александр вторил Никите». Сообщающиеся же… сосуды. Все проходит и возвращается же… на круги своя. Если мы все еще – о них и воде. В остальном же – для каждого все индивидуально. Пусть и не было у него, так уж и много, «наскальной живописи» и нательных же рисунков, в виде «тату». Но – они были! Были и… не так уж и мало! Не уступая же в качестве, он не уступал – и в количестве… трех! И, как и в случае же с Никитой, не столько разрушающих, сколько созидающих… Иными словами, не столько защитных и защищающих же, сколько красивых и дополняющих. «На память»! Но – и совмещая полезное же с приятным, как всегда. Мелочь, а приятно. Будь это даже пусть и сохранение же левого плеча, хоть и наполовину же, черным пером со слетающими с него частичками – черными и белыми контурными птицами, взлетающими по самому плечу и летящими в сторону и по левой же ключице к той же стороне шеи. Или правого плеча – от середины и всего лишь в одну его треть черным тигром с открытой пастью и лютым оскалом. Или правой лопатки – и в одну же вторую, как и, одновременно, того же самого крыла, контурным черным треугольником, будто ведущим и главным… Основным. Как и сама же: правая рука! Но это уже, как и многое же другое, я уже почерпнула из дневника непосредственно же самого Александра и некоторых его фото, картин и фото-картин… Дополняя уже на практике теорию из собственных же, пусть где-то и мутных, туманных и нечетких, но и, вполне же себе, объективизированных и нестертых воспоминаний.

Но – мы были с Александром похожи не только в этом, «в видении дневника», а еще и в том, что и на самых же началах нашего же с ним знакомства и общения: мы не ощущали отдачи друг от друга. Ну… Как бы объяснить… Не было такой уж навязки и дотошности, понимаешь? Не было – и привязки. Да и дюжей взаимности, в общем-то… Не чувствовали доверия мы друг к другу.., вот! И оно же – было вполне же понятно… Во-первых, детское сердечко все еще надеялось на лучший исход и на появление все-таки в его жизни пусть и не навсегда, но и на хоть чуть на подольше, чем месяц, отца! А во-вторых, проживи я бы столько и повидай столько же, сколько и он, да даже и половину этого, не доверяла бы первому встречному поперечному вообще. Никогда! И вообще бы… Не хотела бы: видеть, встречать… И даже бы на порог не пустила, случись вдруг и такой же поворот и приход… Но – он пустил! И допустил же ошибку: как меня к себе, так и себя же – ко мне. Дважды. И не только же – как в ту и другую сторону, единоразовой же акцией. Да как, собственно, и «трех же сыночков»: Никиту, Влада и… Егора. Хоть и их же – раньше… И до меня… А уже к ним, и после же них самих уже, и саму: «лапочку дочку». Уже повзрослевшую и… более-менее же все осознавшую… Почти что и осознанную… И если мне же он был: как бы отцом. И не дабы позлить настоящего! В принципе. То им и для них – он им был! Был: отцом. Без «как бы» и… прочих. Пусть и не являясь же настоящим. Как и в случае же со мной! Но и опять же, с кем и чем сравнивать: «Его и моего отца? Или его со своими сыновьями и его же со мной?». Конечно, с ними и к ним – он куда ближе. И куда настоящий, чем же со мной. Да и мой-то, все же, у меня был… Да и есть… А вот у них… Не сказала бы. Не у всех… Но и у всех же – был он! И это же не к лучше, чем ничего. Просто: лучше! Но и не в сравнении же: с ничего. И был им Александр не столько же по виду и возрасту, сколько по сути. Пусть и не биологическим, но вполне же себе «усыновившим». Когда же меня – нет… Он ведь спас их! В буквальном смысле. И всех их! Кого – от обстоятельств и людей. Кого – от себя же самого. А кого – от всего же и сразу… И да! Я обещала… И я все же расскажу… Но – и постепенно! Как о каждом, так и в принципе. Но уж раз начали целиком и полностью одним – им и закончим.

Кто успел, тот и съел, как говорил же сам Александр: и часто получал от Совета за это. Как за все хорошее и плохое… разом. Да и на всем же готовеньком. Но зато теперь и с этим всем я точно знаю и понимаю – истинность дружбы этих двоих. А именно – кто косячил, а кто пусть глаза и закатывал, закрывая, но спасал! Но стоит отдать ему все-таки должное, Александру… Что и с тем «бартером», что без… В принципе… Он умел платить по счетам и… служить закону. Не хотел: только… Да! Но… Что поделать. Будто мы все здесь делаем все то, что хотим! Делаем лишь то, что хотят и надо. Хотя это и синонимы, порой… В общем! Не хотел, но умел и делал… И ты верно услышал это, очередное, никак не спрятанное и не «заскриптованное» мною же мое, но… Но!.. Только тогда, когда закон служил и ему. Да и дел всякого кроя, такого и не такого, было на столах Совета – с горкой же и больше… Они, чисто физически, порой, не успевали прорабатывать все: ведь перед ними был не мир, а все два, а там и три, как поделить и рассмотреть, мира! Со своими параллелями и перипетиями… Слияниями! А Александр же, в свою очередь, подсабливал им… Не пользуясь и «чрезмерно», конечно. Только – в особых случаях… И да, ты верно понял. Тот случай!.. Это был – именно он. Один из немногих, кстати, когда разрешили не только одному мужчине взять шефство над троими парнями… Без женщины: жены и матери… Это еще же как-то – могло и опуститься… Все-таки, равновесие и баланс… Гармония! Моногамия и полигамия… Двое родителей и… родители-одиночки. Но и парнями же – одного вида! Пусть чистокровным был и один ребенок – из тех… Рожать же – было можно. Усыновлять и удочерять – нет. Один вид – не должен был принижать другой; и как-то ущемлять его. Даже – таким образом! Но… Он… привязался к ним, как он и сам же говорил. Не смог оставить их – без должного, своего, ухода и обучения… Поддержки. Вообще же: без себя! Не мог отдать их и кому-то… Да и после обращения… Не мог оставить – таких и такими. Ведь кого-то, в той или иной мере, он даже и «пересобрал». Сам же – воспитывал их. Учил всему, что знал сам… Давал знания и опыт… Делился собой! И продолжает же делать это – и сейчас. И уже давно же, как и на правах, что ни на есть отца. И немного – моего: тем более. Пусть и не по документам, и официально! С Никитой же, ты наверняка помнишь, вышло же все гораздо раньше… И не только потому, что обращение-инициация и принятие нового статуса и сана проходили с полным и бескомпромиссным совершеннолетием… С двадцати одного года и по двадцать четвертый же год включительно… А ему и двадцати двух – не было! И двадцать один же год был, но тоже ведь: от силы… Так-то, если посмотреть… Наполовину!.. Но еще же и потому, что до достижения как восемнадцати, так и двадцати одного года он не успел, не сумел выбрать сторону сам. А ты помнишь, что после, как раз, и двадцати одного же – мог вступить в дело непосредственно же сам Совет: и определить же все сам. Как и «продолжение банкета»! Чуть раздвигая или, наоборот, сдвигая сроки… С Никитой было, как раз таки, второе. Ни нашим, ни вашим, помнишь же. Почти: двадцать два? «Двадцать два»! Ровно между двадцать первым и двадцать четвертым годом… Когда он мог бы и сам уже определиться!.. И совсем же не потому, что человеческую часть в смеси никто всерьез не воспринимал… И, конечно, не потому, что он в ней был изначально… Он просто хотел, как и все же этого хотели и для него же самого, жить… Но мы с ним, как ни странно, и в этом же – были похожи. Различаясь разве что лишь в одном – из-за позднего и окончательного спуска, войдя и в положение моего же отца… Что, опять-таки, еще предстоит выяснить, а именно причину того самого положения… Меня и раздвинули сдвинули еще на год… И как бы… Пока все уже, а именно мой поток и мои же сверстники, более-менее обернулись или готовились к этому… Добивая последние хвосты и заметая их: то там, то тут… Как и та же наша же с ним общая подруга… Необращенная между прочим, как и я!.. Я… Отбываю тут сначала светлую сторону вопроса, а потом уже и темную. И закончу, естественно, позже всех! В двадцать четыре, примерно. Неполные – и двадцать пять!.. Но – по чуть-чуть, да? И о каждом же – отдельно, как и постепенно. В свое время… О нем… Коль уж – об Александре… И его же «семье». Как и моей! Но и его, по большей же части… Никита… Он же был первым – под его крылом. Так как его организм… был весьма слабым и истощенным, на момент. И… В принципе! Не как и только человеческий, а как, сам по себе, от рождения, передавшийся по линии матери… Хватал же, и буквально, любую болячку и заразу. Что не попадется и попадется… Иммунитет был… никакой. Александр же – всегда как придерживался, так и держался… Всегда и во всем… За всё и всех… Одного лишь правила – обоюдного согласия. По нему же – Никита должен был выздороветь и принять адекватное, здоровое решение. Но и главное что: сам! Без «побочек» и навязывания! Но все было уже настолько запущено и против них, как и закона, что мужчина… сделал этот выбор в пользу себя и его! Сам, да, и без него. Не хотел просто терять его, вот и все… И в очередной же раз, когда уже и Совет знатно на него надавил – за «отбор лекарств»: и обделение остальных в том, в чем Никита мог и не нуждаться, если бы… И нет, это не было подталкиванием и науськиванием! Это был факт… И «среда обитания»… Где, как и везде, в принципе: «либо ты, либо… они». А сюсюкать-то они бы точно не стали… Либо сразу и убрали бы, либо сразу и обратили… Александр же окончательно забрал его к себе и… обратил сам! Помог… обратиться. За месяц-два даже, вроде. Не за «год-два», во всяком случае, как у всех. Но и не за неделю, как решили бы свыше… Жестоко? Может. Но и когда жизнь – на часы, а там и секунды… Выбирать не приходится сейчас и не приходилось тогда, знаешь ли. Лучше – побыстрее ведь, правда? А вот избавить от мук или продлить их, выведя их на совершено новый уровень?.. Шучу! Нет. Но и где бы ты еще увидел этот «пессимистичный настрой и взгляд на вечность», если не здесь, а? И я – не о продлении болезни… Как и грязнота же смесей, болезни с каждым последующим обращением сходят, как…

…худоба! Как с гуся вода… Ну да, ну да… И с Софиюшки – вся худоба. Куда уж больше?.. «Мои первые нянечки»… И последние! Но интересный экспириенс был, все же… Недолгий же, правда… Раз от разу и… неполноценный! Но: был. И кому к горю, кому к счастью (читай – мне) – я выросла чуть быстрее внутренне, чем внешне. Чем и они же сами… И осталась на своем, и папином же, время от времени, попечении. Грех жаловаться! Да, как и спорить. Он ведь первый и единственный, на моих годах же и веку, так точно, кто и среди пап – так много времени смог бы позволить себе же вначале уделять своей маленькой дочери… Кем бы он ни был! Все-таки, это чуть больше: материнская прерогатива. Что и по части же сыновей… Мужчинам же – не столько труднее, сколько не интереснее с ними. Банально – они не знают, что с ними делать! Там ведь больше того, чего нельзя, чем можно… Практически и все, что можно же – самим взрослым… И можно было бы подумать, что это все и из-за отсутствия женщины рядом: как в принципе, так и в общем… Но! Чем становилась я взрослее, тем меньше его было рядом… Наоборот, да? Будто уже там – было проще и интереснее, чем здесь. С такой уже мной. И… Я не знаю! Ходили, конечно, слухи, что, как и в случае же с входом в наше с папой еще, правда, непонятно для меня какое, но положение, можно было увеличить и количество посещений того мира, уменьшив посещение этого… Не секрет же, что члены Совета, в большинстве же своем молодые и только-только прибывшие, кто не успел обзавестись семьей внизу и до принятия сана члена Совета – заводили ее наверху… И… Это ведь похоже было на правду… Как и на предприимчивого, всегда и во всем продуманного моего же папу!.. Что готовил чуть ли не все да и чуть не всех же к моему окончательному спуску… Как и мою же семью… С приемной матерью и братом… Но что-то в этом всем и не сходилось же! Хотя бы и то, что, толком не поженившись и не пожив вместе хоть как-то, папа со второй матерью – развелись… Никогда же он не мог что-либо делать «через не хочу» и «не могу». Да и «из-под палки» и «линейки»… Не тот же момент, где надо и должен! Вроде того, где он так и не полюбил. Как и она. Но сделал же вид для меня, что смог сделать с…емью счастливой… Любимой! Да и, в принципе же, семью. И семьёю. Зачем вот только? Непонятно. Точно – и не для себя. Да и не для «меня»… И не для нее же – подавно! Но, может, он так думал… в попытках сохранить для меня сказку и мечту, желание и этот… мир фантазии и воображения? Чтобы только я и не теряла веры и надежды, ни в кого и ни во что… и никогда?! Но точно же не мог – просто и не для кого! Не знаю, в общем… Спиши это на интуицию и «шестое-жопское-чувство», если хочешь, но… Не двадцать же два, окей, не двадцать же лет, из них до десяти же лет где-то и примерно, высиживать не хуже и наседки, ни на шаг практически не отходя, а если и да, то уже в двойном, а то и тройном размере с все тех же нянечек за это спрашивать, а после… все реже и реже, а уже с восемнадцати до двадцати, двадцати и одного, совсем пропасть… и вот сейчас только вроде объявиться… и то, через раз же снова пропадая… да и, ко всему же, все реже к себе зовя и… принимая же у себя… И я бы, наверное, поняла, что это ему возвращается с моих детских лет… из них, где все те же десять – были ближайшего и близкого общения: а следующие же десять – уже дальнего и далекого, периодичного… Но! И в ближайшем, близком же было когда – и через раз… И в дальнем! А и тем более: далеком… Не было – ровно. Все было же – волнами и неравномерно… Даже когда этого и не требовалось-то. А тем более уж и когда требовалось… Будто же и было что-то еще… Кто-то! Паранойя? Да. Но если учесть, что мое обращение он затянул и оттянул… Между тем, пропадая же в общепринятом и официальном… Когда же обращались – все мои же сверстники… Что сейчас – будто и на год меня старше и опережают же меня… Ирония… Терзают же смутные сомнения, не правда ли? Как и меня, совсем недавно, продолжая теперь маячить где-то на задворках, картина Репина «Не ждали». Нет. Хотя… Да. И она тоже «Иван Грозный убивает своего сына». И, опять же, вот, ду-май… гадай… связано ли это, как с Владом… и Владом же?.. И с Владом ли… али нет?.. А если и связано, то как?.. Что воля, что неволя.., прям!

…с белых яблонь дым! А если серьезно и окончательно возвращаясь… Все это ведь было: вынужденной мерой. Чуть ли и не «в добровольно-принудительном порядке»… Насильном и насильственном даже, в какой-то степени… Добровольно-неукоснительным же образом! Лишив возможности – быть человеком… Пусть только и внешне. Но… Но что так же, что этак… Он бы не смог им быть! Демоническая сущность, как и ангельская, не только сильнее человеческой же… Но и последняя – слабее их всех и серьезно же уступает им всем, вместе же взятым! И какая-то же из них все равно бы, рано или поздно, победила бы. А уж в коллабе и… с болезнью… Но и если в случае с ангелом-демоном – побороться и пожить еще можно было бы… и это еще могло быть возможным, представлялось им, то вот когда человек… и его же могло убить: либо то (он сам), либо другое (сущность и сам организм непосредственно)… либо тот, либо те – приходилось выбирать непосредственно ему… как и то: а что и кто раньше? Вопрос же прям «со звездочками»! Ближними ли?.. Али дальними? Одними?.. Или разными? Какая из них – светит? А какая и греет? Каждый же должен был решить все это сам и за себя. За Никиту же – решили! И мой же отец, да, тоже – выбил ему проходку в жизнь… Обращение-инициация же тоже стоило свеч, между прочим! На одного-то вот попробуй и добейся! Вы-бей. Пройди всю «бумажную волокиту» по себе и чаду… А тут – трое!.. Но он дал ему и им эту возможность. С барского плеча, прям! Не Никитиного! При условии же, что тот же все Александр – не забудет про меня. Естественно, сразу же после своих! И чтобы когда поставил их на ноги – поставил и меня. Меняясь и разделяя время – в соответствии же с нормой и требуемостью детьми, конечно… Сбалансированно и равно… Гар-мо-нич-но. Захочет – под гармонь, не захочет – … Это не было: ультиматумом! И причиной-причудой: «За свою дочь – хоть полцарства». И прочее… Тем более! Нет. Мой отец – доверял Александру… Верил ему! Собственно же, как и сейчас. И пусть первое время и следил, как и подобает Совету, то после и отпустил «с легким сердцем». А Александр отплатил ему за это: чеканной монетой… После Никиты – шел и был же уже и сам Влад! Второй и средний брат… Как и сын. Что, конечно же, и опять же: лишь по человеческим параметрам и на этот же самый манер. Как и его годы – возраст, на который он, уже и как Никита же, только выглядит… Вышел бы из него ангел: «если бы?..». Как и из Никиты – человек! «Черный юмор». Да. Но и… все-таки? Нет. Разве что и нечеловек, не тело же – душа; и… падший! Как и сейчас же, собственно. Что как бы и подразумевалось… подразумева-ет, не правда ли?.. Егор же, в свою очередь, и тем же двоим в противовес, вопреки же и буквально, был и до всего же вот этого – с обоими родителями-демонами. И… был, да. Как и он сам же, но и чистокровный… Стал же им сразу и… после же все тех двоих. Будто бы! Перерождение, все же, это не рождение… Где все решало поступление и… порядок. Как третий же и старший брат… И тоже все: будто бы. И замерев же – в двадцатисемилетнем возрасте… Обратившись, конечно же, раньше. Да, как и все! До него… и после. Но и притормозив свои изменения, отчего-то, и именно на этой цифре. Человеческой цифре! И… На глаз. С той же самой насечкой, если и не для обычного и стандартного, то для стабильного среднячка, средь тех же все и двоих, в пятьсот!

У Александра же – были свои причины: на отбор забор детей. Не у родителей! Как и весьма же весомый аргумент! Аргументище… Помнишь, да? Он же их спас! Почему же не вернул по окончании? Они не вернулись сами. Как минимум же двое: Влад и Никита. Но и если те не знали – что к чему, равно как и не искали… Принципиально! Егор… ушел и с концами – сам. Без попыток найти! А и тем более – отговорок от этого… Без мыслей. Каких-либо… И не то чтобы: «Живы ли те?». Живы! И все. И хватит! И в общем… Да… История! Располагайся на моих коленях поудобнее, Дорогой Друг… Начинаемю…

Несколько веков тому назад… Да и веками же ранее! С цифрами – у меня все еще плохо, тяжко и туго; и меняться же это не собирается. Во всяком случае же, пока что. Находясь же под грифом: «Сразу не запишу – забуду». И… Вот, просто угадай… Да. Забыла! Но меня там и не было, чтобы… Так что… Да и дважды же мне дневник доверят вряд ли! Я же – не наглая… И не попрошайка! Не принуждаю и не навязываюсь… Пользуйся тем, что есть и… Не благодари! Ты же и вообще – дневник воспоминаний, а не ежедневник. Не «ежелетник» и… Тем более: не ежевекник! Ежевика, м-м-м! Не туда! Так вот… Давным-давно… Когда еще никто не обратился. Кроме того же все Александра! Начавшего уже как насчитывать себе сорок пять ягодка опять лет с припиской. А у ребят же, в то же самое время, все еще были лишь свои, кровные, только-только начавшиеся собственные же годы… И не начавшиеся же века! А мои-то – и подавно! Как и годы… Когда еще Никите только-только исполнилось три года, Владу – пять, а… Егору – семь. И… Хоть здесь, вроде бы, не промахнулась! Но, и как бы, если нет, то… До десяти же – точно! Меньше – да, больше – нет… Но и куда меньше-то, да? Тем более: Никите! Некуда. «Годы – богатство! Века – большое богатство…». Больше, чем те же: годы. А богатство шепчет, как и счастье… Любя и полюбляя же – тишину… в насилии. Кхм. Неважно сейчас! Важно же, сей:час, что в те времена – еще велась, да и вовсю же, надо сказать, продажа как взрослых рабов, крестьян и крепостных, так и… детей. А полукровок – так и тем более с ногами и руками… брали. Помнишь же, что один – чистый, да? А таких – и втридорога «сбывали». Товар же – отменный для тех, кто их буквально уводит из-под носа… Ловя где-то на улицах и базарах… При свете и дня!.. А за углом и в темных переулках – и подавно. Связывали же, сажали в телегу и… увозили. Вот так – и их! Поймали – оглушили – связали… Повезли!.. Везли – ночью. Через темный лес. Решив срезать. А после – и решившись на небольшую остановку… Не столько подремать, сколько и отдохнуть, перекусить и… посидеть у костра. Переждать! Задремали ненадолго… Потом – и вовсе уснули… К несчастью же своему и счастью же Александра – не проснувшись уже больше и здесь, на этой же стороне, да и в этом же мире… никогда! Да… Так вышло же, что эта самая «шайка-лейка» из трех, довольно-таки и взрослых, мужчин-людей – давно была на виду и на особом счету у Совета… По словам и делам, как и грехам и порокам… Один – за незаконное выращивание и производство запрещенного. Второй – за тот же сбыт и хранение. А третий – уже и за продажу всего этого, как и переправку… Куда входили – и сами же существа и люди! И совершенно же разномастно и разношерстно – по территории… Беря в расчет и куплю-продажу, и обмен, как и под свое какое-никакое, а влияние все и вся! Будь то ближайшие или дальние деревни… Города! Их страна или другая… Да и другие же страны! Граница или заграница… Забугор!.. По дороге же в другую деревушку, куда, кстати, они, как раз, и направлялись в тот день – он-то их, собственно, и настиг. Выследив же их – еще в деревне! И вел – всю дорогу: от нее и до леса. Затаился в нем… Скорее даже больше «для атмосферы и напускного страха от преследования»… Адреналина в крови… Нежели: страха за себя и от них… Он ведь знал, да и чувствовал, что они, как бы и ни тавтологично, тоже чувствовали чей-то взгляд на себе… Боялись и опасались… Пытаясь, даже хоть и больше же подсознательно, убедить же себя в обратном, скрыться от чего-то, что есть, но будто бы и нет… Но – не отходить от своего пути и цели, плана и стратегии, тактики, которых придерживались… И, пробыв же так и вот в этом же все нервозном и зажатом, сжатом состоянии какое-то еще время, без малейшего же расслабления и хоть на миг, быстро выдохлись. Притомились… Слегли и окончательно… И тут-то на сцену и вышел он! Слетев с дерева, как ворон. А и точнее даже: коршун… И, как и подобает блюстителю порядка и закона, власти, пусть и не члену Совета, разве что и приближенному к ним, зачитал им их права. Перед этим, конечно же, не поскупившись, разбудил… И, не побрезговав, отвесил пару-тройку ударов разной силы и тяжести… Десятков? Да… как бы и не сотен!.. Ну, да, так он и рассказал об этом, да еще и в красках, ребенку… Тем более: девочке! И не подростку же еще… В общем! Оторвался на них за всех и вся… И передал, переправил их Совету же. Подкинул им их, проще говоря! И… Во всех смыслах! Сначала – до отца. А там – и до остальных… Ребятишек же, как ты уже наверняка понял, вытащил из «импровизированной клетки» и самой же телеги, привел в себя… И хотел же тут же отнести, отвести их в их же деревню, что была сравнительно неподалеку… Они, буквально, только-только из нее и выехали! Но они так были напуганы: что похищением, что и спасением… Не зная же ни тех, ни его… Что поначалу и отказались же – от всего. От всего и сразу! И хотели же остаться – просто в лесу. Но и кто бы им позволил? Да и как же ни крути, чем глубже лес уходил, тем темнее и тише становился, пугая же их чуть больше… нового знакомого. Что, и вроде как, и все-таки спас же их! Хоть и непонятно пока зачем – они ведь еще и не знали: для каких именно целей. Но и отчего-то уже были уверены, что и точно не для того же, что те и чтоб убить. Зачем тогда было бы и это все? Не просто же так! Ведь мог же убить всех и сразу. Да и спортивный интерес с них – никакой. Что в качестве и перебродившего уже достаточно адреналина в смертельную и замертво же укладывающую усталость, что и в количестве все тех же их лет… Согласились – на него! Да и деревня же, к тому моменту, как и по ходу же дела, отложилась сама собой… и на определенный срок. Так как Никита, как заверил же сам свои же слова и воспоминания Александр, был на грани обморока… И чуть ли же не до комы было недалеко… И он – отвел их к себе. Ведь рядом, ближе, чем и сама же деревня, был его «временный дом». И выглядел же так же: будто и собранный же на скорую руку из говна и палок, конечно. Ну да, должны же мы были разрядить эту гнетущую атмосферу моего рассказа твоими же, как никогда и нигде же, и буквально, говеными шутками. Наслаждайся – твоя секунда славы пробила!.. Все? Сраный скорострел. Сравняли счет. Ха! Нет бревен, досок и еловых ветвей. Что и так же удачно был найден – под задание. Удобно, да? Вроде лесной избушки и домика же лесника… И на одного же! С деревянной кроватью, стулом и столом – все же его обустройство. И опустевший же почти что и незадолго же до появления самого мужчины… Что и, как ранее же себя, устроил и эту троицу на ночлег подле же самого себя. И… Как в сказке! Обмыл, накормил, напоил.., про себя, не забыл, и хоть немного, но и рассказал… в паре историй из жизни да и… спать уложил, конечно! Сказка же. Сказка… в сказке. А наутро и засобирался в дорогу – в город обратно… Собираясь же еще по дороге и их же самих их родителям вернуть… Но детей же, на тот момент, уже так заинтересовала его жизнь и принятие себя… Его уклад… Да и он сам!.. Что… И напросились же: с ним и к нему. А он… и вновь же им не смог отказать. Представь себе! Да. Есть же «влюбленность с первого взгляда»! Да и в детей… Когда меня же еще не было. А они же – уже были… почти. Да и дурной пример заразителен! Начал троими – закончил четверыми. На любой вкус и… цвет, прям. Три сыночка и дочка! Счастья-то, после еще, привалило. И… Да! Я писала. Помню… Зна-ю… В курсе! Но ведь и «повторение…». Отошли от темы! Да и ведь Никиту, из всех троих, он хотел оставить сам и… сразу. А двух других… Ну, не бросать же! Спасать того – брать всех… Не обделяя и не выделяя. Все же и их решение, а не его. Да и он сам же уже почти что наставником и учителем, куратором для них стал. Спасителем и… Отцом, в конце-то концов! Взрослый же… не по годам. Что внешне, что и внутренне… Вот они и хотели… также. Растормошил гнезда, да? Что ос, что и… птиц. Если ты, конечно, понимаешь, о чем я. Нет? Когда же взрослые птицы слетали с гнезд за пропитанием и питьем, обещаясь вернуться, а их птенцов в это время брал в руки кто-то другой – те больше не возвращались домой! Ни птицы, ни птенцы. Другой, иной и… чужой запах. Да и не взял бы он – сами бы нашли. И, чего ради, пошли бы искать его сами – и потерялись… Набрели бы на таких же продавцов жизни-смерти. А то и хуже… Не хотел он для них такого. Как и задерживаться же здесь дольше… Согласился. Но взял с них и слово – найтись с родителями… После! Но… Как ты уже, наверное, верно понял… Да и чего уж там – знаешь… Никто этого не сделал! Правильно же и… до конца. Кто, и попытавшись же всего лишь раз, сразу и навсегда отсек. А кто и не попытавшись даже… Но и у них же были свои исключительные и, как считалось же ими самими, верные причины на это – делать конкретно же так или не делать никак вовсе. Ох… Ну, и хватит лирики, думаю! Вернемся же к…

Александр! И да. Порой, мне даже хочется назвать его солнцем… И хоть больше полуночным, правда! Но – и не суть. Не-важ-но… Ведь и запах его демонической силы, как энергии и сама же его способность, были такими же… И если не похожими же один в один, то просто похожей на солнечный жар, сухой такой, «спертый» воздух душной ночи и… жареный попкорн, являющейся же светом полуночного солнца. Что, собственно, и говорило же, да, и само же за себя! Как и его четыре больших черных крыла с рваными концами перьев и с позолотой же на них – концах первых рядов перьев: от середины и до них же – вторых, как и средних же рядов; и полностью же уже «золотые» – на последних рядах. С костяными же черными рожками наверху… И, ты вполне же логично упрекнешь и даже предъявишь мне за это же самое солнце, сказав: где солнце, жар, а где и… попкорн! Но… Знаешь что! В моей голове и определенным же образом – это все довольно успешно складывалось и систематизировалось… Как и синхронизировалось же! Не противясь и не противопоставляясь. Ведь от жара, духоты и возможного солнечного удара, не заставившего себя долго ждать – после всего же и предшествующего, могло прийти и привидеться, почувствоваться же… всякое. А плюс еще и под парами мастерской… из всевозможных грифелей и мелков, красок и гуаши, глины и пластилина, плотно приевшихся и въевшихся, ставших же неотъемлемой частью этого самого творца и искусствоведа, да и им же самим… Тем более! Все же быть могло. Как и одновременно: не. В том числе – и попкорн. Такой… желтоватый и воздушный. Сладкий и… поджаристый. Сол-неч-ный! Перекрыть же их не могло – ничто и… никто. Да и никак! Ни духи, ни одеколоны… Ни те же самые все краски и гуаши. А и тем более – пластилин с глиной… И вот вроде бы же: «Что естественно – то не безобразно». И могло же быть и во всеуслышание… Но и я как прикусывала, так и прикусываю, продолжаю прикусывать язык, вместе же с губами… Хоть он и так похож… И пусть же его собственные волосы и легкая щетина с бородкой – не желтые как лучи… И какие-то все же… до одури… светлые, русые, да и почти что ведь белые, хоть и с желтинкой и… с какой-то солнечной желтизной… И не длинные… И сам же он – не желтый, как и то же самое солнце… Но… Солнечные же! Как и он же сам – солнечный! Солнечный человечек…

И пусть же все еще довольно-таки коротко стриженный, под «Теннис», но все также, а даже и будто бы больше, чем будь то же самое и с длинными или средней длины волосами, вьющийся и кудрявый… на концах. С удлинением же – на макушке: и довольно коротко выбритыми затылком и висками. Но и с плавным, почти что и равномерным переходом из одной длины в другую. Всегда укладывая и вытягивая же их ко лбу – вперед и чуть вверх… Ставя их, как и нос же корабля, по ветру. Только – и без дополнительных приблуд, бортов и… пробора. Прикрывая, таким образом, хоть и мельком – свой достаточно высокий и широкий лоб: и лишь уже совсем слегка трогая узкие и светлые брови. Не касаясь уже и совсем таких же ресниц, серых глаз с вкраплениями холодного темно-синего и теплого светло-голубого… Можно сказать, что и серо-сине-голубого цвета… глаз! Но и это – что по части же волос… и на голове. Что же касалось щетины и бородки – они скрывали уже весьма широкий подбородок и ямочку под прямым носом и над узкими же губами. Еще чуть-чуть – и утопленными бы в пусть и мелких, но грубых и твердых, острых волосках. Как и уже и так, и без них – не особо выделяющиеся скулы. Смягчая, таким образом, и будто бы даже счищая, суровые и рубленые черты квадратного, почти что и равного по длине и ширине же лица. Но и не беря же в расчет его две другие ямочки, что даже и под беспросветной бородой, на мой взгляд, были бы видны и заметны же невооруженным глазом-взглядом. А при извечной детской и какой-то «заискивающей улыбке», под и хитрый блеск глаз… и тем более!

Что же интересно, и чисто для и в сравнении, какие бы у нас с Никитой ни были бы челки – всегда находился и был «один на двоих» лоб, с которым ни их количество, ни уж и тем более качество, ну, никак не помогали: от слов же совсем и совершенно. Ни одному! Ни второй… Ни ему же. Ни мне… Так еще и, как раз таки, наоборот – мешали. Даже, а и тем более – отрастая и «срастая». Все чаще же и больше, с каждым разом и сантиметром, а там и миллиметром – норовя то упасть на лицо, то попасть в глаза и рот… и, слившись же с ними, врасти, но уже и через них будто, снаружи внутрь и изнутри же наружу, б-р-р, то и разлететься вовсе и вообще же слететь с головы, размахивая своими же отросшими частями, как крыльями, улетая в свои и только лишь себе же известные какие-то дальние дали, выдав же, таким образом, уже окончательно и с потрохами то, что им так и не удалось же скрыть. Да они и не пытались… У Александра же, как и Влада с… Егором, с этим же проблем не было никаких. Повезло же, прям! Ага… Хотя это, опять же, кому и как. И в чем же, главное! Ведь и пусть тому же все Никите не повезло с прической – повезло с той же щетиной и бородкой… А и точнее, с их же отсутствием. Полным и… в принципе! Несмотря и на свою же червоточину, темные, почти что и черные брови, ресницы, он прошел в этой теме – дальше… по касательной. Да. Кроме же все тех же волос и ресниц с бровями, волос на лице его – не было вообще. Ни одного волоска. Ни одной и волосинки! Как и меха с шерсткой и… подшерстком. Когда же и у остальных – были; и весь же их набор. Правда, опять-таки, если идти от темного к светлому… И от Влада же, что просто старался чаще бриться, чаще, чем всегда, чуть ли и не каждый день, то и подходя же к все тем же Александру со светло-русыми и… Егору с высветленными блондинисто-пепельными волосами – у них с этим все было гораздо проще. Ведь не было так уж заметно и видно! Что с волосами, что и с бровями… А что и вовсе же, подчас, с ресницами. А и тем более – щетиной и легкой бородкой с усами: над верхней и под нижней же губами. Все же и это было – скорее на ощупь, нежели и на взгляд…

Но и я же увидела все это – раньше… Дотошно и только лишь уже рассмотрела – гораздо позже. Когда он и сам уже это позволил… Позволил, а как же! Все же – с позволения… И его же хриплого надрывного смеха, на тему моей же все искренности и скромности, душевности… А вот насколько: гораздо позже? Только вот и совершенно же недавно… В этом же году. И начале его… Когда он же, посовещавшись с моим же отцом, решил все-таки показать меня миру и своим парням: полноценно и основательно… Уже в адекватном и осознанном же возрасте… И не только же – в разрезе самой меня. И где-то же, в этот момент, заиграла музыка из Короля льва… Из того же самого момента… Не тормози – в моей же голове! И не без участия, конечно же, уже и моего… первого… брата! Каким бы он ни был, на самом деле, и по какой бы крови, как и колену, линии… ни шел. Он. Был. Им. Как и демоном же, собственно… И соответственно же!.. А моему же отцу только и повод дай было проще согласиться на повторное и полное же знакомство с Александром – в моем же уже сознательном возрасте: и на такое же знакомство с его ребятами… Пусть – и не со всеми, и не совсем… Но и если же только рядом будет кто-то – кто уже был и будет же с ними, со всеми, знаком. Ранее и… заранее. Собственно, Женя и был тем самым подающим… и не только надежды… но и сообщения. Передатчиком! Так как, был и вторым же, по официальности, опекуном – надо мной и здесь. После матери же своей же, конечно, и моей, по совместительству же, как и первого же опекуна. И связывал, таким образом, нас и меня же… с неофициальным – Александром же. А тот уже – и с отцом. Если я сама не могла… Или были какие другие причины… Система аховая, да? Да и патовая даже, я бы сказала… А я же говорила. А я и говорила! Да, нужна же была, как и во всем, третья сторона… Чтобы было… по правилам и правильно же, верно во всем. Лояльно и толерантно… Не тем и не этим… У Жени же, как раз, и не было никакого личного интереса: как на тот момент, да так и вообще, как и каких-то более-менее уверенных братских связей с ребятами и дружеской же связи с Александром. Что же, как раз таки, и могло же сойти – за верность и… праведность. «Подкупить»…

И ведь была же идея, на началах, и меня же, под шумок, определить к ним, к Александру и… Но – объявился Влад! И… Как я поняла после лишь – тот еще путешественник, который, как ни странно, часто же исчезал.., но и как исчезал, так и появлялся. А никому же это не нравилось… И не нравится же, до сих пор. Тем более – мне и когда же этот самый контурно-конкретный раз и сейчас, и как-то больше все для параноидальной же меня, ознаменовал себя самым долгим его же отсутствием при практически полном же отсутствии связи с ним, фидбэка! Полгода, Карл! Мои же… и полгода… здесь! Скажешь, случайность? Совпадение? Не думаю. И да-да… Которых не бывает! А подчеркну же я это, как и свою же правоту, тем, что… и никто же не хотел нас с ним знакомить! И не захотел же… захочет же сейчас, я уверена. Хоть и, вроде как, уже вернуться должен скоро… И можно было бы сказать – до этих самых пор и что все изменится в этот раз, что все это время нужно было подождать и вот сейчас же тоже снова ждать… Да! Как и до поры до времени… Весна придет – и все всплывет!.. Но и ко всему же прочему… Так и Женя же – вступился за это. Точнее: против… Даже как-то и… ревностно. Будто, как и за то, что: «Не все же ему». То есть: Александру! Но и его же можно в этом, как и в принципе, понять – он ведь привязался ко мне, успел, как и Александр же… к своим, на тот момент. И полностью же старался держать в отдалении – от всей этой же ситуации… Старался, да, во всяком случае! Как и себя же – от меня. На всякий случай… Чтобы через него и от него же – это все не пошло… Не вмешивая же: до последнего и победного… И себя же, в каких-то моментах, вместе же со мной… И продолжает же все это делать, по сей день, даже находясь в отдалении: и вот так сюрприз – тоже уже полгода как. Но тут же уж скорее «я» – моя же вина. И нет, это не «комплекс Жертвы» и не желание вызвать жалость, сострадание и скорбь, сожаление к бедной и несчастной мне-себе… Это – факт! На который, скорее всего, и куда больше – сказались, повлияли моя излишняя общительность и «излишнее же общение», где-то и с перебором даже, с матерью. И именно – излишняя и излишнее. И прямо же: с перебором. Ставшие чуть ли и не последними гвоздями в крышку моего же собственного гроба – на фоне ее же полного и безоговорочного положительного решения-ответа ему… Ма-те-ри!.. В отношении же, в сравнении со мной, собственного сына… Позволила выгнать? Скорее же: избавиться от него, чтобы только прижать же меня к себе… Максимально… И так, чтобы, разве что, и только отдирать и оттирать меня потом пришлось… И вот тут уже те самые цифры отсутствия – не кажутся «пустым звуком», правда? Будто бы, уже и Женя связан со мной… и Владом. И, будто бы, еще и поэтому – их нет… Но и что уже, наверное, совсем не странно – и Александр был же не рад нашему только лишь еще возможному семейному воссоединению. Чтобы, и как бы там ни было… Хоть у него же самого и рвалось сердце… Ему хотелось – меня к себе… Но и Влад не давал ему покоя! Как и всем… Как и Никите! И как я же уже после услышала и поняла – тот сам же его и сплавлял, если он сам же не собирался, невесть куда… Просто уже и хоть куда-нибудь, но и от них… и от меня! Чтобы можно было лишний-не-лишний раз побыть со мной. Даже и просто же – чтобы пообщаться… Но и главное – без него и… его пагубного влияния на меня. После чего же он вновь объявлялся – и пропадали уже остальные! И хоть бывало же – когда и вместе же со мной… Но и чуть чаще же – когда нет! Но и вместе же с ним. Будто бы… и стерегли же его. Все вместе. Или кого-то, что-то еще: вместе же с ним. Без понятия!.. До сих пор. И пусть со слов же Жени, а после уже и остальных, парень действительно стоил того, точнее, не стоил… Но вот она – я, сейчас же есть я, на полной основе, и есть он, точнее, его нет, но и как только же появится… Я не знаю, что они будут делать! Но знаю, что буду делать я – узнавать все. Даже – если и не у них самих… И тем более, если вдруг придется вернуть ради этого следом и Женю!

Ведь там же уже, и по итогу же всего и всех, и он же сам, если что, без своей же уже ревности и собственничества – встал на сторону Александра и моего отца… Который был так же, как они же все, против Влада… И не отдали меня – на растерзание! И я ведь тоже хороша – до последнего уповала же на Никиту и Влада, сторонясь же, как раз таки… Егора. Уж с кем-кем, а с ним же – мне было куда страшнее, чем с Владом… Прикинь, да! Даже не зная его. Не будучи знакомой и лично же с ним! Но и как говорили же все без него, но и про него: «Ни к чему хорошему это не приведет». Списали же это все – на его ветреность… Что-то из рубрики же: «Поматросит и бросит». И что забавно – куда явнее и четче же начали говорить и повторять это именно… сейчас. Словно и не предупреждая же уже – о грядущем, а прямо-таки и угрожая же неминуемым! Как и запретом на любое общение и любой же с ним контакт… Но и если до этого – это еще как-то работало… и без нас, когда мы же сами еще как-то сменялись, «когда была я – не было его» и наоборот, и словно же все играя им же на руку, то и тут, как бы сказать, уже все. Отыгрались… Не отвертеться! Ни мне… Ни им. Пора же все уже разузнать и узнать: «настолько ли страшен… демон?..». Чего же я лично – уже очень сильно жду, к слову. Чтобы уже, наконец, что-то собрать, а что-то и развеять… Да и будто же я и была в его вкусе! Ха. Тоже мне… Да и о чем, вообще?!.. Никто же из них самих, я уверена, этого не знал… да и ни в чем не был же уверен. Но и решили же, таким образом, просто именно же – взять и отвертеться… Откупиться! Хоть и, опять-таки… А вот даже: «если и да?». Что с того и тогда? Свободный же… парень. Свободолюбивый. Еще и демон… Ему же что пороки, что грехи… Плюнуть да растереть… Но все то же и туда же – пагубное влияние. Ну а кто и не без… всего же вот этого-того? Что бросал до, во время, что и будет бросать и после? Чего они, как раз таки, и не хотели для меня. И боли же, как таковой же, по итогу, для меня… А при чем же тут и я? Именно: я! Да и, в частности же, в этом конкретном моменте? Я же – его сестра. И он же – мой брат. Да, не родные, но… Ради всего же… Нет! Так придумать и приукрасить, намудрить и недоговорить, а главное наврать и соврать.., конечно, надо уметь и смочь. Но и это я уже спрошу и уточню – у Влада; и уже лично. Как и: «За что?.. Чтобы боль ждала другая(ую)?». Ирония!.. И чем вот конкретно хуже он и лучше… она? Или наоборот?.. Да и есть ли смысл сравнивать? Ведь… А разница?!

Но и, все же, что же по Александру, возвращаясь же еще к нему и уже крайне заканчивая с ним и этим всем, мы «понравились» друг другу, повторно и… доверились! Признались во всем и всех, тайнах и секретах.., на тот же все еще момент времени… Равно, как и в том, что Никита, как и самый младший, благодаря же и мне – не терял бодрости духа: и продолжал походить на Александра же самого. Пусть и только лишь состоянием души… Как и ей же самой! Ведь на мои же все еще имевшиеся противоречия о том, что он был таким всегда, тот вновь и вновь отмахивался… И проще было: согласиться. И я – согласилась! Ведь, опять-таки, ему виднее. Как и Никите, что мог бы и внешность взять – от него. Но Александр не так сильно был привязан к официозу… Натерпевшись и наносившись, износившись же даже почти его – и в свои же еще те времена… И скорей же отдавал предпочтение простому и удобному стилю… Периодически лишь перенося что-то из того все времени и того же себя – в это и себя же сегодняшнего… Да и так, что и по первости же казалось, что Влад же впервые уступил своим принципам и перенял эту самую свою простость у Александра!.. Как и последний же еще сам подмечал и рассказывал… Но, в отличие же и от большей же безразмерности рыжего и практически же во всем, тут и у него же самого, Александра, было все чин по чину и с иголочки. По его фигуре же и сшито… И по нему же, в тех или иных местах. подбито. Вроде и таких мелочей, как: v-образный вырез, полное отсутствие двух-трех пуговиц сверху и три четверти же рукав.

И, как ты, наверное, да и наверняка же уже понял – познакомили нас всех друг с другом, по итогу! С Владом же – лишь только раззнакомив… Его, как и меня же, обделили в этом. Прикрываясь все теми же ужимками. И на тему все того же: «Ему только дай повод и палец в рот не клади – совратит и уйдет, разобьет и не подумает». И это же если еще не считать того, что я – это он, но и наоборот. Еще же и необращенная… Как говорится: «В семье не без урода»… Но и скрывать же так меня от него? Как по мне – такая себе защита. Чтобы там и как бы там ни было… Да и кого, чего бы там ни было! Только раззадоривать и понукать его – на свои же личные мысли, слова и действия больше… Назло и вопреки!.. Реверсивная ли это психология? Не знаю! Да. Знаю, что ничего уже не знаю… И дело даже не в Сократе! Не мне же было спорить что с Женей, что и с Александром… Тем более же, что последний уверял в защите и пригляде… Ну а чему быть – того не миновать, как ты знаешь. Хоть и говорил же, что будет закрывать Влада на ночь в кладовке. Но и что ж тут поделать… Шут-ка! Конечно же, это была шутка. Но знаешь что: «В каждой шутке…» и «Если очень захотеть…». Там же и этажи высотки преградой не станут… Выпрыгнет. И если все же не полетит… Не разобьет и не убьется, все-таки. А вот – разобьет и убьет… Только бы лишь: розовые очки и радугу!..

****

– Кто слуги, а кто рабы… – мечтательно вздохнул Никита и расслабленно откинулся спиной на спинку стула. – Ладно! Я понял тебя… «Понял» и принял! Поговорю с ней… Но – ничего не обещаю! Как и того, что в случае ее же отказа – сделаю все сам и без нее, а уж и тем более: насильно заставлю саму же сделать это – для тебя. Это ее право, в конце-то концов, «оставаться в тени», если она этого действительно хочет и захочет!

– Спасибо! Вот, правда… От всей же искусствоведческой эгиды, в общем: и моей же творческой души, в частности! – Театрально поклонился и чуть даже присел перед ним в реверансе Влад, ненадолго же покинув свое, до этого, стоячее место и отойдя буквально на один шаг назад, чтобы не удариться головой о стол. А затем вернулся на него, как и в вертикальное же положение тела, чтобы уже без сарказма же и иронии продолжить. – И познакомьте меня уже с ней… А ее – и со мной! Фактически, я ж для этого и приехал, по большей-то части… Подольше и задержусь, как раз! Может, и останусь… Да, ведь если уж и так интересно – ветреная и неусидчивая натура давно поутихла: я выдул максимум из нее! И ее же – из себя… Можно сказать, что и «задул» ее совсем, в этот раз… Как и возможный, какой-никакой, а и интерес к ней… Как к не сестре! – И, сделав особый акцент на последнем предложении, хитро осклабился – вздернувшимся и даже подлетевшим, в каком-никаком, а и удивлении бровям Никиты. Ведь и тоже же: кривляется! И только делает вид: непонятливости к его же осведомленности. Не туп и не глуп же! Как ни тот, так и ни другой. Но кто ж и другому-то признается? Как и в том – почему оба же молчали. Хоть и все же ответы – уже на поверхности. Только руку протяни! Но куда же интереснее – играть семейную пару на пару же с угадайкой: «На что обиделась?». «А ты угадай!». Что так же поражение, что э-так… А спросить повторно – признать не только свою вину и что зря, а еще и волнение за оппонента напротив. Так и до любви же – недалеко! А с ней да и о ней – разговор короткий: нет и нет. А если и вдруг да – то и на действиях. – Если таковой, вообще, и был хоть когда… В чем я, как и вы, я уверен – не уверен и весьма же сомневаюсь: не уверены и сомневаетесь. Вряд ли… Но и вдруг, да? Она мне просто интересна… Как и прежде… Не как те и не как… та. Ни для чего; и ни для кого… И я ей ничего не сделаю! Что ты еще из этого, и от меня, хочешь сейчас услышать? Да и… за кого вы меня, вообще, принимаете?! Пусть я и не лучше всех же вас, и каждого по отдельности, но и не хуже. И заметь, да, я это знаю и принимаю… А вы? Что я – такой же, как вы. И брат, как ты. Никакой. Может, хоть поэтому, если уж и не по «не», хватит меня уже обделять? Ненавижу ведь, когда все вокруг в курсе, а я – нет!

– А чего ты про и Егора-то не упомянул? – Зацепился за эту деталь, их все же еще недобратского общения, Никита, переводя тему же сейчас максимально не-тонко. Но и не стараясь же сгладить углы! Как для себя, так и для Влада. Который, если и понял, а он понял, судя же и по всему предшествующему, на что, собственно, и делался же весь упор, понял и то, что для него пока «не время»: и что оно же и для него – пока не пришло. Как для него самого, так и для нее. Для них же обоих! Петь-то на все стороны обо всем и ни о чем конкретно – рад радехонек же каждый… А на деле? Может же быть все куда иначе и плачевней… статься. Тем более, что и сам-то он молчал, подпитывая лишь, тем самым, еще большее недоверие к себе. Но и как говорится же: «Дашь на дашь». А первым же Влад и сам «вскрываться» был не намерен! В конце концов: «Кто начал – должен был и закончить». Жаль только, что то было лишь в его же голове, как: «…и вместе же с царем». Точнее, с того же отсутствием! Но как ни странно, как и у Никиты, судя же и по всему. Ведь и знал бы он, что все так плачевно сложится, а не иначе, и только же пока с его и их стороны, не Влада и Софии, и что в обход его, как и остальных же, очень даже все уже прошло и пришло, сделал бы хоть что иначе? И он ведь знал ответ! Как и понимал… Но и старался же всеми силами оттянуть этот: момент истины. Не столько и потому, что сам младший и особо ничего не решал… и что один, а нужно же со всеми, сколько и потому, что есть старший и старший же над ним. И уж кто-кто, и если вдруг пока не первый, то второй должен был – если не все, то частично и все расставить по своим местам. Так сказать: прощупать и подготовить же почву… для «первого». Обидно же, во всем этом, было только то, что сошлись же они оба – в и на этом… да вот только и в своих же все головах. И никто же из них другого в этом же не прознал, не «признал».., как и ему же не при и не со-знался. – В плане… Вы же не только: братья. Вы ведь еще и вместе… в этом были. Да и есть… В му-зы-ке! Он ведь – по теории и текстам. Ты – по практике и «оформлению»… Самой же музыке и таким же аранжировкам…

**

…Егор! Вот если бы у удава из сказки, на которого так зачарованно… да даже и как-то завороженно… смотрел заяц, было бы иное имя – это было бы оно. И сразу ведь – в десятку! «Попадание». Да и что уж там – в сто из… ста же. И тысячу же из всех тысяч!

Е-гор… и этим же, в большинстве же своем, и все-то, пусть и «почти что», но и было же сказано… был же полной противоположностью, что Влада, что и Никиты.., а уж и об Александре… о нем я, и вообще, молчу! Хоть и с ним же, к нему – он был, подчас, и куда ближе… За что и конкретно же говорили, не «намекая», его же завсегдатая внешняя собранность и извечный внутренний перфекционизм! Дотошность и… взрослость. Высокопарность и даже… и именно же здесь и в его случае… высокомерность! Он ведь… буквально, пусть и вновь все – почти что, но и был же над ним-тем! Лишь и немного… не дотягивая-сь. Чуть-чуть же ему не хватало – до него-того… внешне. По опыту же… и возрасту. Самой внешности и… росту. А вот внутренне… Внутренне-то он, как раз, и был – не только над ним, но и явно же над ними всеми. Ты прикинь! Я ведь даже Александра так не боялась, как Е… е… его. И этому – не было какого-то «адекватного объяснения», кроме как и того же все самого примера с удавом и зайцем: где был только гипноз, ступор и анабиоз – стоит только просто попасть в его же поле зрения. А ведь для этого, на самом-то деле, и делать ничего особо не приходилось… Ничего же особого, как и особенного! Просто – быть рядом или где-то поблизости… Да и просто же: быть. Изначально! И чтобы он, именно он, знал об этом, как и о тебе! Можно было вполне и не видеть его – он мог быть сбоку или за спиной… Вообще же, и не в поле твоего зрения! Но – быть… Как и его же ж-жертва. В этот раз – ты! Но – он будет видеть. Будет: и знать. И самое главное – ты тоже будешь… Чувствуя жжение и, одновременно же, холод – от этого взгляда. Прожигающий холод! Такой… огненно-горячий и морозяще-холодный, одновременно. И… До наслажденческо-болевой одури! Страшно красиво… Да и даже, тем более: если и не будет видеть. Не будет и смотреть… Высматривать и присматриваться. Напрямую или боковым зрением… Будет точно знать! Ведь и будучи с ним рядом или нет, где-то поблизости или же нет – все равно: как будто же и находишься в его-то компетенции и… юрисдикции. И дело не только в самой же «территории»: своей или… чужой. Будто он просто мог и нес же ответственность – за все и всех… Вся! Хоть и главным был, и оставался все же, Александр… И да, конечно, он сам на это не вызывался и не назначался, как и не назывался! Это я его так выбрала и назвала… И все же! Не он ведь уже казался выше… Важнее и значимее… Как и неприступнее!.. И это же я еще с Владом не знакома, напомню! И боюсь же не того, кого не знаю и лично, а кого знаю и, тем более же, лично!

И ты вполне же можешь мне сказать, что: так и надо, так все и должно быть и только так же лишь правильно – нужно бояться живых, а не мертвых. Лишь тех, кого чаще же других видишь и с кем так же контактируешь! Но и я ведь их не различаю и не разделяю. Не размешиваю и… не взбалтываю. Не строю и каких-то воздушных или песочных замков – на этот и их счет… Просто, если Александр и Никита на их фоне – ангелы-демоны. Полукровки… И только выбравшие же сами обратиться во тьму… Что с Никитой же и почти что верно… Не беря же в расчет и его же все человеческую часть. Как и саму же по себе чистоту Александра! Сошлось же, как ни посмотри… То вот Влад и Егор – это прям чистое зло. Наичистейшее даже, если можно так сказать. Самое темное же из темного… И тут же ведь, если из них и со вторым, я еще более-менее согласна… Как бы, чего уж тут, все так и есть. Прости, но «да»! То вот с первым… Вот не уверена и все… И все тут! Выбрал-то он, может, и выбрал… Как Ник или не «как Ник»… Да и пусть, если же и сам, в отличие же все и от последнего, как ни крути… Но… Не знаю! Сколько же раз я буду это повторять такое было, что и не так был страшен черт… ок, здесь – демон… как его же и все малевали. И да, на этом же самом моменте: «Добро пожаловать в мой мир противоречий!». Противная – я, да, знаю. Борюсь за одних, втаптывая, тем же самым и одновременно же, других… Но и… чем ведь не «равновесие», а? Не баланс и гармония?! Да и… Были же – на то причины… Повязанные, как ни странно и не странно, на тех же самых все равновесии и балансе… Гармонии! Да и я же – «злая»: лишь на словах. А моя теория и на чужую же все практику – не считается: злом на зло! Пусть даже второе и куда больше моральное… И в нем-то мы с ним, как раз, и сошлись… Наверное… В любом же случае: причины были. Как и средства! И цели…

Да и то, что я ощущала и ощущаю же с ним, те некие… чувства и эмоции, да и все же ощущения сразу, с ним… и в его же обществе, в особенности те же, что были и есть, возникнув же совсем недавно, и вызывали… да и продолжают все еще вызывать: румянец, помутнение и… тяжесть… с теплотой внутри. Да-да, то самое «напряжение и пожар внизу». Доволен? Я – пошлая. Ты же… И мы же – стоим друг друга! Они… пугают. И «пугают» больше же, чем все!.. Но и этого ли я, на самом-то деле, боюсь… и больше, помимо же его сходства со змеей, контроля и… слежки? Возможно! «Возможно» же, что и да. Как и то, что ведь и нет и не знаю. Не признаю же! И не признаю-сь… На словах! Да и лично… Как и он… сам. Во всяком случае, пока и… Не только потому, что он устал делать первый шаг… и первым! И да… Вот, сюрприз! Дошло. Пусть и не на третьи сутки, но… «Да». А еще же и потому, что, и вопреки же всему, сердцем-то я все это понимаю… А головой? «Головой» же вот, как раз таки, и не могу поднять ногу́, не ногу́, а но́гу… все равно не мо́гу… Не могу и все тут сделать это, как ни крути, и как же ни пыталась… Но и понимаю же, вместе с тем, что «должна»!.. И уже не: наверное.

И ведь что, и все равно, забавно, но… С полным приходом Егора в мою жизнь – Александр как-то и перестал отталкивать же: как меня, так и, в принципе же, и полностью! Пол-ность-ю… Как только цвет волос «русый» и цвет глаз «серый» не плавно, а резко и даже резво – перешли в высветленный блондинисто-пепельный, коротко стриженный и под «Канадку», с наличием все же и четких границ, но и со скошенными, плавными углами и переходами, идущими от удлиненной макушки к укороченным вискам и почти что начисто сбритому затылку, фиксированному, как будто бы, и челкой, поднятой чуть вверх и тут же оставляя «ползти ее и скатываться волной» по левому пробору… и синий. Да! Синие ведь… глаза. И лишь с вкраплениями теплого темно-зеленого и холодного светло-серого в них. Сине-серо-зеленый цвет… Во как! Стальной, прямо-таки; и железный… Ледяной и твердый… Под стать же – его энергии: и лишь почти что – способности. Хоть и с последней, правда, к счастью ли, горю, возможно, что, и вовсе же, стыду, я пока еще не сталкивалась. Но! Все же… еще впереди. Хотя, и если верить все тому же Никите, как и иллюзии бессознательного… Да уж!.. Но так – он сказал. И… Ой, как не хотелось бы стать героиней, а заодно и «жертвой» – Е… его иллюзий. И хоть и полагаю уж, что ведь и «снов», по большей-то части… Но и не хотелось бы – все равно! Кому ты врешь я вру, да? Но и… А что делать-то?.. Что делать: «когда грань, да и тот же самый все «один шаг», столь тонка и мал – меж ненавистью и любовь?..». И обратно! А я еще и скачу же – не только по сюжету, но и по ним, меж них… Из пустого в порожнее и… Из огня же в полымя… Из воды студеной – в воду же вареную… И где-то же теряя меж ними: молоко… Хоть и, раз от разу, в него же попадая!.. Но и в глаза же – не замечая. Ведь плавать не умею, а если и вдруг приходится – то все с закрытыми глазами… Ну, какие мы: друзья! С такими же друзьями – и врагов не надо. А какие и враги? А и тем более: брат с сестрой. И… па-ра. Никакие!.. Кхм. Что же – по энергии? Повезло-повезло так повезло – распознать и узнать же ее запах: уже самой! И тут – без кавычек, хоть и с курсивом – ты поймешь: почему. Ведь и это – что-то с чем-то… Вот, только представь и… «принюхайся»: бескрайнее море, густой и темный лес, скалистая местность после грозы и… грома. Учуял, м, что-то знакомое? «Нет»? А стоило бы… Ведь и будет крайне уже даже занятно, если из-за близкого общения я еще и его же способность перейму, а? Бывало же… такое. И не такое! Но – и кому как… Хотя и вот в качестве «мести», если он когда-то опробует свою и на мне, без разрешения и не предупредив заранее, я вполне спокойно же смогу перевербовать ее на светлую же сторону, диетой от сладкого и мучного, но зато и для сознательного, дав «подостыть», а затем и вернуть же фашисту его же гранату: со своим уже бантиком и в глиттере… Ха-м! Ну а что, и в таком же уже случае, до крыльев… Крылья его, как и он же сам, и из рассказа же еще-уже и Никиты, как с энергией и со способностью, были чисты, но и не «непорочны». Скорее же и именно: ночны. Ведь и в количестве четырех – средние черные опахала, с костяными черными рожками наверху, венчали его спину с рваными концами же перьев и серо-синим отливом окантовки, переходящим в зеленый на свету и на близких, первых рядах их полностью, дальше же и на средних, вторых же их рядах, покрывая их черноту лишь наполовину, а к концу и последним рядам – и всю же поверхности перьев.

И тут-то ты верно спросишь: почему «удав»? Так и не успев же словить меня еще на «его глазах» и вставить же свои все пять копеек в мое же междустрочие… И почему удав же – именно он? Не желто-зеленые же глаза – у него… И желтоватые же… даже… больше: с черным, коричневым, а порой и красноватым вкраплением… Что-то ближе же к Никите… Да и Владу… Но – и не серо-зеленые. Как и не круглые же зрачки, а миндалевидные. И нос у него – отсутствует! А тут… И весь-то суп набор: с не и без него же! Да. И рост же – не змеиный. Средний же. А уж и «между» братьями… Метр семьдесят пять. Да и само же телосложение… Спортивное и крепкое… Подкачанное и… И подавно. А еще же – и крылья! Вылитый же… Александр! Да… Но и с чуть более прямоугольным и вытянутым же по вертикали, вместе с кажущимися же суровыми и рублеными, и именно же кажущимися, в случае его, чертами, лицом. Ну и куда же без вздернутого носа? «В хорошем смысле»! Почти… Как бы… Ну, и казалось бы, да? Кто и куда смотрит… И путь же свой держит… За чем и кем, куда и тянется… Так и пусть смотрит… себе, держит и тянется-катится!.. Главное же, чтобы не ослеп – от своей же звезды: и не отпустил, забыв, чужую… В остальном же – все как у… не-людей! Да. Я знаю – ты ждал! Как и моей же все «отсебятинки» – в этом. Вот! И если же я все же была, как и остаюсь, под Никиту. То он все же – под Влада и Александра… Начиная же первым и заканчивая же вторым. Тянулся же все же – за ними и к ним! Но – со своим же уставом и в свой же, подобный монастырь. Вроде и тех же все самых его потертых и рваных вещей, когда штанов, когда и кофт… С рубашками и футболками… Да и шапок с… банданами! Периодически – и «в помещении». Но – и не всегда употребляя их и так, как и сами же по себе: головные уборы. Если и все же еще говорить о последних… Пират, да! И еще ведь… какой. Пиратская змея! Правда, и без ромбиков на шкуре… Да-да. Без «тату»! То есть: совсем. Ну, или, во всяком случае, с невидимыми, скрытыми от глаз. И это же, как раз, куда более интересно, с точки зрения же обновления не кожи и той самой же все… пересборки. А если еще точнее: неприятия и непринятия себя и… таким вот. Совершенно! Не обращая глаза… Не раскрывая и крылья, хотя бы и изредка – чтоб не затекали… Пряча и «демонические метки»… Кто еще и больший же бегун от себя, спросишь меня ты, Влад или Егор? А я и… и не найдусь с ответом-то… Да… уж! Ну.., оба… наверное. Как и каждый – в своем. А кто меньше, кто больше… и кто лучше, кто и хуже? Опять же, каждый и за, как и для, «ради» себя. Но, а вот если: кому легче, а кому и сложнее? Владу. Однозначно! Владу же – проще, а оттого и… легче. Он-то же вовсе и не от себя убегает… Не в том же и конкретном понимании: себя. От своей же ситуации, в коей он был… Семейной драмы, да, коль так будет угодно и удобно! Чтобы не быть и не стать же отцом, тем, другим собой, которого презирает и презирал бы, будучи при этом еще и им же, демоном… Не быть же: как он. А и быть же собой! Егор же… Егор – наоборот. Как раз таки и в желании – быть тем, другим… А отцом же или нет, собой или нет – не так и важно… Можно же подумать и потом… «Важно» же, что и не быть же собой и… сейчас. И если Влад растет и меняется, пытается же, во всяком случае, да и превзойти, почему нет, то Егор… Егор – остановился, смирился… отчего-то или кого-то. Не поменять, так и нечего бубнить? Оставить все, как есть? Нет. Ну а если и «да»? И что хуже же, само же и по себе, «никак»! Присмотрись же – и увидишь пустоту… Темноту. Бездну!.. А он ведь еще ей же и сам по-способствует. Что ж… Пусть же я пока еще и не видела, как его глаза обращаются и… в черный, но и уже уверена, что если дотошно проследить этот процесс, можно будет увидеть… спираль. А если проследить уже ее и посмотреть в ее же глубь, во тьму, досмотрев же до конца и дождавшись же, когда она сама взглянет в ответ, взаимно.., сущая бездна. И… Нет, не посмотрит же собой.., а именно же его глазами… Не «бездушными». Нет! Не пустыми и не бездонными. Не стеклянными и не зеркальными. Нет. Во всяком же случае, еще пока нет. Но… да. Уже холодными, темными и… мрачными… Но – и не все же ведь еще потеряно! И это я не к спасению и не утопающего… Изменениям и изменам, пересборке… Как и подстройке. Было бы еще и под кого; и не наоборот… К возможности еще разбора, от «разборки и разбора же полетов» до исправления, от «решения», как в принципе и до него же, так и в общем. Или что, али сказки «о красавицах и чудовищах, принцах и принцессах» – нас не этому учат, м? Может, ты просто не так это видишь? Посмотри и пересмотри еще раз. Может, еще и тире меж ними увидишь… Этакое… недоравно и въезд же, как и парковка, по нечетным числам, а иначе будет чет и… срок. И не месячный!

Эх!.. Да… И сколько же себя еще-уже помню, а и сколько бы раз ни приходила к ним, в то время и меж заданий… или как сейчас, редко, но и на полной основе – старалась же всегда быть либо подле Никиты, либо Александра. Не избегая.., но и не встречаясь же напролом с… другим братом. Не «вламываясь» же, да? Не напрашиваясь и не навязываясь… Мельком, разве что… И иногда! Чисто символически и… случайно. В остальном же, скорее и чаще, сторонясь. Равно, как и сам же Егор – меня… М? Ждешь развязки? Хотя бы и какого-то уже узла, да? Ну, и точно же не того, где мы признаемся друг другу в любви до гроба и, держась за руку, уходим в закат: жить долго и счастливо… Вот, да. И я – про то же! Ты же только концовки всегда и читал! Рановато, не считаешь? Хоть я и сама же, на какой-то момент, с которого и начались же те самые мои метания и та самая же точка невозврата была автоматически и «по инерции» пройдена, перестала думать о нем плохо… И, думается же мне, что и с того же самого разговора, а их было довольно… много, но и именно же по душам – не столько… в квартире же Александра и ребят, и после же того как… он… за меня… заступи-и-ился… Да и сколько уже можно же было, правда?! Завела и… значения же не придала. Хоть и предала. Ха-ха! Ха-ха… Ну, не обижайся. Все же… еще будет. Да и не тема же это – для кусочка в… подзаголовке. Хотя… Надо было уже что-то и менять… Пересматривать свои взгляды… Расти, в конце-то концов! Меняться и… самой. Сапожнику ведь тоже сапоги нужны. И не столько же из-за того же все самого поступка, сколько… «В принципе»! Да и, знаешь, хуже ведь Егора, на и тот же все момент времени, вряд ли кого-то или что-то можно было найти и… Чисто даже из сравнения… И с… ней… А не «материальной и меркантильной подоплеки»! Да и все же в этой и не этой жизни – познается в сравнении, прекрати! Без черного – не было бы никогда белого; и в обратку; ведь помнишь? Как и без тьмы – света… Вот и без морального, можно же что и разве что сказать, насилия Егора – я бы не узнала и о непосредственном ее же все физическом насилии. Точнее… Не поняла и не восприняла его бы так и… буквально. Не придала бы значения и не выявила… Чтобы так – раз и навсегда, окончательно и… бесповоротно. Убедившись и высветлив же. А и точнее: все же вытеннив… И еще же большую тень! Но и все же – на его же фоне… И нет! Это – не оправдание. Это отсыл и вновь – к «разбору и решению». И факт… баланса и равновесия. Тьмы и света. Зла и добра… Гармонии! Где же еще, помимо же них самих, есть и их же все подразделы и деления – вроде меньшего и большего зла. И иже и не иже с ними. Как и тот, где я… ошибалась и ошиблась! Да. Доволен? Дождался! И… Понял? По-о-онял… Да ты же ведь и изначально знал… Все… знал! И все же понимал. Как и я…

****

– А у нас – «творческий кризис»! Вроде как… – закатил глаза рыжий, пожимая плечами. – И как я же «это все его» называю. Вот как оставил же и уехал – да так, думаю, и приехал: и приму – его же и их… обоих! Ничего ведь не пропустил и не упустил… за полгода-то отсутствия! И ведь, сколько ни говори, а и все мимо: «Ну не можешь ты не писать «в депрессивные и особо сложные для себя моменты» – не цепляйся хотя бы за образы! Не вымещай… Не привязывай… И не привязывай-ся! Не связывай и свое же вдохновение с музой – с одним лишь все лирическим героем, не временным персонажем, своей же все и треклятой жизни! Ведь в конце же ты возненавидишь не только его, но и все, что вместе же с ним и… было же связано. Се-бя!..». Нет! Вот мы будем любить – будем писать, не будем любить, будем ненавидеть – не будем писать.., но и за-то же – будем «читать и зачитывать»… Страдать! И ведь все, все, в труху! Все – в щепки! «Ничего же годного нет – в этом…». Но, опять же таки… – и, цокнув же вдруг как-то невпопад, даже и почти что обидчиво, обиженно фыркнул, прервавшись. Но и тут же почти собрался и, указав же на себя все своей же раскрытой правой ладонью, продолжил, – …все по мне же и для меня! Я же – критик… Ага. А он же тогда – кто? «Нытик»? Ны-ы-ытик! Убить же его мало – и за это… Столько годного же материала – застаивается и простаивает: из-за его «очередной стагнации»… И, конечно же, поисков себя же любимого – в своем же и себе, как болоте… Прям… ужас какой-то. «Беспросветный»!

– Только не наседай на него! Сам ведь знаешь… – не напомнил и порекомендовал, а даже и скорее предупредил самого, как и его же дальнейшие слова и поступки Никита, стрельнув в брата, ко всему, еще и не столько грозным, сколько серьезным и требовательным, сразу же и потемневших же, в момент, желтым взглядом. – А он и сам же прекрасно разберется со всем… этим, и всем, рано или поздно. И без сопливых! Да. Уж кто-кто, а он… справится! Полгода же прошло, как ты верно подметил, но и лишь… да и всего ничего… с года-то. Еще же ведь – и первые… А вторые – вот только пошли! И… После же скольких… четырех лет?! Уж кому-кому… а ему-то уж точно не нужны твои советы, как и моя же жалость.., сейчас, Владос. Как и… ничьи. Да даже и, вон, чего далеко ходить, сам же Ксан – к нему лишний раз не лезет!.. А нам – и подавно же не стоит. Его-то – он еще уважает… и не тронет, коли что. А нас – и с землей сровняет, на раз.., не два!

– Да дьявол меня упаси! – Раскрыл глаза шире Влад, вмиг отойдя же от размера «блюдец» и тут же уйдя куда-то, и ими же, за казаны. – Себе же… дороже. Ладно! – И, взяв вновь картину в обе руки, начал медленно отходить от стола в сторону лестницы, но только же еще и спиной. – Делай, что ты там делал… Мешать, как и отвлекать же тебя, и на себя, больше не буду… Но над ней – все равно подумай! И даже – сейчас… И во всех же планах! «Темы переводить» ты, конечно, мастак, но и я же – так просто не слезу! И не только же потому, что и задолго же до – уже преподавал… и в этом, пока ты же еще только учишься. Ну а если эта «звезда пленительного счастья» все же «светанет», пока же я еще буду тут, изволив же появиться чуть раньше… Хотя, и при моем же, опять-таки, присутствии здесь – это все-таки и так же весьма спорно, как и маловероятно… Как же и с тем, чтобы, и в принципе же, появиться, пока я здесь… И не убить же уже на первых порах-секундах – от встречи еще же и до того, как и я же начну говорить… Задушив, конечно же, перед этим – еще и в объятиях «братской любви»! Использовав «семью» и «узы» – чуть раньше… Скажи, что я его жду в нашей с ним студии. Но, а пока же все и без него, над своей частью поработаю…

– Если появится! Он же – в поиске, сам сказал… – зевнул шатен, вновь потягиваясь и покачиваясь на стуле, провожая рыжего с картиной в руках спокойным и сонным взглядом.

– Я ему и этот его же «поиск»… В общем! Просто, если появится, дай знать. Нет? Значит, нет! На нет – и суда нет. Может, и правда, хватит уже за него держаться и пойти же, например, в «солку»?.. – задумался средний, пробубнив же последнюю фразу-вопрос чуть тише и себе же под нос, зачесывая волосы, ставшей на мгновение свободной, левой рукой назад, пока правой же придерживал раму и поднимался же с ней на второй этаж.

– Только и ему об этом сказать не забудь… Предупреди, знаешь, заранее… Чтоб в за-солку не пойти! – Прыснул смехом со своей же шутки младший, но и придержал же себя на подступах к ржачу, решив, что: «Все – еще не все». И, снова глянув на картину, решил добавить и добить же того, тем самым, окончательно, но уже и в этом, с этим же моментом. – Ты – «молодеешь»: с ней? Или ее молодишь, пока она же и в гробу переворачивается? Вот же ей там весело, правда, мясу-то… и на вертеле!.. Но – ведь и заслужила: ни дать ни взять.

– Ха-ха! – Сыронизировал Влад, но и все-таки приостановился, зависая на поручне лестницы. – Смеш-но. Прекращай тырить чужие рукописи и начни уже писать свой stand-up. Зал ведь умрет… Во всех же смыслах! С тобой… и твоими же большими ушами от смеха или от тебя – прибьешь же ими их, взлетая… и без крыльев, слоник Дамбо; и все!

И только же хотел покинуть и уже же окончательно парня, оставив его же со своим «последним словом» раньше, чем же и тот сможет на это ему что-нибудь, спикировав, отпарировать, как вспомнил о свертке бумаг в правом же кармане, так и не снятой при входе, будучи еще же на эмоциях, куртки. Хотя, казалось бы, небольшая пачка листов: порезанная надвое и свернутая же в тубус… Не должна же она была как-то помешать и напомнить же, тем самым, о себе! Но «нет» – помешала же и ему, как ни крути, дышать, поднимавшемуся своим ходом по лестнице, и спокойно контактировать грудной клеткой, через все же слои одежды, с внешним миром: не позволяя ей раскрыться во всю ширь и весь же обхват – давя, покалывая и, словно же, стягивая, сужая ее еще, тем самым.

А изъяв, наконец, эту занозу своей правой, и на этот же раз уже свободной, рукой, придержав же картину левой, Влад швырнул ее в сторону Никиты и, как это ни странно, на расстоянии почти и в ров между лестницей и столом, не использовав же и вновь ничего из своего демонического арсенала, все-таки попал!.. Приземлив и «заземлив» же листы – прямиком на его крышке и у самого же ее дальнего края, но и все еще не долетая ими до окон. Как и почти что не зацепив ими сам же компьютер: как, подчас же, и самое важное, дорогое и ценное! Как и совершенно же не коснувшись сидевшего за ним. Правда, это уже была заслуга не Влада, а затемнившихся вмиг, и, оттого же, ставших еще более цепкими, глаз Никиты, приструнивших поток и, соответственно, полет бумажного предмета в нем.

– Можешь начать – с этой «филькиной грамоты», писака! – Фыркнул беззлобно, но и все же с отвращением и некой неприязнью, все по той же ведь причине – вседозволенности и безнаказанного незаконного воровства идей, Влад. И, вернув же вновь полотно в обе руки, отстранился от лестницы совсем, чтобы уже продолжить и закончить путь наверх, говоря же все остальное куда-то… туда же. – И бумагомарака, естественно!

– Только если ты мне поможешь… – крикнул ему же уже вслед Никита и тут же переключился на мессенджер своего же серого мобильного телефона, в таком же матовом чехле, лежавшего до этого нетронутым слева от того, как и от компьютера, и экраном же вниз, чтобы не «отвлекал своим мерцанием»: при выключенном же заранее индикаторе-вспышке, имеющимся в любое другое время – на все же оповещения и уведомления. И пока же правой же рукой набирал короткое сообщение в общий чат с семьей, из которого временно же был убран сам Влад, левой рукой принял черновик и пролистал его, как в быстрой перемотке: не столько и чтобы обновить в памяти что-то связанное с ним, как и дополнить и, возможно, уже после – привнести это же из бумажного формата в электронный, сколько найти какие-то пометки или закладки от того же все рыжего. Хоть что-то же – он должен был отметить! Ведь и так еще защищал, распинался… А по итогу, что, пусто? Не может такого быть! Но и когда уже почти убедился в этом и совершенно же отчаялся, из-за непроявившегося, хоть какого-то, пусть и мало-мальского, но и интереса к его же и их работе, за исключением все тех же шпилек – в само же по себе и его же соавторство, и даже уже отложил телефон обратно на стол, двумя руками взяв произведение, как зацепился взглядом за опущенный уголок и ехидно присвистнул, опустив неизмененный черный взгляд на номер страницы внизу. – Конец пролога… Серьезно? Ха! Всего-то… Да еще же – и не дочитал… Надо же! Не надолго же, не на много же тебя хватило, братец! Ну, может, оно и к лучшему… А то бы еще подумал, что зря так отъявленно впрягался и отстаивал права автора на «свое».., узнав какими именно там словами тебя характеризуют… Но и все же – это будет потом. Поз-же… Лучше же поздно, чем никогда! Тем более – когда и с «вторым-то» вряд ли что получится… Да и сам ведь сказал, а значит, и впрямь: не слезешь. Да… и если все же начинать «знакомство».., а и без личной же встречи оно – так и так-ое же себе, то и точно же – не с этого.

И стоило же его уже и монологу подойти к своему логическому завершению, как темный взгляд метнул-ся в сторону камина… с последовавшей же за ним рукописью, обрушив в полете и приземлении пару поленьев, и тут же почти потерял ее из виду за «желто-красным файрволом», а затем – и полностью, пока она не исчезла совсем, став окончательно же «подпиткой» все тому же огню и, наконец, пеплом. В то время, как и сам же Никита продолжал следить за всем же этим довольно увлекательным процессом – пожирания одной стихией другой!.. Не упуская же ничего, ни единого момента, как и концентрацию же, буквально из-под пальцев, на «пункте Б» из «пункта А»: как единственно верное направление и посыл – «получатель»: «И более – никому!.. Как и ничему».

А и убедившись же в отправке, как и почти что полном же исчезновении листов и превращении их не только в бело-черные ошметки, осыпавшиеся, словно снег, на «черную и грязную землю» из головешек углей и обугленной древесины под ними, но и в мелкий серый пепел, что и с яркими же искрами отправился в дымоход, шатен вновь вернулся к диалоговому окну телефона, с неимоверным же удовольствием, как и детской радостью и даже какой-то истеричной хитрецой, отметив отозвавшегося, наконец, Александра с его же простым и емким «Ясно.» на свое же «Блудный сын вернулся… Снова! И не один».

И, вроде бы, уже и приелось, как и «точка», что следовала за этим же словом след в след и по пятам, убивая же сразу весь диалог и настроение, но отчего-то же и именно в этот самый момент, самого же возвращения, вдруг как-то и по-особенному же заиграло! Тем более – на фоне мигающего «Печатает…» от Егора: уже и не минуту да и не две. Если еще и учесть, что он мог начать набирать ответ – еще пока Никита же с текстом расправлялся, выйдя же ненадолго из чата сразу, как отписал.., да и от греха же подальше, чтобы самому же под горячую руку не попасть! И пусть все они и знали – о его докладах Владу, и почти же что сливах, хоть не всего же и всех.., но и никогда же ведь не знаешь, что и кто именно стал последней каплей или искрой, приведшей к затоплению или взрыву. Сухой ли кусочек батона?.. Толстым слоем ли намазанное на него масло?.. Неровно ли отрезанный уже и на него кусочек сыра?.. Или тот же самый целый бутерброд, пусть и упавший к ногам, но и не той же ведь самой булкой вниз, после недели же нервотрепки на работе или дома?! А может, и как сейчас, лишь функция: «Добавить Влад в чат, как контакт». И хоть, и тут же ведь быстро заблокировав телефон, стоило только выскочить громадному сообщению caps lock’ом и с «французским» же через слово от Егора, с последующим же за ним и от него же самого лично младшему: «Спасибо, Ник! От души». Но – и уже же слыша ор Влада со второго этажа и на весь дом «Никита!», не хуже, чем и «Кевин!» из «Один дома»… Кайф! И вот как тут обойтись без самой же реакции-смеха – на это самого же виновника только еще будущего торжества? Никак! Что он – и не сделал.

– Ты мне тоже очень дорог!.. Слава же дьяволу, ты вернулся, Влад. Без тебя было та-а-ак скучно… – и, посидев же еще с минуту-две в тишине, наконец, уже и полностью отсмеявшись и, все-таки же дождавшись, пусть и грубого, но ответа со второго же этажа «Я просил дать ему знать обо мне лишь по его же приходу сюда, а не лично вызывать это же самое мое личное исчадье ада сюда и по мою же душу раньше времени! А ты?!.. Что сделал – ты? Предатель… Иди ты!..», пошел. Соскочил со стула и направился, наконец, на кухню, продолжая проговаривать же остальное себе же под нос, как монолог и сам Влад же ранее, но и все же еще «общаясь», ведя диалог, по крайней мере, и уже с куда более хорошим и человеком: – Двум смертям не бывать, а одной не миновать… Зачем же оттягивать момент единения и встречи на потом? Тем более, когда и умереть-то не умрет! Глядишь, обсудят все сейчас, не лично, и потом же уже, при личной встрече, все будет как-то и… попроще. И легче же, что ли! Или, может, наоборот – удастся оттянуть его же, но и уже ту самую встречу, с Софией, таким, вот, образом? Не поползет же он к ней, недоживой-перемертвый и… дважды? Хотя – и кто его знает!.. Пока же – нужно как следует подкрепиться и набраться сил: день обещает быть долгим… Впрочем, как и ночь!

Глава 2.

****

– Новый скандал… И новая рана! Новый порез и новая пуля… В сердце и навылет!

Подогнув под себя ноги и сев, таким образом, по-турецки, перед зеркалом и во весь «рост» деревянного светло-коричневого шкафа-купе, сидела низкого роста и худощаво сложенная миловидная брюнетка, еще больше, но и именно уменьшая и будто же урезая себя. Что, к слову, делала и ее тканевая черная пижама, состоящая из длинной футболки и коротких шорт, так еще и высветляя, вытесняя той пусть и не совсем смуглую, но и бледную алебастровую кожу. И не только же ее! А и всю же ее комнату, практически и состоящую лишь из все той же светло-коричневой деревянной мебели. Вроде и того же все письменного стола!.. С кучей полок, не только обрамлявших и окаймлявших его, но и забитых же под завязку всеми возможными и не книгами: что по размеру, что и по цвету, а там и по материалу обложек, страниц… да и самому же содержанию. Стол же сам также был в этом не обделен – и ломился от учебного и неучебного материалов: книг и тетрадей, блокнотов… и канцелярии же к ним; становясь еще одним шкафом, только уже книжным и напольным, с которого вот-вот да и польются знания! Что уж говорить и в этом всем «древесном хаосе» и о кровати да и тумбе под телевизором.., которого, кстати, и не было. Да она бы и сама не особо горела желанием им пользоваться, даже если бы он вдруг появился! Незачем. Все же, что нужно, у нее и так было – и это же ее вполне устраивало. Ничего же лишнего! Так еще и стоявшего бы еще дальше и дольше – выключенным и под тонким же слоем пыли, как сейчас же это и вполне делала за него же сама тумба с металлическими ручками и зеркальными дверцами, что и будто бы же стояла только для этого, если и не для красоты! Ну, или, в крайнем случае, еще когда – и под цветы. Но и только лишь сама нынешняя хозяйка этой комнаты знала, что если где-то жизнь и была, то точно за пределами сего помещения. Как и не-жизнь, оставившая же ей все это… вместе с существованием, непохожим да и даже не кажущимся сахаром. Впрочем, как и медом! Да и хоть бы уже – и лесных диких пчел. Но и их – не было! Как и леса же, собственно. Хотя, если и с первыми спор еще был бессмыслен, то вот со вторым, да и на контрасте же все тех же самых «мебельных стволов», он был! Был. Как и их же все светло-зеленые кроны,.. но и только уже в виде обоев. Над темно-зеленым же травянистым пологом – ковром. С мелким и грубым, будто и «мерзлым», промерзшим и навсегда ворсом. И под белым, «побеленным» же небом – потолком. С отчего-то и светло-зеленым да еще и развернутым, квадратным солнцем посередине, но и скорее даже луной – люстрой с матовым стеклом и с белым холодным светом четырех ламп над ним: единственным его источником в комнате при постоянно закрытых жалюзи белого же пластикового окна, если уж и не зеленых шторах в пол, слегка лишь цепляя ими, под стать же окну, широкий подоконник из-за утренней и до полудня «солнечной стороны», а дальше лишь теневой, но и открывать их для него уже не было и нет никакого смысла, ведь можно воспользоваться и искусственным. И вот, на фоне же такого «домашнего леса» – девушка и была, казавшись, этаким еще и прямо черным пятном! Грязью же… среди травянистого поля и «каплей чернил» на зеленом бумажном листе. И даже ведь черный пластиковый стул на колесиках и серой металлической ножке не спасал никак – не высветлял и не выделял ее на своем фоне, да и не вытеннял же, на худой конец, а только еще больше сливался и примыкал к самой комнате уже и по своей «цветовой гамме», ведь тоже был обтянут зеленой клетчатой тканью! Как и ее постель, застеленная того же цвета тканевым постельным бельем и пледом с длинным мягким ворсом поверх.

И вот вроде бы – зеленый цвет! Не только комнаты, но и практически же всего же в ней, как и всех, вся… Такой «успокаивающий и расслабляющий», как говорят да и пишут же все психологи и психотерапевты. Но куда больше же напоминающий цвет стен больниц, хосписов, и тех же самых все психиатрических же клиник! И была бы ведь еще пижама белого цвета, да и подлиннее в рукавах и штанинах, а еще и не пижамой вовсе, а одной и рубахой с серыми же металлическими заклепками и белыми же ремнями, фиксирующими руки крест-накрест перед собой, а затем и за спиной, вполне бы сошла за стационарную и стандартную форму пациента психлечебницы. Как и сама же девушка – за такого же самого все пациента! Хотя тогда бы пришлось и переделывать же всю комнату… И не только по цвету, но и материалам. Убрав все колюще-режущие, угловатые и светоотражающие предметы заранее. Да и, в принципе же, все отражающие. Как и все же предметы. Оставив лишь белый цвет, свет и… матрасы. Или похожие на них уплотнители и «смягчители» всех имеющихся вертикальных и горизонтальных поверхностей, и самих же углов, повсюду. Благо, в ее же случае, как самой комнаты, так и хозяйки – все было не так катастрофично и кардинально: и как все же, одновременно, было, так и не было!.. Но вот только же и последняя – сама не горела желанием и не спешила же всем этим пользоваться. Как в моменте и в общем, так и в частности же – по назначению. Беря же, к примеру, все то же самое отражающее зеркало, в котором она не столько не смотрела на себя, вообще не смотрела, старалась, во всяком случае, сколько созерцала его же, ту самую все зеркальную поверхность, своими карими глазами. Изредка цепляясь ими – за свою же фигуру в ней, не вдаваясь особо в дотошность и подробности: видя ее лишь как темный силуэт и такой же контур – на светлых участках его же, вещей и прически. Да и не прически же вовсе, а темно-каштановых волос, длиной чуть ниже плеч, выпрямленных «на скорую руку и глаз» утюжком. Но и оставшихся же все еще слегка курчавыми, чуть больше же еще – из-за общего напряжения и небольшой потнички лба, как и шеи, к которым они липли, выбиваясь то конкретными же прядками и из отросшей челки, выпадая же ими из-за левого пробора и правого уха соответственно, то и в общем, и будучи же такой же целой копной, мешая же ей, тем самым, спокойно накладывать макияж. Но и вместо того, чтобы подняться за заколкой или резинкой, ободком же, накнайняк, или вовсе же сменить пробор, хотя бы временно и на прямой, она только еще больше задерживала себя, и так уже почти что опаздывая, лишь больше отвлекаясь еще и на них. Подменяя же, тем самым, самого Цезаря на посту, выполняя нескольких дел одновременно: красилась; замазывая ненужное, палевное и только-только же обретенное, нормально не зажившее; размышляла вслух; не сбиваясь с мысли при смене косметического средства в руках, периодически же еще оправляя серо-черную шерстяную фенечку в сплетении двух нитей вокруг одной красной на левом предплечье у кисти с семью узелками, что то и дело же цеплялись за серый металлический замок и его же такую же застежку-молнию оранжевой кожаной косметички-мешка, стоявшей на ее левом колене; и делала заметки в своем твердом сиреневом ежедневнике с синей шариковой ручкой в сердцевине белых листов в мелкую голубую клетку, что лежал уже и на правой ноге, балансируя, где-то еще же на задворках продолжая внушать себе не столько «не отвлекаться», сколько «нежелание же вставать из уже так полюбившейся позы и уходить от так же хорошо устроившейся же себя». И пусть ноги же сами уже порядком затекли и, время от времени, сотрясались в судороге, от желающих же хоть раз уже сократиться мышц, и пятая точка со спиной ныли, чтобы поменяться местами и обо что-то уже хоть опереться, как и не: «Но и не заново же все это на себя опять класть, так и в том же самом еще порядке и положении, как оно все было до»; не иначе же что и по фэн-шую!

**

…Наравне же с тобой, Дорогой Дневник, у меня есть еще два друга! Не ревнуй только, пожалуйста, ладно? Вы все для меня – одинаково значимы, важны, ценны и дороги… Нет, ну а что ты хотел? Кольцо и на телефон – пошлость на пошлость! И уже как, да, почти год. Полгода же с… небольшим. Быстро же как время летит! Но и это – если говорить о неодушевленных: всего лишь зеркало и тональник. Прошу любить и… не жаловаться! Другие… и к ним же – уже второстепенные. Основа же – всегда была и… также всегда будет… одна спасать меня от дурацких ответов на не менее же дурацкие вопросы: «Откуда у тебя это?..», «А откуда у тебя то?..», «Кто это сделал с тобой?» и… И прочие. Не знаю! Нет. Я, наверное, просто не знаю и не понимаю смысла – в этих вопросах. Ведь и если… если ты не сможешь, а ты и не сможешь, помочь, хоть что-то же с этим и сделать… зачем тогда спрашивать? Да еще и… что-либо обещать. Вселять надежду! А по итогу? Лишь… обезнадеживать. Я – не могу себе помочь! Я! И изначально. А… А другие? Другие уж и подавно не важны. Если не я, то и никто, ведь… верно? Хоть и выслушать же, да, конечно и бесспорно, тоже ведь какая-никакая, как мертвому припарка но и все-таки же помощь. Но и для этого же – у меня есть ты! К чему мне еще кто-то и с тем же все функционалом? Ни к чему. Да и ведь это же бы было… ко всему же еще… лишним и не экономным предательством, да? Изменой! Да, наверное…

****

– И вот вроде бы же – не чужие люди… И да, пусть и не родные! И вовсе же – не люди… Но… И не чужие же! Сколько времени-то… прошло?.. А все ведем же себя как… собаки. Бездомные собаки… Брошенные… И, причем, что? Разных же еще и пород!.. И где я же – какой-нибудь шпиц. А она… Доберман! Нет… Ротвейлер! Да… Да и к тому же… – и легкий смешок слетел с ее надтреснутых и сухих губ, больше походящий на истерический и какой-то до боли обреченный, – …где она же уже готова вгрызться мне в глотку и грызть, загрызая заживо… Мне! Да. Мне и… как никому же другому. И рвать… Рвать до крови! До вырванных кусков мышц и мяса… А я – что? А я – терплю. Терплю… и жду окончания ее трапезы – моей пытки. Ничего же! Подумаешь… – и вновь правой же рукой, с толстой кистью на черной пластиковой матовой ручке и темным же кремовым корректором на мягких длинных бордовых волосках наперевес, она так же легко, как и прервавшись же до этого и хмыкнув, проходится по слою уже нанесенного ранее светло-бежевого тонального крема на ярко выраженных скулах и крыльях курносого носа, – …будто впервые! Хотя, да… Каждый же раз: как первый. Вот только с болью – уже не той… Помноженной же на все… и все же разы, сразу и одновременно! Наверное… Но и ей же – это нравится! Она же – чувствует кайф… от боли, принесенной не-человеку. Принесенной: мне! Она же ведь – сильнее всего, сильнее и всех, боль близких и родных… цепляет. Точнее – радует! Цепляет же, как раз таки, жертву; не хищника… И пусть конкретно же здесь – боль не близкого и не родного. Но – и не чужого же! Хотя, опять же, и скорее всего, не, точ-но: только для меня. Не для нее! Как и близкого и родного же – кому-то. И не ей… Но и, тем самым же, особо, в отместку же ему, кому-то, самому. И в этот же раз пусть – не мне… Но и вновь: не ей же! Несправедливо? Да… Но отчего бы и нет? – Касается следом боковых поверхностей высокого и широкого лба и нижней части суженного подбородка, растушевывая границы и фиксируя тон. – Ни с чем же несравнимое удовольствие – видеть, как кто-то захлебывается собственной кровью: от твоих же собственных рук и ног. Когда – и оригиналов, когда и… копий. А если же этот кто-то – еще и объект какой-никакой, но и «мести» тому же все кому-то… Это же… эйфория! Без малого же: оргазм. Ведь и мало же того, что он – близкий и родной, так еще же и любимый… человек. И не-человек… Семья. Отец для… дочери! И как же, в таком случае, забыть о незнании?.. Наверное.., как мне, я. Как и о не-человеке. И, наверное же, лишь: человеке… Наверное же, родном. Как и, наверное же, близком. Любимом… Я ведь, в остаточной-осадочной обиде, его чуть ли и не возненавидела!.. Но – успела, вспомнила, что он-то, как раз таки, и… не помнит. Не знает! И, как же ни странно, но здесь правило об освобождении от ответственности сработало на отлично. Почему? Потому что я же ее взяла на себя!.. Как и его. Вместе с его же незнанием… Ведь я ему не дала знать. Сама!

**

…И ведь ладно еще на лице и так уж сильно ничего нет! В смысле… На правой же стороне его и… Как и на теле же – тоже. А эти… Эти можно – и не особо стараться скрывать: за одеждой же – не так уж и видно… А даже если и видно!.. Споткнулась, упала, очнулась – гипс! Ну да, ну да. Ну.., нет! Не видно! Как и в случае же неожиданного столкновения с кем-то из… демонов. А уж, и тем более, ангелов или… людей. Да и всех же их смесей! Не будет видно ни-че-го. Как и неощутимо же – что-то извне… Что-то… не мое. Но… и мое! Будто… от них же. И не от них… Да… Как их же энергия! Но, скорее же, и одна из разновидностей… самой же темной энергии. Демонической энергии! В остальном же – сама же я и близко же к телу никого не допускаю. Ближе, чем и не кожа к коже! Да и, кроме нее же самой, никого… Ха! Ну да. Будто она и спрашивает об этом – хоть когда и как! Но и надо же отдать ей, и в этом хоть, как и какое-то, но должное – не появляется же рядом со мной и не делает не магию вне стен и не Хогвартса, когда со мною уже есть кто-то. Знает же, что тогда уже к вопросам выше прибавится и еще же столп. А там – и столпы… И не только же: ко мне. И что там уже и без ответов – будет никуда и никак… Я – не оправдываю ее! Как и себя… Просто… говорю и привожу же это все, как факт: «пока же и что – так». И, да, можно было бы, конечно, спустить все это на тормоза и отшутиться, мол: «Партаки – как часть жизни и вторая натура! Да и я же сама – тоже, в какой-то степени, партак…». Но и зайдет же это – не всем… Не от ангельской же энергии! Да и… не человеческой. А уж, и тем более, при смеси и еще не выбранной пока точно и толком же… стороне. И точно же: не весело! Ведь в продолжение той незаконченной фразы и почти сразу же после пойдет: «…как и ошибка. Ошибка, да! И как мое же второе имя. А первое – ее». Не его, да. Матери! И тоже же ведь: не матери… Лучше уж пусть вообще не знают, чем и так, частями… Без аргументов и фактов… Подтверждений… или опровержений. Вот.., как я. Как и я же все сама! И не знают же… пускай ничего. Крепче же спать будут. А я же, в это самое время, немного подмажу: здесь и… здесь. Под искусственным же слоем – еще лучше ничего не будет видно, в случае же чего. Пусть и на запахе же это особо тоже – никак не отразится… Если только сильно, конечно, не принюхиваться и осадки какие не пойдут и не выпадут, в тот же миг… Но перестраховка ведь никогда и никому не вредила! Вот и сейчас же она мне не повредит. И… Все! Так-то. И так что… Немного же средств уходит. Я же ведь все же и экономная…

****

– Кровь, как вино, хлещет через глотку! Попадая в рот, нос и уши… Вот только если «приторный напиток» попадает внутрь и извне, и разве, как амбре, расходится по остальным каналам, то артериальная жидкость, как и капиллярная и венозная, выходит наружу и изнутри… Тут же слышится хриплый и какой-то утробный кашель! За ним – мокрое харканье и гулкое сплевывание… По телу стекают «алые, малиновые и вишневые струйки» от бывшего «фонтана крови»… – Взяв другую кисть из того же набора, но тонкую и плоскую и лишь с небольшим посеребренным концом, девушка сменила и тон корректора на светлый, и теперь не спеша начала рисовать под глазами перевернутые треугольники, тщательно растушевывая границы. – И вот, кажется, пора бы уже приехать скорой! Но… Ее нет. Да и как она приедет, если ее не вызывали? Не вызывала – не видела ж смысла! Ведь на завтра все обязательно станет, вновь будет нормально. Для нее! Она же – будет улыбаться… Будет приветствовать меня за завтраком!.. И расставаться до обеда… Чтобы встретиться уже за ужином вновь… Будет и задаваться вопросами о моем самочувствии и учебе… Конечно!.. Как же. Еще же – и чтоб по-настоящему. Ага… Не о первом же – так точно. Ну а, вот, о втором… За что же еще получать, как не за среднюю успеваемость и прогулы с объяснительными, а?! Так еще же и за очередной ее «вызов», равно как и срыв, во всех же смыслах, в учебное заведение к ректору. Ну и как бонус – за потраченное же впустую все еще вновь и все же еще на меня время! Ну а я… А что же снова: я? Я и уже, конечно, далеко же и глубоко после, как и уже стандартно и по накатанной в режиме «ты, да я, да мы с тобой и двое же в лодке, не считая… косметички, ежедневника и ручки», вновь перед т… собой. До утра! А утром… Так миры, общий и каждого же в отдельности – мой и ее, снова вернутся на свои орбиты. И продолжат же свой путь… Как будто и вернув же все на круги своя. И как раньше… И не как! Где мы все же еще – по отдельности. Да и никто. Ведь как никогда же не были, так никогда и не будем… Как и иначе!

**

…И никто ведь так и не заподозрит, что что-то вчера или еще же позавчера, в очередной же раз, пошло не так. Да и как?.. Ведь «счастливые улыбки» – не дадут соврать. Да-да. Обе… две. Но и лишь – на момент же встречи лиц. Как ее же искусственная и моя же… отзеркаленная. И что же лучше, а что и хуже, а? Все равно! И тут же ведь – верно. Опять же, если еще учесть, что себя я не вижу со стороны и без зеркала, да и предпочитаю же, если не вовсе, то и чаще же на себя не смотреть. И что всякое же лицемерие – лучше… с ней, чем и еще же одна худшая возможность схлопотать еще же и за его отсутствие без нее, при наличие же зато сложной и постной мины, пусть и при все такой же игре. Как и пробиться к душам душе. Моей! Про нее и ее – не знаю… Была ли она, вообще? А суть важно?.. Важно же, как и иронично, по крайней мере и опять же все для меня, как раз таки и то, что – ее же улыбка еще и искусна. Выработана годами и отработана же чуть ли не веками! И только мы же сами, охотник и жертва, будем знать: «каково это – мухлевать и натягивать улыбки»… Ну а для всех же остальных – это же самое каково – так и не вскроется: ни до, ни в процессе, ни уж тем более после; вечером и под ночь… Когда ей, в очередной же раз, позвонят из моего универа и скажут, что на первой половине пар я спала, а вторую благополучно и также ведь непринужденно прогуляла. Да уж… И словно ведь будто бы специально не замечают не знают и не хотят замечать знать, что я ангел, в конце-то концов! Пусть и наполовину… Но и ниспосланный же сюда уже не на побывку, а на постоянку! И не только же все для образования, как и обретения же своего предназначения и выбора стороны, настоящего и дальнейшей, но и себя… И как в этом же конкретном моменте, так и в принципе! Сначала спасая, а потом, возможно, еще и карая, если вдруг первое не понравится… А оно ведь и никак не понравится, если все это так и продолжится. С будто бы и не будто бы – чрезмерной же и важностью обучения. Важнее же, чем и все остальное; и сразу… Я ведь тогда тоже, и не продолжить-продолжать, могу – прямо-таки же уже и начать-то карать. Возможно…

****

Вдруг правая рука с ручкой слегка дрогнула, оставив небольшую синюю кляксу и развод от нее по тексту, в смеси же с темной и светлой бежевой косметикой, и брюнетке пришлось вновь оборвать себя и прерваться. Не только и чтобы не запачкать остальное пространство, исписанное и не, листа, протянув «лучи» же кляксы дальше, но и подавить рвущиеся наружу слезы: сцепив веки и несколько раз резко и резво, хрипло и почти что с надрывом, даже и рыком – вдохнуть и выдохнуть. Попытавшись параллельно же еще с этим – выбросить из головы все последующие ассоциации на эту и не эту темы, что могли же, как обычно, начаться за здравие и чистой синевой, а закончиться чем-то грязным… и бурым, за упокой, и вконец испортить же все ее и так небольшие труды: что с лицом, что и с «мыслями вслух».

Набрав же после в легкие, в очередной же раз, побольше воздуха и сокрыв почти полностью, но и с явной победой, если не в войне, то в бою, подступающие слезы за «дыхательными упражнениями», она «загнала их обратно» и, вложив ручку между страниц, возвращая в руку последнюю кисть, обратилась вновь к себе в зеркале:

– Да! Не сплю… Не сплю ночами, плавно переходящими в утра. Отсыпаюсь же – где и как придется… И у кого придется. И огребаю! Получаю и отхватываю – за свою же добродетель! Кстати… А какими там, к слову, поступками прославиться нельзя? И за какие намерения дорогу в ад вымещают? За благие же, конечно! – И вновь же макнув кисть в светлый корректор, подчеркнула им спинку носа его же тонкой линией. – Да и почему нет, да? Это же и не их проблемы… Не их и забота! И будто они же знают – каково это… Нет! Как и все. Да и если бы даже знали – не приняли же… во внимание! Не придали бы и значения… Какого-либо. Я ж – козел отпущения! Му-че-ник! И этим – все сказано! Но… – на миг же запнувшись, она притихла и облизнула сухие губы, чуть откашлявшись, чтобы вернуть уже окончательно голосу стойкость, а руке – силу и твердость, и вернулась к тому, на чем остановилась: также незамысловато начав «подсвечивать» участки под скулами, добавляя им, тем самым, хоть и оптического, но объема и не забывая же растушевывать грани, – …как же жалко это выглядит, наверное, со стороны… Лично для меня, по крайней мере! Строить из себя «здоровых» так же правдиво, как и алкоголики, алкоголики, признающиеся же в том, что они не пьют! И что трезвые, как… стеклышко. Противно! Ужасно противно. Противно и… больно. Но ей, ей же, конечно, просто нравится приносить боль, не замечая ущерба… Какого-либо и кому-либо… Чему-либо! Для нее же это – очередная игра. А для меня… Для меня лишь новый рубеж… и рубец! Новая борьба со слезами… Ха! Как и сейчас же все, вот, к примеру…

**

…Я же ведь, все же, экономная! И мне нельзя рассчитывать, как и расточительствовать, на второй и третий слои… Нужно же – обойтись всего одним! А иначе же – признать еще больший ущерб, как и проигрыш за собой и победу, как и выгоду, за ней же. Но уже – и в войне. Нет! Вдох-выдох, вдох… Промокнуть сухими ватными дисками так и не сорвавшуюся, но оставшуюся в уголках глаз влагу… Влажными салфетками же протереть руки от старой косметики. На манер же имбиря – между разными видами суши… И на более-менее свежую и трезвую голову, как и лицо, вновь «запылить» участки кожи под глазами светло-бежевой пудрой. Да и… по всему… Чтобы даже фантомных и мнимых, а оттого же еще больше и фатальных, слез не было! Тех, что подкожны и… души душны, что не видны. Но и не значит, что их нет! Избавившись пусть даже и от фантомного образа, но и запаха их… Вот так… Хорошо! Теперь – немного округлой растушевки толстой новой кистью вокруг глаз, дабы если не целиком избавиться, то хоть частью и сокрыть же синяки… Подчеркнуть слегка брови темно-коричневым карандашом – только же лишь для их мягкой и плавной формы… И немного персиковых румян – на «яблочки» щек. Можно – все и той же толстой кистью! Что ведь и там «беж», что здесь… И… Все растушевать! Да… И снова! Хоть я и не «баба на самовар», но и также – будто свеклой натерлась… Остатками же румян – заполнить боковое пространство поверхностей лба и шеи… Губы – накрасить и следом матовой нюдовой помадой… И… Все! Неплохо… Да, совсем неплохо! Не идеально же, конечно. Но… Сойдет! Да и уже пора выходить! И так – слишком долго провозилась. Учитывая же, сколько еще времени потребовалось до. И не только на недовыпрямление волос… Но – и крыльев! Как и на их же полное раскрытие, вычищение… и очередную же борьбу с желанием сделать их однотонными! Собственноручно же повыдирав ненужные, в данном же контексте, перья. Да-да… Перфекционист во мне – все также ведь еще дремал. Но, стоит признать, что уже и не спал! А еще же я – и со своей новообретенной сегодня хромотой… Как бы и наподольше не опоздать же с ней. Если уж и не прийти вовремя… Уж куда-куда, а туда – опаздывать никак нельзя. И если раньше я выходила за час, то теперь – за все два, а то и три приходится… Полетать, конечно, можно – задание, все же. И, как в других, в нем есть же такие… некие послабления и отчаянные меры при таких же временах. Но и все так же ведь – чтоб без видимости! А лучше, и вообще, никак не привлекать к себе внимания… Никакого! Да и к свету же – не взывать, «призывая». Как и излишних же подозрений к себе! И так ведь… А уж и тем более – к тьме…

****

– Эх… Ветер бьет меня в лицо, а я же все пытаюсь, стараюсь заставить «соленую влагу» вернуться обратно! Теперь уже, да, из-за него… Прохожие же, в это самое время, смотрят на меня, как на прокаженную, неуравновешенную… дуру! Еще и говорящую же: сама с собой. А чего бы, собственно, и нет, м, не поговорить и с хорошим-то человеком? Тоже мне… Да и пускай! Большинство же из них – просто не умеют любить… Не умеют и понимать… А и тем более: принимать! Не хотят и учиться… Куда уж им – и преподавать? А умеют только ненавидеть и лишь порицать. Меньшинство же… – фыркнув и даже как-то сплюнув себе под ноги, своей же сиреневой все горечью и травянистой кислотой, девушка обняла себя покрепче и теплее же прижалась к себе самой. – Меньшинство. И этим – все сказано! Куда им и против кого-то? Да и большинства! А мне? А меня?! Они ведь никто… абсолютно никто, все не знают меня. Не знают и происходящего да и происходившего же со мной. Как и я – их! Но и только, вот, отчего-то я на них не смотрю, а они смотрят, все равно смотрят… и точно, прямо в глаза. Как… ястребы. Не хуже ведь и моей все матушки, кхм, матери! Тот ведь еще… ястреб. Хм. Да уж… «Ястреб, удав и… заяц»! Недюжинный перевес, как и недовес, м? Так еще же и… эти. Эх! Одни же – враги. Одни хищники… вокруг. И я… одна! Почти… Ведь еще: и жертва.

**

…Да, Егор!.. Хоть в чем-то ты – не худший враг вариант… Не лучший и из худших! Все же познается – в сравнении… И в этот раз: ты проиграл. Но и одновременно же выиграл! Ведь в твоей компании было бы хоть и на грамм, но проще и… лучше. Да, еще же глубже и темнее, тверже и… морознее… Но – хоть и без ветра! Без хлестких и ударов мелких капель дождя в нем, что игл… Все-таки – пошел! И вот только бы – никого из знакомых не встретить… Мечтай, да? Коне-е-ечно! В какую еще погоду, как кроме и с течением же всего и сразу, можно да и встретить кого-то из них. Кого-то, кого… Да всех! Сразу же. И как назло! Закон подлости же, еще один, ни дать ни взять. И без них, их всех взглядов на и в меня, что камней… Бывает же, да! И ведь не признаюсь же после и лично же при встрече… Внутренне отлуплю себя сто пятьсот раз, но… не признаюсь внешне. Ну, может, когда-то? Да! Возможно… Пока же – я здесь, сейчас и… тут: можно и нужно – об этом хотя бы написать… Нужно же всегда искать что-то хорошее, что и даст сил на новый день… На завтра! И послезавтра… И пусть даже этим что-то и с чем-то будешь ты… Да! Пусть этим шансом и возможностью, конкретно же здесь, сейчас и тут, будешь ты! Умирать же морально – так хоть с и под музыку, м, совершенно не то, что физически. Так что… Да. Ты же хотя бы меня и не бьешь… Во всяком же случае, как они и… она! Но ты этого не знаешь и не узнаешь, никогда-никогда… опять же, по крайней мере, пока…никогда. Найти бы только силы! Ведь быть в твоих глазах еще жальче и страдальче, прискорбнее?.. Проще же – вообще не быть! Да и не быть совсем…

****

– А они – все смотрят и смотрят… Прямо-таки и ищут же любую возможность… Небольшую и вероятность! Любую причину, но и того… что они живут лучше! Лучше, чем… я. И казалось бы: куда уж, да? Но: да! Есть же – куда. Да и от-куда… Хуже, вот, только: некуда… А так!.. И они же их находят – каждый свою и для себя. Когда видят красные глаза, после все же выступивших и пробежавших по щекам, но и все еще блестящих дорожек от слез, которым же так вовремя помог внезапно налетевший, пусть уже и не со спины, но и ударивший же в лицо, ветер. И тут же ведь, как выдул, так и сдул их, спрятав… Будто законсервировав и высушив – не хуже и потеков воска… Вместе с плотными слоями тональника и пудры поверх – теперь же словно и разрозненными хлопьями пыли на иконах: которые я, конечно же, про запас всегда ношу с собой. Не «иконы»! Пока кто-то также носит видеокамеру… Пф. И только и делаю, что накладываю: «поверх да поверх…». С осыпавшимися и растворившимися в них еще и частичками-катышками черной туши: и образовавшими же на месте синих синяков под глазами – уже черные и круги. Не хотела же ей красить!.. Но и с собой ведь не взяла. Однако.., судьба. Вот и панда вышла на прогулку… по цирку… уродов… среди клоунов. Ну да… Конечно! Цирк ведь уехал. Забрал с собой – и зоопарк. Туда им… всем… и дорога. А мы, вот, остались! Все умрут… со смеху, конечно же, а мы… – невесело рассмеявшись, брюнетка поджала губы и хлюпнула носом, стараясь теперь, наоборот, разметать волосы и набросить их как можно больше и плотнее на лицо, словно и прячась же за ними, как за завесой и ширмой: но и не за шорами и шторой, чтобы все же хоть что-то еще и видеть. Если уж и не кого-то! Сделав же все это больше, как раз таки, для последнего и против же последних: и пытаясь же теперь вдыхать-цедить воздух через нос, а выдыхать-выплевывать через сомкнутые губы с челюстями, будто пропуская же воздух через фильтр-барьер и очищая же его, таким образом. Удерживая же, при этом, дождь, как и свежий воздух с озоном, подольше в себе – как при поступлении и входе, так и при выходе. – Видят… Видят же – все это! Как и опускающуюся голову, чтобы это же все спрятать… И спрятать-ся. Но… Но – ведь поздно! Все явки сданы и пароли засвечены… Не палите, теперь же все спокойно, как в Багдаде, но и ничего нет, не осталось, как у Греции, и отмечайте же… галочками! И затем уже ведь только и говорите: «А моя жизнь, на самом-то деле, не так уж и не как у плоха… Я ведь – не плачу, а значит все хорошо! Еще один день – прожит не зря! И еще один прожить также можно. А там – и еще один. И еще…». Вот только: «Зачем?.. Да и за что? Кому?..». Кто ответит? А? А кто и спросит?..

Глава 3.

****

Укутавшись, буквально и «утонув» нижней частью лица в поднятом же сейчас вороте своей же черной кожаной куртки и идя, а больше даже и ковыляя-прихрамывая на левую ногу по бульвару с опущенной же к серому асфальту головой, темноволосая девушка не замечала не то, что верениц магазинов и кафе, ресторанов и баров, клубов, мигающих разноцветными светодиодными вывесками и простирающихся же по обе стороны от нее, но и идущего с той же скоростью, что и она, прямо же, как и в задачке про поезда, на нее рыжего парня, витавшего же до этого в облаках из собственных же мыслей, не хуже, чем и она же сама, но и до очевидно все-таки произошедшего между ними «столкновения» после!

Кто же и на кого «все-таки» налетел первым/первой?: было, конечно, хорошим вопросом, но и не его им хотелось задать друг другу «первым»; как и кто же именно стоит перед каждым из них? Ведь и оба же признали друг друга! Пусть и ни разу же не видев вживую до этого. …ни разу не видев…: ее и он. Да и именно же: ее. Равно как давно, так и никогда же одновременно! Ведь и она была – не она. Как бы это сейчас и ни звучало. А вот она, в отличие от него же самого, видела его. И пусть все так же: по фото и видео… Редким и скорее же неправда, чем и от Никиты. Ведь и не всегда же те передавали «ту самую картинку» – точно и четко. Но и ведь: видела! И вот же, наконец, даже еще и у-видела лично. Сейчас и здесь, «вживую»!

– Извините… – вылетело же из них чуть позже, чем и произошедший же мелкий между ними осмотр друг друга, но и не столько же на предмет «видимых повреждений», сколько на узнавание и признание, как и одновременно же женским и мужским голосом. Но вот только искренне и глаза в глаза – было произнесено только ей. Он же, в свою очередь, все еще пребывал в каком-то своем же эстетическом шоке и трансе! Сказав же это – скорее на автомате и будто бы для галочки и проформы. Чтобы сразу же и откреститься! Но и было только непонятно – от чего именно… и сильнее: от столкновения и последующей неожиданной, но одновременно же и такой ожидаемой некогда да и сейчас же долгожданной встречи или все же от самой девушки? А и точнее, от ее же образа в ней! А может, и всего сразу? Где-то же еще и в-четвертых, и на задворках, все же помня: и о договоре. И что, чем быстрее он уберет эту растерянность и узнавание с и из глаз, тем лучше, прежде всего, будет для него же самого, для его же всех.., а уже потом и для нее! Во всяком же случае, пока правда полностью не раскроется: и уж точно не им самим. Пусть, и при этом, со скрежетом зубов и гулким уханьем сердца – где-то уже и в области пяток: от несправедливости. И хоть здесь же, прежде всего, подумав о ней и в отношении же ее… Но и все же: «Не сейчас. Не здесь! И не он».

И, мелко же тряхнув несколько раз рыжей копной своих же волос, постаравшись одновременно, за счет же этого, еще и незаметно проморгаться, подольше же не размыкая век, до последнего же пытаясь не встречаться с ней своим янтарным, с примесью сейчас насыщенного коричневого злостного разочарования, взглядом, он осмотрел девушку перед собой вновь… и мельком. Но и уже скорее даже не столько внешне, с ног до головы и обратно, сколько внутренне, стараясь же пробраться и прорваться в нее чуть дальше и глубже, чтобы рассмотреть же ее «лучшую часть», как по нему, ведь и куда больше – ее же собственную: силясь все же и с помощью же этого – увидеть все-таки и снаружи одну и одновременно же развидеть полностью другую.

Та же, уже и в свою очередь, заметив же, что парень перед ней все еще пребывает в каком-то своем замешательстве и ступоре, трансе и пока же не собирается никак обратно выходить, снова взяла слово на себя – пусть и на этот раз уже одна. Между делом продолжая переминаться с ноги на ногу, как при ходьбе: но и не столько и от небольшой промозглости, как и уже почти что самого холода, сколько и от внимательного и серьезно настроенного взгляда напротив, будто бы еще и зондирующего, «проявляющего» ее внутренности через щелочки же век.

– Ты же Влад, верно? – И, убрав руки «по инерции» в карманы куртки, сжала ладони в кулаки, чувствуя, как они же еще не начали, а уже даже, а там и тем более вспотели. И, неприятно же засаднив на кончиках пальцев, больно закололи: покраснев и чуть даже вздувшись от подступившей к ним чрезмерно крови! Но и все же – для доп.разогрева: от неожиданно же подошедшей к ним «со спины» холодной нервозности, так еще и ударившей же морозным волнением «меж лопаток». – Мне Никита рассказывал про тебя. Да и «показывал»… тоже. Вас с ним… И вас же всех. Ну, и тебя отдельно! Так что… Да! Рада, наконец, познакомиться; и вот, лично… Пусть и при таких… нелепых обстоятельствах, как и довольно-таки неприятных условиях.

– Да. Влад! – Как-то резко, и чуть ли не чеканя каждое слово, ответил ей парень и сам же еще от себя и от своей же такой «неразумной выходки» вздрогнул: сначала ощутив ком собственной же мерзлой земли в глотке, потом вдохнув к нему запах еще и засохшей сирени через нос и только уже после всего этого, наконец, оценил – как у девушки напротив пересохло от этого же в горле. Так еще затем и увидел этот… сухой и прямо удушливый шок – в ее карих глазах! И тут же попытался исправиться, сглотнув и откашлявшись несколько раз. – А ты, видимо, София? «По-гречески: мудрость».

– София… – кивнула утвердительно ему брюнетка, но и лишь повторяя же за ним, как будто бы и под гипнозом, и уже даже не столько внутренне, столько внешне же сжалась, продавливая, но еще пока и не прорезая «тонкие лунки» своими квадратными ногтями в нежной и мягкой коже ладоней. Только же и тут понимая, что на их «зачистку», как и покраску, времени, как раз, и не хватило! И сломать же все – как нефиг делать. Но уже же и поздно метаться! Да и уж что-что, а это ее сейчас заботило – в последнюю очередь. К сожалению! Ведь при ином и «лучшем», как ни посмотри, раскладе – она могла бы хотя бы на них отвлечься, отвлекшись тут же, и в свою же очередь, от Влада.

– Значит, и та самая… Софа! – И если на первом предложении он еще держал маску, как и марку, только начиная светлеть, то на сокращенном и уменьшительно-ласкательном имени девушки – окончательно же просветлел, вернувшись в свет же не только светло-янтарными глазами, но и в принципе: будто уже догрузив и загрузив же всю нужную ему программу, со всеми же и именно ее документами. Отправляя, параллельно, старые же и никому ненужные – в корзину. Но, и при этом, не удаляя же их до конца: «А вдруг…». Но и, тем не менее же, наконец, спокойно выдохнув! Не только за себя, но и, буквально же, заставив сделать то же самое девушку напротив, отпустившую следом, и так же наконец, свои засушенные и приторные темно-сиреневые лепестки в полет, «по ветру», и дав же, тем самым, дорогу новым и свежим! Лишь слегка же, под и на концах же их, прижучив, еще все же и немного засмущавшись и зардевшись – на и от его же: «та самая». Ведь пусть ей и так, и до этого, было неудобно за себя, так еще же и за ребят теперь приходилось краснеть – ведь и по большей же части, как подумалось ей, из-за их молчания он и смотрел на нее сейчас: с таким… каким-то же еще и своим… недовольством; и даже поистине «волчьей хмуростью». Большими же и гораздо, чем того требовала и возникшая же ситуация между ними сейчас, явно. Но, и опять же все, как по ней и для нее самой! Он же, как обычно и в своем же репертуаре, казалось, и не замечал, не чаял уже ничего: ни этого.., ни в принципе не обращал же ни на что конкретное внимание, смотря «в общем». И будто бы просто – сначала увидел одну, а после вдруг прозрел и увидел другую… И все! Ничего же криминального пока не случилось… И все ведь еще пока – под его же контролем. Ну, и сделав же вслед за ним, и конкретно же в этом разрезе, ставку на погоду, что и прямо-таки же сейчас застилала и закрывала же, в буквальном смысле, моросью все и вся, притупив на миг, как видно, ее и его же зрение, вроде бы почти что и успокоилась, но и тут же ведь вспомнила, что уже и не столько спешила, достаточно же еще и подмерзнув, сколько уже и именно же почто что опоздала и окончательно же вымерзла! Вытягивая теперь рукава своей же темно-фиолетовой кофты из-под рукавов же куртки, стараясь уже и хоть так ведь, хоть на деле и никак, согреться. Но – и все равно же пыталась, и хоть так, сохранить и хоть такое же, какое-то, какое-никакое тепло! Как и прекращая же уже теперь переминаться – и начиная уже мелко прыгать на месте. Прекрасно же еще и понимая, что, скорее всего, а даже и точно – только еще больше путает, таким образом, свои же и без того уже спутавшиеся между собой нитяные фенечки: из переплетения же двух белых нитей, на одной из которых из стальных же кубиков с белыми буквами было собрано имя Карина, а на другой Полина, черно-серую с таким же керамическим письменным пером с гравировкой же сзади Н и ту самую же все серо-черную шерстяную в сплетении же двух нитей вокруг же красной и повязанную же на семь узелков; так и повисшие же сейчас и не иначе, чем и тяжким грузом, безмолвно и несвободно, на левом же предплечье у кисти. Но и намеренно же не одергивала здесь их! Решив оставить это до удобного случая, а именно – прихода домой, где она сможет не только спокойно раздеться, но и снять их: не порвав в одночасье, а размотав. Как и свои же украшения на шее в виде двух керамических крыльев: одного черного с затертой гравировкой сзади А на тонкой и длинной черной цепочке и другого, белого, с гравировкой же сзади С на почти такой же тонкой, но и уже короткой белой цепочке; и черной керамической подвески – крестика – с ним же, но и уже поменьше, из черных же фианитов на нем на тонких, короткой и длинной в сплетении, черных цепочках с гравировками же сзади Ж и А. Ведь и достаточно длинное и высокое горло кофты – просто уже и само не позволяло сделать этого: как и ставшие такими же рукава, вытянутые и стянутые уже выше кончиков пальцев и спрятанные же в карманах.

– Прости, я.., знаешь, тут спешу… Да и оделась же, как видишь, не по погоде! Вот… Не по сезону, короче. И… В общем, увидимся… еще. – Кое-как проговорила да и так же распрощалась с ним девушка и почти что обошла парня, направившись уже и по своим делам, но вдруг запнулась и остановилась же – на ответном обращении к ней и… по имени: как и его последующих же к ней «в обиде» словах: – Да, конечно.., беги! – Хмыкнул Влад, как бы и невзначай еще сделав акцент на последнем слове и скосив же свои внимательные глаза на самую выдающуюся же сейчас и как никогда же прежде часть теле «хромоножки»… Правда, со скукой и каким-то же все еще своим «отстраненным пренебрежением»! Но и отчего-то же еще больше напускными, как показалось и подумалось же самой Софии. И, как видимо, не ей одной! Ведь и он почти тут же, словно бы и поняв, что прокололся с «чрезмерным наплевательством», вернул все как и именно не бывало, вместе же и с холодностью речи! Хоть и оставив же, ну хотя бы и ей, ту самую: чрезмерность. Но и будто же уже не из-за и не на нее – не смотря же с ней и в ее глаза! Пока же и сам до конца не понимая – из-за и на кого больше: но словно уже и заранее принимая – сильнее сцепил-стиснул зубы. – И не надеялся же, что и «после всего рассказанного же тебе обо мне», тебе же и самой вдруг да и, вообще же, когда-либо захочется провести, тем более же и проводить со мной хоть и какое-то время! Что уж говорить – и о паре минут…

И «рыбка клюнула»! Так еще и, пристыженно опустив голову и взгляд, закусив по привычке же и нижнюю губу, с капельками влаги дождя и остатками помады на ней, вновь вернулась на свое, до этого, место – и под его же взгляд: да-к и в ту же самую позу, в которой они и столкнулись. Но и теперь же еще, и будто сама же, как и всей своей фигуркой, потянулась вниз, навстречу же асфальту! Хотя, и если бы подняла их, как и всю же себя, поняла бы, что, не зная всего, как и равно «не рассказанного всего же о нем ей», она же ему сама и подыграла: а он – лишь только сделал вид и «сыграл», что обижен ее нежеланием общаться и проводить время же с ним; да как и, в принципе же, нежеланием находиться в его обществе и компании – чуть дольше, чем и все те же «пара минут»! В секунду же – губы рыжего исказила донельзя широкая и насмешливая улыбка… Но, и как появилась, тут же и скрылась: дабы и не спугнуть же «свою жертву» всем и сразу – на их же пока еще первой и личной встрече; и за «раз». Всего же – понемногу! Не все же грани – и сразу. Она же только знакомится – пока он же и лишь разогревается, прогревая…

– На самом деле, он… – и София, замявшись, замолчала, стараясь правильно, в этот раз, подобрать слова. И, опять же, ведь и как никогда: зря. И оправдываясь! Да и таким же все образом. Как и прося же прощения. Но и ей же казалось – это правильным и нужным. Даже: важным и должным. Верным! Ведь и не такой должна была быть их первая личная встреча, как по ней. И не в разрезе уже погоды! А отношения их и друг к другу, – …не так много и рассказывал о тебе. С неохотой… даже. С каким-то и своим, знаешь, нежеланием и пренебрежением, что ли. Нелюбовью же даже что и почти. Тем более! Но мне… мне было интересно! В любом же случае. Да и… поэтому, наверное, еще и такое отношение было… к тебе, ведь ему просто-напросто пришлось это сделать п– о моей же все просьбе, а не его и… собственному же желанию, вот. Но – нет! – Тут же будто еще и одернула себя, да как и его, собственно, она. Пусть он и молчал! И даже не фыркнул – на такую ее, довольно-таки и резкую сбивку его от нее и перебивку же ее самой же себя. Хотя – и очень хотелось! Как и вновь же потянуть ту самую «лыбу», а там и растянуть ее – до чуть ли и не чеширской. – Да… Ты только не думай. Там… не все так плохо, как ты мог бы… мог бы уже и подумать, наверное, и… думаешь же сейчас, скорее всего, а там и… до сих пор. Нет! Просто я действительно спешу. А как ангел – демону…

– А как демон – демону? – Все-таки не удержался парень и позволил губам разъехаться в хитрой улыбке, зафиксировавшейся теперь на них окончательно: ведь и зафиксировала ее уже сама же София, подняв мимолетный взгляд на него и… спустив же его, после всего, на нее же. Ударив тут же и ментально не только себя, но и его – по обонятельным рецепторам: слегка же теперь еще и пожухлой и будто бы спрятавшейся в испуге от него же самого, да и от всего же и сразу, травой. Плюсом, ко всему же еще, сделав это – в спертом воздухе: до чего и будучи еще – с озоном и не в накрепко же завинченном баллоне, если и вообще же до этого прибывая в нем. Среагировав же лишь только поначалу, таким образом, на его улыбку и только уже потом – подбавив и до-бавив же за ухмылку и почти же что звериный оскал! Что и сам же за себя уже говорил – об и самом же, что ни на есть, интересе его хозяина к объекту напротив: а и глаза же – это только подтверждали, подбирая обратно к себе и под себя же тот самый свет, как и светло-янтарный же цвет себя, и добавляя теперь к себе же толику оранжевого, от небольших же и красных вкраплений, не «крови», скорее же и именно даже огненных искорок, на фоне же и темно-коричневых древесных поленьев…

Ну а и сам Влад же – что на это? А Влад и ничего. Ведь и, с подсечки, под и зацепив ее окончательно, а и, казалось бы, такими «незначительными словами», как и фразами же, ранее только походящими же на обиду, он вовсе и не собирался вести беседу дальше… А даже и больше того – хотел же и вовсе уйти, как и она, но и после нее же самой: подтвердив же и на практике, тем самым, свою же теорию, в виде слов же еще и Никите о ней, как и об отсутствии же какого бы то ни было интереса к ней и в ней от него… Но – она вернулась! «Вернулась». Так еще – уже и будучи же подсеченной, – почти что и бисером же рассыпалась перед ним, пусть уже и не «почти что» перед свиньей, игра все равно стоила свеч: да и он про себя же все уже давно знал, оттого и теперь-то прямо играл, реализуя себя и свой же потенциал, подтвердив полностью и уже же его, свои собственные слова и мысли о ней и внутри же себя. «Мысли» о том, что пусть она и не стоит чего-то большего, чего, как и по его же все субъективному мнению, стоили девушки куда открытей и раскрепощенней ее, во всех смыслах, но и стоила же, пусть и меньшего. А это же и уже – больше, чем ничего! Да и: однозначно же. «Стоила»! Хотя бы и не отсутствием совести, чести и достоинства, и как, само же собой разумеющееся, да и бонус же ко всему, ангельского света! И вот теперь же ему за-хотелось узнать – насколько же сильно и глубоко он укоренился в ней? Как далеко и широко – разрослись его корни? И как хорошо, а и главное крепко засели же в ней они и прямо же закрепились в ней? Не поверхностно ли?.. Не «напоказ» ли? И если же и не «еще», то, может быть, и уже?

– Ты же полукровка, да. Уже выбрала сторону? – Чуть наклонив голову влево и будто бы так же еще больше добавив «заинтересованности» ко всему же происходящему сейчас, преимущественного же и своей, как и вслушания, он будто бы и невзначай пошерудил руками в карманах своих широких серых штанов. – Если нет, то имей в виду – я «золотая середина»… парней… в нашей же семье: и собираюсь же ей оставаться. Тебе же, как минимум, и тут же максимум, год – на принятие решения! – Но так и не найдя того, что искал, поднял их уже в карманы серой дутой жилетки с капюшоном, накинутой поверх такой же теплой толстовки, только и с широким воротом. – И да, я знаю, и без сопливых, что тебя двинули и «сдвинули» же чуть вперед… Никита, знаешь ли, не только обо мне и с тобой же лясы точил!.. Но еще же и со мной – о тебе. Как на словах, да так и на… письме. Собственно.., поэтому-то я еще и отодвигаю тебя назад. Во-первых, чтобы неповадно было и в дальнейшем. А во-вторых.., смотри во-первых. Да… И логики же здесь – никакой… не ищи; как и смысла. Просто знай, что дальше себя тебя все равно не пущу!

– А как же… Егор? – Прищурилась девушка, уже не столько не понимая, к чему он клонит, сколько уже и буквально же начиная раздражаться – от его манеры речи: вечно недоговаривать, говоря же еще и загадками, при этом! Но и тут же, почти же и молниеносно, дала себе внутренне очередную оплеуху-затрещину – за неангельское поведение, – и выдавила, буквально и выцедив из себя, спокойное выражение лица. Но и не без приподнятых, как-то даже и истерич-маниакально, уголков губ: как за все-таки и существующую же еще в себе «демоническую часть», так и за его же изумление на ее же молчание – за его и им же только что пропаленный и доказанный интерес к прочтению ее же как самой же и автора, так и произведений. Ведь и пока же не до конца еще понимая: «что же он такое там… и что же, где это там… прочитал?». А и точнее даже: вычитал. Что и на словах же выделил, а на действиях – нет. Ничего же не привнес, как и не отобрал! «Не о себе», что ли? Ну а если же и нет, то и что тогда за затишье?.. Перед бурей?

Но и так и не найдя же ответов на свои вопросы – ни в его взгляде, ни тем более в расслабленной, но и чего-то же все будто выжидающе-насмешливой позе, – София дернула головой, решив оставить это на потом, но и теперь уже, и под свое же еще изумление, под его же кивок, мол: «поняли друг друга – после», и вернулась к вопросу, а даже скорее и имени, тому, последнему, что и сама же еще произнесла. И тут же постаралась сдержать вновь подступивший ком в горле, чтобы и при Владе же его уже и дюже громко не сглотнуть! Тем самым же еще – выдав и свои «неоднозначные эмоции», чувства и ощущения: к этому… вездесущему и прямо-таки несносному блондину. И пусть, по тому же его виду, как и его осведомленности по прочтении, если не всего, что еще находилось у нее и него на руках, то части, было ясно, что он был в курсе, как его и ее, их же вместе и частности, так и их игры же, какой-никакой, а все-таки и на манер «Тома и Джерри» в общем, но ему же и не обязательно было до конца и дознавать же об этом самом маневре! Вроде и вполне же себе недетского рейтинга и показа не там и на телеэкране, а здесь и в реалиях. Буквально и перед, на глазах же и у всех. По крайне мере, пока не обязательно. Да и не от нее же – он должен был и это: дознать! Хватит и к одному, и одного же, «первого шага». Да и не здесь же. И не сейчас. Чтобы еще и его же все та же самая претенциозность – снова же не сменила угол обстрела и не заставила же чувствовать себя еще более жалкой и не способной же ни на что: не только на защиту себя же и от своего же брата, но еще и на признание, как самого же «нежелания защиты», так и самой же защиты… от него, а и скорее даже наоборот – и желания-то вновь нападения.

– А он не спрашивает у меня разрешения!.. – Отмахнулся Влад и, изъяв, наконец, из левого кармана коричневую пачку сигарет, извлек из нее затем одну из белых с коричневым наконечником-фильтром «трубочек» и тут же прибрал пачку обратно, поднеся также спокойно и не торопясь, «растягивая удовольствие» и под следящим же все за ним взглядом брюнетки, сигарету к губам левой же рукой: правой же, в то же самое время, изъял из-под серого ворота черную стальную зажигалку и, открыв ее крышку, уже не мешкая, чиркнул колесиком, поджег небольшим желто-синим огоньком табак и, также быстро ее закрыв, прибрал обратно, охлаждая вновь ей кожу под одеждой и согревая же воздух вокруг, периодически мерно затягиваясь.

И хоть все «основное» дело-действо было произведено и сделано, София все же продолжила смотреть на него: но уже и не столько же «следя» за весьма эстетичным, как с ее стороны и на него, процессом сначала «создания», а после и самого же курения, сколько внимательно же рассматривая его самого и всего. Так нагло же – не уделив этому внимания ранее, будучи же под безостановочным обстрелом: то его глаз, то ска́листых улыбок-ухмылок, то и слов; благо еще и без действий по отношению же к ней. Но и зато же, вот, и не теперь, подписав в молчании и взаимно «временное перемирие» и дав же еще, тем самым, друг другу передышку, как и уйдя же на сам тайм-аут! Да-к и под его же уже и одобрительный хмык, как и взгляд из-под полуприкрытых век и скрещенных шпаг-ресниц, решила восполнить этот пробел и в этом же самом моменте. Не только и пока он сам молчал, будто бы и «дозволяя», а заодно, и в очередной же раз, взять слово, пока и он же сам был обращенным к серому куполу неба и скорее наслаждался им, чем рассмотрением же ею себя любимого: ну и пока же она сама оставалась невидимой, в этом разрезе, и для него. Но и, на всякий же случай, припомнила тактику Александра – взгляда из-под бровей! Добавив еще от себя и от Влада же – через ресницы. То и дело обдаваемые, скрывая и ее же «заинтересованность», то ветром, то дождем, то и ветром с дождем… Как и его же все высокие белые кроссовки: что были уже не просто покрыты мелкими каплями прозрачной влаги и коричневой грязи, а уже и утоплены в них. Как и в небольшой луже, мало-мальски, но и собирающейся под их ногами, соединяясь же меж ними двоими! Так и серые же штаны, что хоть и были заправлены «резинками» в них, тоже были замызганы: что спереди, что и наверняка же, как ей думалось да и зналось же по себе же, ходили-то они уже одинаково, сзади. А порой – ведь и поболее! И гораздо же хуже, чем спереди. А что же и оставалось чистым, в таком случае, но и не сухим, так это более-менее весь верх и серый же тканевый рюкзак на его плечах и за спиной, вместе же с капюшоном: что уже с той же спины, и в один миг, перекочевал и уже же был на его голове; то ли чтобы не погасить сигарету раньше времени и самим же дождем, то ли и что уже достаточно и слишком же мокро голове стало. Но почему бы и еще не поговорить, так еще и перекурить же в молчании, меж этим, когда тебе и есть чем прикрыть голову? Когда же и девушка же, как стояла, да так и стояла же перед ним, уже и не надеясь ни на что: в своих черных кожаных сапогах по колено и на плоской подошве, в темно-серых же обтягивающих джинсах, заправленных в них… и без капюшона куртки! Как и без хотя бы даже какого-то пакета на голове, если уж и не зонта над. Да и самой же куртки: пока снимет – промокнет же уже и так вся. Но хотя бы и волосы же перестали в лицо лезть из-за ветра, прилипнув и повиснув темно-каштановыми мышиными и крысиными хвостами, одновременно. Хоть что-то же… радовало! Как бы это и ни звучало. И ведь выпрямила же их, да.., и как вовремя: будто бы и машину же и перед, как неожиданно, самым дождем помыла. Как и тот же самый шаман: накаркала и вызвала же все себе сама! Но и явно же ведь, как самый главный – без танца же и с бубном. Обошлась! Что и теперь же ей лишь стоило зайти в помещение, чтоб только лишь чисто согреться и подсохнуть минимально, как она сразу же приобрела бы на голове «взрыв на макаронной фабрике» и напомнила всем же о и непосредственно же саму Кудряшку Сью. Ну а что еще же оставалось? Ничего. В любом же случае: поздно. Как и глупо! «Глупо» же и было надеяться, опять же, что ему вдруг станет не плевать и он позовет ее под какой-нибудь, хотя бы даже и цветной тканевый навес, если уж и не под металлическую крышу или закончит сам разговор чуть раньше, чтобы она не мокла дальше… Или отстегнет же, на крайняк, свой капюшон и даст же его ей, в конце-то концов! Но он же – не мок: не его и ожидания, как и проблемы. Как и их же решение. Все! Этим же – и было все сказано. Что ж, по крайней мере, мелкий и еще же пока все дождь хотя бы, но и, таким образом, тоже – чуть больше и лучше сбивал ее пыл, начавший же, мало-помалу, но и уже конкретно давать о себе знать. Пусть пока не видно и не паром с головы… Но и, вот, видно же, как раз, для нее – ведь и из ее же ушей! Проклевываясь же и из ее же обманчивого состояния: жалости к нему. Вызванной им же самим и уже не просто так! Как она же это уже поняла – по его же все виду и поведению. И своему же состоянию, реакции и внутреннему, как и внешнему же ответу на все это. И теперь только долбящему ее же и его же эгоизмом – почем зря. В этом и во всем! По всему… да и за все. Хорошее и плохое. Благие же все намерения. Да и кто бы сомневался!

– …Собственно, чего и придерживается же – до сих пор. Его право! – Вывел ее, наконец, и из размышлений – насмешливый и хриплый голос все того же парня, почти уже и закончившегося курить, но жаль и еще совсем не говорить: так и напавшего, как это водится и совсем же не-удивительно, вновь и без предупреждения! Тут же приправляя его, как и саму же девушку, выдохнутым как бы случайно и над ее же головой, цепляя и лицо, сизым дымом. Неожиданно же, даже и для себя-нее, заставив ее не только хрипло закашляться, но и тут же подавиться, почти что и задохнувшись – от не пойми откуда взявшегося запаха ментола… с мятой: запаха свободы. Хотя и до этого был лишь жженый табак, что относилось и к самому никотину, что и к горечи, недовольству и… какому-то даже презрению. И будто бы сейчас – курил не он, а она! Да и далеко не пассивно.

– А мое право – спросить?! – Наконец вернула себе голос, как и тембр с гонором, София. Но и тут же ведь пожалела об этом, встретившись с его уже почти что и черными, но и все еще с тонкой белой каемкой глазами! На фоне же все еще его довольно-таки и бледного лица – в паре же сантиметров от своего. И вновь – будучи в завесе дым-тумана. Будто и видя же машину, проезжающую по трассе ночью! Где с одной ее стороны было бескрайнее поле, с другой – непроглядный лес… И дело ведь даже не столько в том «Давить или не давить, кто бы из них там на дорогу вдруг ни выскочил или вышел, да даже и ее саму?», сколько в самих же фарах… сквозь непроглядную темень: ведь и куда более милее и ближе сердцу, как минимум и для самой же девушки, были бы теплые желтые огни ближнего света, ну или даже если бы были те и холодные белые и дальнего, чем и вот это же вот все сейчас – в виде затмения сразу двух полных планет, двух Лун, к которым еще, разве что, только собак, волков или оборотней не хватало. А что? Дым – был. Тьма – была. Еще бы, конечно, сюда его черные крылья, пусть и с белыми вкраплениями, как и незаметным бы, в данный момент, цветовым переходом и переливом, но и в виде же кокона вокруг них для полноты картины – и можно бы было смело впадать в анабиоз, а там и ко́му, медленно умирая от гипнотического и… внушенного страха.

Он же еще так быстро приблизился и почти так же молниеносно нагнулся к ней, что она только спустя мгновение ощутила ветер от его этого самого «рывка»: одним сплошным промозглым и даже уже именно морозящим, вымораживающим и почти что могильным потоком ударившим в лицо! Еще больше же заставляя кутаться и прятаться. Правда, вот только во что и куда больше, если уже и не во что и некуда? И также уже готова была впитаться и вжиться в «кожу» куртки, вжавшись в нее донельзя и насовсем.

– Если хочешь жить… – и вновь затянувшись, выдохнул в ее лицо дым, тут же и появляясь же в нем, не хуже и самого Чеширского кота: только теперь уже точно – с самым же, и что ни на есть, оскалом, ни из чего не происходящим и ни во что же не переходящим, звериным и животным, как в общем, и волчьим же, как в частности. Именно: с ним. И все – под почти же что черными дырами: пустыми глазницами! С россыпью же той же черной «наскальной живописи» – и по той же все левой стороне его лица. Лишь теперь еще и «переползающей», переплетающейся в линиях – не хуже и той же самой все черной змеи на его левой кисти, но только здесь уже и между собой. Вот-вот готовой не только зашипеть кожными порами, не хуже и волос Медузы Горгоны, но и покрыть же ее саму половиной маски – на манер же и Призрака Оперы! Только, опять же, все еще с левой стороны и соответственно же черной. И не от мира же сего, как впрочем, так и уже же дважды! Но и, как назло же, и это в голове же брюнетки – сложилось в полноценную картину мира, его мира. И цветок. И змея. И пусть же и не нож, конечно!.. Но и вряд ли же та была такая же короткая, как и он.., скорее даже и не меч. Кисть же, как по ней, он бы просто так и без рукава же на предплечье явно набивать бы не стал. А там – и плечо. И трудно было бы уже остановиться – начало-то положено. Но и если по остальному ей можно было только пока еще думать и представлять… Как и гадать и ждать – убедить и разубедить же ее саму в этом лично! То за видимые и уже части – можно было и вполне себе ручаться. Тем более, что и сама же черная змея не могла обрываться как рукавом кофты, в общем, так и на полпути же, в частности, будучи и набитой же до середины своего же тела: лишь с верхней его частью, как головой, и без нижней же, как хвоста, соответственно. Не упустила она из глаз – и пистолет. Как и слезу… Правда, и на счет последней же – тут же и засомневавшись: не его ведь была. Ну а если вдруг и его, то и крокодилья же… тогда, получается? А если и не слеза-то и вовсе, то и получается же что… кровь, капля крови и… без уже не своего хвоста, как дорожки? Вопросов же вновь – лишь только прибавилось. Ответов же, как всегда, нет. Но и без этого всего, как отдельно, так и в совокупности, задавать еще же одни и узнавать, если вдруг и получится, другие ей не хотелось… Для нее же это все еще смотрелось, как и выглядело, донельзя же жутко. И что уж там: опасно! Прежде всего – и для собственной же жизни. Ведь если он пока только дал так смотреть и рассмотреть же себя – это еще не значит, что так же легко он даст и открыть рот: на тему же всего этого. Парк кровавых аттракционов имени Влада с хедлайнером в виде же его собственных американских горок – «так гостеприимно же и добродушно» встретил ее, что девушка уже сто раз внутренне прокляла себя и свою же любознательность-любопытство ака интерес, как и еще же пятьсот раз сверху свою непрозорливость и недальновидность, в разрезе самого же их хозяина, чего бы это ни касалось, как в общем, так и в частности!

Ведь и если по его лицу ее взгляд еще пролетел и почти не был заметен, как и замечен, что в дотошности, что и в принципе, то вот с рукой и змеей на ней, куда он опустился и замер, дела обстояли… куда хуже. Ибо, сама же того не ведая, она начала повторять за парнем, пытаясь скрыть и укрыть от него свои ассоциации… на этот счет, готовые же вот-вот отзеркалить на ее же лицо всю палитру и пусть не негативных, но и не позитивных, прямо-таки и именно же нелицеприятных чувств, эмоций и ощущений. Не просто же так и не от хорошей же жизни – ее сердце только что и в пятки ухнуло! Как и неслучайно мурашки по телу пробежали, пробирая дрожью не только внешне, но и внутренне. Цепляя лишь в легком и пока подергивании – сначала один глаз, а затем и другой. Слишком же заметно. И слишком близко! Просто и все – слишком. Поскольку… Одно же его касание… Пусть и мимоходом! Пусть даже: и пальцев. И самых же их кончиков. Или, на крайний же случай, губ. Да и одно лишь подергивание его носа в ее сторону. Близ и какой-то из частей, но и уже конкретно же ее левой стороны. Неважно – все ведь, так или иначе, рецепторы. И он же – учует ее принадлежность, демоническую и принадлежность, энергии. Так, и не к нему, как и нечто же его… И не к самой себе, как свою. Да и не по своей же воле! Отдающую же скорее, а там и точно – какой-то сажей и… копотью. Ко всему еще: и влажной древесиной; то ли горевшей и потушенной, а то ли сгоревшей и уже после смоченной, вымоченной же проливными дождями и растаявшими снегами… «Льдами»! Но и есть ли разница? Что в первом же, что и во втором случае – факт будет на лицо. И одному же дьяволу будет известно, что он будет с этим всем делать. А после – и с ней! Ну, и еще с той. Не даст ведь объяснить, как и объяснить-ся. Поймет же, как поймет. Сам. А там – еще ведь и другим расскажет. И они же еще сверху и… больше поймут, как поймут. И, вот, он, пожалуйста, их сломанный телефон с… предъявой же к ней. А ведь это – ее предназначение. Пусть и все еще: какое-никакое. Но – ее! И оспариванию, как и вмешательству извне, оно не подлежит. Так что, этого ей – никак нельзя было допустить. И если уж не никогда, то хоть не сейчас и не здесь. Не при всех!

Тем более же, что и дождь же не перебьет это! А и скорее же, именно даже еще что – и усилит. Как и любой запах энергии: будь то чистый демонический или чистый ангельский, грязный демонический или грязный ангельский… Да и отдельно. Или в смесь. Слишком же сильно и мощно – снаружи; и глубоко и тяжело – внутри; чем и те же все легкие и ненавязчивые, временные и без отдушек ароматы парфюмов и духов, туалетной воды и одеколонов, дезодорантов… да и всех же остальных косметических средств, что ведь смывались и выветривались на раз! Да и ее же собственная сирень со светло-фиолетовыми цветками еще и так была сама с дождем. Хоть вроде же как и после него – так этот запах ее энергии, во всяком случае, значился. А тут еще – и дополнительно, что и в случае же с одной древесиной, что и с другой, и усиливалась же она еще и за их счет, и вдвойне. А там – и втройне! Раньше же всего и всех – давая по ноздрям и мозгам. Минус на минус – давал же, таким образом, и еще больший… минус. А и точнее же: дождь. И от него же еще – и больший запах. В обе же стороны и… по обоим же фронтам. А вот уже и за ней – следовала и скошенная трава… И озон! Переплетаясь же еще, и как будто бы, с пылью, плесенью и… забродившим виноградом со спиртом – вином. И только после лишь всего этого – вплетаясь во влажную и разрыхленную землю, лаванду, шалфей… и ту же самую мяту!

Был ли и третий запах – запахом энергии Влада? Однозначно. Как и то, что не первый и не второй. Ведь первый, как и в случае же с влажной сиренью, был ее собственным! Третий, буквально же, и сам раскрыл себя, как и подтвердил же своего хозяина, вместе с собственными же словами Никиты о нем и до этого, теперь стоящего же здесь и продолжающего же благоухать всем этим прямо перед ней. А со вторым – все и так уже было понятно, он же, в свою очередь, был уже и не ее и не его… Как и в случае же: обугленной и влажной древесины. Но тут уже – и без метода исключения можно было обойтись! Так и нашлось еще что-то, помимо же их половинчатости и полукровности, где они сходились – во влажности и цвете: что сирени и земли; да что и первой, и лаванды. Пусть и не до конца! И не по всем моментам. Но, в общем и целом, да. И тут-то, как раз, Софии и как никогда же хотелось, чтобы так все и оставалось! И если пусть даже и не навсегда, то хоть и наподольше. И не раскрывалось же все до конца также: что будто же она и не ангел вовсе, в большинстве же своем, а копия его. Только: и в юбке. И без юбки!

А осознав же, что и окончательно запуталась, как и также бесповоротно зашла в тупик, так и не выбравшись, что поначалу и из белых граней его же все еще бездонных глаз, что и из черных же линий его «тату» после, она зацепилась за последнюю мысль о желании быть дальше и оставить все это так, пока что и наподольше и сделала шаг назад. Вполне же: правдоподобно и твердо. И почти же что даже и не «сыграв страх»!

– Ладно тебе… Ты же не боишься! – Отреагировал на ее «спектакль одного актера» громким смехом Влад, мазнув лишь слегка своим темным взглядом по ее глазам и будто бы еще и взорвался, врываясь же, тем самым, в ее обонятельные каналы свежестью лавандово-мятной бомбочки, примешивая к этому еще же и очередную затяжку с выпущенным в ее лицо дымом: с которым, в отличие от нее же самой, у него не было никаких проблем. Равно как и в разглядывании в нем же – ее черт лица! И, продолжая все еще сдавленно хихикать какое-то время, опустился им к ее уже не столько сухим и потрескавшимся, сколько покусанным и прокусанным же до крови губам, сжатым меж собой. – Ну… Не должна была, во всяком случае. Или что? Я первый у тебя… такой? И с таким! По-любому же, до меня был и еще кто-то… из них. – Тут-то девушка и убедилась, что если он что и прочитал, как и знал же из прочитанного, то всего и понемногу, не углубляясь. Но, как ни странно, и в данных же конкретных обстоятельствах, даже эта информация ее никак не расслабила. Тем более! Еще же и больше, наоборот, напрягла – ведь ей же теперь придется на это и за это все самой отвечать. Или все же нет? – Никитос или Егор? Егор или… Никитос. – Вопрос был риторическим – ведь и он опять над ней издевался: а и будет точнее даже сказать, что и не снова, а и всегда. Но и она уже была не так проста, как в первые минуты их знакомства, только прощупывая же и буквально его почву, как и узнавая же его самого, тем самым, чуть больше… и проникаясь. И не собиралась же уже так просто поддаваться на его провокации! Внутренне же, во всяком случае. Тело же ее все еще считало как-то иначе и, не выручив сглатывания в прошлый раз, решило «отыграться» сейчас. Да еще и как громко! И дважды. На одно же и то же, хоть и первое, и второе, но и в каждой же отдельной части вопроса, имя. И подряд! – Никито-о-осик! Конечно… Другого же – ты избегаешь и боишься, как огня, верно? Да. Впрочем.., как и меня. Но и если же еще со мной – ты ни в чем не виновата… Во всяком же случае, пока! Хоть и уже же довольно-таки резка и дерзка на язычок… То вот с ним…

– И с ним – я ни в чем не виновата! – Перебила его и вновь же резво, как и почти что дерзко и резко, с его же собственных ранее слов, София: не опровергая, но и не подтверждая же до конца, тем самым, их.

– А это же еще – как и кому посмотреть… И рассмотреть же слово: виновата! – Вернулся в вертикальное положение тела рыжий и выкинул, наконец-таки, дотлевший бычок в ближайшее металлическое мусорное ведро, после чего обернул свои глаза в свой же янтарный цвет и убрал этот ранее же знак отличия, как и линии связей между другими не такими же. – Не ты, да. И конкретно! А на кого ты так… чертовски похожа. И… – и, в секунду же оборвав себя, как-то вдруг и резко раскрыл еще больше свои глаза, будто же и не столько увидев сощуренный и заинтересованный взгляд карих глаз на себе, сколько же и именно уже почувствовав… тянущиеся ветви и раскрывающиеся же к нему сиреневые цветы сирени – познания! И тут же обреченно простонал сквозь сцепленные зубы. Переборщил! Затем закатил глаза. Несколько раз мотнул головой. Словно и избавляясь же от тонких нитей, связывающих его с тем, той, кто могла же, как будто бы, уже и заставить его, тем самым, говорить дальше все это, как и делать.., как и от ее же ветвей и цветом. Но и не до конца – лишь ослабляя их! Чтобы те, разве что и придушивали его, а не душили. Держали наплаву, не топя! Словно бы и в рамках, гранях же приличия и самого права. И задумался – насколько же, даже еще и не зная этого, как и всего, она все же была сейчас недалека от истины. Буквально! Но вот только же и истины, которую он и конкретно же сейчас мог только приоткрыть, не раскрыв, не открыть, а уж и тем более не распахивать перед ней дверь с рук и сносить же ее с петель с ног. Но и что, видимо, уже прямо-таки и начал делать! Нужно было исправляться. Как бы горестно и несправедливо это все же ни звучало, – …будь я проклят, если не поэтому они ныкали тебя по всем углам от меня! Бывает же… Так просто ларчик открывался! – И дабы, если уж окончательно не свести все подозрения на нет, то и отвести же хоть и минимально их от себя, вроде и тех же, что «Он все знает и сейчас ей все расскажет»… Нет же. Нет! Не он ведь и не сейчас. Да и не все. Как бы и ни хотел обратного! Во всяком же случае, пока. Но и не до конца же, при этом, и пугая, полностью же избавляясь в ней от себя, а только лишь отворачивая и держа на дистанции. Опять же все, пока! Развел руками в стороны и продолжил играть: будто и стараясь привлечь к своему уже и шоу и себя, как и одного же актера, чуть больше внимания, чем есть же сейчас. Но вот только угрюмые и темные прохожие спешили по своим делам, прячась: кто под своими темными зонтами, кто и под все теми же яркими и цветными навесами все тех же магазинов и кафе, ресторанов и баров, клубов.., а кто и под металлическими крышами и не выглядывал же из-под них лишний раз; смотря же исключительно под ноги и перед собой, а не по сторонам и дальше собственного же носа. Тем более – на какого-то там парня, лишний же раз привлекающего к себе внимание! – Но вот только и почему от меня? Разве я – страшнее его, София? Вот.., по твоим меркам!

– Н-нет… – И голос ее вдруг неожиданно дрогнул. Неожиданно же – для обоих! Но и не столько же от холода и самой же непогоды, сколько от нового тона и тембра его голоса: только недавно же бывших серьезными и твердыми, как никогда. Как и сам же он – мимом, что и только же лишь единомоментно проскакал по улице, желая хоть немного отойти от себя и действительно повеселить народ, внимания же на него должного так и не обративший. И вдруг ставших же: отчужденными и обреченными! Как и он же сам – клоуном, что и сел же под дождем и пусть не заплакал, но расклеился и растекся же сам и нарисованным на его же лице гримом, как и напускной же поверх маской. И вряд ли же все это случилось из-за того же все исключения из правила, что и подтвердило же правило. Но и додумать, конкретно же в этом направлении, Софии не дала – также неожиданно поднявшаяся сырость, а даже и влажность, что от самой же земли, что и сирени… да и что же общего воздуха и асфальта, заставив ее несколько раз прокашляться. И даже подавиться! Да еще и так, что пришлось в моменте заземлиться, испугавшись вдруг выплюнуть не только и тот же все треклятый ком, что так и ходил по ее горлу то вверх, то вниз, не хуже и шарика в колбе – в проверке на объем легких и аттракциона, пусть уже и другого, хоть и в том же все парке, только и на силу удара кувалдой, но и все же свои внутренности разом! Но, и решив же все-таки рискнуть, как и в последний же раз подлететь вместе с ним, но только уже и на очередной же петле горки, совместив как никогда же и нигде неприятное времяпрепровождение с полезным избавлением, так и повторить чуть тверже и громче свои только лишь начавшиеся последние слова, она буквально же и выплюнула их вместе, но и только лишь с комом. – Нет, не страшнее!

– Вот! – Хмыкнул парень, чуть подпрыгнув на месте и оправив же еще, тем самым, свой рюкзак, чуть съехавший вниз. – Спасибо. За тебя и… твою честность. Но вот только я и, правда, страшнее… Да! Не удивляйся. Как и тому, что… они правы! Хотя бы и потому что… у меня есть оружие – правда. И да, конечно, у них оно тоже есть! Конечно же… Да и как у него, собственно… Но, и в отличие от моего же, там – холостые патроны. Ложные. Ведь они же – все молчат. А у меня же, что ни на есть, настоящие. Боевые! Ведь я как не собирался молчать, не молчал.., так и не стану. Но и перед этим же еще, как и окончательно же ее вскрыть и самому же вскрыть-ся, в хорошем понимании этого слова, все же кое-что проверю… – И тут же взгляд вмиг потемневших и ушедших в темно-коричневый, во вкраплениях, янтарных глаз – куда более внимательнее коснулся девушки и, как назло же, для нее и не как же в прошлый… да и все же прошлые разы, не был тут же или спустя какое-то время отведен в сторону, а прямо-таки и задержался и именно же на левой стороне ее тела! Случайность ли? Да. Как и то, что их не бывает! Как и совпадений. Лишь только: закономерность и судьба. Вроде и тех, что «все тайное рано или поздно становится явным, весна придет и все всплывет…», и той, что происходила же конкретно сейчас! И не так же было важно, что они друг из друга как втекали, так и вытекали, дополняя, как, и именно же как, это все назвать – корабль и без названия: что вполне удачно взял курс и плыл по ветру. Как и нос самого же Влада, что, наконец-таки, и точно смог выделить ее, как и она же его ранее, из всех! До этого же и не так сильно, как и вообще же, акцентируя на этом внимание, как и она же сама и на его еще же образе. Выбрав иные приоритеты и принцип их встречи, как и средства же с целью! Но и теперь же, вот только, будто и очнувшись, начал собирать все детали пазла в одну картинку: начиная от ее пусть уже и не сильного, но покраснения глаз и опухшего, с небольшими подтеками косметики и не только же от дождя, лица, проходя через легкую хромоту и доходя же до ее настоящего страха с неподдельной и даже какой-то излишней заинтересованностью его рисунками. Точнее и рисунком – одним и на кисти! И ведь это вполне могло быть и никак не связано же между собой, если бы не одно «но»… Как и в случае же с Софией ранее, дождь очистил пространство от лишних и ненужных, проходящих – вторых запахов, – оставляя место для нужных и важных, оставшихся – первых. И из вот, как раз таки, вторых, как и она же сама до него, он и изъял наиболее важный, ценный и близкий экземпляр – первый. Что и по нахождению рядом, что и по какому-никакому, а духу – дал ему почвы для размышлений и… пищи для ума. Вместе и с легкой, как и собственной же параллельно, ментальной пощечиной! Не столько и из-за почти полукровной схожести и более-менее энергетических совпадений, сколько и из-за почти отсутствия этого самого почти, с взявшимся же откуда ни возьмись перевесом одной из сторон. Не зеркально! И не «как», а и у него.

Ну а продолжая же раздумывать над этим, параллельно, как и все еще не сводя же взгляда с нее, парень еще и прищурился под ничего же пока непонимающим, но уже и обеспокоенным карим взглядом брюнетки, но и на это же пока никак достойно не отреагировал, кроме как ко всему же еще и склонил голову к правому плечу, ничего не говоря, как и ничего же иного собой не выражая, только следя и рассматривая: словно и под лупой и самым же что ни на есть навороченным микроскопом – одновременно же снаружи и внутри, внешне и насквозь. София же от такого направленного и точечного внимания вновь нервно сглотнула и не раз! Подумав, скорее всего, как и он, об одном же: «Неужели попалась?». Но только и в его же конкретном случае – без вопросительного знака: и в утвердительном, а даже еще и в восклицательном наклонении. Когда же она, в свою очередь, была уже готова упасть и если не в пожухлую траву и осыпавшуюся в нее сухую сирень, то и провалиться же под асфальт и глубже. «А ведь он мне еще даже и землицы не постелет. Ни влажной, ни рыхлой… Никакой!». «…А уж что говорить – за и о посыпать мятой. Лавандой и… Шалфеем! Камнями закидаю, хлоркой засыплю… И все!». «…Меня…». «…А потом – еще и ее…». «…Да и сверху же меня еще самой – положит, не хуже, чем и в Тарасе Бульбе… Эх. На колени б стать и прощения б просить… Да знать бы только – за что…». «…И конкретно!». И вновь же сойдясь, только уже и в теории и на последней же фразе, да и внутри же каждого из, не зная же этого пока, ведь и все баталии, бои и войны, как и прежде, велись у нее и него внутри, пока снаружи же оба являли собой кремень, с одним лишь уточнением – где она казалась, а он был, – они вновь разошлись же на практике и поведении: где и она, как раз таки, боялась и уже далеко не на шутку, как свою, да так и для него, а он будто бы и специально, еще больше же давя, тем самым, на больное, терроризировал, вынуждал и… принуждал к раскрытию и первой ее, потягивая время и тишину, как коктейль. Держа самую же, что ни на есть, «гнетущую паузу» и придерживаясь же все еще «убийственной молчанки», прорисовывая, между делом, по запаху, что точно, и какой-никакой, но памяти, что уже возможно и не точно, элемент за элементом… Пусть и не зная же пока и до конца, какой и чего именно! Но и делал это. Как и одновременно же стараясь не делать вид, что знал. И что уже даже не столько и просто догадывался, сколько и представлял, понимал! Но хотел… все еще и ждал, чтобы она сама это хоть как-то, но и именно подтвердила. Или, наоборот, опровергла. А вдруг… Что было бы, конечно, хоть и лучше: как для него, так и для нее. Но и уже же ведь не так важно – лишь бы уже хоть что-то! И не внутренне. И пусть также все еще рьяно, но и только уже внешне. Но вот только она поступила вновь иначе и как сама, и как в случае же с Никитой, выбрала первое и… подтвердить: но только уже и закусила нижнюю губу. Потупив и потушив одновременно и глаза, что и только же мелькнули какой-то своей растерянностью, потерянностью и болью, собираясь, возможно, еще же ими и разгореться, как и… все – резко же стали пусты и темны, как и до этого!

Тут-то он и понял, что она же и все то время – держала лишь маску. Как и то, что она, пусть же до конца и «сто из ста» этим всем ничего так и не доказала ему, не подтвердила же и на словах, а лишь вновь же как-то так среагировала и на какой-то из раздражителей, как и на детекторе лжи, будь то снова он сам и перед ней или ее же собственные мысли на то или иное, а может, и все сразу в ней, но и никак также или нет – не опровергла. И отступила же она от него тогда – не просто так! Как и до этого же еще – и хромала. И пахла, пусть и через раз, но и как ее же крылья: кислым вином, обугленным влажным деревом с плесенью и сухими пылевыми бурями. А и тот же самый все красноречивый и неудивленный ее же собственный взгляд, брошенный ей на его же левую кисть, докинул еще немного углей… А там – и веток. Со всей же и древесиной сразу. Влажной, не влажной – не так же и важно! «Важно», что в его уже свой и собственный адский костер злости. Нет. Ярости и гнева!

И, вновь сжав же челюсти до скрипа, а зубы – до их собственного же какого-то стона и писка, а даже и визга, Влад еще сильнее сузил глаза и как-то утробно прорычал. И да, пусть ему все также не было ни до кого дела. Верно! Больше же, чем и до себя же самого; и любимого. Тоже: верно. Но и предел же не его уже собственному идиотизму, беспринципности, беззаконности и вседозволенности – у каждого должен был быть; и свой! И если же эта… «девчонка» что-то и заслужила, с его же понимания, и тут все как прежде, как и до, то точно не то, что испытывала весь этот год. Почти что уже и год! По его же все меркам и соизмеряя же все – со своим отсутствием. Полгода же… с небольшим. Но ведь – и год. Больше же да, чем и нет! Ведь и все же в сторону большего округления идет. И что якобы же и заслуживала – по меркам все той же самой и его тоже, в том числе, любимой женщины: к которой же еще он и так удачно решил заскочить и уже же ведь направлялся, пусть и до столкновения же с самой Софией, но и как в его же процессе, так и после же не изменился во мнении, как и в этом же самом желании, а даже и наоборот, еще же больше загорелся и возгорелся ими. Больше, чем же и как уже полностью вернулся после долгой прогулки в родные пенаты! К уже же и наверняка собравшимся ради него и даже уже, наверняка, заждавшимся его же и в их-то квартире: чтобы лишь только броситься с ответными и взаимными объятиями к родным людям. Которые если вдруг не задушат его первыми – он сделает это легко: за них; и сам. А за что? А хотя бы и за такой же тотальный недосмотр. В том числе! Ведь и ладно же он, опять же, да, его еще и не было же с ней, но они… Куда и за кем – смотрели они? И какого же черта надо было так печься и прятать ее от него, чтобы, по итогу, все просрать, пусть еще пока и не всех, но и не спрятав же ее, вообще, от всего? И всех! Да хоть и от той же все самой, как от себя же, как и девчонки же самой! И от кого, опять-таки, следовало, на самом деле-то, прятать? Заслужил ли он – этого? А заслужила ли – и она?

– Вовремя же я вернулся… – Фыркнул Влад и, сняв рюкзак с плеч, изъял из его первого отделения, шаркнув весьма громко перед этим его черной молнией и таким же замком по ней, черный зонт в таком же тканевом чехле на липучке. – Мелкий дождь – и я люблю, но и чуть больше же, когда он все же за окном, а ты же еще явно в скором времени домой не соберешься, как и не доберешься… А он ведь, и вполне же, может и сможет превратиться уже и в ливень – к тому моменту, как… – И, вернув тут же «ручную кладь» за спину и на плечи, передал предмет защиты от непогоды девушке. – Считай же, что это компенсация и лишь как бонус: возможность отдать.., но и только чтобы встретиться снова. И «лети» по своим делам, светлячок-тень! Я ведь и так тебя уже чересчур задержал… А мне – и своих заданий, в качестве грехов и пороков, на душе хватает… А уж и тем более: «суицидников с суицидницами». Звучит же «как».., да? Будто: «умники и умницы». Буд-то! Скорее же, как антоним и… апофеоз. Всех и всего – мне хватает, в общем! Чтобы еще и подсаживать к ним – твоих… Был рад познакомиться.., София!

– И я… – Кивнула брюнетка, продолжая держать в руках нераскрытый зонт и смотреть на него, утопая, как и в дожде, в собственных же мыслях. И так и не проводив его, уже обошедшего ее и двинувшего же по своему маршруту, не то что и разворотом тела с головой, а и просто же взглядом.

И пусть же он последнее слово за собой не оставил, но зато оставил свое чувство – шок. С чем пришел – с тем и ушел, как говорится! Вот только и не забрал, как и в себе. И пусть и скрутил же, тем самым, еще бо́льшие кольца «горки», не хуже и все той же самой змеи, побрасывая и опуская, без какого-либо просчета, но и расчета, пусть и до срыва же дыхания и тошноты, но и как-то же все же… по-доброму, что ли. Без зла, во всяком же случае! И не со зла. Просто… как умел и «умеет» же это делать – доводить и выводить же: на те же самые все чувства, как и эмоции с ощущениями. Специфически! Но и оттого – и не менее индивидуально. По-своему же. И… как никогда же живо.

Может, и впрямь он не такой плохой, каким хочет показаться? И, видимо же, еще и быть, периодически же выставляясь и подставляясь им – под тех же все, кто и таковым же его считают и хотят видеть, выставить, вместо и того же, чтобы выгородить. А он, и не соответствуя же, как конкретно же в этом разрезе, так и в принципе же ничьим ожиданиям, одновременно и соответствует им. Не выжидая же просто, когда и кто-то из хорошего вдруг станет плохим, а наоборот, уже будучи и являясь: из плохого – хорошим. И может, это, как раз таки, и правильно? Как и неправильно же, одновременно. Собственно, как и все те же ведь: черное с белым и белое с черным… Без целости и определенности! Как и какой-либо однозначности. По крайней мере, для нее – это было так. И так же ведь – не-правильно. Сама же сначала серчала и фырчала на него, а потом и, подумав и подсмотрев, привыкла. Все же люди разные: и к каждому нужен свой подход. А уж что говорить – о существах. Тем более: смесях.

И, улыбнувшись, наконец, слегка и мягко, как и выйдя же из транса собственных мыслей, полностью удостоверившись и удовлетворившись ими, как и собственным же, после них, выводом и итогом же, на момент, уголками губ – она все-таки раскрыла зонт, прибрав же его чехол сразу в правый передний карман куртки, придержав же и зажав зонт, в то же самое время, меж все того же самого плеча и головы, так как левый и левая же были уже заняты «друг другом», и только же хотела его за него же, как и за сам зонт ответно, поблагодарить, как и вдруг же для себя заметила, что он уже и исчез!

И, тут же быстро развернувшись на пятках, в противоположную же «от себя» сторону, София лишь мельком поймала взглядом его еще удаляющийся пока серый силуэт: единственный и именно светло-серый – среди же всех темных и темно-серых. Пусть и на деле же, как и виде-видах, все было и совсем наоборот. Да и он же сам этого тоже никогда не признает. Разве и только что: про себя. И когда-нибудь! Но она же уже видела – все так и внешне. Как и его же крепкую спину с рюкзаком и мельтешащие меж луж худые и длинные ноги. Выделив же, таким образом, и буквально его – из всех же, пусть и не полых фигур, но и достаточно же безликих силуэтов.

Еще бы немного и пройдя же чуть дальше, как и она бы сама простояв же с собой и чуть дольше, и он бы совсем уже затерялся в их толпе! Как и вовсе же удалился. Но девушка все-таки успела позвать его – громко и по имени. Хоть уже и не надеясь особо на положительный результат, ведь он мог и наушники всунуть же в уши или, как и вначале, да и как она же сама, и вот только что буквально, уйти глубоко в себя и свои мысли. Но парень ее услышал и, тут же остановившись, как «в замедленной съемке» повернулся к ней с широкой улыбкой на губах, не тонко, таким образом, намекая, и вообще же ни разу не намекая, а еще же даже и признавая за ней и нее же саму сам, как факт, то, что она же сама теперь с него не слезет, ведь не сможет же просто без него! София же на это, как и на этого же самого недоГринча, просто закатила глаза и промолчала – слишком уж много чести для него одного и за раз… Так еще же – и от нее одной.

– Спасибо! – Поблагодарила она его, стоило только ему вернуться и подойти же к ней поближе.

– Было бы за что… – Отмахнулся спокойно он и шагнул к ней под зонт. Но и все с игрой и видом же тяжести несусветной, а там и тяжбы же неблагодарной, мол: «Так и быть». После чего молча перенял его, в соответствии со своим же все недюжинным ростом, в свою же левую руку и из ее же правой, так же переняв и ее позу, правда, уже и без правой как ее, так и своей же руки в кармане, с закатанным рукавом и выпущенной же наполовину наружу змеей. С ошейником на ее же шее и браслетом на его же запястье, из черных и черно-серых бусин: с двумя черными же керамическими крыльями и одним же все черно-серым с гравировками сзади – с обратных же их сторон. Ну и глазами, конечно, а как же и чем же еще показать, и всем же своим видом, невозможность стоять скрюченным в «три погибели», если еще и не словами и уже же не действиями: не повторяясь! Так, вот, и дал знать об этом – все той же самой Софии: и все в своей же дурацкой манере «пантомимы». Тут же получая за нее и от девушки же – легкий удар в живот с «коронки» и ненадолго же «выпорхнувшей», как и «ужалившей», хоть и чуть же иначе первого маневра руки. И отправил же сразу на это в ответ ей «наигранно обиженную гранату»! Но и тут же, опять, попал впросак, ведь она вернула ему ее почти тут же, будучи ли все еще на неосознанных рефлексах и инстинктах и повторяя же, как и обращая же все его в него же и против или же следуя все той же присказке о фашисте, правда, и без получения и расписки, но и все же, да и важно ли, зато и вместе же еще с «похоронкой», но только уже и в грудь.

– Ты ведь тоже кого-то во мне узнал, да? – Разорвала вдруг временное молчание, в момент которого же и шла их мелкая перепалка, как жестами, так и взглядами, София. А после еще и кое-что дополнила, увидев заинтересованный и вопросительный взгляд Влада. – Твой… скепсис. И какое-то отторжение, даже и пренебрежение, когда я только заговорила с тобой. Ты же ведь об этом говорил, когда… говорил, что: «они знают, но молчат». Что знает и… молчит… он. Егор! О той самой правде и… той самой…

– Ты весьма наблюдательна, София… – склонил, а и даже как будто слегка приклонил, хоть и все еще снисходительно, голову Влад… и к зонту, но и лишь только опираясь, таким образом, на его металлическую палку, не решаясь же более говорить, как и показывать чего-то же и большего, чем требовала бы ситуация, перебивая, – …как и вдумчива. Умеешь смотреть и слушать и, что сейчас, как раз таки, и куда более же немаловажно, видеть и слышать. Полагаю, и тут не обошлось – без особого влияния Ксандера… Но и это похвально! Да. Ты права. Но – как узнал, так и разузнал… Развидел. Понял же просто, к чему все ведется… да как и велось же, до сих пор. Как и почему же все так, прости, помешаны на тебе. Из-за чего! И… – перебив и прервав же уже себя, он, и как никогда же грузно, выпустил воздух из себя, будто и растянутый же донельзя перекачанный шар, и горько усмехнулся. Будто бы и проецируя, принимая же дальнейшее на себя и к себе, как подумалось же вдруг самой девушке! Но, как подумалось, так и осталось. Ведь он продолжил говорить, а она не могла его одного с этим оставить, уйдя же вдруг и в себя – для дальнейшего же обдумывания того, да и еще и так, – …кого. Несправедливо? Да. Но и я же такой же – по отношению к тебе: не могу же пока сказать этого. Как и всего… Да и вместе же… с той самой правдой. Не моя же! Целиком и… полностью. Могу лишь навести на мысль… Как и, возможно же, пытались, и если же пытались, поступить не-правильно все те и… до меня. Вроде и того же самого Ника. Ксана и… Егора. И подтолкнуть! Как в конкретной же теме, так и… во всем. Но – и не более. Только лишь… менее. Но и оно, вот, тебе надо? Конкретно здесь и… В общем! Либо же ты сама и до чего-то еще раньше догадаешься… Как и, может, до всего! Либо же… уже после и высшие же – все непосредственно тебе расскажут. Когда придет время и придут же… все. А третьего же – не… никто! М-мм… Могу привести пример… Что-то и вроде: «только похожа, Софи». И тоже ведь – не более… Но еще и конкретно же здесь: «…и не менее». Если тебя это, конечно, успокоит… Если это, и вообще, может и сможет – кого-то успокоить! – Чуть истеричный смешок сорвался с его губ, позволяя лишь слегка разрядить обстановку, как и поднять же ему самому свое же настроение: и лишь после же него продолжил – только уже и куда более серьезным тоном. Так и не получив же «взаимного разделения своего же недосмеха». И славно! Как и говорил же он сам ранее, только и чуть иначе, было бы и что разделять – что-то и более-менее же хорошее. – Меня, вот, как ты сама уже увидела и поняла, нет. Хотя и я же еще – куда ни шло, в сравнении с… Мы ведь так мало об этом говорили, что и, кажется же, что и вообще… нет. Да и до сих пор. Как и о чем, и ком бы то ни было… Мало же говорим друг с другом, в принципе. А еще же ведь – семья! Да. И… Не знаю, конечно, может быть, еще они и… без меня? Но хотя… Без меня и… Да еще же и с Ником? Он?! Вряд ли! Как и то, что я об этом – ничего не узнаю: без них же самих; и если же только они же сами мне об этом ни расскажут.

– В сравнении с… кем? – Зацепилась за оборванную фразу брюнетка, не сразу и осознав, что попала в свою же ловушку с нарочным же пусть уже и не так, как раньше, но и все же еще «проглатыванием» одного лишь и весьма определенного имени. А когда поняла – было уже поздно. На нее уже смотрели смеющиеся янтарные искорки, то и дело подпрыгивающие на волнах, образованных «танцующими» над ними темными бровями.

– А ты угадай! – Хмыкнул весело парень и тут же вновь стал серьезным, заставив девушку в очередной же раз напрячься в ожидании такой же очередной атаки-петли для ее же уже достаточно растрескавшегося мира и расшатанной же психики: к которым уже приложили руки, а то и ноги, и не по одному же разу, уже почти что все – и только же лишь он продолжал все катать и катать ее то ли еще и оттягивая время, то ли уже и забив на него, как и забыв же придумать что-то кроме и после, решив довести же ее, тем самым, до белого каления и нервного же срыва постепенно; да и так, чтобы она же сама себя до конца и докрутила, не хуже чем и «песенно-напевательной» же болезнью и с «Какао» на повторе. – Но и что стоит же еще сказать… Если меня все-таки и чуть быстрее отпустило, более-менее, то вот его, хм, еще отпускает… помаленьку. Да и я же еще сам его не видел, на самом-то деле! И на практике. Но и могу же уже, вполне, предположить, да и на основе все той же теории, как ему же и уже весело. И как еще же будет… И не только же: из-за меня! Но и как тебе же, в то же самое время, и самой – нет. Одно же почти что дело… Точнее – и тело! Но эмоции-то, чувства и ощущения – разные… Но вопрос же тут, как раз, в другом: «захочешь ли ты перевернуть игру и дать прочувствовать себе же – его, чтобы и он же смог, таким образом, прочувствовал твое, вза-им-но?».

– Нет! – Тут же и не раздумывая отказалась София и даже головой еще покачала – для практического же подтверждения и правдивости теории.

– Ну, вот видишь… По-хо-жа! И я бы, конечно, хотел, как и сказал бы и сделал же для этого все, чтобы он не думал иначе… Но ведь думать за него не могу! Как и ответить же за его же собственные слова и действия – по отношению к тебе… Да и к кому бы то ни было. Он ведь… должен… сам! Должен: подумать, сказать, сделать и ответить… Все. И… сам! Ведь это же все же – его демоны… Как бы иронично это ни звучало… Исключительно: его! Ему и… – тут Влад вновь «прикусил» язык, как и нижнюю же свою губу, стараясь теперь уже сам верно подобрать слова: дабы уж и под конец не вывалить все и сразу – на и так ведь достаточно хрупкий и прямо-таки пожухлый организм перед собой, в сравнении же все еще и с ним самим. Хоть и что ему, собственно, и на деле же, стоило – пожертвовать, но и при этом все же рассказать? Своей жизнью! Да ничего. В сравнении же, опять-таки. Да и с остальными! И с ней… Но вот и только бы еще не в обратку же было; и ее. После же… и всех остальных. Не выдержит же! Но и кто он такой, чтобы еще и условия под это же все, и именно же в таком виде, как неисполнение, ставить? Самоубийца, после приведения же в действие и силу «из-под земли достанем и снова убьем», и только же еще от своей же и все еще живой семьи, не иначе, – …тапки. Только и черные. Не знаю: «к горю ли, счастью?». Главное же ведь тут – чтобы и не тебе же все те же белые, и в том же все случае, достались… И ведь не хотел же его оправдывать, как и защищать.., но… Ему же все же было не чуточку хуже, чем, как и мне же и без «не», например! С «братской любовью» приходит и боль, знаешь ли. Да и тут же, как и с «простой любовью»: ничего нового. Как и путного… И я же, как и с ним, всем этим – не хочу и не пытаюсь же теперь уже и тебя разжалобить… Просто… Просто говорю, да, чтоб ты знала… И не предупреждаю же, нет! Хоть… И пока же еще надеясь, что он не сделает, ко всему же уже сделанному собой и имеющемуся тобой, что-то и новое, не хорошо же все еще и забытое старое, с целью все же отыскать несправедливость и найти гармонию, сбалансировать, как и уравновесить принесенный и нанесенный же ему, еще когда-то же тогда и той, урон, за счет же уже тебя и… тобой. Чтобы тебе же лишь было – так же, как ему. А ему же так, в свою очередь, не было! Вернуть, так сказать, должок… Ты же ведь этого – никак не заслуживаешь. Заслуживает, как раз таки, другая; и… та. Но ее ведь, как назло, и нет же – под его рукой и… сейчас. Так что… Да и он ведь не «такой», на самом-то деле! Да и так, чтобы… Его бы только, знаешь, поставить, направить и… не помочь и исправить, спасти.., а волшебного пенделя дать… с магической же затрещиной, чтобы он уже в себя, наконец, сам пришел и также себе помог.., и все же исправил… Сам!..

– А?..

– Что-то я излишне открылся под конец, да? Всему же свое время, красавица! Да и не все же и сразу. Хорошего – понемногу… Как и плохого же… Собственно! Пора бы мне уже и честь знать. Как и тебе же – все еще, кстати… – Подмигнул ей вновь хитро он, перебивая перебившую же его самого и до этого почемучку, но и без укора, а и даже скорее с благодарностью, что тормознула же его вовремя и буквально же при входе в первый и последний вираж, как и раж с куражом, и не дала же саморучно поставить же себя самого перед чертой, как и подвести же под суд, и вышел из-под зонта, передавая черную пластиковую изогнутую ручку Софии, но и пока не отпуская же до конца ее правую холодную руку из своей же теплой левой, передавая же немного не только его же, тем самым, но и чуточку, и хоть также, но спокойствия. – Будем разбирать же все проблемы – по мере их поступления… Клубок же разматывается с конца и нити, что на виду, а не вынимается сама и ими же из его собственной середины и сердцевины. Ведь только лишь она правильная и может вывести как из него, так и повести же по такой же дороге. Как в сказке! А не вывернуть все и вся же наизнанку, еще больше же, тем самым, запутав: да и вовсе же – все порвав и разорвав. Вместе со всеми же внутренностями и тайнами… Со всеми же… и секретами. Еще же и задолго до их обнаружения, а уж и тем более раскрытия… А огоньки и музыка, любые же, для правильной концовки подойдут – ведь главное в ней, как раз таки, не чтобы костюмчик сидел, а гирлянда мигала, наушники работали и было же кому живому под той и другими идти. А там уже и совершенно неважно – двойка под туфли или тапки… под тройку. Как и белая она или черные!

И, отпустив же ее руку одновременно с тем, как и только же закончил говорить, тут же и исчез в толпе, оставив слегка выпавшую же не только из ситуации, но и из самой же себя Софию додумывать и домысливать ранее им же самим сказанное, но уже и наедине. Хоть и, правда же, совсем недолго! Как и не до конца. Ведь как только в ее мозгу щелкнул последний знак и символ, не хуже и клавиш печатной машинки, ее тут же словно бы и подбросило от воспоминания – зачем именно она выходила и куда шла: и последовавшей же вдруг за сим фразы самого Влада «…А уж и тем более “суицидников с суицидницами”…», развернувшей ее опять и заставив же вновь подпрыгнуть на месте, словно и подстреленную. И не чем-то же извне, а изнутри – все еще ей! Хотя, и при первом же ее произношении, казалось, что прошла она, как и все, мимо и куда больше же по касательной, влетев же в одно ухо и вылетев в другое. Но – на деле же: будто бы и не долетев из «пункта А» в «пункт Б», зацепившись за одну же из извилин до, только сейчас же и после, с громогласным же хлопком, взорвалась в ее голове! Рассыпаясь затем же шипучими и хрипучими цветными фейерверками – его же, кстати, смеха. Которого, пусть и не было тогда и в оригинале, как и сейчас его в «копии» тоже нет, но и отчего-то же она все же его слышала. Словно бы и не услышав же тогда, но и распознав же этот его внутренний беззлобный и, в то же время, саркастично-ироничный порыв-позыв, так и не извергнувшийся, как и не вывернувшийся наружу, оставшись глубоко внутри, и лишь сейчас же его в себе поняла и воспроизвела, оставив, как и то чувство от него же в себе.

И, вновь ускорив же шаг, как могла и почти что не хромая или скорее даже не замечая этого – от притока сил и скорости из-за адреналина, София понеслась же вперед! Перепрыгивая с дороги и проезжей части на бордюр бродвея и обратно… Мешая асфальтированную дорогу с темно-серыми же пешеходными каменистыми улочками. Стараясь еще и держать же при этом зонт прямо и против ветра, чтобы не сломать. Параллельно же и шепча себе под нос, словно в молитве:

– Нет-нет-нет… Он же просто это предположил, да? Да. А мой мозг, в очередной же раз, подыграв и ему тоже, выбрал же это из всего, как и самый же худший из лучшего вариант; и для всех… Или все же нет? Не-е-ет… Только не это, пожалуйста! В любой другой раз, можно? Только же: не сегодня. Завтра! Можно, завтра? А сегодня же – что-то попроще и полегче! Я же не отвечаю сейчас и после же всего – за себя… Могу и следом ведь сойти! Ха… Хоть и какое-то же… разнообразие. И развлечение! И так же уже накромсана, как торт… И искромсана же еще больше – в его же кусках… Дальше ж уже некуда – только от-куда. И не говорите же мне только, что пора рассмотреть меня же поближе, как и узнать же все мои ингредиенты! И себя же саму – в них… Я ведь и не Шалтай-Болтай, чтобы… Не-е-ет… Не хочу… Я ведь пошутила… Правда… Пожалуйста!

Глава 4.

****

Отсчитав нужное и давно уже выученное количество бело-зеленых этажей подъезда с серым бетонным полом, как и таких же лестничных пролетов и ступенек под своими ногами среднестатистического и ничем не примечательного бело-серого девятиэтажного дома, с где-то белыми пластиковыми окнами, а где-то и все еще серыми и деревянными и заблаговременно отказавшись от пользования лифтом, ведь «так быстрее» да и, если что, можно же было пренебречь правилами и взлететь, пока никто не видит – в кабине же такого себе не позволишь! – рыжий парень добрался-таки до нужного ему пятого этажа и бордовой железной двери, с такой же черной ручкой и максимально крайним номером квартиры на этом этаже, выложенным из позолоченных цифр, «девяносто». И, не удосужившись воспользоваться ковриком для ног, в цвет той же самой двери и перед ней, сразу же позвонил в черный металлический звонок, встроенный в саму же дверь, после чего еще и постучал по ней обеими руками и… затем бы добавил, для точности, еще и с ног, но и тут же был втащен внутрь женскими руками и прижат к ней, но уже и с другой стороны, за горло, повиснув над полом, хоть и все не доставая потолка.

– Война твоему дому, Роза! – Усмехнулся Влад, сжав ее руки своими, и тут же попытался их от себя же, пусть и с недюжинной натугой, но оторвать.

**

…Мать. И нет! Это не как с Александром. Просто, констатация факта и… статус. Хотя, да – иногда (читай – всегда) я называю ее по имени. Будто и косплея же еще Барта из «Симпсонов». Правда, только не желтея, а… лишь синея. Но! Да. И как есть… Не знаю, правда, как в них душат так, что и не «душат» вовсе? Но… Она, видимо, это знала. А если даже и нет… Импровизировала! И делала это, надо сказать, весьма профессионально. Лучше всех… Лучше из… худших! Что руками, что и… не.

Даже ведь и не знаю: «в какой именно момент можно вдруг возобладать и такой, да и впрямь, честью, чтобы она; и касалась же?» или, наоборот, не обладать и… чтобы не касалась» Или вообще и… все до… наоборот. Но, что знаю и точно: со мной ей явно было противно. И… очень больно. Странное сочетание, скажешь? Гремучий микс, исправлю я. И это – не к аналогичной же… змее. Давай хоть здесь и не о них, да? И… не о нем!

Она ж… как ястреб! И это ведь не только отсылка – к ее серым глазам. Что и, вовсе же, не серые, а зеленые! И даже какие-то… болотистые, что ли. Болотные! С вкраплениями холодного темно-зеленого и… такого же темно-коричневого цветов. Зелено-коричневого цвета! И давай уже просто примем это, как и то, что я… не сужу. Ни по чем. И ни по ком! Никого и ничего… Ничто! И судима же – не буду. Да-да… Да? Ни по перьям! Куда уж там – и до высшего и чистого демона? И с четырьмя-то большими черными крыльями: с костяными черными рожками наверху и рваными концами перьев с темно-коричневым, почти бордовым и венозным напылением на концах первых их рядов и до середины же вторых, а к последним, и вовсе же, с отливом полностью и по всей же их поверхности… Ни по шкуре… Черт! Пусть глаза у птиц и карие, и где-то же даже и черные, и тут, и с ней, только разве что последние и при обращении же… Но! Сама фишка-то была – и не в самом ведь цвете, размере глаз и форме зрачков.., скорее в мелкости же их, этих черных… точек-дыр. Так и на фоне же и, как раз таки, бледной кожи и… иссиня-черных же длинных волос со стрижкой же «Аврора» – в виде свободных прямых каскадных прядей, распределенных ровно и симметрично прямым пробором: начинающихся от макушки, с объемной и немного округлой шапочкой, и заканчивающихся чуть ниже лопаток. Скрывающих же густой челкой – высокий лоб овального лица: с явным же преобладанием длины над шириной… Где и сами челюсти-то были – слегка уже лба, а ширина же его, в свою очередь, меньше, чем скул; когда же высота, наоборот, была им равна… И покрывающих такие же широкие черные брови – у прямого носа, слегка лишь касаясь длинных черных ресниц. И к радости же всеобщей.., как и кузена Итта из «Семейки Аддамас», ведь он точно теперь останется, как и остался, одним таким, не доходя же до округленного подбородка. А уж, и тем более, до полных губ – под всегда ярко-красной или ярко-розовой помадой. Всег-да. И, как на фоне же всего остального, темного или совсем черного, стиль «вамп» – был ее стилем: что в макияже, что и… по жизни; как сочетание же ярких и темных тонов… с четкостью же линий!

«Роковая женщина», «Женщина-вамп», «Стерва»… Мать! Не повторение… Хоть и мать, да, и учения! Кхм… И все, да. Этим же было и все-то сказано! Как и то, что ей было сорок два года, а… и с тысячей, да… а будто бы и нет. И совершенно же – не потому, что она только выглядела на этот возраст и внешне: а быть ей, и внутренне же, на самом-то деле, могло как и есть ого-го и иго-го… Нет. Ведь душа же – уже не старела. Но и тут же ведь, и с ней, да! Ведь, хоть она и была достаточно молодая… и телом, при одном же росте с моим отцом и с одной же шириной, что плеч, что и округлых бедер, с четко выраженной худой и тонкой талией, большими же ягодицами и полной грудью, стройными и длинными ногами, как и руками с длинными же и тонкими пальцами, под лишь чуть менее длинными треугольными и острыми ногтями, что и почти же также все всегда были и под помаду же, но вот душой… где-то там, далеко и глубоко.., в ее еще пока имевшейся грудной клетке, явно разлагался… ее же портрет, поддерживая, тем самым, выделяющимися постоянно химическими желчными, кислотными и ядовитыми испарениями, ее же оболочку. Со, что ни говори, но и стильным же началом, так сказать, компенсируя и перетягивая же на себя все внимание-одеяло, с преобладанием же в гардеробе вечной классики ч/б: что в рубашках и платьях, юбках и брюках.., что и в туфлях и сапогах… И никаких же ведь тебе: макси и миди. Никакого и «низкого хода». Тем более закрытости же последних и… плотности тканей же первых.

А чтобы уж, и до конца, понять: «насколько все было хорошо для нее и плохо для меня…», если уж не по всему тому и из того же, что мы с тобой имеем же сейчас, выше, про мать учения же было… неспроста. Не просто и так! А все – и по тому же Фрейду. Она ведь – училка! И да, прости же мне, и в очередной же раз, мой же, и вот такой, французский… Бывший преподаватель и ныне же учитель, конечно! И да, именно в таком порядке – в порядке ее же повышения и… «поступления проблем» у остальных: от старших к младшим. А казалось бы, да? Божий одуванчик! Мать учения… Та, кто должна вести и… поведет же в страну знаний. В саму жизнь! Научит ей. И как с ней быть… Как в ней быть… Как и буквы разные писать тонким перышком в тетрадь… Прости, господи! Но а «каким именно перышком и из чего (читай – кого)» и «чем (во что макая и без чернил, а ведь какой век-то и год пошел…)», думаю, не стоит объяснять: как и разъяснять же жидкую удачу альтернативу и адаптацию – к той же все самой чернильнице. Как говорится: «Одно еще дело – выскребать пером и на коже; и совсем уже другое – делать выжимку и из нее! И ей же, самой выжимкой, писать». А кто говорил? Я! Ну а что ты мне сделаешь? Я – в реальном формате! И да, представь себе, бывший… Быв-ша-я! Вот так.., не сюрприз! Не стерпели ведь… насилия: ее и… физического. Ну и над другими же, конечно.., а чего только «ученики и ученицы», действительно, студентами! Она ведь, все еще, садистка, а не мазохистка. Разграничивай и… властвуй. А как закончилось? Ну, будет же лучше спросить: «…чем..?». Чем; и накрылось. А все накрылось белым… мелом в лоб. Студенту! На са-а-амой последней парте… И второго же ряда! С пятью-шестью заполненными партами… до. Если же я, конечно, не ошибаюсь: и мне же еще пока не изменяет память – с еще того, можно сказать, что и первого, ведь нормального и полного, разговора-знакомства: с их семьей и… братом. Ее же сыном! А ты что подумал? Не… Не: в меня. И не от этого, я почти что, память же потеряла. Вообще же ведь: еще не теряла! Да и когда же она преподавала, пусть и недолго, а потом и учила, я… То училась то там, то тут, то и повышалась же – также. Пусть с последним, и все еще, в ее же университете… Но уже – и без нее! Да и когда же еще только спускалась же сюда, временами, в том-то и… там – ее не было. И вот, да, тебе тот самый «объект и пример» из того же самого все небольшого процента схожести миров. Хотя бы – и в обучении, да? Экономика экономикой, а хоть и переучиваться, как и перепривыкать, не пришлось. К людям и не-людям – здесь! И нелюдям же – там, да… Но вот только – и не к программе! Но, знаешь, этот ее «уход», как и ее же ушли: ни ее же, ни меня – никак не умаляет. Ее ведь, все еще, и также хорошо помнят. И тут – без сарказма! Разве: с сожалением и скорбью, состраданием… Помнишь же – и дома. У нее ведь – нет разграничения; и второго лица: кое она могла бы еще надевать для карьеры и снимать для семьи. Чего не было – того не было! И… по всему же, между прочим: она просто заменила одно другим, растянув лишь одно и… на всех. На все и вся! Но вернемся же, все-таки, к фейлу… Каков размах, а? Сразу же видно – воздух. Что-то схожее же… и с Никитой. Но и только лишь: схожее. Ведь и Роза бы шла сразу же после него: как у него бы все заканчивалось и стихало – начиналась бы она. Да и не прекращалась бы, если на то пошло! В отличие же все от того же его ветра – она была везде и всегда. По крайней мере, в этих мирах и… на этих же планетах. Что же по формуле? Сила приложения на скорость полета… Нет, она же – не физик-ядерщик. Но! Физик. В какой-то части высшей и… «обычной» математики. Но и ближе же, все-таки, к культуре… физической. Поддерживает же себя в форме. И совсем ведь неважно: как. Как и как именно… Математик! Но и установила ведь тишину – нечего сказать. Только лишь спросить: «И как еще голову пацану не пробила?». Увы и ах! Это, и по сей день, остается же загадкой. К счастью! Как для него, так и для всех – как ни посмотри. Ведь и он выжил, хоть и… был человеком. И нам же как-то с этим, и одновременно же без этого, надо жить… И мы – живем! Как и не, и уж же, наверное… Как и то: «На кой черт ее так долго терпели?». Пока не грянуло окончательно, конечно! А ведь и до этого – сколько же еще всего было… Сколько ударов указкой и… линейкой по пальцам. Сколько выносов тел – из помещения через стены, окна и двери… Напрямую же! И не открывая последние… Своими силами. Или уж и даже способностью… Сколько… всего! И все же ведь – без доносов. За исключением же, как раз таки, последнего. Первого… и последнего!

Когда уже и самому ректору это надоело! Хоть в личное дело – и не занес… Как и не передал, не «донес» – во властные и законно-упорядоченные инстанции. Терки с совестью и своей моралью, как и с ними же, но и в разрезе уже – его же, своей жены и ее же гордости, для него оказались куда страшнее морального и психического состояния других. И нет, не гордость – гордость бы и зацепил-о… Там была: гордыня! Да и жить же, просто-напросто, хотелось… Уж не знаю: «кто там человек человеку же, и в действительности». Но знаю, что вот, и как раз таки, демон и человеку – волчара же тот еще! Еще… какой. Ирония: «на грешок – и демон… снизошел»! Еле ведь избавился – от нее… Прежде всего: и без проблем для себя. А уже потом – и там, вроде как, тоже замолил. Ха! К другу-директору же ее в школу-то и устроил. На полставки. Ну, знаешь, чтоб уж и не совсем ей на поруки детишек-то отдавать. И в ад уж и окончательно не попасть, а только ножки лишь, в лаве-то, помочить. Да! Там – это вам: не верх. Да и лучше же еще – направо и налево смотреть. Ко всем-у! И диагоналям, в том числе. Да и ей надоело, судя по всему, раз и так, еще и быстро, согласилась. И нет – что там, что этам: тут – не из-за денег. Было бы и из-за чего… Забываешься! Не только же и словоохотливость (читай – рото), как и на-все-золотые-руки-мастерство, остались с ней и за, при ней. Просто перейдя же уже и к другому… И вот только не говори, что удивился – такому моему… словоблудию и ее переходу же по рукам и… красным нитям-параллелям в сторону: Красных же фонарей! Ла-а-адно тебе… Или что, я, как и с той самой песней, «переняла на себя и… заразилась»?.. Начала петь, отпустив тебя? Но, а… иначе никак не могу понять – откуда в моей голове ассоциация: с той самой преподавательницей-учительницей, из затертого же ролика с порнхаба и… раздела же «милф». Шутки шутками, а там ведь и в ней – весь спектр услуг! От трассы, через пилон и до… шеста. Ведь шеста же, как меня! И как я. Ха! Сама слабо над собой же не пошучу – никто ведь больно и более… не пошутит. Да? Сплетни не сплетни, а одним же внушением сыт не будешь: ведь и амбре-то до сих пор стоит, висит в стенах университета. А уж как… и год прошел! Если и не два… Но и не зря же я сказала и ранее: «хорошо помнят». Во все ведь стороны и… по всем фронтам. И до духоты. Да и если бы только: на словах. Многие же еще и видели сами эту самую же сытую НЕ кошку, объевшуюся НЕ сметаной!

И, как бы, если бы я не знала всего этого, не помня же и чего-то конкретного за собой, подумала бы, что… брат от этого же и сбежал. Дети же, ну, в ответе – за своих родителей! За их слова и поступки… Грехи и пороки. НЕ наоборот! Стоило бы и мне, да? Да куда я только денусь? Да и приемная, как и примерная же! И авторитет с успехом – другим… зарабатываю. Оценками, к примеру, да? Да и в этой же все… плоскости. Ничего себе? И такое бывает… Голову же еще и так используют – открывая рот: по предназначению, а не назначению, вроде и того, другого, как и ора на тех, кто слабее. В виде и морального удовлетворения насилия, плавно лишь переходящего в физическое… Бессильное и… слабое. Слабая ведь; и на слабых! «Надоело» же: сильная и на сильных… Как и мне же, раз от разу, ей и тем же отвечать – ведь и им же, последним, пришибает-прилетает… Ну а насколько теперь хватит и школы?.. И ее же – школе? Будет видно – уже после… И да-да: чья бы корова мычала; и не пошла бы я на хрен… Конечно! А ведь, и казалось бы… Ее родители, как и родители мо… их, окей.., его отца, как и родители Александра, с кем же она не то что и ростом – возрастом же почти вышла, почти что и выростя же вместе с ними, тоже ведь воевали. И оба! Были лучшими летчиками, как в принципе и теории, так и в крылоборстве и практике. Соответственно – и лучшими же оттого, что и летунами в обезвреживании (в лице же отца-демона Вячеслава, тридцати лет) и в оборон-защите (матери-демона Елены, двадцати семи лет). Боролись же – в насилии и с насилием… И оба же – погибли: от него! На той же все и передовой… А она? Мало того, что и не искала их, узнав же скорее все и это – не для себя, а только лишь справки: «Раз все побежали – то и я побежал». Вроде и: «чтоб было – пусть будет». Так еще и романтизирует же сейчас это. Дает: цвести и пахнуть! Вновь… И как назло же и в той самой пословице: «За что боролись…». Только с одним лишь уточнением – против чего. И: «…на то и напоролись». Опять, да. И снова! И еще же ладно же, более-менее и в сравнении, если бы это и в таком же конкретном виде, были только лишь – претензии-предъявы: к тем же все порядкам и устоям, требованиям Совета, к ним и их законам, к тому же и их, в том числе, стиранию-вытиранию памяти, в конце-то концов; но повторять-то, да еще ведь и так, так еще и со своей отсебятиной, зачем? Ее ж там – не было! Откуда она знает, что это была: худшая из мер? А почему нет и не лучшая? Ну, хотя бы, и потому что… и не самая худшая. Нет же – чего-то одного… Ни в чем! А не решать, как и не судить, могут лишь те, кто присутствовал тогда… И могли видеть же, что бы это ни было и кто бы это ни был, собственными же глазами! Ее же, как и всех тех детей, на тот момент, ниспослали. Фактически же – спасли! И чем эти же самые дети теперь, за то же и не то, благодарят? Да и как?! А все ведь и благие намерения, да? Не делай добра… Ага. Не делай – и ничего тогда! И тут же, да, пусть же еще и я… Окей. За север и за юг… Но – других-то: за что? Другие – что ей сделали? Вот то и дело, что ничего! Хотя и тогда же, да и действительно, «За что боролись…». Тут уже и все ведь равно… Как и верно!

Как и в той же все тюрьме, знаешь: «Что вынесли из урока?», «Свою тушу». Да и еще же с наколками… С «тату», да! А чего и нет, собственно? Никто же так и не обещал, и не пообещал, что когда-то и хоть что-то – будет легко. И что все же перевоспитаются – в один миг и щелчок… На путь истинный встанут! «Закончится место на теле – тогда и поговорим». Как и Роза же, собственно. Там – «тату», тут – насилие… и «тату»! Да-да… Ведь и она – с черным дельфином за левым ухом, контурным бутоном черной розы за правым, словно и дважды же на удачу, вместо клевера, и с почти что исчезнувшей черной контурной веткой сирени, в форме бесконечности, на левом предплечье, с внутренней же его стороны – на запястье и у кисти, поверх же которой и по кругу теперь уже красовался и черный терновый венок-браслет, похожий скорее и на срезанный же стебель той же все черной розы, что и за ухом, но и без бутона и листвы, зато и с семью шипами… Но – ведь и учитель. Всего – должно быть, но и понемногу! Ми-ни-ма-лис-тич-но. Ага. Учительница… Скорее и учителка! А могла бы ведь и понравиться Никите… Собственно, как и все обучающее! Но судя, и по тому, что он провожает меня, если провожает, только до двери подъезда или квартиры, не заходя, ее он тоже не выносит. Или она – его; и выносит! Они в этом – взаимны: в непереносимости-выносимости друг друга.

Да и… Кстати! Хохма про обувь дома в американских сериалах или фильмах – прямо же и не «хохма» вовсе, по отношению же ко мне и… со мной, а моя же тема, как и вся же моя жизнь. Стоит ли объяснять: почему?.. И насколько же быстро, как и молниеносно, можно проткнуть насквозь и полностью, или частью, шпилькой в десять, а то и все двенадцать сантиметров – какое-то из сухожилий же, в частности, или такую же, но уже и часть тела, в общем? Сломать и какой-нибудь позвонок? Такую же, какую-нибудь, и кость или ребро? Или пробить коленную чашечку… К примеру! И это же – только говоря: про твердое и, вполне себе, довольно-таки упругое. А уж про мягкое и тонкое – я, вообще, молчу. Да! И такое было. А уж; и будет… И не такое.

А ее любовь к галстукам? Никите, вот прям, пламенный привет же сейчас. Как и… Грею! Только если, и в случае же с последним, как и в лучшем же, как ни посмотри, боль еще могла же где-то и как-то мешаться с наслаждением и удовольствием… Эйфорией! На какой-то и секунде же удушья-удушения… Или на каком-то же ударе им, как плетью или ладонью… То здесь же… И с ней… Была чистая боль! Где-то же уже было: про чистую тьму? Во-о-от… А это – вторая часть. И ее же – самое, – название… И чистая же настолько, что она и не марается ей, и в ней, совершенно! А все же, потому что… Что? Грязная кровь! Да… Да! И не она. А я! Грязнокровка. И не знаю, конечно, всего как было у нее и с Женей, тем же самым все – моим же братом и ее же сыном, – но… Хорошо же, что он уехал! Уехал? Ну да! Только и не сам. А я; и его же сама: уехала. И… Как знала же!

«Женщина с иголочки»! И с их же сталью – вместо костей… Со сталью и вместо же всего: стержня, тканей и… крови… Что в жидком да что и в твердом, газообразном состояниях… И в расправленном, или же нет, виде… Вместо и нормальной же радужки глаз! Вместе, и в смеси же, с хлором… Будто и робот же в коже. Еще и нестареющий же, ко всему! Хоть – и с душком… И ни души. Кхм… Не-т душки! Похожим: на сгоревшее и обугленное, но и, вместе же с тем и затем же, смоченное, влажное дерево; с налетом пыли и пленкой плесени… Почти же что и «сыр». Ну, тот, что с плесенью! Только она – и не деликатес. Обычный сыр и, разве что, снаружи; и на выкинтош! Хоть – и «демонесса» же! Лишь: красивая оболочка. Как прикрывавшая, так и прикрывающая же… все ужасное и ужасающе, «гнилую труху»! Что-то похожее же и на леса… из кошмаров. Где в ночной мгле светишь фонариком на стволы их деревьев, а они же – один хуже и страшнее другого: с раскуроченными дуплами и, что ни говори, распятыми ветвями… А и где-то, между еще, у них есть – и дырки-глаза.., пробитые дятлами! Разных форм и… размеров. Как и с различным же их наполнением… И ладно же – где и просто: та же самая все «труха»… А где же есть – еще и черви! Во-о-от… Так и тут. И с ней. Накренившийся же, почти что и упавший, черный ствол… Но отчего-то же все еще и продолжающий стоять на своих двоих… корнях. Видимых! А там – и десятке же, сотне.., не то и тысяче же корней… На целой корневой системе! Вцепившейся же намертво – все в ту же самую черную, пропитанную, и задолго до, кровью и по́том землю… Моими же все: кровью и по́том. И это же сейчас – не лицемерие и себялюбие… Тем более: не скромность. Факт!

И скажи же мне теперь: «Что такое хорошо, а что такое и плохо? Что – за здравие?.. А что и за упокой?». Ведь она же мне этого не скажет и не рас-скажет… И никому же ничего она не должна! Тем более – и в этом же конкретном разрезе-значении. А что уж говорить: за родителя и учителя. Ведь в ее же собственном разрезе и понимании – все понятия менялись местами. Но и что же, все-таки, интересно в этом – вставали же тут же и на свои. Но и не переставая противопоставляться и сравниваться же, при этом. Ведь, как ни крути, а как и разным людям – место найдется и такому же конкретному понимаю вопроса. И где все лишь так, как оно написано! Как слышится да так и пишется. И между строк, где пустота… «Белое – лист. Черное – текст». Все! И нет никакого тебе светло-серого у и рядом же – с первым, как и темно-серого же – у и рядом же со вторым… Но и после же лишь периодически повторяющихся же встреч и только в воспитательных целях с ней – я поняла это! Как и то, что с ней же я вдруг, и всячески, переставала поноси́ть… и поно́сить Егора. И да, только лишь с полноценным появлением его же – в моей жизни… До же этого… Стоило же ей только закончить и начать ему, как… – Бац!.. – и это же все, что было с ней… не улетучивалось и не испарялось: уравновешивалось. И уже же она – не казалась мне таким уж прям и всем из себя монстром, чудищем и чудовищем. Ну, если говорить все еще за боль и ее синхронизацию: за переход ее же из моральной в физическую… Не обратно! Где вот, как уже и он, не был – монстром… За «забиваемость»: и одной – другой. Не спасает, а… перебивает. Моя! А ее… Тоже ведь, наверное… Правда, вот, с чем конкретно связана «ее боль»; и в отношении же меня? Ее и слезы… Крокодильи же, разве что… «Постфактум съеденного», а и точнее – потовые железы: за неимением стандартных. Но и не хуже, чем и у самого же Влада! Хотя, и там же, с ним, не все так… гладко и однозначно. С Розой, и в ней же… даже, в сравнении или не сравнении с ним, поболее же – от крокодила: как было, да так есть и будет… Но – и интересно же, все еще; и до сих пор! Не могла же она… и меня… вдруг… с ничего… пожалеть. Или это мог быть, и был, тот самый «медовый месяц» – между периодами же насилия?.. Когда насильник-абьюзер, теряя ненадолго жертву из виду, после и все того же абьюза над ней, чувствуя или нет свою вину, но и не желая искать кого-то еще, а там и «оставаться с собой», тут же стремится ее себе вернуть… Вряд ли! Ведь с ним-то и, как раз же, в этом конкретном моменте и более-менее – все понятно. Что и ничего. Да и кто же хоть раз, и неважно же – в здравом, не здравом уме, твердой, не твердой памяти, но и брал же погонять его пальто – ни разу же до этого не нося и хоть чьих-то, не своих, других тапок? А вот, с ней… Она же, в процессе все того же насилия-абьюза, НЕ кажется, таким… настоящим ужасом и не на крыльях ночи, наяву.., что…

В общем! Только представь… «Пересчитываю» я все углы и твердые поверхности, всю и мебель… квартиры, после очередного же «неуда», «удовлетворительно».., «прогула» или сна на уроке, паре.., «не поведения», после и невозможности же выучить без нее, да и как с ней же, ее же все предмет и ее непосредственно же вызова! Она же – тратит свое время на меня… Так еще же и «дважды» – ведь еще и объяснять, разъяснять мне что-то затем должна, чтобы и прожить хоть какое-то время без меня и моей же не учебы спокойно! Ведь и «как, в конце-то концов, можно, действительно, это не понять». Она же – и это все – понимает! Что-то же – и от обучения пользованию телефоном старшего поколения младшим: и ответной же реакции первого – на ту же самую все фразу выше, в виде: «Да я же тебя есть с ложки учил(а)! Расскажи же мне теперь – как эту железяку можно НЕ понять». И наоборот… Да и, кстати, по ложке… Еще же – одна причина… После очередного же ее неудачного и приготовления… чего-либо. Там ведь, и правда, порой, было, ну, трудно, а там и вообще нереально, тем более точно определить, понять и принять, что именно… находится в этом, как никогда же, черном ящике… это такое. Каша?.. Суп? Да и как поймешь… теми же все и вкусовыми сосочками.., О да! Пригодилась же таки реклама… К горю же лишь только ли, счастью?.. Хотя, и после же «надаивания» жирафа «радугой», «полетов» от энергетика, «слонов», «котов»… и везде, причем… да и со всеми же, всюду… и прочего… такого же и не.., казалось же, но и только лишь казалось, больше и большей же наркомании по телику не будет… Ведь: «но»! Кто-то вновь забыл покреститься в моменте… И это: я! Как и всегда же, собственно… …когда и все же либо дюже сладко, либо и гиперсолено… Правильно – никак! Но лишь же и попробуй сказать ей об этом: честно и в лицо… Пострадает же – уже твое. То бишь: мое. Ну и твое, да, наше же! Вместе же и с телом – при проверке «устойчивости» и «выносливости», «выдержки»: той же самой все мебели – при встрече же со мной. Дерево с… деревом. Ха? А-га… Кто победит?.. Устоит, выдержит и… окажется же куда более выносливым, чем и тот же все не-противник? С приложением же к столу головой и лицом после, как и хорошей такой затрещины, и по инерции же, победит же… он. К полу ей, и всем тем же телом, аналогично… А! Ну и, конечно, и в качестве же еще бонуса, и как никогда же и нигде «поощрительного приза», еще и стулом, от щедрой души и с барского же плеча, как и весьма же легкой руки, под и такие-то несложные дела, сверху накроет. И не она! Да, ведь и все также: по инерции. И по пути же… падения. Ведь и толкнут же – в спину. Споткнулась – упала – очнулась… Кхм. И не «один раз». Для точности! Да и тут же, как бы, что ребенок, что и не… что воля, что неволя… Все равно! Но и было же все же… занятно… объяснять потом преподавателю женщине и по хореографии же школьному же кружку танцев, что: «Я не могу заниматься потому, что… упала, после того же, как моя мама меня же толкнула: и после уже чего сверху же меня еще и стулом накрыло, представляете?! Хоть – и не столом, да?». Ведь тогда же еще и «насилия», «буллинга», а уж и тем более «абьюза», как таковых же, и в речевом аппарате большинства, не так и много было… Да и, вообще же, почти не было… Даже: семейных! Тем более – и старшего поколения. Да и сейчас, чего уж там, их нет… Так чтоб и… нормальных – понятных, и не принятых же еще раньше, как и «само же собой разумеющееся» и «у всех», всем… Не было, не было… и вот опять, прям! Конечно. И она же еще так на меня посмотрела.., но и все-таки же не спросив: «Тебя дома бьют». И да, что еще же «более занятно» – вопроса же, как такового, да и как знака же, так и не последовало. Ну а риторика, как и все затем, была лишь… взаимна. И все! Но и что, кстати, вот, наверное же, как раз таки, и с этого момента – и началась пора моих «полетов и падений». Благо еще – и не прыжков и вскрытий… Ну, разве что в лесу! И… Оленихи… И хоть где-то же женский род, и «их» же окончания, прорезались. Нарисовались, да, не сотрешь! К худу или добру, м? Хотя попрыгунчики и лизуны – мне нравились. Пусть, и за них же тоже, прилетало. И знатно! Когда же они и сами уже… прилетали… не туда, куда нужно. Но и кто ж знал, правда, что рамы и вазы – бывают такие… ценные? Ценнее же – жизни и здоровья… Моей и… моего! А потолки, и вместе же с ними, так хорошо прилипают-ся… И к ним же – все также хорошо прилипает… После подбрасывания и, соответственно же, прилипания к ним – каких-нибудь и… глаз Деда Мороза, ну, к примеру! Было прикольно и… еще какое-то же время после. Правда, потом же – лишь только больно… Но ведь и на что, как и кого же еще, кроме и всего же вот этого, нужен балласт ба-ла-а-анс, м.., а рав-но-ве-сие? Гармония! Но и вернемся же к «пересчету» и… самому же его виду. Сначала – аверсом лица и тела. Потом: реверсом. И вдруг же, и впрямь неожиданно, – Оп!.. – и вопросительная боль в моих глазах – находит ответ в ее. На какую-то секунду… Да даже – и долю секунды. Ведь, как она появилась, так почти же тут же ведь и исчезла. Будучи спаленной.., али нет. Но и только же и сделав, что и вылившись мне, и в меня же, еще большим ужасом и сильнейшей же… собой. Как и двойной: ее и моей. А там – и тройной! За то, что, и уже наверняка, увидела же – все это. Сначала же – она, потом – и я… Глазастая же! Да и никогда ведь не откажется «добавить», так еще и с лихвой. Хоть: за кого и что. В одном же все флаконе и… ударе!

Но ведь она узнала, и узнает же, периодически.., до сих пор! Но вот только – кого или, может, уже даже и… что? Не себя же ведь, так точно. Да и не меня! Но и кого бы или что бы еще она, и жалеть же вдруг, да еще и так, стала?! Егор же… так не делал. И да! Не «получилось». Прости… Как и более же – не сравнивать же их. Но – остались же, все еще, у них и их точки же соприкосновения. Вот и у меня – осталось, и осталась же, к ним: не парочка, но и все еще вопросиков. У него и от него же ко мне все шло – одним сплошным и насильно-моральным потоком: когда же у нее, и от нее же ко мне, как ты уже и сам понял, физическим. Да! И все – так. Но… Что же я еще хочу донести? Тортик! Или скрипку… производства же: «Бред». И все же! Узнавания же там – не проскакивало. Да и не проскальзывало… Насколько я, и могла же, видеть. А и точнее же: не видеть. В глаза же еще пока, и достаточно долго, не смотрю. Стараюсь, во всяком случае и… до сих пор, как и по возможности же уже и разучиться, но… Да. Не всегда и… получается! Тоже, да. Но и… бывает еще, в моментах, скажем так. И на старуху, ну, знаешь, бывает, находит проруха. Иногда! Если и уметь же, для начала, терпеть и ждать.., как звезда. Чаще не в ее и смотрю, чем и не в его и «не смотрю»! Со вторым же, все-таки, и чуть проще, но одновременно и сложнее, ведь я же, все же еще, и вижу в них… себя. Его… и… нас. А в ней – лишь ее. И как она – со мной. Во мне… И как она же, все же, я. Не хуже ведь и той же все «черной старухи» из… «Астрала». А кто и хуже в этом и из них? Скажи же мне уже и сам! Я же, вот, пока и не знаю… Может, и… я? Ведь это я же между «Томом и Джерри» всегда выбирала… собаку, а вдруг это и я же – мышь?.. А кто тогда кот? А пес?..

****

– Какого черта ты приперся?! – Шикнула женщина, сильнее сдавливая горло парню и, тем самым, буквально вдавливая и продавливая в его шею свои тонкие пальцы с острыми матовыми ярко-розовыми ногтями. Почти что и прорезая, прорывая ими покрасневшую сейчас, как и ни с кем же, плоть и готовая же, вот-вот, промять им же самим дверь. Но и сначала – сломать его позвоночник его же рюкзаком, впившимся всеми черными металлическими замками, молниями и тканевыми же ремнями, в кожу спины!

– Поздороваться… – Хрипнул рыжий. – Приехал же, вот, и думаю: «Надо к маме зайти.., перед тем, как и папе-то показаться, ну, по возрастанию ума и…».

И, не сдержав уже улыбки, от ее же потерянного и одновременно обозленного взгляда, решив не рассусоливать все это дело дальше и довести же прям сейчас и здесь ее уже и до «яростной кондиции», перед смертью же не надышишься, а насмеяться, все же, хочется, как и не дав же себе передумать – поцеловал обе ее кисти, по очереди!.. И сплюнул-харкнул же от этого почти тут же и куда-то же на пол, цепляя ровно такой же коврик, что был перед дверью с той стороны, и чем-то же вроде плесне-пылевого шарика, но и как настоящий, все же и пока что, джентльмен – не на ее ноги и не в лицо. Жаль, вот только, что она, и как кроме же рычания, этот его жест «доброй воли» никак не оценила:

– Какая я тебе мама, сволочь?!

И откинула его в сторону гостиной. Недалеко же, правда, и не до конца же докидывая: оставляя его, и пока еще, в светло-бежевой прихожей с белым потолком и бежевыми, с золотыми нитями-вставками, обоями. Заземлив же – куда-то и в угол стены и белого гипсокартонового проема, у темно-коричневой деревянной тумбы, с такими же округлыми ручками и на небольших ножках: по которой парень и скатился на пол, из светло-серого ламината, сплюнув уже и на него слюно-кровью. Пошатнув же собой еще и белые небольшие пластиковые вертикальные рамы для фотографий на ней и средних же размеров хрустальную вазу, с одной лишь связкой металлических ключей в ней! Которые он приметил, но так и не успел, да и не особо же старался, рассмотреть: сначала будучи «в полете» и лишь боковым зрением.., а после и слегка приподнявшись на корточки, но и все также видя же все смутно и достаточно размыто. Знал лишь, что они, по итогу, не упали – ведь почувствовал бы это, как и их на себе! Хорошо же тряхнуло им – и черный настенный торшер с круглым глянцевым плафоном, из-за которого и лишь пробивался в прихожую белый холодный свет, не имея «иного», как и окон же в ближайшей доступности. Но и, как все прочее здесь, включая же черный глянцевый выключатель в одну кнопку, расположенный рядом с самим источником света, он остался на месте! Как и затмение же солнц на небе и, как ни странно, его же «обращенные» и любимые – ее глаза. Что Влада же вновь и знатно же повеселило. И он даже на это дерзнул пустить смешок! Но и сразу же вновь притих, словив чуть более гневный взгляд Розы в свою сторону, расценив же его никак иначе, как кроме: «Если ты сейчас же не угомонишься – уйдешь с таким же плафоном, а и точнее фонарем: и уйдешь же – в прямом смысле». И ведь ладно бы еще, если бы и с одним-то таким глазом и остаться. Но, вот, «уйти»? Да еще и так рано? Этого ему не хотелось однозначно! Ведь он только-только недавно разогрелся и не для того же, чтобы так все резко обрывать и прекращать. А уже и потом – из-за того, что и никакая регенерация ему бы уже не то что не помогла – не спасла и не «вернула»!

Но и несмотря же на всю «молочность», воздушность и легкость, светлость прихожей – встретила же она его, как и приняла, не тепло. Но – и не холодно! Что в том же, что и в ином случае, как и заранее же, ничего не пообещав. Вот и он же – не особо и расстроился-обнадежился. Да, и явно же, все больше – та подстраивалась и именно под хозяйку, как и тот же ведь самый «питомец»: и даже не столько за счет все того же темного плафона с выключателем, как и самой же темной мебели, в виде все той же бордовой тумбы, в цвет которой, но и уже тканью, была обита входная дверь изнутри, и деревянной лестницы, в цвет же первой, встроенной в стену и ведущей на второй этаж грубыми широкими ступенями, что находилась же перед глазами Влада и по правую же сторону от входной двери и самой Розы, сколько и само же гостеприимство этого дома, в принципе же, «хромало» – его, как и никого же тут, в принципе, не ждали! Да и что еще – не собирались же и никак скрывать. А уж и тем более, а там и в оборот – как-то «по-особенному» же и встречать дорогого сердцу гостя. Совсем ведь не дорогого да и совершенно же не сердцу, его ведь нет! И куда уж там – и не гостя же, вовсе. Да еще ведь и из кухни, и дальше по коридору, веяло чем-то вкусным: только-только разогретым, если и не «сготовленным же на скорую руку». С легкими нотами белого сухого вина и тонкой дымовой завесой сигарет с яблоком… Что, как раз таки, и добавляло же ему, еще и сверху же очков, как к частной, так и к общей же: нежелательности. А как бонус, и к проходке же по всем граблям за раз и выведению же ее им и всем же сразу из себя, он оторвал ее не только от, какой-никакой, а готовки, как и самой же трапезы, непосредственно, но и от принятия «водных процедур» после пробежки! Да-да. Женщина же перед ним, как и было уже прям видно, не заметно, только забежала домой, не успев толком не только переодеться, будучи облаченной во все еще слегка влажный и запыленный черный тканевый спортивный костюм с ярко-розовыми полосами по бокам, состоящий из кофты с капюшоном, расстегнутой до середины груди, спортивного топа и штанов на таких же завязках и с резинками же внизу и обутой в розовые кроссовки на толстой черной подошве с уже подсохшей на них грязью, но еще и привести же себя также в порядок: так и не оправив же свои всклокоченные черные длинные «каскадные волосы», затянутые и утянутые сейчас на затылке в высокий хвост, утянувший за собой, казалось, и скулы. И если же еще не к темечку, то к макушке, а там – и к самому же затылку, точно! Плюс ко всему же еще – заостренные и вытененные темным корректором. Вместе с ее же «болотными глазами», под густыми черными бровями и темно-бордовыми перламутровыми тенями на веках. С прорисовкой также четких черных стрелок по линии черных же длинных ресниц, покачивающихся сейчас почти что в такт золотым и тонким большим серьгам-кольцам и скрывающих, время от времени, сощуренный и устремленный на Влада внимательный взгляд, лишь с толикой отвращения. Когда же и ее же полные губы, под ярко-розовой матовой помадой, были же им прямо-таки и полны! Вместе и с треугольными же ногтями, в тон же им, готовыми уже и прорвать кожу ладоней – настолько она их прижимала, сжимая в кулаках… Но и все еще держалась же – до последнего и победного, изо всех свои и «женских сил» решив, видимо, сначала все же закончить с ним, а там, может, и делать более ничего не придется: тем более – с собой.

– Ну, как же? Софии! Или… еще кого-то?

– Зат-кнись! – Процедила по слогам темноволосая и вновь подняла его над полом, но и только, на этот раз, стискивая же его горло – воздухом, в виде «двух невидимых рук». – Не смей. Произносить. Ее. Имя!..

– …не всуе! – Хохотнул уже и чуть громче Влад, паря уже и под самым потолком – с распростертыми же, что и крылья, руками. Которые он так, никак, и не мог раскрыть, что и из-за самих же ее рук, окольцевавших его не хуже и все тех же змей, хоть и из воздуха же состоящих, что и из-за него же самого, заполнившего и заполняющего же, до сих пор и собой, не только все же помещение, но и почти полностью же запарировавшего и запикировавшего его энергию и полностью же заблокировавшего его способность, которой пусть, по-хорошему, и взяться-то же было неоткуда, ведь как земли, так и цветов поблизости же никаких не имелось, – продуманка! – но и все-таки. По крайней же мере, он знал на что, куда и к кому шел, оттого и не сильно же запаривался, напрягался по этому поводу, если и вообще, стараясь еще и в этой ситуации найти для себя плюс, как и в том, чтобы, по возможности же, продолжая совмещать, пусть уже далеко и неполезное, зато же, в отместку, и все еще приятное, при близком же подлете все к тому же потолку – сбивать как можно больше побелки: себе же на радость и ей же на гадость. – Чье? Той, которую ты еще пожалела?.. Пусть и на свой же лад! И с добротными же все кавычками… Или уже и той, которую не?.. Нет! Не отвечай. Разницы-то и нет… Хотя, нет! Стой. Вторую-то я, как раз, и назвал – буквально же и только что… Но спасибо, что отнесла меня к первой группе. Хоть, и скорее же, даже сберегла мебель, не так ли? Но я бы не отказался – и от второй… Так, знаешь, проверить: «какие кровавые аттракционы ты, и именно же ты, ей предоставляешь… каждый… не божий, сука, день.., а и точнее вечер»!

– Откуда?.. – Секундное смятение, и с губ Розы срывается злорадный смех. – Встретил уже и сам, да! «Учу-у-уял»…

И, дотянув улыбку до оскала, швырнула его уже и в саму гостиную, припечатывая к большой картине с темно-синим морем, бьющим о серые скалы и сливающимся с точно таким же небом, в позолоченной прямоугольной деревянной раме, висящей горизонтально и над камином, выложенным белым кирпичом: ну а после же – и к нему самому. Почти что и тыча же парня головой – в уже обугленные темно-коричневые бревна и черные угли: в самый же, что ни на есть, центр ало-рыжего пламени!

И если прихожая не грела своей «молочностью» совсем, редкими такими же своими темными вкраплениями, как и акцентами – только еще же и больше холодя, то гостиная уже «морозила» не на шутку, будучи выполненной только в синих тонах. И хоть и напоминала собой скорее море, но и с явно же «пониженной температурой воды» – с преобладанием в ней куда больше и более темных, нежели и светлых оттенков. Проецируя, таким образом, и на себя же – тот самый холст, но только и без рамы; и в масштабе самой комнаты. Где, словно бы, и волна накрыла ее, обдавая белой морской пеной стены и потолок, со встроенным, им же под стать, светом в таких же пластиковых плафонах. После чего и ударилась оземь – ламинат пола и дерево небольшого стола со стульями. Оросив уже самим голубым, ко дну темно-синим и почти что черным потоком из бездны, кожаный диван и два кресла к нему. Зацепив, по дороге и лишь слегка, средний круглый ковер с высоким и мягким ворсом под ними и мелочи на каменной полочке над камином: в виде тех же белых пластиковых вертикальных рам, но уже и средних размеров, и разные стеклянные фигурки дельфинов – от мала до велика. Количество и качество же которых Влад так достаточно и не рассмотрел, но и не как же в случае с прихожей, ведь хоть мельком да их и заметил. А после и услышал – ведь в противовес же, опять-таки, той комнате при входе: она их все-таки им и сшибла. И хоть не было пока понятно: «все или только их часть?». Но вот что уронила и почти что разбила – точно! Приложившись же его телом – слишком сильно. Но и не особо расстроившись по этому поводу – ведь в ее же случае почти, как и чуть-чуть, не считается. Тем более, когда еще держа Влада правой рукой, левой – она тут же все и вернула в прежний вид, на свои места.

– …Полгода прошло, а все как было, так и осталось… Запретный плод все также почти, ведь и прямо-то до одури уж, сладок, м? Пусть уже и другой… Но и… как обычно: «Не-е для тебя-я…». Как и бывает-то, однако!.. Надеются все, надеются… на лучшее и в свое время, а тут вдруг… – Нате вам!.. – и вернулось же худшее, так еще и чтобы все только лишь испортить, раньше него-тебя же самого…

– Раньше… – Покривлялся парень и горько фыркнул. Но и не от самой эмоции, а и скорее от той самой горечи – горечи… тухлой и влажной земли. Двойного же древесного удара! Выжженного мокрого и сухого. Как и кислоты же вина. Осевших не вдруг в гортани – до невозможности гадким осадком. – Время-то, как раз таки, пришло! Пора бы уже и мне… лично выступить: да тем же самым Данко – осветить, так сказать, путь… и не видящим же, до сих пор, ни черта, как и демоницы же… в темноте… ее-твоей души!

– Не тебе это решать! И не мне же тебе – об этом говорить… Все-то ты знаешь! Все такой же рисковый.., но и недальновидный. А насчет «Данко»… Своим, что ли, сердцем? – Ее резкий рывок – и он тут же скрючился, хватаясь правой рукой за левую же часть груди, накрыв ей лишь «крайний след» все той же невидимой руки, где тот самый же орган и находился. Но как будто и мог сдержать то, что не было видно и также физически неощутимо, тем более и внутри – как цепляться и держаться же, буквально, за воздух. Но и что было, как раз таки, ощутимо и внутри, сдавив же его «мотор» так, что и, вот-вот же, готовясь превратить его в сухую скукоженную мякоть фрукта, выжав из него и весь его же сок. – Злодей становится героем? Надо же! Интересное зрелище… Но глупое и неоправданное… Без-на-деж-ное, Владислав. Как и ты сам! Безнадега безнадег…

– Но… И не твоим же! Если оно… у тебя еще есть, конечно… – прошептал рыжий, не столько еще и чувствуя, сколько уже и именно же ощущая, как начали тлеть концы его волос, как течет лоб и как сердце же просится наружу, «выдавливаясь» изнутри, готовое уже и пройти сквозь ребра, как через мясорубку, чтобы только больше не мучиться и не мучить же собой его, – …как и было, хоть когда…

Вновь резкий, но уже и «подлет» от пола – и он влетает в стену рядом с камином, а Роза спокойно садится на кресло перед ним, сжимая кисти рук в кулаки перед собой, водружая же их локтями на свои колени, и тут же утыкается в них подбородком.

И все бы ведь ничего! Спортивный костюм и кроссовки… Убранные волосы. Занимается спортом! Поддерживает неплохую форму для своих… веков. Это видно! Но ведь, как и то, что это была необычная пробежка. Хотя бы и судя же все по тем же сережкам, что и никак не мешали же при беге, в отличие же все от тех же волос! И пусть же это не такой «спорт», как волейбол или баскетбол, к примеру, где бы ей их вместе с мочками, а там и самими же ушами – просто выдрали. Но и все-таки же: спорт. Где она побоялась за волосы, как и за обычную одежду, но зато – не побоялась за косметику и украшения. Совершенно же продуманная и обдуманная пробежка! Обоснованная и… завлекающая. И не столько же – из-за самого спорта, сколько и не из-за «красоты». Скорее же, как обычно, совмещая приятное с полезным. И со своими же… видами. «Целью». И всеми же средствами. Будто бы, и хоть когда-то и где-то, с кем-то – способными оправдать ее. Способными и сделавшими же это – в ее же, опять-таки, случае, к примеру! Что понял, как и узнал, но и только уже знатно позже сам Влад – сначала «успокоившись» и зацепившись нюхом, а после и поймав целиком, как и глазами, ее уголки же губ… Что были и куда темнее, но и не от тени, и «багровее», чем та же все ее розовая помада! И ведь и ни черная тушь, ни бордовые тени с черной подводкой – не «мешались» с ней: она не потела и не плакала. А если же и дождь вдруг внес свою лепту и что и подпортил, то… то уже высохло или стерто. Как и в случае все с тем же костюмом и кроссовками. Значит, не ее! Но – и не чужое. Другое. Да! Но и отчего-то же еще… такое знакомое. «Близкое». Будто и недавно, совсем ведь недавно – что-то похожее он поймал напоследок и именно от Софии. Ментально же… и по «заданию» – ее заданию! И пусть всего, конечно же, не рассмотрел – не успел… Под конец же их беседы уже было. Но причину вызова помнил! И даже ей самой – подсказал. Как и помнил парфюм, будто бы и энергию, что буквально же и въелся не только в кожу, но и саму кровь… от столь частого использования. И по которому, если нельзя было определить, а даже скорее именно же потерять средь других, то и как минимум же – выследить и вычленить. Слишком ведь резко, оттого что и редко используемые, да еще и в смешении, хоть и все же еще «не взбалтывая», ноты зеленого яблока с апельсином… и в одно. Как и в одно-м!

Темноволосая же – сразу же заметила его напряженно-внимательный взгляд на себе, но и не придала этому никакого значения, как и никак же особо не отреагировала: на такое конкретное же, если и не «сталкерство», то «палево» с его стороны; только лишь сомкнула губы в тугую полоску и сузила в неприязни глаза.

– Никак не угомонишься, да? – Усмехнулся Влад и тут же скривился, сдержанно и простонав, как только откинулся назад и коснулся же затылком стены: только и сейчас же почувствовав – саднящую боль от пробитой головы. И сразу же направил внутренне, и только же в это конкретное место, поток своей энергии, не трогая же, в этот раз, только «тату», чрезмерно же и более не тратя и так почти что уже скудный их запас, истратившийся же ранее и куда больше на «запал», начиная потихоньку залечиваться: и смотря же теперь своими глубокими черными глазами с белыми же кольцами по краям – прямо в глаза же Розы напротив. Которая, опять-таки, и бровью-то особо не повела – не только на его «пугалку», что еще ведь и не выросла, но и на его самодеятельность, хоть и без ее же разрешения. Но и без вмешательства, надо сказать! Как и противодействия. Позволила же, так и быть, сделать это… Отчего и нет? Вечная игрушка! Ее ломаешь – она же, еще и сама же чинясь, спустя время: снова как новенькая. И снова же – готова для игры. – И почему бы, вот, их так не истязать, как ты делаешь это с ней? Да!.. Пусть же хоть где-то мне не будет стыдно за то, что мне плевать на них и не плевать же на себя, ведь мне и не плевать на нее, в таком-то случае. Да и ты ведь не убила бы их – все из и по тому же, опять же. «Что»? Так весело бить битого и почти что… труп? Наверняка же еще сама поддается и не отвечает… Не залечивается и не лечится… Твою же мать, Роза! Как ты все еще не поймешь?.. – Сорвался вдруг он, ударив ладонями, сжатыми в кулаки, по полу. Но и тут же, как и ранее, так и в принципе же, женщина никак особо не отреагировала на него! Разве что – только метнула цепкий взгляд в те конкретные же места его приложения, проверив же их целостность и отменив «пересчет его костей», как и зубов: еще на какое-то время. – Твоя распущенность ни к чему же хорошему, как и плохому, не приведет! А приведет же, как раз таки, ни к чему и.., наконец. Да! На-ко-нец-то… Ведь, как тебя отпустили и в прошлый раз, в этот же уже…

– Как мило и… неумело же ты переживаешь за меня! – Фыркнула темноволосая. И только теперь, казалось, прямо-таки и максимально же ожила, за все же то время сидения в одном положении и на одном же месте – не только и когда же ее ровно выщипанная и покрашенная черной краской правая бровь взметнулась вверх, по прямому и без единой морщинки лбу, но и когда же она сама и всем же своим телом двинулась ближе к нему. В то же время, как просто темная, его и левая – опустилась и исказила же все его лицо на манер: «Серьезно? Я не об этом, вообще, говорил». – Или умело и… за нее? Хотя… Какая разница, да! Мы же обе – этого не стоим… Обе же – недостойны! Да ты и сам же это прекрасно знаешь. Ну а если вдруг и что-то же нет, то вскорости… и поймешь. А насчет этого… – тут же она спокойно подтерла кончиком большого правого пальца уголки губ и выставила его перед собой и им, чтобы и он смог увидеть на нем слегка розовые, но, между тем, и темно-красные разводы – не только помады, – …что поделать! Ну, вот нравится мне загонять и пить их именно так – еще на адреналине и… вспарывая же напряженную кожу. «С хлопком»! Как открывать-откручивать же крышку – от новой бутылки… гранатового сока. Или вынимать пробку и из… виноградного вина. Ведь и только там же, и с ними, хоть в чем-то же ты был не прав.., да, действительно: «бить битого и… труп». А без и этого же… та-а-ак скучно! Не бегать… Не давая же, тем самым, и им и понять, что им некуда бежать. Негде и спрятаться… И что я же их везде настигну… А после… Не исполнять и не настигать? Ну, тухло же! – И, развернув вновь кисть уже только к себе, начала слизывать все капельки языком, сладко и сытно причмокивая губами. – Да и не мне же тебе это все и рассказывать, правда? А Софа, как… ты уже наверняка и хоть что-то же сам понял, не труп… Да и ты же ее сам видел! Подает же еще… голос, знаешь, периодически. И не только же – со стоном и… боли. Вместо и того же, чтобы уже полностью отдаться, не сопротивляться и… упасть же сразу и замертво, как подобает все тому же опоссуму и перед хищником, который ведь его – что так, что этак же сожрет… Но куда же нам и без этого – «концерта одного актера» и… все для него же самого? Перед тем же, как я же дам свой и… для себя! Лишь немного же, совсем чуть-чуть смилостивившись.., но и не ради же все еще имеющейся у нее под кожей несгибаемой неваляшки, а ради, опять-таки, ее и надкожного понимания и принятия, что это все бесполезно и бессмысленно: ведь и имеется же еще лишь для того, чтобы она же с концами лапки не сложила и… ласты же не склеила; да и не издохла же совсем! Без недогиба с моей стороны, как и перебора-перегиба же с ее, в рамках же все еще свободы и приличия – чтоб самой же мне излишне не расслабляться и ей же не лезть лишний раз, и куда больше же, хотя и куда – от-куда, а, на рожон… В отличие же все и от тебя! Даже не думай ей что-либо ляпнуть из этого, да и в принципе, ты понял: как и «показать»?

– Если ты – о ее задании, то уже…

– Ой, прекрати!.. – Рассмеялась женщина, прерывая чуть ли не победоносно-горделивую за себя речь парня и вызывая же, тем самым, его смятение и немой вопрос. Да и сразу же два! Ведь кончик его языка обдало как никогда и не у нее – слишком уж приторным, сладким и даже… переслащенным белым виноградом. Словно и самими же гранулами сахара и… лишь со вкусом же ягод. При том же, что он ничем же еще пока не обжигался, чтобы и так залечиваться! Но и, видимо же, вот-вот мог… Из-за чего уже даже и напрягся, готовый ко всему, после и такой-то внезапной помощи врага, а уж и тем более – его лжи, ведь и она была для поддержания и все еще жизни в игрушке. – Итог задания – не зависит от знания же о нем, тебе ли это не знать. Да и если б было все так просто… И остановить, как и наоборот «заставить» их что-либо сказать, как и сделать – можно было бы лишь произнеся «суицид» или «суицидник», как и в нашем же конкретном случае… Мы бы так хорошо и свободно, припеваючи… зажили! И пусть же и не со-всем-и… Но – факт есть факт! Да и я же, все, же ее куратор… Мне – «по долгу службы» положено, скажем так, перепроверять данные перед тем, как доверить их ей… Но и ведь: не более!..

– Договаривай уж! И давай без напускного: «…как и не менее». – Сощурился рыжий, возвращая себе же вновь и почти что свой цвет глаз: ведь и взглянув же на нее еще из-под темных бровей, дав же ему, «цвету», тем самым, стать с примесью же коричневого и настолько, что и сделал же скорее сам коричневый и лишь с примесью же янтарного. И как ни иронично – темнее же, чем и при обращении: ведь и без всяких же колец на этот раз. – Зачем ведь еще перепроверять и перед ее же самым исполнением, чтобы потом же и еще раз, но уже и просто проверить за ней, и только же после всего этого отправлять? Дваж-ды! Ты так себе не доверяешь или?.. – Гнетущее молчание, повисшее в комнате затем, на мгновение же почти что и заставило Влада нервно задергать глазом: сначала одним, потом и другим… И почти что и приблизило же к тому, чтобы и начать уже стучать ногами! И не только же потому, что так и не успел реализовать этого ранее. Ведь и опять-таки: не совсем и ранее. И как никогда же иронично – уже дважды же за день! И в одном же почти и том же – в правде. Но вот только если там и та, пусть и под конец и не на словах, но и все-таки же созналась – дала же знать, хоть и минимально и что лишь что-то не так. То вот – с этой и тут! Мне же и крышу сорвет быстрее, чем она хоть как-то проявит и спалит же себя, так же, во всяком случае, думал он. И пока же все больше и дальше, глубже проваливался в трясину ее глаз, полностью почти что уже и поглотивших зрачки: давясь же уже сыростью и плесенью, почти что и чихая пылью, заглатывая же эту «жижу» комьями грязи с травой. Почти же что уже и будучи же готовым коснуться дна там, где его, и в принципе-то, быть не должно, но и вовремя же понял вдруг и в моменте, что это вовсе и не дно. Это зрачок. Два черных зрачка! Что и вдруг же, как никогда, стремительно начали увеличиваться в размерах. Будто и чтобы только вытолкать же его наружу и поверхность – лишь бы больше ничего не увидел и не узнал! Ведь она… сглотнула. Разжижая и распределяя же, тем самым, окончательно и все же капли крови «по составу» – и все же: в энергетический центр! Сглотнула. Конечно! Ее ведь накрыли: сытость и удовлетворение. Эйфория! Оргазм… Да и так, что уже же и он вновь не смог сдержать улыбки – от своих же все, и как ни посмотри, а все же и правильных умозаключений: бьющих же наповал ее возраст и вот-вот начавшуюся бы, если бы и все было «по людским меркам», менопаузу. – Ей!.. Настолько крутая, что не доверяешь ей – ее же выбор стороны? Тебе не кажется, что ты слишком много на себя взяла в своем же долге службе, и… я напомню, исправительных работ?! Работ-над-ошибками, учитель! И, да, конечно, я все прекрасно понимаю… У вас свой взгляд на образование, обучение и… все дела! Свои и средства – в достижении поставленных целей… Но смысл их – не в повторении самих ошибок, а, как раз таки, и правил на недопущение повторения их! Серьезно? В одну и ту же реку? Так еще же и право голоса отбираешь, своим заменяя… Ты хоть знаешь, что с тобой Сергей сделает? А Совет?!.. Второй шанс – они ей дали… Логи-и-ично! Чтобы она же дважды и «проверяла»… Извиняюсь! Пере-проверяла. И ты! Ударила раз… Дала оживить. Ударила два! Добила… Охиренный «морской бой»! А где же трех и четырехпалубные фрегаты, флотилия?

– Как мы заговорили!.. – Осклабилась Роза и медленно покачала головой, в том же ритме еще и аплодируя. – Ой, Алешка, ты.., Алешка! Герой… Богатырь!.. Давай с тобой договоримся, Алешка… Вот как только Добрыня все проссыт и Илья же ни на что вернется – ты же хотя бы, не будучи же жидом, как и еще же вслед за ними, отправишь весточку с гонцом, с поля-то ратного, да и для ворога, супостата окаянного, что эдак… пробил-таки ему час… – и для еще большего же вида, как и картины интересующейся временем, закатала левый рукав кофты до середины же предплечья, демонстрируя, тем самым, и ближе – не только свое черно-белое тонкое керамическое кольцо в сплетении двух обручей, как символа вечности и с гравировками же сзади белого Роза и черного Сергей… на безымянном, но и черные механические круглые часы с таким же, но и тканевым ремнем, с черной же нитяной прошивкой их и таким же по цвету циферблатом, как и с фианитами же вместо цифр под такими же все стрелками, – …отведать силушки-то богатырской!

– Так, вот из-за кого… Стоп! Что? Что ты?!.. – Не сразу хоть и сообразив, но и все-таки же затем среагировав, как и подскочив же к ней, Влад и уже же сам ее за шею над полом поднял своей, и пусть одной и правой, но зато и как никогда же настоящей рукой, мелко встряхнув. – Что. Ты. С ними. Сделала?! Отвечай. Сейчас же!

– «С ними»? – Прошипела темноволосая и со всей же силы ударила его по лицу своим, опадая тут же обратно на кресло и подтирая же нос все еще левой рукой, но уже и со слегка же вытянутым и натянутым на кисть рукавом: под его же рычание и крик «о разбитом носе тварью». – Не плачь только… Ты больше моей кровушки попил! Равно, как и вы же все! И вместе же взятые… Пора возвращать. И с процентами! Кстати… Могу ведь взять и молчанием.., пока. Да… Пока же мне этого будет – вполне достаточно.

– А если: нет?! – Рявкнул парень и харкнул ртом, как и сморкнул же носом, все ту же кровь с кусочками и мяса – от все-таки прокушенного языка и щек, в смеси же со слюной, в ее же сторону. Попадая тут же и в этот же раз алым и немного бордовым фонтаном – ровно на носки ее кроссовок. – Домолчались уже… Вон оно как… Хватило!

Смерив же «устроенное» им, как и его же самого, серьезным взглядом и просидев же так и в таком положении, не шевелясь, какое-то время, женщина вдруг подняла на него уже довольно-таки и спокойный, а там и даже рассудительный взгляд: при всех же еще и бонусах к общему и имевшемуся до марафету – вроде и покрасневшего да и разбитого носа, лопнувшей верхней губы с парой дорожек крови, собравшихся в ямке над ней и слившихся в трещинке с ней же и капельками же крови, выступившими уже из нее и вот-вот готовыми направиться и к нижней, а там и дальше вниз, к подбородку… И, усыпив же, таким образом, его бдительность – со всего маху ударила его под дых своей же все левой рукой, так сказать, чтобы уже и закончить ею же начатое, и если не с ним, то уже и с ней, и не побрезговав! Звякнув же лишь только, при этом, сережками и часами – в такт его же замкам на рюкзаке. Но и заставив зато, и Влада, взвыть и почти что коснуться головой пола, зажав «место удара» обеими руками.

– Ну, тогда кое-кто узнает, чуть раньше и от меня.., ведь мне же уже особо-то и нечего терять, как ты же и сам мне ранее сказал, да и я же сама это знала и была готова, – и без сопливых!, – ведь говорила бы я и делала все это, если бы было и иначе.., в чем, а и точнее же ком причина его и именно такого, а не какого-то другого поведения, как и, к слову же, отношения и к самой же уже Софии! У-у-у… И кто же все-таки стал тем самым триггером, что и, как НЕ неожиданно и не-приятно, тоже ведь попал в момент взрыва, вместе же с ним и в него, но и в отличие же все от него же самого – вышел-таки и более-менее сухим, когда тот же, в свою очередь, почти что и не вышел, разве что и на своих двоих, а не ими и… став же, перед этим, еще и его же инициатором? В буквальном же смысле: чекой! М? Есть предположения?.. Ну, хоть и о ком-то же из них? Зеркало не предложу – не в моих интересах оказывать медвежью услугу. Так еще же – и с рыбой… И пусть же ее даже у меня, как говорится, если и не клевать, то жопой жевать… Могу предложить зато удочку… Но и если же ты только после всего же этого мне пообещаешь – сделать ей же себе харакири! Хотя, знаешь что, можешь и не обещать – ты же так и… этак… его сделаешь: ведь кое-кто из них – это кто-то и из твоих же все братьев! Смекаешь? Круг сузился – ставки повысились. И даже не вздумай приплетать сюда – раньше… и меня… Женю: как только тот и за тобой же вслед вернется! Она избавилась от него тогда – туда ему, до сих пор, и дорога; предателю.., такому же, как и ты. Как и вы же все… И так же, как и вы, он не заслуживает ничего более, кроме как отречения от моей семьи, вашего идиотского братства… и самой же дуры Софии! Помешавший раз же – помешает дважды… Теперь же я думаю – далеко наперед и избавляюсь же от вас всех, таких и не таких, не по мере же еще и поступления, а задолго и заранее! Ведь и вы уже не проблемы да и не шилья – вы колья и донья… Которые же если не тупить и не топтать, то сжигать и пробивать… Как бы это для вас самих ни звучало!

– Но ведь она расскажет!.. – Рыкнул Влад, согнувшись в три погибели, со звериным ярко-янтарным и будто бы еще светящимся взглядом из-под бровей. – Рано… или поздно.

– Не «расскажет»… А знаешь: почему? – Привстав с кресла, она присела подле него на корточки и зашептала в его левое ухо, пальцами уже правой руки перебирая опаленные рыжие прядки и пуская в воздух нити вновь приторного и сладостного флера вина: опять заманивая и гипнотизируя, загоняя же его, таким образом, чтобы затем сшибить с ног и использовать против него же – его и только лишь пока что вплетающиеся сейчас нити, будто бы и в попытках же сдержать и удержать, ядреной и даже ядерной мяты, подтопленной пока и с ее же собственной сожженной древесиной. – Потому что она – мученик… Просто, не правда ли? И то, что сейчас с ней происходит, она считает своим предназначением… Теми самыми муками, после которых она обретет себя… И сможет даже, может быть, после этого же всего – подняться и к отцу… Но мы ведь оба с тобой знаем, что этого рано не случится – мученики же обретают свободу и покой: только после смерти… Полной и безоговорочной! И там уже совсем неважно – с перерождением или… нет.

– Две и на одну… Не много?!.. – Сыронизировал рыжий и тут же прошипел, ощутив, как рука, сжимавшая до этого его шевелюру, начала оттягивать волосы за концы: а после же и вовсе дернула так, что чуть не выдернула их копной с корнем и не сняла скальп.

– В самый раз! Это отмщение, Вла-ди-чек. Тем более – ты же знаешь правила. Из чертовой дюжины и на уменьшение – я уже перешла в половину и просто дюжины: и как плюс же один и уже к карме себе. А там… и до единички ведь недалеко! И даже если то, что ты увидел… – тут Роза придвинулась к нему еще ближе, отлипнув от уха, и прошептала-прошипела почти в самые же его губы, чтобы он не только вспомнил, а еще же и повторно ощутил да и по и прочувствовал уже и не видя остаточно-осадочный кровавый след на ее губах, вдруг давший же в голову и красно-белым полусоленым-сухим вином, – …вдруг и сейчас же – к полной шестерке меня не приведет… Это только лишь: сейчас. Не мешай мне! А я не помешаю твоей «идиллии». Пусть и достаточно временной… Ведь еще и семейной, братской!.. Да и какая тебе разница, по сути-то? Ну, восторжествуем мы… Ты же радоваться должен! Скинем вовсе тех… да и поднимемся. Тьма к тьме и свет к свету… Перевернем игру! И свет будет бесполезен – перед тьмой… И люди же, наконец, поймут это… и воспрянут. С новой силой! Ведь мы предлагаем им свободу. Когда же и эти все святоши – только защиту… Но ее можем предоставить и мы. Да еще ведь и без рамок с ограничениями. И тогда… К чему будут: они? А к чему же тогда и нам делиться с ними? И вторыми же, м? Людь-ми!

– Красиво поешь, прямо как и я же сам не и другому, совсем недавно… – Фыркнул Влад, ударяя ее по правой руке своей левой, высвобождаясь головой и телом же, тут же и отталкиваясь от нее еще и правой. Как внешне, да так и внутренне! Ведь она умела, продемонстрировав же и в очередной раз на нем это, как умеет и практикует – промывать мозги. Но и в этот раз только – ее профессионализм уступил его конкретному же несоответствию. – Но даже если мне и нет разницы, мне без разницы и вообще же плевать, я не буду подчиняться тебе и принципиально. Кому же угодно, вот серьезно, но и только лишь: не тебе! Ты ведь показала себя достаточно, не достойно, и в прошлый раз, чтобы откреститься от тебя совсем: и как от тебя же самой, в принципе, так и как дельца чего-то масштабного и глобального, в общем. И в выборе же между тобой и равновесием с балансом, гармонией – выберу второе… Просто потому что: на тебя мне плевать – все-таки чуть больше, чем на все остальное… И вся и всех же остальных!

– Как знаешь! – Отмахнулась темноволосая, ни капельки не расстроенная этим: не больно ведь и надеялась до, чтобы и после, еще и перед ним и с ним, обнадеживаться-горевать по этому же поводу – утрате надежды. – Можешь не помогать.., но и не мешай! Я ведь, как уже и сказала, легко и просто, запросто смогу раскрутить твое «геройство» – до состояния анти и выдать же все так, как тебе и не снилось… И пусть они все точат зуб на меня… Как и ты! Но против Софии… – и дернувшись вдруг на имени, словно и от удара хлыстом или выстрела в пустом помещении, до этого же столько раз, и как только же не коверкая, произнося его, но, видимо, и попав же все-таки под накопительный эффект, нелюбимого и нежелаемого, а надо, скривилась. Да и так, что и Владу же вдруг показалось, что она вот-вот и готова будет даже сплюнуть им: и уже не с желчью, как прежде, а и с самым же, что ни на есть, настоящим и чистым ядом, да еще и с кислотой, – …не попрут! А против тебя – за благу душу. Тем более – когда против тебя: и за нее. Вон же, как берегли! Как зеницу ока же хранили… В то же время и как-то… Ни-как! Но и, все же, продолжают же это делать… Пусть и ложно. И не только же от тебя, на самом-то деле, как только недавно выяснилось, да? Как удачно и удобно! Да… Как и от Жени же! От всех… вас же двоих: и такой же правды. Один лишь звоночек в вышестоящие инстанции, за твое нападение на нее, и все! Ты – вне игры. И никто тебе не верит. Ты – предатель! И уже не только для меня… Коим же всегда был, есть и будешь! Но теперь еще и для них. Изменщик семье и братству, родине и отечеству! Ух… Я посмотрю на это… с превеликим удовольствием. Но и после же все девчонки… увядания, конечно!

– И как ты это сделаешь? – Взял ее на понт парень, насмешливо следя за ее уверенностью, серьезностью и почти же что ненапускной твердостью. – От нее же фонит только тобой! Да и так, что ни ее собственная трава, ни озон – не помогают… А и тем более: сирень! Я уж молчу – про свои влажные… земельные и цветочные таланты. А о других, как и чужих, вообще и говорить же не приходится – только больше все портят, выдавая же тебя с головой. С твоей же все обугленной, сырой и перегнившей древесиной, пролежавшей не один век под всеми возможными и не потоками и слоями «непогоды»… И это же только цветочки – ведь более-менее еще: и от тела! – И тут же скривился, ведь уже же и сам хотел, ко всему же прочему, плюнуть еще и своим ядом, но успел и сублимировал его в слова: почти что и в энергетический же натюрморт. Александр бы точно оценил! И не только же сами его старания привести себя в относительный покой, но и лаванду на фоне чая из мяты и шалфея, под названием: «Спокойствие, только спокойствие.., блядь и блять!». – Что уж говорить и о твоей чертовой душе… С твоей же все премерзкой демонической энергией. И вот уж, как и впрямь удачно-то совпало, однако! По всем же фронтам… А ведь, казалось бы, как и ты же ранее мне сказала, мне ближе то же, что и тебе. Мы же – в одной лодке! И почти что из одного демонического помета… Но – нет! Ведь и куда чаще же свет идет под руку с тьмой, как и наоборот.., но и чем тьма же с тьмой и свет со светом. Но и должны же были еще появиться и быть такие индивидуумы – исключения вроде тебя и… таких же, как ты, ведь, правда?.. Чтобы подтверждать это самое правило… и хоть сейчас же тебя брать и тащить к Ксандеру: без обиняков, предъяв и обвинений… Все же, так сказать, на видном и чистом… На чиле и расслабоне… Без доппроверок же, а и тем более пере-проверок, уточнений… Чтоб уже и он сам, и повторно, насадил тебя на вилы и… под и за облака… к отцу же Софии! М-мм…

– Вот так! – Ухмыльнулась Роза, пропустив весь его монолог, до этого, мимо ушей, и отвесила ему несильную пощечину правой рукой, придержав же на месте левой и за шею. Не так, чтобы и именно ударить! А и скорее даже уже именно заткнуть его самого.., а ток крови, после принявшейся же все же за свое и мало-мальской же еще регенерации, как и у нее же самой – под носом и из носа же, наоборот: выткнуть и восстановить. И тут же подтерла ее две темно-алые струйки, скатившиеся вновь и прямиком же к губам, обведя же лишь только одну и верхнюю собой по контуру, этой же все самой правой рукой, поймав их ее двумя, указательным и средним, пальцами. После чего лишь на мгновение приподнялась и смахнула их на одну из небольших статуэток с дельфином! А Влада же будто током в этот момент ударило, пронесшись разрядом от лица к левой руке и затормозив же этим самым импульсом лишь у кисти: с внутренней ее стороны и на запястье. Гневно пробурчав-прорычав что-то себе под нос, он только хотел высказать это все самой Розе!.. Уже и прекрасно же зная, хоть и пока что не видя, как все и с прошлыми же ее опытами крови, что та сделала с ним… Так внаглую же еще спрятав все свои улики и под своими же часами до, но и скорее даже уже не спрятав, лишь ранее и на видном месте, а именно же – и дерзко явив. И заставив же, тем самым, обращать еще большее внимание на них, но и только же лишь еще интересуясь: «Что же под ними?». Отдавая же и куда большее предпочтение тем же все серьгам, что и за километр же еще блестели, отвлекая от всего и тут же привлекая же к себе. Пока хозяйка и другой же небезделушкой разве и отмеряла время все тем же аттракционам и самой Софии да и всех же неугодных, кто и также не вовремя-всегда для них же самих попадались вдруг и ей же на глаза. Но, когда все-таки повернулся в ее сторону, недоумевающе и удивленно заметил, что та и как всегда бровью не повела! Да и даже ни одним уголком губ не дернула – от своей же пакости. Окропила его же кровью небольшой голубой стеклянный бассейн при дельфине и вернулась спокойно на свое место – на корточках и перед ним, чтобы уже и он вернул свой, следящий за ней до этого, взгляд на нее и видел же ее неприязнь, пока она вытирает пальцы о серый ворот его же кофты: смешивая же в ней остатки своей и его крови. Но теперь уже – реально и внешне, а не нереально и внутренне. Как и до же, к примеру! И что она же еще пока не поняла, где он уже и сам понял. – Как думаешь, как быстро они определят: «Чья это кровь и… в ее же организме»? Что и так некстати была подмешана в ее какао с утра… Бывает же, да? Совпадение! «Фонит» же от нее, к слову, только же и конкретно же – после взбучки, усиливаясь же еще и лишь чуть больше под дождем да и любой же непогодой, размывающей и вымывающей все искусственное и оставляющей же лишь все только натуральное, естественное. Как и мы же все это знаем!.. И что ты же еще зачем-то и сверху принес сюда! Но ведь и затем – она приходит домой, принимает душ, переодевается, ложится спать, с кое-каким презентом, который за ночь не только отбивает всякого рода кошмары, но и меня же саму, как «приятный бонус», выветривает и выводит, буквально, и из ее организма – через дыхательные пути и потовые железы, благодаря чему еще уже с утра она чистая и… почти что не порченная, как и непорочная, без каких и чьих бы то ни было вмешательств!

– То-то я и букетов-то не разглядел! – Нахмурился рыжий, продолжая смотреть на нее, как на дуру: но и скорее даже – все еще пытаясь выловить в ней и что-то же похожее на понимание… или «знание». На перестраховку, в конце концов! Что-то, что хотя бы и отдаленно бы напомнило ему и ее же уже интерес – от заключения договора-сделки с дьяволом, похожее бы на и ту же самую все метку… В первую же очередь, от одной из сторон – главной и предлагающей. Что и, как правило же, обусловило бы ее же и выигрыш, ведь если бы он не выполнил и проговорился – она бы его по «ней» нашла и точно бы убила. Если бы вдруг не смогла и ей же самой. Но – нет! Как ничего не было, так и до сих пор же не появилось. И вот тут уже у него засуетились эмоции в глазах, встречаясь и ударяясь чуть ли и не лбами: варьируясь от горя и шока… до шока же, но и уже от радости. Которая бывает у него, и он же это прекрасно знал – по себе же, редко и только лишь при выигрыше, везении в карты… В тот же его и любимый покер! И, как в случае же все еще его же, еще и при козыре в рукаве, где, как раз, и дурак же не он. Дашь на дашь, как говорится: она взяла от него, он – от нее. Все чин по чину! И как бонус – она же этого еще и не знала. Мелочь, а вдвойне-то и как приятно! – Все в ее комнату, тем самым презентом, перетащила?.. Или уже и с брезентом?!

– Владик-Владик, Вла-а-адик… – улыбнулась ему темноволосая, как еще же и маленькому и ничего не понимающему ребенку, касаясь уже его лица и своей же левой рукой: тут же пресекая и его попытку вырваться, зафиксировав его же и «лицом к лицу» с собой – жесткой правой хваткой и за подбородок. Начиная, меж тем, уже и закручивать, а там и подтапливать… энергетически, переходя пылевой бурей и сразу же в зыбучие пески. – Хорошая попытка! Ведь где б, как не здесь и сейчас, твой, как ты там выразился, талант бы пригодился, правда? Дома, чай, не так много цветочков-то… с землицей-то русской. Особо-то и не разгуляешься… Негде. Но и здесь же – тебе тоже ничего не светит… Не обольщайся! Как в принципе, да так и… Не из-за тебя же и все это было убрано! Ведь и изначально-то – ничего этого, как и в этом же, не было… Но и «какая разница» ведь, правда? Не именно же поэтому ты и задушить-то меня «в ответ» никак не можешь! Как и в принципе же – хоть как-то и взять… Ничего ведь не взрастет и не прорастет… Как и не закопает! Да и чего там далеко ходить – ты и выбраться-то, хотя бы еще из моей же хватки, не можешь… Будучи и не столько же уже уставше-побитым, сколько ведь еще и не совсем идиотом, чтобы со шпагой-зубочисткой и на танк-то переть! А в данном же и конкретном случае – и землей же против воздуха. Такие себе «каменцы», согласна… Но и воздух же, все же, бьет землю! Хотя бы и потому, что все вокруг нас – воздух. А уже и потом то, на что я сама и лишь могу влиять, как и им же самим после.., влиять уже и на все. И всех! Вся. Как сгущать, да так и разряжать… Тонко… и только же лишь чувствуя трепыхание мысли… против него, как и в сторону же собственной энергии… Знаю же ведь и заранее – и когда же на них только лишь и хотят, не идут, и держу же ими, как в вакууме или клетке, капкане, не позволяя пользоваться ничем своим… А уж и тем более: крыльями! Которые я, так, к слову, и сломать же легко и просто могу!.. Не позволив же и вновь их срегенерировать – до полного же выхода: хотя бы и из них самих, а там – и из тела… Этому тебя в «каменцах» не учили? А меня, вот, учили… По всему же и всем, вся! И наученная же таким же «тяжким опытом», вроде тебя, своего же сына и… ее – я куда меньше теперь палюсь, но и куда больше делаю. Мое количество же ранее – сменилось таким же недурным, но и уже качеством сейчас… Стала бы я ей цветы носить…, ага, конечно! Разве что… на могилу. Но и все же – еще впереди… Есть нечто другое… Но и на манер! Ты почти угадал… Осталось: найти! – Затем схватила его за горло, поднялась сама, следом – и его, и вышла же с его телом, буквально и неся же его перед собой, на свой белый пластиковый застекленный балкон с серым бетонным полом, заложенным поверх темно-серыми досками. И, вынеся же его совсем из квартиры, тут же и перекинула за порог. – Но это – уже совсем другая история; и в другой же раз. С тебя на сегодня – хватит… Как и с меня! Состаришься ведь – будешь много знать. Хоть и так ведь уже поржавел – наш… ржа-а-авый. Папе – «привет»!

И как только закончила говорить – откинула его чуть от себя и резко же опустила воздухом вниз!.. В сторону же небольшого палисадника с низкими кустами, высокими деревьями… и средней же, уже и по размеру, клумбой, с ограждением же в виде небольшого забора из темно-зеленых досок, разбитой рядом с ними и под окнами же дома самими жильцами. В которой были, казалось, все возможные да и не цветы: от герани и пионов… до бархатцев и петуний. Но вот чего среди них точно не было – так это собственного же травяного сбора Влада! Который же так и прыскал из того, не только и всеми же цветами и не радуги, но еще и всеми же его запахами: варьируясь от злости к ярости, проходя через гнев и возвращаясь же обратно; да и из всех же его пор. И ведь благо же, что его не было – был бы уже и «явный» перебор! Но вот и, как раз таки, это волновало, как и заботило его сейчас, куда меньше, чем и все то же приземление. Но хотя бы и здесь – была уже его земля! Что и можно же было почти сказать: «И в этом, как и в этот же раз, Роза не подрассчитала, просто не зная». Но и почти – ведь она знала! Почему же тогда не поскупилась и не швырнула его в сторону дороги, что проходила же рядом с «зеленым миром», выбрав конкретно же это место? Потому что и в конкретно же это время года зеленые насаждения сами, как и парень же сам в дальнейшем поймет же это также, находились еще в мерзлой и довольно-таки промерзшей, и пусть же, как и прежде, живой, но еще и не достаточно же проснувшейся от зимней спячки весенней корке-земле!

Глава 5.

****

– Ебаная сука!.. Ебучий случай! – Вошел домой парень, рыча все это, и не только, себе же под нос и отряхиваясь еще параллельно от земли и веток с листвой. Также быстро, и по возможности, очистил, как и также оттер – кое-как и как мог, на момент, – своими же руками свой верх, также резко привел, и в более-менее порядок, низ и, потоптавшись в уже не белых, а даже и каких-то грязно-серо-коричневых кроссовках по черному же ковру и при входе, дабы уже и сейчас сбить с них хоть какую-то улицу, и пусть пока только с подошв, решив помыть все же после, а лучше и даже выкинуть или сжечь, сбросил их с ног, но и не стал убирать далеко и глубоко на свое место – полку в тумбу из темного дерева, – чтобы помнить. – Ну, ничего… Мы еще полетаем с тобой. Ты у меня полетаешь!

И, скинув следом свою серую жилетку на вешалку, перед этим ненадолго сняв рюкзак, расправив полы и такого же цвета кофты, до этого бывшей под ней, накинул предпоследний уже на нее, закатав ее рукава до локтей, и прошел внутрь квартиры – сразу же направляясь к лестнице на второй этаж. Но был вовремя остановлен появившимся перед ним и перегородившим, тем самым, ему и путь же наверх Егором! Одетым в черную кофту с вырезом по линии и тут же чуть ниже ключиц: являющим никак не прикрыто, а даже и, как раз таки, наоборот, открыто-выпячивающе, за счет широких и подкачанных плеч и груди, миру и всем же в нем живущим – толстую черную короткую цепь на шее с черным же стальным ключом-подвеской на ней, на головке которого была вырезана шахматная фигура «король» с гравировкой же сзади А; как первая буква имени «главы их семьи» и как у каждого же из братьев – будь то и та на зажигалке или крыле… С подвернутыми же, как и у первого уже, рукавами, оставляющими открыто и в свободном ниспадении браслет, как уже и у всех парней – на его же левой руке, только уже из черных, черно-белых и черно-серых бусин и с тремя же керамическими крыльями: полностью черным и с гравировкой сзади Ж, черным с тонкой белой стальной нитью по контуру перьев и гравировкой В, ну, и черно-серым, соответственно, с гравировкой же Н.

«Задушив» же сразу в себе и на корню желание проверить: «А не развернулась ли, в очередной раз, и на уже его груди под кофтой подвеска?». Вспомнив же и про левую руку, а точнее и запястье, с которым он так по дороге и не разобрался: «А стоит ли рассказывать и показывать?». Влад поднял взгляд к лицу парня напротив и вмиг же сморщился – от последних лучей заходящего солнца, ударивших в их окна и, как назло же, отразившихся и отзеркаленных ровно в его лицо: от двух же сережек в левом ухе блондина – серого стального гвоздя на мочке и черного стального креста на хряще. И, со сдавленным же стоном от перебора украшений и аксессуаров за этот день, наконец, опустил свой уставший взгляд янтарных глаз вниз: подавляя теперь еще одно желание – закурить. Хотя бы и до момента – пока не окажется совсем и у себя же в комнате. В общих же комнатах – Александр запрещал «дымить», исключением являлся, как и в любом же правиле, лишь камин. И дабы сбить уж мысль, пускай и ненадолго, про себя же отметил: «как удачно и не сговариваясь два дебила нашли друг друга – силой серого же того же самого низа»; пусть и в противовес же ему самому и напротив – зауженного и рваного, с черным кожаным ремнем, но и все-таки.

– Бра-а-атец! – Нараспев поприветствовал его Егор, никак не скрывая ни сарказма, ни иронии в своем голосе, а даже и наоборот – как-то вдвойне, а то в тройне презентуя их ему чуть ли не на блюдечке да и двух; так еще же ведь и буквально сейчас – с двумя же голубыми каемочками. – Не проходи мимо – проходи сразу же и в гостиную! – И только хотел похлопать того по левому плечу своей правой же рукой, левую, в это время, погрузив в передний же соответствующий карман своих штанов, дабы закончить и так порядком затянувшийся, а попросту и натянутый, и как никогда же вытянуто-высосанный из пальца, хоть в основном и молчаливый, но и обмен взаимными нежностями, судя и по взаимно сморщившемуся же лицу самого Влада напротив и горчащей даже уже и не на языке, а и во всем теле и в каждой его по́ре соли, причем же еще и опять-таки двойной – как земной, так и морской, как рассмотрел и весь же его марафет: с сожженными концами рыжих волос и оставшимися все же в них то ли ветками деревьев, то ли и кустов, а то ли и всего же вместе с листвой… и просто подавился смехом. – Как тебя жизнь-то помотала, родной. Как потрепала! Не хуже и… Подводного! Сразу же видно – важные, нужные способности.., служащие лишь верой и правдой… На теории и… Без практики! Решил усовершенствовать растительность? В «W.I.T.C.H.», Чародейки податься? Ну да, уже ведь – и не Winx. Так до Корнелии тебе – еще светлеть и «светлеть»… Промолчав же благополучно – и о смене же пола… Впрочем, если уже и на сегодняшний манер, детские мультики – совсем уж и не детские!..

– Зат-кнись! И… не сейчас. – Шикнул Влад и, обойдя его, вновь продолжил свой ход, бросив по пути короткий и молчаливый взгляд с кивком Александру и Никите, сидевшим, все это время, за столом и в самой гостиной: после чего – все же решил подать голос, невежливо ж как-то. – «Привет» всем! А Ксану же – в особенности… И отдельно!

– Нет, «сейчас»! – Переместился и вновь же появился перед ним блондин.

– Да… дьявол тебя подери! – Вздернул рыжий голову вместе с закатанными глазами к потолку и, сорвав с плеч уже окончательно свой рюкзак, чтоб не мешал и не отягощал «лишним», запихнул его под черные цветочные перила лестницы, положив на ее же ступеньки и пометив в голове «После всего – забрать»: и взглянул хмуро на парня перед собой, источая теперь не столько горечь соли влажной рыхлой земли, сколько приторность и терпкость лаванды с мятой. – Неужели тебе еще не надоело? – После чего перевел тот же взгляд и на остальных. – Всем вам! К вашему же сведению, и чтоб вы знали, я встретился сегодня с Софией… Да! – И сузил свои сразу потемневши-покоричневевшие янтарные глаза, когда другие, и в противовес же ему, просветлели и… прямо разинули-раскрыли свои. – И без «вашей» помощи! Мило поболтали, кстати… И разошлись! О-ба… И оба же – живы! Если и не здоровы… до конца.

– Ты это от нее – такой?.. – Попытался подобрать правильные, а главное цензурные и способные верно охарактеризовать все происходившее до и без него, как и имеющееся же перед его глазами уже сейчас, без брани, слова Александр, сидевший сейчас по правую же руку от Никиты и спиной же к «каминному уголку», но быстро понял, что его речевые обороты из весьма же плотного и наполненного за годы, а там даже и переполненного за века словарного запаса – точно не будут лучше того, что Влад бухтел себе под нос ранее же в прихожей, а может, даже и хуже, хоть и весьма иронично, но от того и не менее же символично. И да, конечно, они слышали его прекрасно! Собственно, как и он же сам – быть тихим и «неслышным» не особо-то и старался. – Такой! Кхм…

И, оправив три четверти рукава своей белой кофты, подвернув их и совсем до локтей, как и выпуская «на волю» не только свои нитяные черные фенечки на левом предплечье, с серыми стальными перьями крыльев, кистями, ручками и карандашами, пятиконечной звездой и бесконечностью.., с черно-белым керамическим знаком «Инь и ян» и такими же игральными кубиками и крестом.., с еще одним последним, но и из темного дерева и одну белую с белым керамическим крылом и гравировкой сзади С, но и браслет же, как и у всех парней, только уже из черных, черно-белых и черно-серых бусин с тремя же керамическими крыльями, с полностью черным и гравировкой сзади Е, с черным и белой стальной нитью по контуру его перьев с гравировкой В и черно-серым с гравировкой Н, он одернул еще и v-образный вырез ее. Заставляя уже, тем самым встрепенуться и бусы на шее, под стать же самому браслету, из бело-черных и черно-белых бусин, но и с одним лишь, на этот раз, керамическим белым крылом на нем с черной металлической нитью по контуру перьев и гравировкой же сзади С. И подтянул же следом, немного вверх и по ногам, свои темно-синие джинсы, чтобы спокойно, а главное свободно – закинуть правую ногу же на левую. И, повернувшись на стуле, наконец, и правым же боком к Владу, левой рукой же зафиксировав ногу на голени и близ щиколотки, облокотясь на спинку стула из темного дерева правой рукой, только после этого же кивнул, передавая слово самому парню – для уже его, пусть и вовсе же не подробных, но и хоть каких-то объяснений и пояснений: привнеся же параллельно своей такой «паузой», и в общую же атмосферу своего же уюта и тепла, успокоительного света и какого-то почти… солнечного благополучия. И пусть же лишь пока и на время – время все той же самой паузы, – но и… Почему бы и нет? Немного «театра» – никогда не повредит.

– Нет! К Розе заходил… Мать поприветствовал! – Развел руками Влад. – А она же, и в свою… не очередь, поприветствовала тебя и… через меня. Вот таким вот… своеобразным образом! «Поприветствова-л». Да! И понял, что теперь – мы окончательно разошлись во всем… Как в море корабли! И по всему же ведь понятийному аппарату… Последнее слово было: го-сте-при-им-ство. Сразу же после: до-бро-же-ла-тель-ность!

– Будто ты и до этого – этого же не знал! – Фыркнул Никита, раскачиваясь на таком же, как и у Александра, стуле, из стороны в сторону, словно бы так до сих и не сойдя же полноценно со своего места: вот как Влад же его сам застал, впервые же придя сюда сегодня, и оставил – так он и остался. Ведь и сам же не против, как и не «прочь», как видно, был – раз, опять-таки, каждый раз и все равно возвращался на него; и сюда.

– Знал! Но, знаешь, захотелось ведь все же еще и убедиться в этом… лично. Как и в том, что эта м… мать – не жалеет и не жалует: ничего и… ни-ко-го!

– В каком смысле? – Нахмурился с прищуром подозрения Егор.

– Ой.., да ладно тебе! – Закатил глаза рыжий и вздернул руки к потолку. – Тебе, наверняка, ведь еще и впирает понимание того, что: не один ты ее и бьешь, а! Со-фи-ю. Прикинь… Нет! И со дна-то, как обычно, постучали. А и точнее, вы с ней, Розой, состучались и… состыковались: она – будучи и снаружи, а ты – «кажась» и изнутри!

– Е-гор-р… – сделал твердый акцент и насечку Александр, словно бы и внеся же еще свою лепту в их недобратский диалог, таким образом, чтобы они не только не забывали о нем и Никите, но и чтобы он сам, «Егор», знал о недопущении ухода в отказ сейчас, как и самого же что ни на есть пассажа, если вдруг и решится на это. Хотя и оба же знали, что нет! Как и то, что если это и не «бред», то и полное преувеличение и гиперболизация… Как минимум же – и с одной из их сторон.

– Я… не бью ее. – Смерил парня перед собой серьезным и холодным взглядом уже и сам блондин. – В самом же понимании этого слова! И кому, как не тебе же, это и об этом знать… От Никиты. Или… нет! – И взгляд его потемневших синих глаз тут же метнулся к названному… да и замер, обдавая того всем спектром «мурашащих ощущений» от приближающегося шторма: и не от «неуслышанного заранее штормового предупреждения», а от самой же уже наступающей, буквально и на пятки, как и дышащей же в затылок, взбунтовавшейся природной стихии. Затем – перешел им и на Александра. И, столкнувшись уже с ним и его темно-серыми глазами, вступив же, тем самым, и в «неравный же бой камня и воды», вышел из него… ни с чем, рассыпавшись фейерверком морских капель о скалы. И уже именно с «серым напылением» и «синей же наледью» – вернулся к Владу. – Как каждого из нас к небу приучали… Вот так и то, что полгода – слишком малый срок, чтобы прийти в себя и… перестроиться. Да еще и так ведь, чтобы и окончательно. Сразу. И… Бесповоротно! Или уже забыл свой почти что и именной вклад во все это, м? Под грифом же: «Покажу.., но не расскажу».

– А только ли и мой? – Приподнял свою правую темную бровь Влад, опуская сразу же и левую же вниз, и оскалился в ехидной улыбке, бросив уже и сам и свой же жадный до правды взгляд на Александра… Но и в момент же, будто бы и очнувшись ото сна, вздрогнул, в удивлении и шоке вспоминая свой недавний диалог с Розой – и как что-то же подобное вменяла ему тогда, но и только же уже именно она. И… что за ирония? Что и за досада? В отношении же и все той же тройки игроков-богатырей! Вот только еще и с параллелями – не только и от самого Васнецова и в сторону же Репина… с Джеромом: где приплыли же все те же трое, но и… не считая собаки. На которую же он сейчас и так еще преданно смотрел! Но и чуть больше же – еще и отскакивая, и конкретно же в этом моменте, в сторону Тургенева. И только лишь – в одном понимании этого: где бы он не сделал никогда зло на зло… Даже, а и тем более – когда бы и хоть раз это самое зло… им же вдруг и явилось: что и собой, как злом.., что и самих же парней. После чего же сразу сглотнул, тряхнул головой и вновь воззрился на все еще молчащего перед ним Егора: что и все же это время сканировал его своим синим ультрафиолетом – явно недоумевая о причине… и столь резкой смены настроения. Переживаешь? То-то же! А то ли и еще…

– Я знаю…

– А чего ж продолжаешь тогда все смотреть на меня волком и не принимать же, как НЕ врага народа? «Семьи»!

– …как и Никита…

– А ведь даже и он – легче все это воспринял: спокойно и даже, вон, почти что и – продолжает вести со мной диалог, как и несколькими же часами ранее… – фыркнул вновь рыжий, про себя же лишь еще и усмехнувшись, таки и подметив, насколько же нелогично их общение сейчас выглядит и для других, будучи настолько же типично и для них самих: не прерывать же и каждый своей монологичной мысли, при этом всем и продолжая же вести диалог и держать же в голове одну нить-тему самого же разговора на двоих, так еще и понимая же себя и другого. Словно двумя же и реками впадая в океан или отписывая стихотворение, текст и через строчку, как «один-три» или «два-четыре». – Будто ничего и не изменилось… А ведь и правда же: ничего! Разве что – кто…

– …от Ксандера! А хотелось бы, как бы, и все-таки же, от тебя. Пусть и будучи же в той же все самой «форме» нашей с тобой, наконец-то и полноценной, спустя же, как уже и полгода, переписки и… ранее, которая хоть и также, но, и опять же, ведь ни к чему конкретному и адекватному не привела. А ведь могла же… И уже! Опять-таки, спустя же и все еще – столько времени…

– Зачем?.. Не веришь ему?

– «Тебе»!

И как резко же оборвалось их парирование-пикировка фразами и меж них же самих, так и снова же, так еще и резво, флешбэк вспышкой-речью ворвался в подсознание Влада! Который и практически сразу же, сцепив-стиснув зубы и вновь несколько раз мотнув головой, попытался избавиться от него, но так до конца и не смог… Пока вновь же и внутри не произошло «очередное столкновение» его тела и головы с одной из поверхностей дома Розы – и все вновь же не погрузилось во тьму и тишину. И, вроде бы, ведь не спал, «бодрствовал»… до сих пор, а мозг будто решил заранее разложить все по полочкам… и именно же сейчас, не дожидаясь ночи – каких-то пару-тройку еще часов!..

– …Да что с тобой?!

– Отходняк от Розы… Ты не поймешь. А вот София… Впрочем, не тебя же и одного, знаешь ли, долго «отпускает»: и также НЕ отпускает!

– Перешел на цветы? Хотя после… и травы… чего-то «подобного» – стоило и следовало ожидать! – Влез вдруг, с ничего, Никита. За что и вмиг же получил легкий подзатыльник, с не менее же легкой левой руки, от Александра. Под одновременно же сощуренными и обратившимися к ним взглядами обоих ребят перед ними, замерших друг напротив друга – не хуже и статуй. – Я же хотел, как лучше! Разрядить… обстановку.

– Рано!

– А вот ты и сам – не хочешь уже и… вмешаться? – Шикнул обиженный и надувшийся шатен, потирая ушибленное и будто «опаленное солнечным жаром» место на затылке своей же левой рукой: правой же, как и прежде, оправляя свои еще и мелированные прядки с челкой. – Они ведь попереубивают друг друга сейчас… И на наших же с тобой глазах!

– Так и вмешался же уже… Вот – разгребаем! И пусть лучше же исправиться и сказать, что: и они, и разгребают… Но и тогда же ведь, нам с тобой, и все равно пока лучше оставаться – в этом состоянии и стороне, чем огрести же «просто так» и не за нас же с тобой, попав под куда более горячую же руку и… их двоих, не считаешь? Пусть разберутся же пока сами и друг с другом.., но и на виду, и при нас, чтобы уже и после, и мы же сами, смогли подключиться, придя же хоть и на что-то.., чем же и где-то там и…

– Да-да… Что-то и вроде же: «Кури и пей – но при нас и здесь, чем с кем-то и в подъезде или за гаражами»! – Спародировал голос «взрослого» Влад и фыркнул, вновь отвернувшись от них и, словно бы до этого привязав Егора к себе, разверзнул за собой еще и его; и к себе же. – А как же еще и «колоться», да? Ни-как. Почему? Потому что! Плавали – знаем… Ну, так, и… Что же там… за недоверие, м? Еще – и ко мне! А не и чуть ли не к «главному же инициатору» всего и вся, всех? Как минимум же; и вблизи же сейчас еще нас с тобой находящемуся. И как никогда же и никто – приближенному же все еще к ним: высшим из высших…

– Не он, а ты – повел, и ведешь же себя до сих пор, вот.., как ребенок! – Плюнул ему в лицо словесно и «горько» Егор. Да и так, что и даже сам перед тем, пусть и стоя рядом, но и не касаясь же губами к губам, оценил этот привкус хвои и смолы на кончике своего же языке. – Мы замолчали – и ты замолчал? Ха! Думаешь, равноценно? Где – чьи-то жизни, а где и твоя же семья, Влад! И где одно же и пока же еще где-то там, на горизонте, а другое – прям, вот, здесь.., сейчас и перед тобой… Тебе, и впрямь, и настолько же плевать – на наше отношение к тебе, как и на твое же – к нам, м? На атмосферу, в которой ты пребываешь… На семью! Вот нам же на тебя, как и на твое…

– Так и быть, переТоретто, правда за правду… Quid pro quo! – Дернул плечами янтарноглазый, перебив жестко его, и глубоко вздохнул, готовясь, если не к огромной тираде, то к добротному такому монологу: и пусть не по количеству, что и скорее всего, зато и по качеству. И пусть Роза же, и в третий раз, умоется! – Мне не плевать – на отношение. Не плевать – и на семью… Настолько же, чтобы… и было же уже именно «плевать» – на не отношение и на не семью, другое и другую.., но и не чужое и чужую! Как и на общее же их отсутствие: и конкретно же – в твоей голове! И не только же – конкретно сейчас… Где, как раз, и, знаешь, вполне же можно и потерпеть твои, как и Никиты, грозные взгляды в мою… предательскую сторону! В сравнении же все вот с тем же твоим… «горизонтом», что и где-то же там: и еще ведь может подождать, да? Нет! Как и та, что и будто бы героиня же того же самого чертового… «Черного зеркала» – живет в относительно разблокированном цветном мире… «Относительно»! Без серого же блюра на ч/с и не-людях; и ладно! Но и, что интересно же, вместо, как раз, этого – просто не видит их… никак. Со-вер-шен-но! А чтоб еще и окончательно же дорисовать этот блюро-сюр – их видят те, кто и, как раз таки, без него… Без: блюра! Как я, например. Ты. И… Все! Но и кроме же все еще – ее! А ходим мы – все вместе… Ря-дом. И почти же что: соприкасаемся… Двумирье в… дмумирье, блин! Но вот она и не знает, пока же и не узнает всего, и улыбается… И я, где я же – да! И хочу – рыдать от бессилия и несправедливости. А ситуация-то у нас с ней: одна. И дело ведь совсем не в мужской жилке и что: «Мужчины не плачут». Пла-чут! Еще, порой, и как… Дело, как раз таки, в морали и… совести. Чести и достоинстве… А еще – и в тех же все заблюренных не-людях, что и… да, как не неожиданно и неприятно, действительно, нелюди. Совсем и… не только же – по виду.., вовсе! Что и, прямо же сейчас, как раз, и оттягивают этот самый горизонт, не хуже и самого же Ксана, размывая его на картине… водой. По всем же ее краям и… граням. Границам! Как и… все. И вся… И… Барахтайтесь, пожалуйста!.. Я был готов рассказать тебе это, как и все же, сам, но и… позже, в первую же очередь рассказать все, и пусть же не все, ей. Ведь то, что происходит сейчас… и с ней, гораздо хуже того, что ты видишь, на самом деле… Все не то, чем кажется, не это ли нам постоянно вменяют, бра-тец? Порой, и… без слов. Оглянись – и сам все поймешь!

– О чем ты?

Не ответив, лишь выдохнув воздух резко и через нос, Влад прокрутил левую руку запястьем вперед и тут же накрыл его правой кистью, решив, что так будет проще и быстрее – все-таки текст текстом и слух слухом, но и им же, двоим и вдвоем, как всегда и везде, при всех же куда проще и лучше удавалось принимать и усваивать информацию на практике и в картинках, нежели все тем же Александру и Никите!

И вдруг – прошептал, а даже и лучше будет сказать что и «прошипел»:

– Я покажу тебе свою руку, если ты покажешь мне свою…

Не хватило-хватало же только – нервно высовывающегося языка, будто и облизывающего быстро обветриваемые губы. Еще же ко всему – и будто бы змеиного! Да вот только у него уже была одна змея: еще и притворяться ею – это было бы «явным» перебором. А вот косплеить героя, точнее же и антигероя, одного из подчинения же главного антагониста же из вселенной «Гарри Поттера» – да почему бы и нет? Не ворует же – вдохновляется! Да и момент еще под стать – не капать ядом, так едкой мятой и пряным, хоть и немного все же тревожным, шалфеем прыскать.

Вздрогнув же следом, но не от просьбы и жеста самого Влада, а от резкого появления в боковом же поле зрения всех остальных, Егор повернул свою левую руку к свету запястьем вверх… и обомлел же уже вместе с ними, приметив ту же самую, что была же и у Розы, а теперь еще и появилась же у самого Влада, почти исчезнувшую черную контурную ветку сирени в форме бесконечности… и на том же все самом месте! А когда взглянул и на открытую уже непосредственно руку Влада – обомлел вдвойне. Ведь на ней и поверх же уже того самого рисунка, и по кругу, опять же, как у Розы, но и что уже знал пока лишь только сам Влад, был изображен еще и черный терновый венок-браслет, похожий же скорее и на стебель розы с семью шипами… и без листвы!

– И даже красная роза стала черной… Или «от истоков» и: и даже белая роза стала красной.., м?

– Какого… черта она не исчезает?! – Рыкнул Егор и потер же свое левое запястье правой рукой – для точности и правдоподобности, – а вдруг ему это все еще кажется: и вдруг же, действительно, все, и это же, в том числе, и правда, не то, чем кажется. И может, это, как раз таки, Влад что-то с ним сделал, сказав же ранее и ему – ту и эту, эти самые же фразы! Но и почти тут же вспомнил, что и при всем возможном, а и даже невозможном вмешательстве в сознание… у всех, только он сам – мог насылать какие-то видения и иллюзии. И то же – только лишь во снах. Но они же сейчас: не спят! И знал бы он, как был сейчас похож и схож в мыслях – с самим же Владом… минутами ранее, пытаясь избавиться от сонного паралича: при полном же сознании и… со знанием же дела.

– Будет правильней же сформулировать: не исчезла! А и еще же лучше: появилась вновь… – хохотнул Влад, явно довольный произведенным эффектом, но и пока что явно не готовый углубляться излишне и говорить об этом всем серьезно. Хотя и у кого, как не у него, это было одной из главных фишек: переживать моменты, какие бы они ни были, – хорошие или плохие, – но и с улыбкой, если и не со смехом, на губах. Пусть и не всегда же настоящей – и еще же в глазах, – …проявившись же на том же самом месте и в моменте, с которого же и в котором, если только еще и не начала́ же, как и не закончила, то и точно же уже должна была быть в процессе и исчезать, как раз, и спустя же все твои же те полгода и назад, ну и даже чуть больше, если прям дотошно, растворяясь же лишь по крупицам и вместе же со своим творцом; ведь и как там еще было: «С творцом – уходит и творение»? Что ж… Не ушло же, как видно! И не уш-ла…

– Не придирайся; и… к словам! – Отчеканил почти что и злостно, но уже и не столько же направляя это и на самого же парня перед собой блондин, все еще не оставляя попыток избавиться от этого рисунка. Уже ведь даже и свою энергию в это самое место пустив, чтобы если и не полностью его преобразовать, знал же ведь, что не получится – не хозяин ведь, – то хотя бы и накрыть же его поверх и уже же хоть каким-то, пусть и не из своих и продлив, но рисунком… Да даже уже и самым что ни на есть простым, обычным браслетом и под «Blackwork»! Но только «тату» снова и снова проявлялось, и даже после всех же попыток, что Никиты, что и самого Александра, через буквально же уже и расцарапанно-разодранную короткими ногтями кожу, влиться своей тьмой и в его – возвращаясь пусть и на круги, но и не своя.

– Ты ведь знаешь, почему и что это значит, Егор… Как и знают же это всё и все же остальные… в этой комнате! Пусть и пока же, разве что, и еще же не понимая, как и не принимая, это все же до конца и… для себя, но… И во всяком же случае! Не просто же так мы, и лишь с тобой же вдвоем, здесь – мечены… Да! И все же ведь почти, как в прошлый раз… Поч-ти… Только теперь же еще – и вместе с этим: прекрасным греховником! – Досконально рассмотрев руку Егора, все тут же, и вместе же с последним, переместились на изучение нового объекта, но уже и на руке Влада. – Собственно, как знаешь же и то, что я – не вру… Не: в этом! Коль так и не доверяешь же еще и… в другом. Поверил же, проверив, хотя бы – и по этой же все самой метке… Может, так же поступишь и с нашим новым игроком в команде: Софией? И вот только не начинай, не начни же вновь и вдруг соединять же их и между собой, пожалуйста! Продолжай же и дальше разъединять их и… в том же самом… своем духе. А и точнее уже даже – и выбивать… Не по-розовски, конечно. По-своему! И одну же из… другой… Но!.. Да…

– Разрешаешь? – Скрипнул зубами Егор и осклабился, скрещивая руки на груди. Остальных же, в то же самое время, скривило и знатно так перекосило – от ощущения и звука же похлеще, чем и теми же все ногтями или чем-то еще похуже, металлическим и по стеклу, камень о камень… – Как мы запели… А до этого – что было? Не слишком ли и быстро ты стал переобуваться, Вла-ди-чек? Прямо ведь и… на глазах. Без: прыжка! Вернулся же такой… Весь из себя… А спустя время?.. Даже и не знаю, – радоваться или горевать, – что с семьей и у нас все осталось так, как есть: как было и… никак? Но – зато… Да, конечно… Теперь же у нас… и не на горизонте… София!

– Хочешь сказать, что было бы лучше, если бы я как блудный сын… и с опущенной же головой вернулся? Или как, сойдя же все и с той же картины, «Опять двойка»?.. Точно! – Щелкнул пальцами правой руки Влад, до этого же и левой лишь разыгрывая задумчивость, почесывая ей подбородок: и повторил за тем – в натяжении-растяжении губ. – Чтобы Ксан, как и до этого же, но уже и мать, из-за стола же на меня и сокрушаясь, раздосадовано глядел… Никита, и на своих же четырех, радостно вокруг меня же прыгал, попеременно же еще и со счастливым, почти что даже и «свинячим визгом» передние на меня же задирая и на задние же, в виде опоры, становясь… А ты, не хуже и той же все самой девчонки-пионерки, со злорадством и внутренним удовлетворением – от моего же очередного провала, – где-то и между же ними на меня бы взирал?

– А чего это я-то – и собака же сразу? – Вновь вступил, а заодно и вступил-ся же за себя самого, Никита в диалог.

– Потому что он уже – ей был! Кхм… Могу исправиться – и на велик тебя посадить, раз так не хочешь… И пусть же ты – и чуть старше… Но и в сравнении же с нами… всеми?.. Сойдешь! – «Отбил» ему спокойно рыжий, почти и не сбившись же в начале, но и ничуть же не больше, во всяком же случае, чем и могло же потребовать-ся, но и никак же не потребовало, внимание к этому, как и к нему же самому окружающих, не отводя же все это время взгляда от Егора. – Знаешь все, да? Не прости, но и как сам же, до этого, это дал – отберу-обнадежу и раздену! А понял ли и… также? К примеру… И то же, что София – тоже: наша семья. Пусть и… какая-никакая. Да и как мы же ей… все! Вместе же взятые… Будь то братья или… отец. Но ведь… и семья! Но тебе же так хочется делить, все-таки, и недоТоретто.., но и не жаль, что ты даже не замечаешь, как и приоритетность расставляешь. А что – по: «Девушек, а и тем более детей, всегда – вперед, пропускать» и «Взрослых уважать, малышей не обижать».., а там и «Воз-люби ближнего своего»? Ты же проштрафился и там, и там.., и тут! Что уж говорить же и о том, что этой же самой девчонке – куда хуже, чем тебе; чем и всем же нам!

– А как насчет: «Не прелюбодействуй»?

– Ну, наконец-то! – Хохотнул Влад и склонил голову к левому плечу, пряча кисти обеих рук в карманы серых штанов. – А я уж думал – до ночи шаркать будем. А это я же, оказывается, и сам – просто не с той ноги встал и стороны же зашел, но-ты начал… Впервые, брат! Впервые… Да и давно же мы с тобой не говорили одними словами, но и о разном! Обычно же и чаще всего – это все как-то и… наоборот. Да и с пониманием же, хотя бы, если уж и не принятием. Что ж… Я продолжаю – быть верным себе. И в этом же, также ведь, не изменяя… Мой интерес к ней, как и чуть большее же внимание, лежит исключительно – в братско-сестринской плоскости. Ни больше.., ни меньше! Ну а если ты видишь здесь и в этом что-то «иное» – это только то, что лишь ты; и видишь. И, скорее всего же, а даже и точно, что не видит же больше… ник-то. Извращенец прокля́тый и… про́клятый! И… Это даже забавно, знаешь, если вспомнить и учесть, в моменте: кто что видит и… не видит же, одновременно. Как думаешь, что видит София, а даже скорее и не видит, когда ты применяешь к ней – то или иное НЕ поведение и-ли… НЕ отношение?

– Я не делаю ничего, чего бы ни сделал ты сам.., будучи же еще и на моем месте! – Напал на него блондин и, прижав же к черным металлическим перилам лестницы спиной, поднял правой рукой того за шею над полом, левую же спокойно погрузив в соответствующий ей передний карман штанов, как и сделал сам же Влад до. Добавляя же еще, тем самым, и к общей же морской свежести и соли, заполнившим помещение, куда пуще и массивнее, будто и целый же баллон, и не один, «освежителя воздуха» – с этим же конкретным и единственным распыленным запахом: не говоря уж, и за сразу же распрыскавшиеся вокруг, лесной массив… со скалистым грозо-громовым перевалом. – Да и это же явно было бы не хуже и того, что ты сам бы мог сделать, будь бы ты на нем… и так, и этак, правда? Мы ведь – в одной лодке, брат! Или я не прав?

– Кса-а-ан?.. – Почти пискнул Никита, смотря на все это… своими раскрытыми от страха, во всю же высоту и ширину, желтыми глазами: но и видя же лишь перед ними, как в быстрой перемотке и диафильме, все возможные и не похожие сюжеты… С весьма кровавым же продолжением! И отчего-то же лишь только одним постоянно повторяющимся: «Иван Грозный убивает собственного сына». Но и только же все – на библейский же лейтмотив: с «Каином» и «Авелем», соответственно-собственно.

– Все… под контролем. – Не отрывая своего же внимательного и серого взгляда от ребят, ответил ему мужчина, аккуратно и пошагово заходя за спину Егора: и готовясь же в любой момент, и в случае же чего, брать вмиг же все и в свои руки. А даже, и тем более, самого парня: и отдирать же уже его и от другого! Стараясь так же аккуратно разогреть и утеплить, высветлить окружающую обстановку. И что ни говори, а полуночное солнце справлялось с этим куда лучше обычного – не перегревая и… не переохлаждая излишне.

– Многострадальная моя шея… – Взвыл Влад! Но и скорее же – только для вида. И чтобы все же уже дружно сжалились, отстав от него, и отпустили восвояси. А и точнее же – в свою комнату! Не только еще и покурить, но и именно же уже выпить. И знатно! – В лодке, да-а… И все еще: с собакой! Но и благо же уже – без велосипеда… На нем ведь катаются – только медведи.., бедняжки, ведь их же с нами нет. Как – и его! Да и на кой он, вообще, нужен, и в лодке-то, так еще и на необитаемом острове… затем, правда? На нем же неудобно – нарезать круги и резать волны… А и тем более – в разрезе и все того же ведь песка! То ли вот дело – кукуруза и… ее поля. Такой ведь себе выбор: единственного предмета… Как и НЛО! Не телефон ведь… И с единственной же в мире песней «Какао». Это же тебе, знаешь, не… это. Ха! Не голову же и в пасть тигру же засовывать, чтобы не столько и развлечься в открытом море или океане, более без ничего и никого, сколько и узнать, наконец: «Что же такого и в этой самой жизни… Ни»!

– Эй! – Насупился Ни-кита, скрещивая теперь уже и сам, и как Егор же совсем недавно, руки на груди.

– А может, в этот раз, я и не про тебя совсем? Хотя, да… Ты же так вели-и-ик и… ве́лик так и не выбрал. Да еще ведь – и волосато-полосатый… Фиговый из тебя тигр, в общем, знаешь… Как и… пила! Да и как, собственно же говоря, и топор… Нет! «Пила» и… Топор. О как… Понял, да? Можно и в ту, и в другую сторону, как и букву, а смысл все равно останется тем же! Может, спиннер пока подойдет? Начни, правда, вот, пока и… с него! Ну а если… и вдруг… не получится, не всем же, в конце концов, и вскрывать, кому-то ведь надо и вскрывать-ся, в смысле, картами и… на бочку – всегда же можно вернуться к фрисби, бумерангу… Да и там уже, и вовсе же, и ей же докинув, доползти, в обратную же сторону, и до палки: хоть и под крик же все еще «апорт», а не «лежать и… еще больше». Куда уж, да? Уф… Ла-а-адно! – Усмехнулся рыжий, где-то на задворках уже и исполняя же песню «Трава у дома»: и не столько же от самой невесомости, как и отсутствия же гравитации, сколько и из-за небольшого, но и все-таки же удушения, как и малого же, в темноте и вакууме, тишина же, чего, притока кислорода в мозг. – А не кажется ли, и тебе, да и конкретно же все, Ксан, что уже и.., как бы так сказать-то еще… помягче, да и как ты же сам до этого и мне же самому культурно.., перебор с выбиванием дерьма из него же – посредством только лишь еще большего развязывания рук, по всему же и вся, всем? И это же я уже не только – про и за себя… Потому что мне, вот, например, если тебе вдруг интересно станет, если и уже не стало, уже и не кажется же, что да! Ведь и время-то прошло, пусть и немного.., но и все же, а он все еще – на других бросается, говоря же еще ведь при этом, что и никак не бьет; и да, ее… и физически.., но и не лю-бит еще ведь, засранец.., решив не пройти сразу и по всем же не-правилам: хотя и это ведь, как и то, тоже ведь – в теории, когда же на действиях и практике – совершенно иное и это же все самое никак не подтверждая, а и только же еще больше опровергая, так еще же и из первой, любой, это все д… дело; и как-либо же выбивая! Хоть и не из чего и не-чего еще, как и не из кого же уже.., по сути-то. И да, прошлое, конечно, прошлым… и рознь: но и это ведь – уже явный-преявнейший перебор! Ох… Синяков только не оставляй, ладно? Слышишь?.. Его-о-ор! Засосы засосами, но и это… И еще же – от тебя… Такое, брат.., никакого натурального мужчину – не красит! Понял, да? Нет? Ну… Мужчина и мужчину же – не красит… Шутка-шептунчик! Не для… масс. Как и я же сам – не для всех же вас!

– Я поступаю с ней так, как считаю нужным; и нужно мне! – Рявкнул Егор и еще сильнее сдавил руку на его шее, равно как и прижимая все тело к лестнице. – Звучит ужасно, не спорю! Но и ты должен понимать, что Ксан не стал бы молчать, как и стоять же в сторонке, в случае чего… В случае же – все того же: перебора, эксцесса или чего-то еще более экстраординарного… Да и я ведь сам – не монстр, как и он же, чтобы так бездумно ее же и мне на поруки отдавать! Она же – его дочь. Какая-никакая… Как ты и сам сказал ранее! Как и мы же его – сыновья. Чего уж и греха таить… Я не перегибаю палку! Не перегибал и перегибать же не собираюсь… А вот ты, и конкретно же сейчас и со мной, да! Что за херня с «тату»? Моей… Твоей двойной… И… Как это, черт и тебя же дери, еще и связалось-то, связано с самой Софией? И что это еще за?!.. «По-розовски»?

– В том-то и дело… – прохрипел Влад и закашлялся. Не столько же еще и чувствуя, сколько уже и прямо-таки ощущая – как еще немного и пусть не розы, но и все те же цветы, что за его же спиной и кое-как же их напоминающие, приобретут обратный процесс: и из черных же станут красными – от его же все крови и разорванных легких… через разодранную же спину; как и от силы же, с которой сам блондин его к ним прижимал и не просто же «прижимал», а еще и елозил им, плюс же ко всему, время от времени, буквально, что и натирая же того, как на терке, – …что уж говорить о красной. Эх… Я бы – так не поступил… Не: с ней! И ты же понимаешь сейчас, о чем-ком я, в действительности, и между строк же, на самом деле: да… Но почему-то и не принимаешь же, до сих пор! А я лишь об этом и той, другой, говорил, и как ты быканул же, разрешил… и выбивать из нее – не ее же. Что и как, как раз же, делаешь – и ты же сам! Не выбивая же… Не физически!.. Стучась и достукиваясь… И лишь: морально!

– Ну, так и в чем же тогда, действительно, проблема? – Дернул его к себе блондин и, почти же что врезавшись, впился своим полностью черным взглядом в его же почти что и также, но и все же не совсем еще потемневший янтарный, раскрывая вокруг них тут же и четыре же средних своих черных крыла, окутывая их обоих ими, тем самым, и пряча же в них же, как в кокон, от всех: полностью же еще и прибирая, как рваные концы самих перьев, будто вставляя их друг в друга, как пазлы и в пазы, так и серо-синий и зеленый отлив их, все ведь, серьезно, оставляя разве что и костяные черные рожки наверху, опять-таки, потому что уже и не до каких шуток, как и извне. – Да, не спорю, я не лучший в этом – только недавно ведь начал и… Опять-таки же, повторю: «полгода – это не срок». А и особенно там, где она только еще больше лезет и сама же меня на себя провоцирует… Неразумно. Необдуманно… Глу-по! Но – будто бы и… специально. Не зная! Но и… догадываясь. Принимая же все это, как за чистую монету и… перенимая на себя же. И где-то же, лишь только подсознательно, еще и для меня! Не как и… все вы. Решившие вдруг, что измена с кем-то, а именно же и с тобой, лучший иллюзорный тренажер, тренажер силы воли и характера, еще же иначе широко известный и в узких же кругах, как: боль! Что и, как ты правильно же ранее выразился, должен был выбить из меня все это, прошлое, и в кратчайшие же сроки… Как и злом на зло… Ненависть за ненависть… Да и в мире же, где времени скорее нет, чем есть! И где же оно – чуть более эфемерно… А уж и в разрезе-то нас… Где забыть не забудешь – и убиться не убьешься! Только если сам, совсем и… без права же на что-либо после… Да и подавно! Но и где ты же еще сам, говнюк, сваливаешь.., так и не объяснив же свой хренов, хреновый и как никогда же поступок, в туман и… на целых же пол-года! С редкими лишь перебивками-появлениями… и весточками же с фронта, через того же все Ника. А теперь же почти также вдруг появляешься, ведь и еще же предъявляя мне за мои же все попытки не убить ее, себя и всех.., и в этом же всем еще всеобщем беспределе: «Егорка – ведет себя крайне несправедливо и неподобающе». Несправедливо… Конечно! А справедливо и ты, вот, смотался, решив, что не сможешь держать язык за зубами? Мы, может, тоже не могли.., но нам отчего-то же и все же пришлось – ведь было на-до. Да и хоть кому-то… Да и странно же было бы, не считаешь, если бы мы все дружно смахались – только бы ей в глаза не смотреть?! Конечно, несправедливо! Но и мы ведь пытались… Мы – молчали… Мы, блять, выживали! А ты же, блядь, так легко унесся, просто-напросто поджав хвост… И прикрывшись же еще, ко всему, своим же собственным языком без костей: лишь и с помощью же все того же Совета. Не думал остаться и на себя меня принять, трус?! В этом же и весь смысл-то был, по итогу, нет? На тебя же – я должен был все это спустить, а не на нее! И как тебе теперь твои, а, «Слон и моська», «Лев и собачка»… и на наши же все будни, м? Которых, может быть, и не было бы – расскажи бы ты сам мне все это… и сразу. И если бы и не вообще, то и не так, и не с той, во всяком же случае… Ведь, и в отличие же все от той самой правды, от этой – уж нам точно бошки бы не сняли; и… все же еще они! И да, конечно, за себя бы того я вряд ли бы здесь и конкретно же сейчас отвечал.., но и как приятный же бонус мне, и к твоим же пробудившимся, «из ниоткуда», совести и морали: только тебе и… лично же я! Не трогая же, и более, ни-ко-го… Так и что же теперь – ушедший и неживший… или оставшийся и выживший: кто, на самом деле, и из этих же двоих-нас, сделал Софии хуже?

Глухой хлопок!

И, вместе же с чуть отпрыгнувшими от них Александром и Никитой, назад и уже отлетает Егор, тут же складывая и скрадывая крылья, возвращая же себе и свой же цвет глаз, вместе же и с тем, как и прижимая же к кровоточащим ушам обе свои ладони: озлобленно смотря на раскрывшего же, в свою очередь, и четыре уже своих средних черных крыла, с такими же рваными концами перьев, и ударившего ими его же по органам слуха Влада. Что и без какой-либо гордости, как и без предубеждения, явил, тем самым, всем и вся – еще и оставшиеся же кое-где свои и белые перья, где еще наполовину, а где и частью и лишь самыми кончиками с сине-фиолетовым и розово-фиолетовым же отливом, переходящим и словно бы даже перетекаю-переползающим, как и самый настоящий же «хамелеон», в зеленый: лишь на концах первых рядов перьев, до середины и вторых, а к последним рядам, и вовсе же, целиком; с костяными же черно-белыми и ближе все же к черному рожками наверху.

– Наконец-то… Да, коне-е-ечно! Я виноват… И виновен. Ка-юсь! – Покривлялся Влад и поклонился до, что и ни на есть, черного пола, коснувшись его еще и левой рукой, держа правую же у сердца, и ехидно сощурил черные с тонкими белыми кольцами глаза. – Признаюсь и… сознаюсь. Да. Оставил кое-что за собой! Но – и не из вредности… Из принципа! Принципиальный и… гордый, знаешь. Ага! А ты – стрелочник, которых еще поискать. И ведь еще и не найдешь, ведь и даже хоть и как я этого – сделать ты не можешь… Без малого! Вместо того же, чтобы взяться за голову самому и прекратить же также все это… Опершись и на то же все время, что безвременно. И где вечность – не вечна. А бесконечность – и подавно… И где ты задоишь себя и задрочишь же – скорее, чем и сдохнешь… Зарубить же все и вся на корню! Выкорчевать и сжечь дотла. Да и чем быстрее же – тем лучше… Вновь ведь рассусоливаешь и губы дуешь: «Никого рядом нет, музы нет…». Истинный… творец! Достойный и своего же творчества… Как и своих же: творений. Никакого и никаких! Где, и если художник еще – от слова «худо», то ты, в таком же, вот, случае: от «твор»? А и скорее даже: «твАрь». «Грустная» еще же, ко всему. Или там «сука» была? Неважно… Ведь ты и так все понял! Но давай же, конечно, да… Рассказывай же теперь и дальше свои сказки… До Ксандера ведь все равно не дотянешь – у него это лучше всех всегда получалось; и до сих пор же получается! – Рявкнул он и взглянул на мужчину, вновь стоявшего же за спиной Егора, только теперь еще и с таким же непониманием в серых глазах, как и сам же блондин: до него и ранее. Но и со своим же еще тихим шоком, как и громким же ужасом – от всего произнесенного же Егором до и, как видимо еще теперь, подтвержденного же следом, и после него же самого, лично же уже Владом. А и только лишь затем – и от всего же происходившего и происходящего, до сих пор, вокруг и внутри же каждого из них, в общем. – Что, пап? Тоже считаешь меня: бегуном? Не хочешь и узнать: «Как я провел… это?». Это, вот, все! Боясь и трусясь… Или мне, как в школе, колледже или универе – эссе на тему сдать? Заодно рассказав еще в нем и про осень, зиму и… весну! Не полностью, пока, да… Но – и все же! И про то, как я шлялся незнамо где… А Егор же все, и в это же самое время, оставался… и остался здесь. Умничка-разумничка какой, а! – И резко же глянул, вернув взгляд, вновь на названного же собой. – Но ведь – и никак не странно. Символично и… со смыслом. Ведь и кто же всегда у нас: козел отпущения? Владик – козел отпущения! А если его вдруг и нет – значит, София. Так получается, да? Л – ло-ги-ка! А чего себя-то, вот, забыл? «Запамятовал»? Коне-е-ечно… Себя-то – куда жальче… Что уж говорить – и об отражении… Зер-ка-ле! Мы, вон, лучше на девчонку все перекинем, да? А она уж пусть сама и как хочет да так и трах… крутится с этим. И в этом! Сбросим всего себя – на и в нее: и подорвем же все это – к чертовой матери! Поизгалявшись же еще, на славу, перед этим… Я – его не остановил! Рядом не был. Она – под руку лезла… Сама. Не виноват, да? Она сама пришла! А где же здесь ты, м? Где хоть раз в этом и ты был?! Ни-где. Ведь… Отпихнул ее, да? На поруки Розы, и совсем, отдал… Хо-ро-шо! Хорошо-то как сразу и стало-то, да?! «С глаз долой – из сердца вон». – Покивал парню, и за него же самого, сам он, готовый уже и не отплевываться, а именно же плеваться! И именно же: ядом. А ведь хотелось бы еще – и чтоб с кислотой. Желчью… Ведь в себе держать все это – ему становилось все труднее и труднее: с каждым разом-словом. – Или что? Я один параллели вижу и могу их провести? Как и… красные нити! Алые и… кровавые. А может, уже даже и запекшиеся… Черные! Вон… Не хуже и «тату»! Спрашивал же, Егич? На! Получи и распишись… за гранату.., фашист ты проклятый. И верни назад – я, блять, отобью еще.

– Это было – решением Сергея… – вступил и вступил-ся же хоть немного, и за блондина, в том числе, перед собой, сам Александр: подходя же к нему все еще постепенно и осторожно.., и еще же чуть ближе, сразу же кладя и свою правую руку на его же правое плечо. Давая, тем самым, понять, что он, действительно, рядом. Но и не только же ему одному – в качестве же поддержки и опоры, – но еще и другому… напротив, если тот все же решит напасть и в ответ: что левая же его рука еще свободна и готова отражать. – Да, как и самого же всего Совета! Ты и сам это прекрасно знаешь… Да и помнишь! Как и то, что она – ее куратор. И первый, главный опекун…

– Ой, ну вот только ты здесь еще и не пылил, да?! – Фыркнул рыжий и, решив более не тратить энергию ни за что ни про что, коей и так уже мало было, и за весь день, спрятал крылья и вернул себе свой же цвет глаз, пару раз тряхнув руками и сморгнув же глазами. И теперь лишь со спокойным скепсисом смотрел на то, как мужчина развернул блондина к себе, что-то проговорил только же ему и явно же успокаивающее, приводящее в себя, с пару секунд, озаряя его еще и своим светом, при этом, и не только же своего же знания и понимания, принятия, но и, в принципе, же светом… с солнечным жаром и парниковой сухостью воздуха, хоть и темным же, демоническим, в каком-то понимании и смысле, при этом же, как и каждый же из них здесь, полноценно и чисто или грязно, но и с большим все же перевесом, после чего направил же уже его и к Никите: стоявшему, все это же время, молча, чуть в стороне и отдалении от всех, не влезая же до конца и во взрослые баталии-разборки, зная же и свое место в них… пока, как и то, что оно и не только же по какую-то из рук самого мужчины, в данном же случае – левую. – Ты ведь тоже присутствовал при этом – вынесении ей и не только же ей: того приговора! Как и при заключении же договора – меж нами и… всеми! Вместе же и с Женей… И что? Как оно?! Сберегли от меня?.. А от него? Как и от нашей же с ним… общей правды! А от нее? Ведь просто, и ежели что, у нее и куда больше причин, чем у самого же Николаева, чтобы вытрясти из Софии душу… Да и чем же у самого Е-го-ра! Возвращаясь же вновь – к чужому дерьму… – И тут же неприятно и неприязненно скрючился, переводя тяжелый и долгий взгляд в сторону почти уж и «зажившего» блондина. – И не мне же вам рассказывать, а точнее и напомнить, да и показывать, куда уж там.., какая же все-таки и основная… Но – могу накидать подсказок! Хотя вроде и только у меня недавно, и временно же, кислород был перекрыт и мозговая деятельность прекращалась, если и не вовсе же отсутствовала… Адекватная! Та, из-за которой я только же сегодня и вернулся. И только же сегодня – ее увидел… И «только же сегодня», блин, с братиком, наконец, разобрался – что и, действительно же, к чему! И ведь один же только фиг знает: «Надолго ли все это?». А вдруг его и снова перемкнет? И все же ведь… заново. Ведь он так и не признал свою вину: что до, что и… сейчас. А все – почему? По трусости же! С «приветом» же все еще – от своей слабой, но и все такой же ведь «нежной душевной организации»… Но и уж в чем-чем, а в этом – я ведь, правда и точно, его не виню! Виню лишь в том, что сильным, жестоким и жестким пытается, до сих пор же, казаться, при всем же и вот этом: вместо того же, чтобы просто, одновременно, и сильным же внешне, и только же чтобы сберечь то свое и внутри, так же просто же «быть». Как и жить! Притворяется ведь… Но делает же этим – хуже лишь себе. Как и когда же лишний раз обнародует чужие грехи и пороки – с желанием лишь только: до своих подольше и вовсе же не добираться… И кто же из двоих-нас бегун тогда и в таком же вот случае: тот, кого выслали и заставили бежать из-за правды или же тот, кто выслал сам себя же и заставил бежать изо лжи? Лжи же – все еще своей, не моей! Моя ведь свое дело, на то время, да как и до сих пор же, уже сделала – его же. Обратив ведь его же все внимание – на всех, кроме себя. А он же и на радостях, никак ей не прекословя, еще и посчитал же, что проблема во всех, но и только же лишь и не в нем самом… Полгода – отговорка, а не причина! И даже в сравнении же со всем тем, что было до… – И тут, наконец, он прервался, не только уже и прочувствовав, как и до, но уже же прям и ощутив, как вновь меняется вокруг них атмосфера и все будто бы темнеет перед штормом: вместе же и с самой морской водой, поднимающей уже со дна мелкую гальку и тину с водорослями, и готовой же уже, вот-вот, отходить-отливать, чтобы затем стать цунами и прилить же, как не в себя. Но уже ведь и не мог, как и до конца, остановиться: либо сейчас же – либо никогда. Ему ж, Егору, еще и обмозговать это будет потом нужно… И да, пусть все вновь же, как и всегда, упиралось во время!.. Время, которого и так фактически же не было. Так еще же и у них самих – почти не осталось. Такой парадокс. Но и лучше же он скажет все здесь и сейчас, сам, как и хотел же кое-кто от него ранее, и будет получать от него же, в процессе, чем и сам же ему еще и «подмажет», раздирая себя и свой монолог на еще большие кусочки, только сбиваясь же, с каждым разом, все больше и больше, продлевая, тем самым, свою над ним и его же над ним самим-собой, соответственно и в дальнейшем, пытку. – Можно же ведь было, и вполне, за полдня справиться… Если захотеть, конечно! Все-таки и ты не-человек, чтобы временем разбрасываться. Хотя, казалось бы, да: «кто еще и умрет-то быстрее»? Но в том-то ведь и дело!.. Не легче ли избавиться от всего и сразу, вместо же и того, чтобы тянуть с этим: вечность?! Я и так же, считай, эти же полгода – просто выбил для тебя… и с барского же все плеча. И буквально же ведь: вы-бил! Как и пусть, и почти же, но и то… самое… из тебя же. А ты же, вот, все и… никак. И да, мог бы, конечно, и больше постараться, но и, как ты же сам, я тоже подзадержался… – И вновь сморгнув, как и слегка встряхнувшись, будто отойдя от наваждения недоиллюзии, вновь воззрился же, но уже и на всех. – Да! И к теме, конечно же, «тату»… Вот где время-то: и где оно, и на самом же деле, утекает… Но было же и еще кое-что перед ним – где я и учуял… Розу! «Буквально». И да, это уже все и конкретно же к вопросу: «по-розовски?». София же – хромала при мне, Егор! Как и порыдала же… довольно-таки и хорошо, в кавычках же, до этого.., до нашей же с ней встречи. И точно же – не от ветра! По-ро-зов-ски! Не по-му-че-ни-чес-ки. Хотя, конечно, и опять же, как именно и кому понять, это самое же слово… Как и предназначение! Правильно или… нет? Как и то: «что такое хорошо-плохо?». От Софии же – несло ею так.., что я думал она кровью истекает, как и я же после: но, а та – часами и… ранее. И если я же еще и изнутри.., то с нее будто кожа снята была… или продырявлена же настолько, изнутри и наружу, насколько это прям ведь… и слышалось!

– Ты… в этом уверен? – Пошатнулся на месте сразу же Никита, как только и тот же закончил говорить и, нахмурившись, вновь бросил цепкий взгляд ярко-желтых глаз на левое запястье Влада: мешая и за-мешивая, параллельно ко всему же имеющемуся вокруг них неоднозначному спектру запахов, еще и своей… «розовой душистости». Как и кислоты: то ли только начинающего и закисающего, то ли уже закисшего молока! С горечью же, выстоявшей долгое время под солнцем, сахарной ваты. Казалось, лишь и сейчас же, наконец, начав воспринимать все это куда серьезнее, чем было и есть же, на самом деле… Чем и было же до, по крайней мере! Не обретя же в этот самый момент и в Егоре – какой-либо поддержки: в виде опровержения или подтверждения. И вновь встал ровно, перестав качаться.

– Более чем… – Фыркнул Влад, явно же не оценив его такой «переобувки», ни по отношению к себе, ни и в принципе, но и все-таки же промолчал, оставив его с этим самого и наедине, и взглянул же затем также-тоже на Егора. Что и вновь же скрестил руки перед собой и, как и сам говорящий, только сейчас же и более-менее отошел как снаружи, да так и внутри. Возвращаясь уже и ко всем, но и все же еще не совсем, продолжая быть в себе и где-то на задворках… Что было видно же по все тем же еще слишком суженным его черным зрачкам, уставленным в одну точку – перед собой. Но и тут же ведь: смотрящим будто сбоку и со стороны – за всем же и всеми, вся. Как и ни за чем же и ни за кем одновременно. Сквозь всех же и всё! – Если тебе не плевать, а тебе и не плевать…

– Хочешь начать сначала? – Перебил его тут же блондин, усилием воли буквально заставив себя выйти из «состояния застоя», сжав челюсти до скрипа и губы до белоты, и сомкнул кулаки так, что все поняли это – только лишь услышав, еще не увидев. Все по тому же хрусту, раздавшемуся следом.., как от осыпавшейся скалистой породы. И не в виде же мелких камней, а больших валунов, рухнувших в морскую пену, синеву и в черноту же ее пучины-бездны! И будто бы еще с прокатившимся по помещению эхом трескучего раската грома… Пока что лишь и без самой яркой и шипящей вспышки молнии, как и без иссиня-черной же тучи. Ударившим же о стены, потолок… и лишь затем только упав и приземлившись, за-землившись же об пол.

– Нет. Это ты, видимо, хочешь вернуть прошлое сначала… и в само же его начало: прямиком… в настоящее! – Психанул рыжий, но и вмиг же осадил себя, растрепав свою же огненную шевелюру правой рукой, перемешав «выжженные» локоны… с подожженными. Левой же, в это же самое время, сжав переносицу и лишь слегка глаза, с их внутренних же уголков, чтобы если и не прийти до конца в себя, то хотя бы и не сорваться еще больше. – Кхм. Так вот… Если, кхм-кхм, а… как и мне же самому.., опять же, ты примешь это сейчас к сведению!.. А потом, так, в порядке вещей, исключения и бреда – «поймаешь» ее после или во время же дождя и…

Но, не став дальше слушать, как и заставлять же говорить.., да и сам Влад же уже не горел желанием продолжения, прервавшись, так и будучи же еще не в меру удивленным реакцией самого Егора на все это – в виде же его прищура, склонившейся к левому плечу головы и… «задумчивого», что-то с минуту-две еще и обдумывающего состояния, будто бы и погруженного же в то же самое прошлое и его же вспоминания!.. Так и после чего тот же еще и весьма утвердительно кивнул, тут же вступив вновь в разговор, исправляя уже самого Влада и его все так же, как и ранее, будто бы и возможное неверное предположение… о нем и ней, но и в отличие от нее же самой – еще и словами… и не исправляя, а только лишь еще больше подтверждая:

– Да, было! И да, как-то поймал… Ло-вил! И нет, я чувствовал… не другую тьму. А и, как раз таки, чужую… Но да.., я понял, о чем ты!

– Бля-я-я. А… Ну да! Кто же из нас двоих еще и лучший нюхач? – Закатил глаза Влад, разведя руками в стороны. – Коне-е-ечно… И был же уже с ней, когда и меня-то еще рядом не было… Больше ведь, и естественно, контактировал… Во всех же…смыслах! Чуть ли и не в ближнем, как и вертикальном бою, плавно переходящим в…

– Влад! – Осадил его Александр и уже же ему был готов отвесить вторую, за этот день, затрещину, но решил все же пока еще попридержать коней: и, если же что, оставить это – на сладкое и десерт. Как и того же самого! Вместе же с Егором. Просто поднимаясь, и по порядку, по тому же все самому склону… мороженого-торта «Эверест»… к вишенке.

– …избиение и непосредственное же насилие. Но и благо же еще что: все еще моральное. Не физическое! И не «насилование» с «из», как таковое же, да? Да! А то бы и уже, да и с тех же все самых пор как, жизнь наша была бы и не похожа – не просто на жизнь же и Пи, но еще же с з и да же, вдогонку: и в одном флаконе! – Добил, в этом моменте, и все-таки же рыжий, радостно хлопнув в ладоши и отрезая все остальное: негласное, несогласное и неоглашенное. Ибо, не огласив же все это сейчас и раньше, теперь же им суждено было замолчать об этом и навеки, во веки же веков, как и забить же все это сублимацией и… красным, синим и зеленым карандашами, как гвоздями, и в крышку же гроба, соответственно, по крайней мере, он так подумал и решил же сам и за них. – Да… В общем! Для остальных же – вам даже и особо принюхиваться не придется. Серьезно! Сразу же ведь поймете: «Какой же это был, и действительно, аромат – Chanel или Dior?». И под каким-таким номером… А и точнее же: группой! И не на рукаве…

– Ты в этом уверен, я повторю… и продолжу же за Никитой, что это же все и настолько же серьезно? – Спросил почти также, ведь и довольно-таки же еще строго Александр, делая, тем самым, особый акцент и ставя же некий «разграничитесь» по темам – где шутки уже не столько и не были ведь нужны, сколько уже и буквально же неуместны. – Она же, все-таки, и, правда, мученик! И это, у них, действительно…

– Серьезно?! – Изогнул уже теперь и левую бровь Влад, поджимая правую и чуть-чуть глаз под ней. – …в крови.., хочешь сказать и продолжить? Из… крови, Ксан! Из… Черт! – И, слегка качнувшись, перекатившись же с пятки на носок, как до этого делал и сам Никита, разминая затекшие, пусть и не в одном постоянном месте, но и в одном же еще пока вертикальном положении, ноги, как и шею, встал ровно, чтобы уже четко и с расстановкой донести до них всех свою одну, но и такую простую мысль. – Это ведь она же все, Роза, так хочет и чтобы вы также считали, думали и… Все! Но ни хрена же это не так! По крайней мере – не до такой, и ее же все еще, степени!

И тут, как апофеоз всему и всем, вся, в повисшей и зависшей на несколько секунд над гостиной тишине – послышался громкий звук сглатывания! А и точнее даже «прогремел», ведь и был не хуже, а даже и лучше, чем у самого Егора же и до этого, уже и никак не напоминая что-то и с чем-то, а именно же являя и собой то самое нервное сглатывание слюнного кома. И не кем-нибудь, а и самым же, что ни на есть, конкретным младшим из всех же здесь и сейчас собравшихся. Раскрываясь «бомбочкой» чайной розы над всеобщим же бело-черным хаосом помещения… и ударяясь же своим розовым бутоном в потолок.

– Хочешь и что-то еще нам сказать, друг-дружище? – Взглянул на него серьезно Влад, как и сам же Александр на него, до этого: хоть и не убирая же, до сих пор, своего ехидства и с лица, но и про стержень же того в себе не забывая; что буквально же и выпиливал, раздвоившись, сейчас его черные зрачки, ожесточая и без того злой взгляд коричнево-янтарных глаз, при все еще и заводной улыбке. – Ты же – ближе и чаще всего, да и всех же, был и есть с ней! Как она там, м? То, что не пахнет, я уже понял… Спа-си-бо! Мне… посчастливилось узнать это и самому: буквально же, как и из первоисточника. Хотя… И как сказать… Да и посмотреть! И кому… Но – и ты! Не замечал, что ли, синяков и ран? Не чувствовал и запаха крови… Но – и это же еще полбеды! Неужели и также не чувствовал – чего-то у нее внутри и… под кожей? Чем… она под ней истекает и протекает… Каких-то и… иных, знаешь, инородных модификаций и новшеств… Частых и частных обновлений, в общей же структуре, как внешней, да так и внутренней; и наоборот. Саму Розу – внутри и снаружи… А даже и, знаешь же что, изнутри же наружу… Все еще: нет?! Говори же!.. И упаси ж тебя дьявол…

– Нет! То есть… Нет, я… – И шатен сжался, опустив взгляд на свои ноги, поймав на себе же – все строгие и внимательные, почти что уже и готовые стать полноценно злобными и яростными, а там и вовсе же гневными и ожесточенными взгляды разом. – Мы же оба – в одежде и… всегда! А когда переодеваемся и на физкультуру – там женские и мужские раздевалки: ее видит там – разве что Карина. Да и у нас, и здесь, когда она же еще и ночевала – я ведь не смотрел, ну, не подглядывал за ней. Тем более: не разглядывал и не рассматривал… Не «приглядывался»! Но, да, знал. Знал, ведь… И конечно! Но и как все мы… и уже. Читал ведь… об этом; и ранее. Как и… Какую-то часть, по крайней мере! Которую она сама же и позволяла, отдавала и… передавала мне. Но… И там явно же было, как и есть, не все. И… В пределах же… разумного. А если бы что-то и было… Если бы было лишнее что-то… Лишка… И с Розы же стороны… Перебор… Мы бы уже давно, и наверняка же, об этом знали… От Софии! Или… нет. Но и нам же – не сказали? София – не написала. Мы и не знаем… об этом: и всем… всё. В моментах же… только. И не так дотошно, как, допустим, и ты же сам, Влад! Да и, в конце-то концов, «насилие ведь и для всех – разное». Не говоря уже и о его моральной и-ли физической стороне! С какой стороны ведь посмотреть, в принципе, и… под каким углом, как и… кому. Как и на те же все самые муки! Мы же не знаем – об этом, о них, как и о самих же мучениках! Не знаем и… всего. И да, пусть это и не единичный случай… Но ведь и все еще достаточно редкий, при том! Как и меткий, на сегодняшний же момент… и манер: не в бровь, а в глаз же, прям. А Роза… Как и сказал же уже Ксан… Ее куратор! Ей же… да и лучше знать, в отличие же все от нас, и в сравнении же: как и наверняка. Ну и если уж на то пошло – София вполне могла же ведь слегка и… приукрасить. Из своего же все: творческого потенциала и творческой же жилки! Не романтизируя же – все это и… излишне, конечно. А говоря – лишь за себя… И исключительно! Как видит и чувствует, ощущает это: лишь… и она же сама. Да ты же и сам это чуть ранее сказал, напомнив, просто и чуть другими словами, что не все то, чем кажется… Что на первый, да что и на последующие же взгляды! И это же только, что еще касается и теории. А практики… Она же – обращается! Проходит испытания-задания вне и… дома. Как ангел и… мученик. После же будет – как демон… и мученик. И… Если захочет… Она же, как и мы, не знает пока до конца и всех же тонкостей, чтобы раскрытие души, как и тела, прошло полностью… и успешно. Вроде и той же самой икоты! Которую сбить можно только – выпив достаточно воды или неожиданно напугав… Но и также, чтобы и жертве же – не знать, когда это, на самом деле, произойдет… И как и все же, наверняка, принимает это – за должное: за муки! Собственно, чем это, скорее всего, и является… Ты же и сам просто выловил ее в момент, когда она не была «готова»… Когда не могла притвориться, хорошо притвориться… И сыграть! Не желая видеть проявлений жалости и сострадания к себе… Скорби! Что и с лишним же вниманием к себе… И к своей же все персоне! Как и фактически же: одной такой… А еще – и без отца! Одной и.., в принципе. И здесь же! Справляется ведь: как может… Как это и дано. И видит же все так, как видит сама: и как хочет это видеть! Как и каждый же из нас… Но и это ведь совсем, далеко и не всегда же значит, что это – не так и неправильно. Неверно. Не правда… Как и наоборот! И пусть я и сам пару раз ловил ее между делом одну и с Кариной под руку, помогающей ей дойти и добраться… Видел, как и ты, трудность, а где-то и совсем невозможность, движений. Почти и неподвижность же конечностей… Красноту глаз и… носа. Всего же лица! Но никакого влияния, а уж и тем более внедрения в нее, как и тем более же Розы, в и на ней – не было. А если… и не поверхностно… и внутрь – не считаешь ли ты тогда, что, и в таком же, вот, случае, весьма и противном: уже был бы и какой-то кипишь? Да и хоть… там. Роза же – отчитывается перед Советом… Если и не прямо и лично перед Сергеем! Но и он-то – данные тоже получает… Все знает! Следит же и сам, периодически, коль и не видит, не встречается и не спускается, постоянно. Вряд ли бы ей все это, и такое же еще-уже открытое, да и так же открыто, так и просто – с рук бы сошло. И также легко бы те и спустили… Да еще: и вновь!

Огорченно покачав головой, Влад только хотел опровергнуть все это и продолжить говорить свое и в своем, как взглянул вновь на Егора… и замер, следя же теперь за тем, как быстро бегают его черные зрачки из стороны в сторону, перебирая же внутренне и перед собой – все те же или нет, но и вновь же свои-его воспоминания. И ладно бы обычные, ничем не примечательные.., но и тогда бы ведь сами зрачки таковыми и оставались – мелкими. В этот же самый и конкретный момент, как и сам же Влад буквально и приблизился же к нему, оставаясь еще пока и телом на месте, чтобы если и не рассмотреть досконально кадры, так хоть и понять их истинный же посыл и настрой, он поймал же их – на расширении! Но и почти сразу же был уличенным и пойман с поличным. Как и откинут же: сначала качанием белесой головы, после и жестким волновым порывом, создав вмиг проблем не хуже, чем и для Сизифа и все же еще с огромным круглым валуном, а к концу – и к началу же, как ни иронично, пути и подножию же самой скалы. Что, как раз таки, и стояла перед бескрайним же морем, которое же пока только пахло собой и не было видно за ней, и у кромки же уже избитого, но и буквально же зазубренного сейчас леса, уже и за его собственной спиной. С одними лишь, казалось, только соснами и елями…. И с их же все еще хвойным сосново-еловым запахом, как и их же смолы, что ни с чем же не спутаешь! Как и не забудешь, ведь если он еще не в почках, то в печенках и кого-то – был уже точно. А ведь тот так и не успел прочувствовать же все и до конца!.. Разве только что вновь зацепился за эти же все маслянистые хвойные нотки… Потому что и не обжигающие же, как прежде и раньше, как если бы это была злоба, а скорее даже и теплые… Какие-то и «массажные». Пряные и… терпкие. Будто бы еще… и возбуждающие. Но и скорее же даже: возбужденные!

И так ведь и не успел раскрыть свой «довольный рот», как и глаза же во всю их высоту и ширь, как сделал же это ранее и Никита, как и тут же дал себе внутри оплеуху – пока же ее, и не только, не дали другие и снаружи. Ведь уже даже и готовились! Судя все по тем же сощуренным синим глазам и заострившимся донельзя скулам – под таким же еще и добротным слоем желваков. И только лишь сдержанно подмигнул ему, прикусив нижнюю губу, так и рвущуюся же до сих пор подбить верхнюю на хороший такой, добрый, но и скорее же даже и такой же, как там был и добротный, хитрющий оскал!

– Не верю же, что говорю это, и вам, сейчас… да и я же сам, но… И очень жаль! Да, как и зря. Ведь готов поспорить – там карта звездного неба… со всеми же и созвездиями; и в масштабе же – один к одному! – И, тут же прикусив язык, перевел огорченный взгляд на задумчивого Александра, с чьей тяжелой руки, и именно же сейчас, душистость и сладость розы – обрела новый виток, в виде же медовости и… сахаристости жареного попкорна, будто и, таким вот образом, как и через силу, он и позволил тому продолжить, коль начал. А что еще оставалось делать? Не продолжать же врать; и себе. Тем более, что и «тату» все видели! От и с ничего – она бы не возникла. Так и в двойном же еще экземпляре. – Вряд ли это… муки. Те самые! Как и вряд ли бы они внимания стоили… И удостоились бы! Как и от той же все Розы… Тем более! А и в разрезе еще той же самой Софии – и подавно. Да еще и при таком же рвении первой, и только лишь, к ним самим? Это… что-то другое. Нечто иное! Как и инородное… Это уже, как раз таки, и издевательства! И насилие – во всей же своей не-красе… Жестокой и… жесточайшей! Полностью еще и отличной от той, с которой бы Роза могла и все то-это же закончить – задолго же до… Рань-ше! Оставив Софию же – на ее задания, как и сами же задания на нее. Без дополнительных… и мук. Будто и без нее их – Софии было мало! Без какой-то своей и идеи… Да и цели… Без своего же и интереса… И своей же выгоды! А и не закончить же Софию… саму. И сама же… Просто… И покончив же с ней! Что, кстати, пока что лишь только еще не произошло, но обязательно же произойдет… и уже очень скоро – при тех же все темпе и интересе, взбудораженности новом, новой и новым, кои демонстрирует, и с превеликим же удовольствием, эта же все самая п… прекрасная женщина. И если ты мне сейчас скажешь, что это не так, я ошибаюсь, и это все те же самые муки, которые София должна будет пройти и пройдет, и что ты веришь же Розе, как и вдруг, откуда ни возьмись, взявшимся ее ответственности и желанию меняться, из-меняться, исправив же, тем самым, и все ошибки прошлого, а там и ее же попечительски-опекунскому материнскому инстинкту, я клянусь – я умою руки, спущу это все на тормоза, кину же на осадок, покурив, брошу льда на нервы, вместе же с алкоголем, чуть позже, но и сделаю это… Перед этим же лишь, разве что, еще кое-что добавив, в виде… В уголках губ Розы – была кровь бегуна! И не какого-то, а задания Софии. Я унюхал его… Перед этим – увидев и в ней… И почти же что уверен, что… Хоть это был и человек… Да и она сама же это подтвердила, еще и вернувшись только с пробежки, не успев все смыть и «спрятать» до конца, и как следует, когда пришел я… Да и особо не старалась же… Наоборот, довольствовалась этим… Ведь… Она продолжает то, что было тогда! Только теперь уже – сама. Как глава и… главная! Хотя, и что пока возможно, еще же с кем-то… Кого так же, как и ее же саму, «по доброте же душевной» к ним, исключительно, и «доброй грусти» нашей – тогда и отпустили… И, похоже, что и не им едина! Не забыв, конечно же, еще – и про саму же Софию. Когда бы она сама и всю же работу делала… Одна! С все теми же ее и грязными аспектами… И я, конечно, пока не знаю, что именно она ей подсыпает… И «подсыпает» ли? Но это уже точно – не как в прошлый раз… Не букеты! А и тем более: не венки. Она… усовершенствовала все! В том числе, введя перепроверку самих заданий… Проверяя их: дважды. Перед заходом Софии. И после… Добивая. За ней же. Их! «Буквально». И будоража же, «просыпая» сразу и две же ее стороны, параллельно. Но и по факту же – лишь одну и… свою. Нужную же ей самой, как никогда, нигде и… ни у кого. Задымив же, при этом, мозги и Совету: через Сергея ли, еще через кого-то… или через кого-то и Сергею. Один фиг! Там же и от перемены мест слагаемых – сумма особо-то не меняется. Розе ли – не знать! Убрав и того, его же самого, тем самым, из игры, как я понял. И сначала! И подумав же еще, перед этим, и на Женю. Но – нет! С Женей – нет. Ведь, и в противном же случае, он бы, Сергей, уже был бы здесь и все бы сделал: как надо… С Женей или без! А теперь же еще – и его тюкать надо. «Возвращать»! Ведь там и без сильнейших мира сего, как и без их же всех поддержки, и всем же нам – никак не подкопаться и не справиться! Собственно, как и к тому, с чем именно спит София… Что ее так сильно вычищает и за ночь… По словам же все самой Розы! Что избавляет одну… и от другой. Пусть – и на время… Я хочу это узнать. И узнаю… Она – не мученик! Хотя бы и потому, что я лично говорил с Розой. И, как в случае же с жертвой, она ясно дала понять, что наплела об этом всем… Перед тем же, как раз, как и вышвырнуть же меня с пятого этажа… Наплела тебе… Сергею… Всем! Для чего? Это я тоже узнаю. Но пока же я это и узнаю́, и пытаюсь собрать все же это в одну картину, не мешайте мне и… верьте мне! Если уж, до сих пор, и не в самого меня…

И, оборвав же вновь себя сам, только ли чтобы набрать побольше воздуха легким, а может, еще и чтобы занять куда более высокую и выигрышную, и от того же еще, позицию, когда же все и будут просто вынуждены смотреть наверх, чтобы и видеть, а там и полноценно слышать его, внимая каждому же слову, где осознанно, а где и не, может, и все сразу, Влад, наконец, отошел к лестнице и начал подниматься по ней… Подбирая же, по пути, и свой рюкзак… и закидывая же его сразу и на свое правое плечо двумя лямками: чтобы было удобно придерживать их одной и той же, такой же, пока левая же лежала в кармане-кенгуру кофты на животе, уравновешивая же, тем самым, и все же его тело: не перетягивая его в ответ… и излишне же влево, как и вниз.

Но так и не дошел же до второго этажа, остановившись еще сказать… напоследок:

– Она взяла мою кровь… после того, как хорошенько избила. В любой момент – она может оказаться в теле Софии! И на меня же падут все стрелы… А после чего – и на всех вас. Я не хочу подвергать вас опасности. Но и молчать более, ни о чем и ни о ком, не собираюсь.., как вы! И пусть, да, я не могу сказать ей всего и сейчас, напрямую. Но и намекать же – никто пока не запрещал! Тем более, когда и надвигается же ЧС такого масштаба… И пусть же не вселенского, но и обще же, внешне, внутри и межмирового… И, прося конкретно не мешать, я говорил – именно об этом. Тогда, и если что, вы не пойдете со мной пособниками и… соучастниками. Как вариант – лишь свидетелями. Это важно – для всех вас! И в особенности: для Ксана. – Тут его уже, и впрямь, печальный, но и куда более усталый, уставший светло-янтарный взгляд коснулся вновь мужчины. – Ведь если Софию оставят Розе, и без права видеться с тобой, вами, когда и все же это окажется правдой, она попросту не доживет! Ведь и та, в свою очередь, не остановится ни перед чем, ни перед кем.., не имея же и никакого эмоционального якоря, пока… – И дернул левой рукой, вновь обращая внимание всех на «тату». – Фактически же – это непреложный обет! Как и обет молчания – лично для меня… Должен был им быть, во всяком же случае. Но и куда уж больше молчать, да? Тем более, что и она, походу, и сама не поняла: как… Да и в принципе же, ничего не поняла. А уж и что сделала, и чему дала ход, и подавно. Уверенная же просто, что я буду молчать – и так. За собой же имея этим: «Только бизнес». И никаких же чувств, эмоций и ощущений отныне… Хорошо же так обжегшись тогда! Жаль, только и не плохо, и не избавившись же от всего этого совсем, пока… «Пока», видимо, не сделает эту ебаную «ч/б вечность» цветной, не подсидит окончательно Сергея и не восторжествует сама там.., сбросив же того или, может, уже и ту, тех, и вновь же сюда! – И тут же безжалостно накрыл предплечье, как и запястье, серым рукавом: «от греха же подальше» и с глаз же долой, как говорил же сам и чуть ранее! И пусть же еще тогда – и не себе… Да и если уж и не из сердца, как и прям вон. Но и тоже же ведь: пока что. – Семь шипов… Это – не цифра и из головы. И не семь узелков на счастье на запястье… Она – начала считать, Ксан! И в ее руках – уже семеро… И еще ведь неизвестно, как с сегодня и на завтра все сложится… Надеюсь же, все же, что София все-таки справится и потянет, протянет и дотянет.., как и всех же нас. Дав еще немного времени понять, что и как с ней и на ней же самой… И нахуя, да? А и главное – зачем?! А в твоих же, пока еще, сама София и ее же собственная жизнь… Не ты ли и любитель перестраховываться, м? Сразу и после все того же, вон, шахматиста с… задетым мужским самолюбием сейчас! – И качнул рыжей головой в сторону Егора, но взгляда так и не отвел: и без того прекрасно чувствуя всю силу, мощь и морозную синюю глубину прожигающего взгляда на себе, со слегка лишь перебивающим его теплом – желтым. – Лучше же всегда раньше, чем и позже. Даже если и не выгорит… Тем более: если не выгорит! И не перегорит ведь. Лучше сейчас, чем никогда… И да, вы можете мне пока не верить… Пусть я об обратном и попросил вас сам и чуть ранее, но и без должных же все еще, как и однозначных же, пруфов и доказательств… Но и проверить-то… Пусть и пока же не все, как и… во всем, вся, но и сами-то… Вы можете! Как и то же, что я же уже сам и назвал же – перед всем этим… А уже после – и поделиться некоторыми итогами же и со мной: сверить, дабы, часики. Пока же, вот, был ее шах – дело за нашим матом. С матами!

Глава 6.

****

– Так.., все! – Встрепенулась брюнетка и, быстро глянув на свое еще сонное лицо в отражении экрана, так уже позабыто-неубранного, но и благо еще незамеченного никем своего же черного телефона в таком же матовом чехле – нет ли «залеженности» от себя и каких вмятин от вещей на коже, – подорвалась с належенного же на парте и руках крест-накрест места и осмотрела аудиторию: параллельно еще – прибирая таки и технику в ее «излюбленное» место – в небольшой цветной тканевый рюкзак… с белыми слонами и цветными рисунками хинди в белом, розовом, желтом и черном исполнении; со вставками из черной кожи на небольших передних карманах, с кожаной небольшой ручкой у его изголовья и с такими же, но уже и чуть длиннее, ручками на его спине. Благо, на пары она старалась особо не краситься, зная же уже и прекрасно, что, скорее всего, а даже и точно – захочет вздремнуть и весь марафет потечет и растечется.., отдавая предпочтение светлым тонам, кося, тем самым, еще под дневной, «естественный макияж» и редко же когда темным. Разве что – приглушенным и только для ресниц и бровей – да и тоже ведь: только иногда. Ведь, будучи темными длинными и широкими еще от природы и только после уже и «от папы», как и кое-где же от мамы, они позволяли не прятать их естественность за искусственностью! В основном же, и для всего же остального, используя бежевые и «нюдовые» матовые тона: что в тенях и помаде, что в тоне и пудре. С корректорами же – лишь чуть темнее и только на один тон от тона своей кожи: при и природной же, все еще, ее бледности; пусть и пока еще с небольшим, но и имеющимся же загаром. Чтобы, если что вдруг рассыплется и посыплется на лице и по нему, было не так видно. И губы же – не так часто «съедались», как и квадратные ногти со светло-бежевым лаком – редко облупливались и сгрызались: сливаясь со всем и сразу. А тем более и со светло-розовыми, ничем не покрытыми, губами. И самими же веками… изнутри. Как и кожей под почти что и прозрачными ногтевыми пластинами. – Пора валить отсюда!

И, оправив рукава своего темно-бежевого длинного кардигана с опущенным плечом – чуть приподняв один, и левый из них, до середины же предплечья, – чтобы браслеты-фенечки с керамическим крылом и стальными кубиками не резали и не давили на запястье, как и чуть оттянув ворот черной футболки, высвободив, тем самым, наружу начавшие уже почти и душить, продавливая кожу ключиц и груди, бижутерии-подвески, она стряхнула мелкую белую стружку от «стиралки», оставшуюся еще с прошлой пары, с него и черных брюк-дудочек, и обула, наконец, в тон им невысокие лакированные ботинки на низком ходу. Стопы же ног – затекали и буквально прели за полтора часа пары! А таких ведь бывало – и по четыре… И по пять! А порой – и по шесть-семь на дню. Что девушке приходилось, и в буквальном смысле слова, разуваться, если и не совсем уж раздеваться. Но и не расшнуровываться, чтобы, и в случае чего, как и говорил и смеялся же над своим еще остроумием сам Ник: вставить… и пойти. К доске же, конечно же!

И, хоть и примостившись же за ровно сидящими впереди нее одногруппниками, как и одногруппницами, она, и вполне, могла продолжить видеть седьмые, а там и «девятые» сны – без резких и лишних телодвижений, но преподаватель так дотошно и долго скребла белым мелом по деревянной темно-коричневой доске, что она и сдалась!

И да! Вопреки же тому, что эта самая женщина была и вовсе не старым человеком, возраста же тридцати – тридцати пяти лет, «умные доски и проекторы», как и компьютеры с ноутбуками, были не для нее и слыли же еще пустым звуком. Ей же по вкусу были старые, но и совершенно ведь не добрые да и не технологии! Вроде и все той же уже выцветшей и не стираемой начисто практически же и никогда доски – из-за въевшегося в нее, как и в трещины самой же ее древесины, мела. Но и не только из-за него самого! А еще и из-за серой старой тканевой тряпки, что лежала у нее и только еще больше разгоняла того по всей ее поверхности, забивая же и по всем ее местам и углам, будучи еще только же в сухом виде: что уж и говорить – про размалевывание и когда в мокром…

Конспекты у нее также были – только в собственных тетрадях: и написанными же «своими руками», как и ручками. А и точнее – одной и своей! И такой же все обычной синей шариковой, всегда лежащей в них… Не в электронном виде! И не из электронных материалов-носителей. Разве что – из учебников и учебных же материалов до: и уже из ее личной библиотеки знаний и личных же конспектов, записей, соответственно, и после. Из одного из которых она и диктовала сейчас тему, держа достаточно толстую темно-синюю тетрадь левой рукой: с разлиновкой, и исписанную полностью, в черную мелкую клетку и в белой же матовой обложке. Непонятно же только было от чего и больше: от еще самой себя и по изначально именно такой задумке или уже от меловых отпечатков ее пальцев на ней, ведь правой же рукой, и в то же самое время, она черкала буквы и цифры на доске, иногда берясь за нее ей же и проверяя себя, сверяя данные, как и перелистывая же ее саму.

Сама же она была миниатюрно-худая, хоть и достаточно высокая брюнетка с тугим длинным хвостом темных, а даже и именно черных выпрямленных волос, хорошо сдобренных лаком и с парочкой невидимок, шпилек и заколок. Женщина с иголочки и без «петухов», так бы ее можно было назвать! Хотя, и как вполне же себе, куда больше походящую на Розу; и обозвать. Ведь, как и ее же неутонченную и не близняшку, ее редко можно было встретить с распущенными волосами, достающими так, между прочим, и до поясницы: разве, может, только дома и без лишних глаз. Да и тоже ведь – не факт! Как и не в чем-то легком и открытом. Кроме все строгого учительско-преподавательского дресс-кода! Вроде и того же все серого костюма, состоящего из пиджака, надетого поверх накрахмаленной белой рубашки и юбки-карандаша, длиной почти до колена и лишь чуть ниже, что был сейчас и на ней. Вот кроме этого и в чем-то же ином – ее встретить было просто нереально. Так и черные же еще и плотные колготки в тон лакированных лодочек на высокой шпильке – тоже были чуть ли и не ее священным Граалем. Вечным атрибутом! И никогда ведь, опять же, носки или чулки… Как и плотная же косметика на лице. Ведь от природы ее черные глаза, в обрамлении таких же длинных ресниц и широких бровей, не требовали подкраски: как акцента. Разве же только ее узкие губы и сами же просились на блеск… Но и то – лишь только светлый. И раз же… в пятилетку. В паре – с ярко же выраженными и так, и без того скулами, но и, все же, как и периодически, под светло-розовыми румянами. Редко, но метко, как говорится! Да и так ведь тонко, что не всегда и можно было понять: «А есть ли что-то, и из этого, вообще?». Чуть смуглая же кожа, а все же и давала ей полное право не покрывать ее чем-то, что могло бы, и при ином раскладе, не оттенить ее и скрыть бледность, а только еще больше затонировать и запудрить. То же правило касалось – и ее миндалевидных ногтей средней длины под бесцветным либо же донельзя прозрачным и светлым лаком! И аромата духов, такого легкого и ненавязчивого, отдающего же лишь слегка и свежей зеленью, белыми цветами и… ноткой кориандра, почти что и под запах собственного тела. Чего, кстати, она придерживалась и в отношении студенток. Как и студентов! Последних, правда, все-таки было меньше. Да и в рядах же, все же, отъявленных камикадзе, решивших дерзнуть и переборщить с ярким тоном теней или помады… А тем более – и лака для ногтей. Их и длиной. А там – и ресниц. Подобные ведь садомазохисты – сразу отправлялись радовать собой уборные, чуть ли и не под «конвоем» ее же святейшества: смывая всю же эту красоту…

По причине же все того же самого староверства, как и той же все самой «любви ко всему старому и не-доброму», она еще и не брала усовершенствованные техникой аудитории! Как и со столами же, уходящими рядами в самый конец их… и достающими почти самого потолка. Ей же было важно – быть вблизи всех. И если не видеть каждого отдельно, то хотя бы и иметь возможность, раз от разу, проходить и обходить всех самой.

Все же стулья и столы, в ее же случае, были из одного светло-коричневого дерева на серых же железных ножках и с настолько ровными и прямыми, без сучка и задоринки, сидушками, что буквально и выравнивали пятую точку к концу пары-экзекуции. Под почти что и плоскостопие! Правда, и с другим все же окончанием – другой частью тела. Стены же самой аудитории – все были пустыми: и не только же от картин и портретов. Будучи просто же покрашенными плотной бежевой краской – по белым обоям с мелким коричневым орнаментом. «Чем и кому они не угодили в изначальном виде?»: дебаты же велись до сих пор. Хотя бы и потому, что и не перекрашивались, как и не переделывались же с ремонтом. Да его просто и не было! Пусть и очень давно… Но и так ведь давно, что уже даже и неправда. Вот же, как первый прошел, так последним и весь вышел, остался таким и… сойдет. Что, кстати, было и с потолком! Который, вроде бы, и по чистогану был побелен, но все равно же складывалось такое впечатление, что он, как и стены, что-то за своей чисто белой побелкой да таил. Например, тысяча и одну историю о попытках подсчитать все трещины, рыжие ржавые пятна и черные точки – от протекшего сюда, с крыши, рубероида. Каким-то, не иначе чем и фантастическим, а даже и мистическим образом! Ведь и через, все же до этого и второго, этажи – и прям ведь… с шестого. Но и, все же, в отличие от него, обернувшиеся провалом: то ли из-за отвлекшего в этот самый главный, важный и значимый в жизни да и для самой же жизни момент подсчета последней детали соседа или соседки по парте, то ли из-за прихода в аудиторию или ухода из нее кого-то, будь то и другой преподаватель, ректор, студент или студентка из однокурсников и однокурсниц других курсов или кого-то из своих одногруппников и одногруппниц, то ли из-за своего же и преподавателя. Что было же, кстати, куда хуже всего, ведь и сначала следовало предупреждение, потом замечание, после выговор, ну а затем – по накатанной, ниспадающей и… вылетающей, что и из аудитории, что и в кабинет того же самого все ректора: за отсутствие на паре, но и при присутствии, при этом, в самой же аудитории; и на самой же паре. И пусть – даже и физически! Только – значение имело. Несправедливо, конечно… Но, как и все, в этой жизни. Как и сама же жизнь. А что уж говорить и за место, где и все – для учителя? В данном же случае: преподавателя. И подавно же! Само же и все достаточно светлое помещение – озаряли светодиодные лампы холодного белого света в металлических плафонах. И только пол же, в свою очередь, не таил ничего, светя всем и вся… темно-коричневыми досками – под проткнутым до дыр, ножками все тех же столов и стульев бежевым, линолеумом.

Но, вот и что ни говори, а что выбор как подачи материала, что выбор и где – аудитории были только на руку самой девушке: и по всем же фронтам. Ведь и писать она любила! Хотя здесь, и в этом же конкретном разрезе, это можно было сказать… с большой натяжкой; и в таких же кавычках. Но – и все же. Ведь и еще больше того – она любила, и если же все еще продолжать говорить именно об этой паре, любит перекантовываться: используя же все тех же сидящих и впереди себя – как щит и стенку. Да и вовсе же: спинку кровати! Перед которыми можно было сложить все имеющиеся учебники и тетрадки стопкой, либо же и только руки также, положить на них свою прямо-таки и чугунную буйную голову… и хорошенько вздремнуть. А там, и вовсе же, доспать и поспать! Опять-таки, не имея же и причины для обратного, как и тетради же по этому самому предмету. Которая ей и никак бы не помогла, имеясь! Ну, разве что и подушку сделала бы побольше и потолще… А так: что писала бы она в ней и в каждой строке, что и в каждой клетке… Да и куда уж там – пачка листов, а и тем более ватман погоды бы ей не сделали. Не пригодились и не сгодились! Да и не в одном ведь экземпляре, так точно. Ведь если уж и писать трактат и докторскую с диссертацией в одном, как они делали это здесь… и всегда, то уж писать, писать и еще раз писать. Не отвлекаясь! Не перелистывая и… не меняя. Но и не только же эта была главная причина, одна же только и из главных, чтобы ничего не писать. Не только, опять же, и из-за количества, как и снова ведь качества нудного объяснения! Подчас, и прямо-таки бубнежа – себе же под нос. Не мотивировали же они – и к чему-то большему, как и кроме же, ко сну. Ей же, как и всем же им, таким образом, будто и детскую сказку на ночь читали. Правда, еще и по статистике. И днем! И явно же: не детскую. Но – как и не взрослую. В том же самом понимании, в котором еще могло. А не уже; и есть. Хотя, и что же из этого еще и хуже, а что и лучше? И не перепутано ли все окончательно; и по часовым поясам? Ведь точно же и не сказку – скорее и ужастик под названием: «Тяжела и неказиста – жизнь студента-не-экономиста». Точно: перепутано!

А ориентированность на студентов, тем временем, все больше, дальше и глубже – летела в тартарары и к самым же, что ни на есть, чертям. Как и сама же их посещаемость – всего этого кружка! А за активность на парах, и вовсе, речи же не шло. Хоть бы и десять-пятнадцать калек из человек, существ и их смесей набиралось – и то ведь… ладно. Уже не просто так пришли: что сами они, что и преподаватель. Вот только и от которого же им, и за это, казалось бы, и благое дело, какое-никакое, а посещение, как ни странно – только лишь и прилетало. Только ведь – и «доставалось». И не за них же самих и пришедших, а за тех же все и, как раз таки, не дошедших. Как и не слышавших и не услышавших – всего этого, соответственно. Так и получалось, что: «Не посещаете – плохо. Посещаете – еще хуже…». Но только же и оставалось, что совмещать все еще полезное и с неприятным – и во все же еще добровольно-принудительном порядке: быть и не быть, одновременно. Вот же в чем и никакой не вопрос, правда? А уж, и тем более, для ангела-демона, как и для самой же ведь той же еще Грейнджер, Софии!

– А… это все… еще… что?! – В тихой панике, но и пока что еще без истерики просипела она, поправив нервно даже и свои темные прядки волос, откидывая их с лица назад, чтобы лучше видеть. Но и где-то же еще внутренне прося их вновь не послушаться и дать ей, все же, это безобразие развидеть! Взирая же в шоке – на уже и почти что полностью исписанную доску – от верха до низа – и по всем же остальным ее сторонам. И успев различить же только пока, и во всем же этом белом месиве мелкого шрифта, разве что только одну дату и… в самом же верху деревянного полотна.

– Тема… – прошептала Софии девушка-соседка и спокойно пожала плечами, сидя слева от нее, подтвердив же, тем самым, просто и само же собой разумеющееся, – …и план ее. С целью и… задачами.

По хриплому же ее голосу, с редкими перебивками на зевки и весьма взбудораженному виду, можно было также легко понять, как и в случае же самой Софии, что очнулась она также сравнительно недавно, а может, еще и с ней, подорвавшись же от ее резкого поднятия с парты, но только та же этого не заметила, начав сразу же приводить себя в порядок, пока та же, в это самое время, постепенно вникала в процесс. И продолжала же это делать до сих пор, как и опираться же только на кулак своей левой руки: будучи, как и ранее, скорее в сидячем положении, нежели лежачем и как сама же София, отвернувшись лишь головой и опустив же лицо в парту. Позволив же себе затем и, тем самым, не сильно и беспокоиться – за еще сонное состояние. Не одежды же, во всяком случае! Как и не всего же тела. Разве только – за голову и то же все свое светлое квадратное лицо с равной же его длиной, как и шириной. Рот же которого, с полными губами и под светло-розовым же блеском, она то и дело прикрывала уже правой рукой, подавляя, тем самым, уже громкие и закрывая же еще беззвучные зевки, со светло-розовым и светло-голубым лаком, через один, на своих же миндалевидных ногтях. И на котором же, в свою же очередь, своих же зеленых глаз, с вкраплениями холодного светло-серого от того и больше серо-зеленого цвета, как и прямого носа, она предусмотрительно не касалась. Хотя, и было же видно, что и очень хотелось! Как и стряхнуть же с них что-то, будь это пыль или песок, что так мешало ей видеть и дышать, перебивая же постоянно, тем самым, на чих или вновь же клонило в сон. Но что не позволяли ей уже и сами светло-розовые тени на веках с черной подводкой и растушевкой темных стрелок-теней, вместе же и с черной тушью на и без того же уже и так длинных и черных своих ресницах. Что, определенно бы, и размазались, рассыпавшись, как по всему же лицу, так и в частности же по почти что и не проглядываемым скулам от таких махинаций. Достав не только еще и темный карандаш с широких черных бровей, но и опустившись же уже и до губ, испачкав, ко всему же, не только и достаточно высокий и широкий лоб, но и широкий же, в этом они почти что и совпадали, подбородок.

Более-менее же уже придя в себя, хоть и оторвав же еще пока туманный и сонный взгляд от Софии, пробежавшись им, мельком и перед этим, по всем же передним партам, девушка не спеша и без лишнего скрипа, стараясь не попасться за ничегонеделанием, повернулась вокруг своей оси и по часовой же стрелке, дабы прозондировать, и за них двоих, чтобы, и опять-таки, без лишнего… и палева, обстановку: «Не спалил ли их уже и кто?». В это же время еще, как и не привлекая же излишнего внимания к себе и к своей же довольно незаконной миссии, а и, наоборот, как раз таки, этим и отвлекая, подняла рукава своей легкой рубашки обеими руками до середины предплечий, такого ненавистного, для Софии, и еще же от «любви» к нему и Розы, но отчего-то и так подходящего же этой самой девушке, розового цвета в мелкий светло-голубой горошек с позолоченными пуговицами и запонками на ней. После чего – еще и ее саму расстегнула на три пуговицы сверху, так и не дойдя же, тем самым, до груди: и где бы еще пока формальная же форма – превратилась бы уже и в неформальный наряд. И начала обмахиваться ее левым краем, как веером, с тихим позвякиванием, на соответствующей же ему руке, нитяной фенечкой из переплетения двух же нитей: на одной из которых, и белой, из стальных кубиков с белыми же все буквами было собрано имя Полина, а на другой и бело-черной, вместе же с черно-белой в сплетении, из таких же кубиков, но уже и с бело-черными и черно-белыми буквами соответственно и через одну София. На контрасте же с сидящим, как влитое, на левом безымянном пальце тонким черно-серым пластиковым кольцом… «из киндера» с прорезью-гравировкой на нем буквы Н, отвернутой сейчас внутрь и к ладони. Не резко и параллельно, но и понемногу же создавая и воссоздавая небольшой ветер – штиль! С легкой, почти прозрачной светло-белой поволокой дым-тумана, на и так почти что серых, но, и вместе же с тем, серо-зеленых глазах, дабы и не так было, опять же, заметно и для всех. Докидывая же еще, тем самым, в общую же топку всевозможных и не запахов самой аудитории и студентов с преподавателем в ней – немного своей чисто ангельской энергии: в виде молочно-кислородного коктейля с глазурью и кондитерской посыпкой, отдающей, в этом уже и парнике, вместе с нагретым и высушенным озоном, как и засохшей скошенной травой Софии, не столько и сладостью, сколько уже и приторностью… дюжей сахарности, а даже и сахаристости, хрустящей не только на языке и зубах, но уже и на губах. И вот-вот же готовой обратиться в какой-нибудь леденец – в того же все и петушка на палочке: из жжено-топленого сахара! С небольшой лишь толикой затхлости и увядания сиреневой сирени. Как будто бы солнце и вышло же сразу после дождя, выпаривая тут же и всю выпавшую влагу. А все же – от чего? От того же, что и окна в аудитории, а точнее даже и их стекла – были еще в белых деревянных вертикальных рамах и заклеены «на зиму» наглухо. И не «расклеивались» же вовсе: как от нее же, так и до нее. Да как и не открывались же совсем! Ни на миллиметр. Да и трудно было бы подобрать правильный и для всех климат-контроль, когда одним было всегда душно, а другим – также и холодно. Приходилось терпеть всем и одно – отсутствие прохлады и отопления. Что и тоже ведь было – в порядке вещей. Весна же! Пусть… и только-только наступившая. Зачем отапливать, когда и так тепло? И, перекинув же затем свою левую ногу на правую, чуть оттопырив и оттянув расклешенные к низу светло-голубые джинсы, она так же, как и София до этого, обулась… Но только и в матовые лодочки без каблука и в цвет же верха!

**

…Тишина стояла… гробовая! И варианта же обоснования этого, как всегда, было два: либо все ждали, когда мы обе и окончательно же подорвемся, как и уже же дойдем, только чтобы и заржать с нас же еще больше – из-за того же все, что мы заснули и спим же на паре, либо спали же все и сами. А.., нет, не как всегда, был же еще – и третий вариант! Так сказать, запасной и… «либо все умерли»! Со скуки, конечно. Нет. Шутка же, естественно! Нет! Да и на паре, так еще и статистики, пф.., чего уж греха таить, мало же кто не хотел покончить с собой! Ну.., или с преподом. Да… А лучше ведь, и как раз таки, с преподом. И еще же: в самом вначале. А вот после – уже и с собой! Хотя… Стоп! Зачем тогда еще и с собой, если и с преподом покончить – уже и раньше? Ведь если с ним покончить уже и раньше, то, как раз таки же, и не придется кончать с со…

****

– Хэй… Ты где витаешь? – Щелкнула перед лицом Софии пальцами правой руки соседка, чуть еще и придвинувшись же к ней, так и не сходя же со своей позы и левой же руки, но и дабы еще немного и посмотреть, а и не только спросить, слегка мерцнув, при этом, и своими же черными стеклами светло-голубых солнцезащитных очков на макушке. И стеклом же черных механических круглых часов, с такого же цвета тканевым ремнем его, прошивкой… и с белым же, в противовес, циферблатом! После чего – сразу же начав освобождать ей пряди своих длинных, до лопаток, светло-каштановых каскадных волос с озорными вьющимися локонами и постепенными переходами, достигнутыми, как и заметный их же объем, путем состригания их по всей длине: начиная же от макушки, как рассказывала сама их хозяйка Софии; при максимально же естественной и довольно-таки легкой укладке сейчас, и по прямому же пробору, из тугой косы, что была же перекинута до этого на левое плечо, чуть оттягивая их и делая ее, тем самым, слабее, чтоб не так сильно тянула еще ее и «ломало» же уже буквально и их самих. – Софи. Ты меня пугаешь! Только я же могу и так долго грузить – после сон-минутки на паре… Это заразно?

– Нет… – Мотнула головой брюнетка, но так и не оторвала взгляда от доски. – Я… Я отвлеклась! Так, и… о чем… то бишь… мы?

– О теме! – Вновь повторила шатенка, но и чуть громче прежнего: а вдруг и так – легче, лучше дойдет? И глянула, мельком, в экран своего уже розового телефона с неизменным ему, как и ничему же, в принципе, да и как самой же хозяйке, таким же матовым чехлом, дабы удостовериться в своем внешнем виде и итоге оправления волос: «Не стало ли и хуже?». – Пла-не. Цели и… задачах.

– Пла-не… Ну да! Кто-то же тут, и явно еще, курит… Как и явно же еще: не мы! К худу ли, добру? Но над и… нами – точно! И только лишь нас и… ду-рят. И темой, и… Тёмой. «Темой» же еще и нашего надгробия, ко всему! – Выкинула правую руку вперед София, недвусмысленно и не намекая – на количество и качество записей… на их же еще и доске-плите, расширив, при этом, и так немаленькие от природы, свои же карие глаза в ужасе. – Сколько раз же уже говорила и еще раз «повторю» – мне ни одной тетрадки не хватит все это записать! – И тут же приняла деятельный вид, вслед за своей же соседкой, но только и еще от себя – хоть какой-то, для вида же лишь записывая «слово в слово» строки с доски и на свою же левую ладонь, уменьшая, при этом, еще и шрифт раза в два-три и стараясь не мазать и излишне своей синей пастой шариковой ручки в правой.

– Какие проблемы?.. Попробуй это сделать – хоть раз. Как и принести же ее, для начала! Под ту же все, вон, ручку… Носишь ведь ее – не обламываешься! Как и другие же предметы, кроме только этого… – усмехнулась девушка, стукнув уже своей синей шариковой ручкой, с колпачком на ней, и по своей же толстой розовой тетрадке, заполненной наполовину листа, и в каждой же строчке, разлиновкой в синюю мелкую клетку. – Давай! В паре же с… ручкой. И к паре же! Понемногу. Периодически и… По чуть-чуть. Но и хоть в неделю раз – преподаватель точно хотел бы видеть вас… вместе.., если уж и не постоянно, как и не в принципе! «Всег-да».

– Ой ли?.. Ей, да и всем им, по ба-ра-ба-ну! Тогда и зачем, если задумчивый и запоминающий, а там и хоть в меру, но и внимательный вид – я могу делать и без… всего: типа смотрю, типа слушаю, типа и что-то же еще понимаю, но и на деле же – ни черта не вижу, не слышу… и не принимаю. Кста-а-ати! Может, как раз таки, проблема и в этом, как и в том же, что и ранее: курим – не мы? Ведь и было бы тогда же все – чуть и интереснее, если и не совсем понятнее… Хотя тогда, и опять-таки, зачем? Зачем же еще – все это, правда, если и не конкретно же: за тем? Да и вон же, что с ними – это все сделало: ни интереса, ни понятия к… да и жизни-то самой и своей-то… ни-ка-кой. Помимо! Вот и получается же, что если я и не права до конца, то и хотя бы не просто так, и изначально, даже не вникаю и не стараюсь. Не пытаюсь! Да и… не пробовала же еще: ни разу! Тем более… – зевнула София и оборвала саму же себя, обведя взглядом аудиторию по новой, но и уже против часовой стрелки: в поисках уже и не чего-то, а конкретно же… и кого-то.

**

…И пока одна часть спала, другая же – слушала!..

Не спали же всегда и слышали же все от-того – исключительно лишь только первые две-три парты из шести: и с каждого же ряда из трех! Мы же с подругой кое-как сидели за четвертой и… первого же ряда! Самого же не-просматриваемого, во-первых, как и в принципе, но и, все же еще, и потому что, как раз таки, и во-вторых – был он слепой зоной для нулевого пациента и самого же «преподавательского стола», смотрящего хоть и перед собой и прямо, но и видевшего лишь только второй и третий ряды…

…И пока другие же – писали!.. Одни – пользовались их наработками; и потом. Когда мирный житель и мафия вновь же менялись местами – спустя сорок пять минут. И использовали же уже иначе, каждый и по-своему, тех же все заучек: будучи «солидарными» лишь в одном – как и щит от грозных преподавательских взглядов со стороны доски или ее стола, периодически бросаемых, так или иначе, в общем, или конкретно и из-за спины над плечами, в частности. Но – и не из-за шума! А скорее даже и из-за его же, как раз таки, и «отсутствия» – проверка на спящих…

****

– О-па! – Практически и сразу же опомнилась она, тормозя взгляд на свободном «первом варианте» пятой парты второго ряда, где, как раз, и должен был сидеть тот, кого она и так искала. – А где же и наш Ники? Как назло же, а… Только же хотела листок у него одолжить, а тут и такая непруха-судьба!

– Сбежал от тебя! – Хмыкнула шатенка, не отрываясь от написания конспекта: дописывая уже почти середку доски-книжки и переходя же постепенно к ее левой части. – Пацан же так влюбился, так влюбился.., а его, и так еще безбожно, лишь используют. Меркантильная ты, Софка… «Самолюбивая». Так еще ж – и эгоистка! Нельзя же так и с хрупкой, пусть хоть и в меру, но и «творческой душой»… нежной душевной организации.

– В меня?! – Вышло же чуть громче, чем ожидалось, поэтому Софии вмиг пришлось спрятаться вновь, сделав вид, что это кто-то сзади, и снизить голос до шепота, не утеряв же, при этом, его и твердости: пусть и по сахару же на кончике языка – уже и понимая, что обожглась об очередную же той сладкую замануху и издевку-придурь, но и продолжая же, все с тем же пылом и жаром, отстаивать свое и себя; как и всегда же, все и… с ней. – Вот скажи, ты, пока спала, нигде не упала? Головой не шандарахнулась?! Сегодня, так-то, «с четверга на пятницу» – сон в руку. А тебе же еще, походу, и в голову!

– Ночью же, как бы… – «Поправила» ее девушка.

– А я исполню: сейчас! Не мели ерунды… – отмахнулась брюнетка и вернулась к изначальной теме разговора, пододвигая же еще к себе и ее тетрадь поближе, чтобы только не ломать излишне глаза и мозг, разбирая мало того, что непонятный и чересчур наклоненный текст, так еще ведь и мелкий, и нормально же прочесть его, не запоминая, а и сразу же перенося к себе, параллельно же еще и не мешая продолжению ее записей, – …иначе я все же воспользуюсь тяжелой артиллерией и не только выбью все подробности кольца не на тот пальчик, но еще и заставлю поменять его местами с часами! И как их, вообще, можно на правой руке-то носить?! Ты же ей пишешь! И только не надо говорить, что при обратном, и ином случае, я ни черта не увижу… Покручусь-поверчусь – увижу! Кто ищет, тот и личное в общественном – всегда находит. И ты тоже меня в эту игру не переиграешь! Я ведь и кого хочешь, а там и не хочешь, что так же, что этак переиграю, выиграю и… уничтожу. Будь то даже и не на моем поле, как и не по моим же правилам! – И, приметив боковым зрением, как нахохлилась и надулась от ее слов шатенка, хмыкнула и улыбнулась, но и тут же ведь – слегка и ухмыльнулась, сразу же перекатив же все свое ехидство и ерничество в безопасное пока русло и на правый же все угол губ: позволив же себе это пока так и выжав же из себя же, таким образом, максимум из максимума, чтобы уж точно и до конца не поссориться, вдруг переборщив и спугнув, как и из победного же все своего внутреннего клича «Ес» – за бал и очко в этом же, и таком же «пока», раунде. – Так.., что? Куда он девался-то?

– Да фиг его знает: куда он девался! – Одернула себя, и вслед же за брюнеткой, девушка, решив таки и начать же играть по ее правилам: правда, и не только же потому, что, как та и ей же уже сказала – ей же ее не переиграть, а и тем более же не уничтожить, равно, как и не выиграть же и у нее, а еще и потому, что «Если не можешь переиграть, уничтожить, как и выиграть, возглавь» или еще так «Уходим от темы? Уходим, уходим, ухо-о-одим…». И пусть же тот раунд – был пока за ней! Но и «был» же: «…наступят времена почище». – Ведь его и не было… изначально еще, если что: к твоему же все сведению и… чтоб ты знала, до-ро-га-я! А ведь, и вроде бы, одно дело делаем.., а как будто бы и нет. Прекращай и так себя: грузить и изводить!

– Дома нет желания появляться и раньше, чем это… стоило бы с-делать. – Обреченно вздохнула София, слегка кусая нижнюю губу.., но и не добиваясь, таким образом, от нее и «соли». Только же: если вдруг! И какая есть еще… незажившая ранка. Да и почему бы и нет: и не сбить ей – горечь травы и сиреневых лепестков сирени… в глотке? – Поэтому и стараюсь, в основном, брать заданий и… по-максимуму же: чтобы и приходить, нет, приползать и без задних же ног. Да и без них же самих! Как и без них же, и «оставаться» еще, на подольше. Так же, хотя бы, ведь и не чувствую, благодаря этому, ничего иного, как и инородного… Надеясь же, что когда-нибудь – ей все же не престанет бить лежачего, и труп, и мы обе же встанем и будем в выигрыше… от этого, как ни крути: она – свой маникюр не испортит… лишний же раз, а я и косметику – также не потрачу.

**

…Каринка! Карик и Кари… К Карине и… Кари-на!..

А нам ведь позволено любить свой же пол и строить с ним же семью, не знаешь? И всем ли и так уж разрешено? А позволено и разрешено ли – ею самой? Разрешила бы, позволила бы, вот, и она?.. И мне? Я же ведь даже бы противиться не стала, если бы да, и сразу бы отхватила свой… лакомый кусочек! Шут-ка! Коне-е-ечно… Но и нам ведь можно так шутить, ну, между собой. Да и не между… В принципе! Кому ведь надо – тот поймет. А кто не поймет – тому и не надо. И его же все… проблемы. Поймет, значит, «после». Или вовсе; и… нет!

…Подруга… дней моих суровых. Подружень!..

С самых первых дней же… здесь. Да и в принципе: здесь! Да и там… С карт-бланшем же, и проходкой, в виде меня же и… туда. А она – для меня: и… здесь! В моменты до и периодического лишь еще… спуска. В моменты же и после, и периодического уже подъема. Да и никакого уже, собственно-то! От детского сада.., что я и не особо-то помню уже, если честно.., через школу, колледж и… до, вот, университета!

Мы же с ней – одногодки. Помнишь же… еще? Собственно, как и почти что: с Никитой. Но и где только он – на первый и… последующие взгляды. Как и человеческие мерки! А мы с ней… Прос-то! Ведь и мы же еще – не обратились. Но и у нее, зато, есть… нормальная семья. Да еще и… одна! Способствующая же еще, если и не правильному, с их же или уже и ее точки зрения, то и адекватному выбору! Да и в ее же ведь случае – без выбора. Но! И если же, все еще, сравнивать со мной… И в отличие же все – от моей не семьи… И двух других моих… семей, как минимум… Хотя бы ведь: и однородная. Нет! Это – не один из плюсов. Но, как для меня же, и по мне, глав-ный. Ангелы же. И оба же… родителя! И пусть же, и довольно редко видятся с дочерью, в основном – пребывая на заданиях, в вечных разъездах и разлетах… Но! И все же. А и чтоб еще лучше понять масштаб моей трагедии – ей не надо думать и выбирать: «Кем же стать?». Набрала тринадцать тел, за год с небольшим… Спасла их… Раскрыла два своих небольших белых крыла с мягкими и закругленными, а и главное полноценными концами перьев, с белой, словно бы и ванильно-персиковой, сахарной пенкой в цветной же горошек-крапинку на концах первых рядов перьев, до середины – вторых, а к последним – и по всей же поверхности их тел, с белыми облачками-пушинками наверху, и… вперед: заре навстречу! А… я? А как же, вот, и… я? Как же – мне-то и… быть? Да? Кем стать? А… и добро пожаловать в непараллельный мир и… карнавал тлена, где жизненные цели – вообще ни разу и, соответственно, не параллельные! Те же все… и в том же, да… В работе! Но, и если для людей, это было – что-то еще среднестатистическое и обыденное. В превалирующем же проценте – вообще неважно. И не пригождающееся же – на всю жизнь: «лишь бы только деньги были…». То у нас это был: вопрос жизни и смерти! А и точнее все же – у меня и… Точнее же – уже не куда! Разве что, смерти и… смерти! Ведь, как я уже ранее и говорила (читай – писала), ниспосланные в семьи ангелов или демонов – становились ангелами и демонами, соответственно. И только же разношерст, вроде меня, по чуть-чуть же и отовсюду, ломал голову: «Куда же податься?». Ты же – ангел-демон! И все. Живи… с этим. И думай! Но и хорошо только… думай. А…

…Раньше было – проще…

И… Да, что-то вроде Советского наследия и… прошлого. Настоящего и… будущего. И от слова же: Совет. Опять-таки… Глупая фраза! А уж без конкретики и контекста.., и подавно. Но и… все же! Никогда же еще не было, чтобы проще и… сейчас. Завтра или… после-завтра. Только: раньше. Всегда: раньше. И… в прошлом!

…В прошлом – было проще…

Всегда же, и в нем лишь, все проще! Ведь оно прошло – и больше не настанет… Никогда! Но вот только почему-то и от этой самой невозможности исправить там – мы и не идем дальше, чтобы исправить… и в дальнейшем. И пусть: не все да и не везде… Не со всеми… Не все ведь зависит и от нас же самих! В разрезе же все еще сделанного (что мог и что не мог)… Но… И хоть как-то! Хоть что-то и… Постараться! Просто попробовать и… посодействовать. «Попытаться»! Направив же, и все возможные и не силы, лишь только – и до инерции, а там… И само уже… поедет! Но мы лишь еще больше стопоримся, останавливаемся… и сокрушаемся же о том, чего исправить нельзя… Замкнутый круг! Какой-то прям и восьмой грех, как и десятый круг… ада: «Ностальгия о прошлом». Не иначе! Сразу после же: Уныния. Но и не оно же само! Хоть и… похоже. Не его и подпункт, как и в случае же с кругами. Просто… отдельный вид идиотизма! Параллельно же – с влачением все того же уб-люд-ского убогого под боком и у бога-дьявола же существования. Без настоящего и… будущего. Занятно и незабавно, однако! Как и то же, что Ложь периодически же шла под руку и с все теми же… грехами. Не выделяясь и не выдаваясь – вперед… Как та же все: Ностальгия! Отмечаясь и отзеркаливая – практически одинаково и… в каждом. А уж в Лени и Унынии.., и подавно. Где, как и не в них, соврешь быстрее, чем и подумаешь… И чем кинешься же что-либо и с кем-либо делать! Как и: самоедствовать и самобичеваться… Никто же не мог быть уверен точно и на сто же процентов, что не соврет… И вот, где же уж точно: никогда не говори «никогда».

И Совет же это тоже знал! Как знал и то, что число тринадцать, будь то спасенных тел или не спасенных душ, тоже же – это не отметит и не отменит, никак. Даже, а и тем более – с присутствием все того же ведь куратора, как и одного же из членов того же все Совета, для отметки и официального заверения. Ничто не могло сказать да и не говорило же, конечно, о том, что никто, в этом случае, не сжульничает и не соврет. Но Совет – все видел и знал! Как и небо. Так что, это было еще одним триггером и еще же одним незакрытым гештальтом. С двусторонностью правила; и «двойных стандартов». Как и права! Где, если кто и хотел в ангелы – и соврал, его сносили обратно. И либо давали ему «вторую попытку» на обращение и повышение.., либо нет. И оставляли в вечных новичках! Ну а если же в демоны – то давали еще и дополнительных очков, к общей же их… массе-куче. Круто? Нет. Кр-р-руто! За то же все притеснение… и «вечную же вину»: во всем и по всем же, вся. Ком-пен-са-ция. Равновесие же… Баланс! И… Гар-мо-ни-я…

Да. Звучало и выглядело, конечно, ужасно. Конечно! Опять же и… Снова. Как и снова же – я с этим никак не спорю. Но и только, и если, это было: вне закона и правил! Вне обращения… и без соответствующего разрешения – на это… После же и самого обращения! И просьбы… на это же. Когда жертвы, действительно, становились жертвами, и как бы это ни звучало, именно убитыми жертвами! И ты верно же спросишь: а в чем же, собственно, разница? Убийство и убийство… Что там же, что здесь… Без куратора и наблюдающего… Но – и убийство же! «Без куратора и наблюдающего». Действительно! И… А может, и самим же куратором… за спиной испытуемого и наблюдающего: и будто бы еще и руками же первого? Выбрав ему свое предназначение, как и свою же сторону – взамен его. Но и без того же ведома! Да… Когда с его же – все проще. Там же еще – есть выбор. И нет насилию… Так, вот… Если рушить равновесие с балансом, гармонией.., то хоть красиво и под музыку, да? Но под свадебный ли марш Мендельсона? Нет. Скорее же – похоронный и… Неважно! В общем! Убитыми – из «личного интереса и выгоды». И не спасенными же – в одном из случаев – соответственно… Ангельском. Как и при обращении же; и обоих! Убитыми, во всех и при всем, вся… Пол-ность-ю… По ангелу и… демону! Но… Да! Изначально, и для вида лишь, как спасение. Для ангела! Как и для демона – убийство. И ведь, вроде бы, поначалу, и не по выданному, выделенному списку… Вроде бы – и для обращения… А на деле… Жжем все; и всех же с напалмом! И уже не поперек и для внимания, а вдоль!.. И не для, а до и непосредственного же результата. А это уже, мой друг, если и даже вдруг, уже статья. И измеряемая, для сделавшего и сотворившего, притворившего все это, в жизнь… А точнее: и смерть… Не деньгами и сутками… Не неделями и месяцами… А там – и не годами с веками, а… Отстранением. Полным и… беспрекословным! Пылью – и к остальной пыли… В бесконечность… И от не беспечности… И во вселенную! Да уж… Если бы в нашем мире были еще ведьмы и колдуны, ведьмаки и колдуньи, то… Это было бы, и определенно, их фишкой и изюминкой! Черная… магия! Не будешь счастливой(ым). У-у-у… Куда уж и чернее, да? И так уже: одна тьма. Все воюет и воюет – со светом… Да так бои и выигрывает. Не доходя… до десерта! Но ведь я же и сама читала – о таком ритуале, если позволишь, в одной из поправок и… еще пока что черновой и, вроде как, еще и при «первом чтении», если не ошибаюсь, к статье закона же о равновесии и балансе, гармонии. Где описывалось действо, как раз таки, и с тринадцатью же телами-душами… Убитыми! И в том, и в другом случае… И я ничего не перепутала! И нигде не ошиблась! Как и в том, что… выше. Ни в словах, ни в знаках… Именно: с телами-душами. Не в разнобой… И не «по порядку» – как в случае же со мной… И без некоторого же промежутка между… Именно – в сборную солянку и винегрет! Без оговорки на человек или… Или! Всех и сразу. И в одно! Но – и тринадцать. Опять же! И без кавычек… Чтобы устроить и что-то наподобие же все: революции и… свержения власти! От полностью же сбитой статистики и, соответственно, разрушенного равновесия с балансом… и гармонией. В уточнениях же к ней, как и к некой же преамбуле, подобное именовалось как: «Переселение душ давно ушедших и в тела же новоприбывших». «Пододвигая» же здесь – как души, так и тела. Да еще и душу в теле – другой душой… Не знаю, насколько это все правда… И «правда» ли? Возможно ли это, на самом-то деле? Не довелось же ни у кого еще пока спросить… Да еще и не принято же это! Не оговорено до конца и не сказано же во всеуслышание, тем более. Не предъявлено в руки и под глаза – на нормальном и заверенном официально носителе… Как и сами способы борьбы с… этим. Если и не «ликвидация полностью». И на ранних же стадиях! Вроде и каких-то же своевременных мер пресечения: дополнительного наблюдения, слежки за скачками в «приходе» и «расходе»… И именно же: равными. С саечками-галочками: и там, и тут. По одному и… тому же заданию! Как по душе, так и телу… И… Да. Прости! Слишком: материально и меркантильно. Но ведь и баланс… На то он и баланс, чтобы диктовать сухие цифры. Как и сами же: задания. Не думаю, что стоит ставить дисклеймер, а там и… уточнять такие вещи как: «Внимание! Данный текст носит исключительно развлекательный характер. И ни в коем случае никого не призывает к насилию. Не несет в себе также и цели кого-то оскорбить! Все персонажи исключительно вымышлены. А события, как и все же совпадения, случайны. Все причастные к этому беспределу и вакханалии, “бого” и “дьяводельне” – мирные, милые и законопослушные граждане. Будьте же и вы – такими же! Ведь тут присутствует и ненормативная лексика, “нецензурная брань”, а она… А.., кста-а-ати. Да! А не пойти бы и вам, моралисты хреновы, в!..». Ну, и так далее. И тому же подобное… Ты понял меня… И «понимаешь»! Да и тебе же – это и не надо. Как и нам же всем, походу, даже, хотя бы, и уже обыденных, стандартных мер законного урегулирования и наказания… Вроде и тех же все сроков, казни и отстранения… Помнишь же? Вроде как есть, а вроде как и нет. Не было же еще именно такого случая и явления народу, чтобы предусмотреть и… все. Тем более! Накидали же, примерно, возможные варианты и.., вот! Обсуждают – до сих пор. А ты и думай: «Не с бухты-барахты же – такое возникло. Должен был быть и повод… Довод! Мысль… Сон… И если же уже не в руку, то и в ту же, еще пока, но и голову». Будет ли это?.. Не будет? «Предостережение» ли это? Или уже: угроза и стопроцентный факт? Вот, только думай и гадай… Но и имеет же все же место быть «правда», правда? Ну, согласись! Мы-то, вот, имеем! Отчего бы, и такому вот, не быть? Чем бы дитя ни тешилось… А недовольные были и будут всегда… и везде, вся. Во все же и времена! А уж и в ухищрениях для избавления от гнета и притеснения… Явно – не уступали и не уступят, не будут и уступать, в дальнейшем же… и друг другу. Могли и такое ведь придумать… Раз уж и не такое… Не повторяться же! Ведь и иначе бы – было неинтересно… Да и законов… не было бы… столько. Обязанностей и обязательств… Требований и правил… Не только же котов в микроволновку не засовывать и верблюдов с вертолетов не скидывать… А еще и души к душам… в тела – не переселять… «Убьет». Ага… «Убь-ют!». Что ж… Зато – и подготовка к взрослой жизни… Ни дать ни взять! «Вы готовы дети?». Нет, Совет! «Мы не слышим…». А можно ли быть готовыми и хоть к чему-то? «О-о-о… Кто проживает на дне, как всегда?». Мы, да, только мы! Надо ведь научить-ся и уметь всегда и везде, вся – и все делать, как и делить на три. Все – на три! И даже – что не делится… Тем более! И ладно ведь, хоть еще и не на ноль, да? Хоть какие-то и общеобразовательные скрепы сохранились! А как научился, сумел – и гуляй вальсом, Вась, ешь опилки, ведь ямы – директор лесопилки! На «худой конец» – и от спиленного, перепиленного и стертого в порошок… прошлого. Нос-таль-ги-я! Но худой конец – это же не про нас, да? «Вась»!

А куда же, вот, и без исторично-истеричных шуток… ниже пояса, ты мне сам скажи? Особенно и когда их разрешили. Тем более, когда лично и… Карина. И Кариной же – все плочено, как и разрешено! Вроде и того же, чтобы носить… белую шапку. «Интересная логика» и при ее же отсутствии, не правда ли? Как и сами же – ее приступы смеха… Прис-ту-пы! Где в потоке несвязанного чего-то, как и сейчас же я и с тобой, она может выдать – и такое. А какое: такое? Что: «Белые шапки – носят только г*и». Мне же. И в лицо… В то, что на голове… И под белой же шапкой! А потом же еще – и скрупулезно, сбивчиво и смято, для чего-то, но точно уж и не для кого-то, отчитываться и оправдываться, что, мол: «Девочкам г*ями – быть можно; и даже нужно!». Все еще и для того же самого «здоровья», видать. Ну и, в конце-то концов… Да. И хоть мне эта информация – была и не нужна. Как и само «разрешение» на это… Но… Видишь же. Пригодилась! Не все же то и так, как мы только лишь это видим… Как и, в то же время, и в том же месте… И как же это видится… изначально. Как это, и в первоначальном виде, и изначально же… кажется. Не все – и просто так. Не случайно! Разрядила ведь… обстановку? Ну, а если интерес «к мальчикам и от девочек» – этим можно, все же еще, и как-то обосновать, то ты смело можешь играть и сыграть же в это… и в обратную же сторону: «Мальчики – тоже могут быть л*сбиянками, в таком случае». И… Не знаю… «Носить черные шапки»? Ну, хоть где-то избавились от устаревшего штампа – вроде розового и голубого цвета, да? И полностью же… избавились. Не поменяв местами. А нав-сег-да! По крайне мере, здесь и… никогда же не говори «никогда».

И пусть же у нее и не было, как такового, выбора, но и у меня его не наблюдалось, особо… С полукровью и… таким-то отцом! Но – не в этом ведь было и дело. Дело было, как раз таки, и в том же слове: никогда. И в свободе! Которую, вроде, и дали – не дали… Да так еще же и забрали: не забрав. И так посмотреть… А нужны ли и они? А она и… одна? Когда сам же – мыкаешься и не можешь решить: «Какая чаша, и все же, перевешивает?». И вроде хочется.., но, в то же время, ведь и колется. Везде же, причем! И во всех же… местах. Не тараканы в голове; и бабочки в животе… А стекло и… завернутое же еще в стекловату! И это ведь могло затянуться – и очень надолго. Как выбор, так и… само обращение-инициация! И, конечно, когда уже переваливало за все возможные и не принятые дополнительно, искусственно и… «по обстоятельствам» сроки определения и… освобождения мест для новых и новоприбывших – Совет уже решал сам! По всем словам и делам… Как и грехам и порокам… И лучше же было, опять же, до такого не доводить! У них же и так дел, да и по всем, вся и всему, было с горкой и… больше. Двойное, а то и тройное… внимание? Да еще – и к одной персоне? Точно же – в плюс и ей же не встанет. Как и точно: не только в укор. Опять же, если растянуто и дотянуто до такого – самой же персоной. Наподобие же все того, что: «не хочу – не буду». А и не прям какой-то и из ряда же вон выходящей ситуацией. Когда самому и одному – не справиться. А уж и тем более: с куратором. И такое ведь… бывало! Проще же всегда было сказать – чего и не… Ни-че-го! С ними же, как и без них, было просто… никак. И раз уж было и есть – все. То тогда – и не для всех. Чтобы уж не всех и под одну такую же «лиходейскую» линейку, как и гребенку. Всем же тоже не понравишься! Но и не все же выказывали мнение… на этот счет. Придерживаясь личного мнения и пространства! Но да, как и со всем – были и противоположные веяния и решения… Мне-ни-я! Хотя, и интересно: «как может разниться понимание личного и у каждого же из нас?». И дело же не только в том, что все – разные. И отстаньте уже все и от всех! А еще и в том, что… большинство же тех, кто постоянно уповает на сохранение своей личной жизни, как и пространства в личном и тайне, почему-то свое личное мнение горланят на каждом углу! Во всеуслышание! И я же не говорю сейчас, что это неверно и неправильно… Странно! Слово-то – одно. Но только от ситуации и ее же разреза – почему-то зависит: в каком именно понимании и значении оно будет использовано! Говорим же вроде по-русски, опять же – большинство, и не только то, а так ведь и просится же эта вездесущая и отбитая выбитая же уже где-то на подкорке и уже не сознания и самого сознательного, а бессознательного, таблица неправильных английских глаголов: «Be, was/were, been – быть, находиться». Личное? Да. Но и не «личное». Грязь разлита – купайся! Не хочешь? Так я покидаюсь и попрыскаю ею в тебя. Не хочешь… «Не хочешь», а надо! Да я и не против же, собственно. Сама ведь… и налила. Как и масло… Видимо… Хоть я – и не Аннушка… Давай! Покажи и докажи же мне – свою испорченность и… ручки! Ну, где же «ручки»?.. И зачем же, вот, тогда и… «свобода»? Если все равно все как начиналось, так и заканчивалось же… ими? С чего же начали – к тому и пришли… Та-дам! Не «сюрприз». И тут же: «Вот, что я… НЕ… люблю!».

Но – вернемся же к «предкам»! Моим и… ее. Я же ведь могу больше не объяснять свой субъективизм-скептицизм, плавно перетекший бы, от соотношения и сравнения семей, в зависть? Нет. Шут-ка! Ладно. Правда, что и: нет. Могу и не объяснять. И могу же – уже перейти к сути. Правда? И говоря… обо мне же вновь, как и не моей же семье, удочерившей, и моем же положении в ней, опять и… снова, да!.. Как ты, наверное, и правильно же уже понял – я частенько часто оставалась у них у нее. И пусть реже, ведь и, чем она же сама, и своих собственных родителей, никто кроме ведь еще не видел, в том числе и я… и Ник.., но и… все-таки. Периодически… мы и с ними, все же, пересекались. И тут же: терялись. Благо, еще и не развиделись: полностью и основательно. И я бы могла сказать, что именно это, а именно – их почти полное и бескомпромиссное отсутствие, давало мне возможность «ночевать», а там и дневать у нее. Но… Тогда бы я соврала и выставила бы все это, как и их же самих, в дурном свете. Если уже, и ранее же, этого не сделала. Рабочий ж класс! Не безалаберность… Нет, пожалуйста! Они – любили, и любят, свою дочь. И не только же потому, что: служители света. Они… просто, как родители, делали и все это: для нее. Как и для ее благополучия, и благосостояния, по всем же фронтам. Пусть и с допущением, как и существенным где-то упущением, в виде редких встреч и частых расставаний… Но – и не прощаний же! Любящие ведь… родители! Не помнят и любят, а и тем более уж не скорбят, а изначально же не забудут! И без насилия. Что – важно! Какого-либо… Не «бьют»! И… Все! Так.., вот. Да. Это не было причиной, как и поводом… Редко, но и метко я «залетала», и налетая же, и на семейный их сход-сбор! Как и на день-два – пропадала с ними и… ней.

С этой ж… шатенкой… не соскучишься! Тот же еще… темный демоненок и в белой же юбке. С нимбом! Хоть, и в оборот. Но и не в укор – все той же Полине… Не уверена, правда, что уже и писала: о ней. О ее, и нем-то, да! Как и в том, что и сам же Никита, и в этом… не ее разрезе, все разместил и по порядку… Но и пусть же это будет: так и здесь. Если что – вернешься или перелистаешь… …она ведь была и Александром-то в юбке. И именно же: как светлая его сторона… И никак иначе! Тихая и добрая… Ласковая и нежная… И местами лишь: смирная и спокойная… Свет-ла-я. Более-менее, да? И местами! Не забывая: и о демоненке. Как и почти: волке в овечьей шкуре. И тихом омуте… Обо всех тех же ее хохмах, перлах.., что я и не все же здесь описала… Не вывезла просто, смеясь через слово.., ручка дрожала! Но и как пример – выше. Овцы… Шап-ки… Не: в единственном числе! На нее ругаться, как и с ней, мы уж не будем. Как и прощения за это просить – я не буду сама… тоже! Больших шапок, и из семи-то овец, пусть и не выкроить никак… Как и из девяти! Собственно, чего и следовало ожидать! Неудивительно же, совершенно… А вот несколько средних и ровное же количество маленьких – овчинка точно выделки стоила. Для тех же всекукол… или для ее же фигурок из киндеров. А ты думал! Не просто же и так звезды сошлись… И те же все – кольцами-то обменялись. А «мы», и все с той же Полиной, еще и браслетами. Все же ее «любовь к развитию мелкой моторики» с нами сделала! Не то, что я, правда? Не беря же в расчет и «игры теней»… Где я – и «заяц», и «собака», и «бабочка», и… «колокольчик». А есть и такие приличные и, главное, цензурные фигуры из пальцев, да. Как и «пианино»… Большим пальцем проходясь от мизинца и до указательного же на левой руке: и так же на правой – только уже от указательного и до мизинца. И одновременно! А как забыть – одновременное поглаживание живота и удары по голове? С тех же все и двух рук! М-м-м… Сказка-песня! Но… Да! Только же это – я и могу. Не могу же только «пальцы веером» и до конца раскрывать. Точнее… Только: как лягушка. А и еще точнее… Некуда! И только же – без перепонок… Большой – всегда отдельно. Указательный и средний – вместе и отдельно же: от безымянного и мизинца. Где уже те, и под стать же им, вместе. На три части… деля их! Аля: привет, Земляне! Мы – инопланетяне. Зато и на ногах – аж на четыре. Где большой – также отдельно. Указательный – отдельно. Мизинец – отдельно… Но, вот, средний и безымянный, как… грибы подберезовики или маслята… и после дождя же: вместе! Сиамские близнецы, прям! Не разорвешь. И не разрежешь… Не «разделишь»! Нет, на самом деле, можно было бы. Если и осторожно. Но папа оставил: так. Не опасно же и для жизни? И ладно! Но что и с меня-то самой возьмешь? Все же – брачок и… на производстве, фабрике же игрушек! Два заячьих зуба. Левый палец – на правой руке. И два таких же – на обеих ногах… Но и, как говорится, кто и не без греха? Зато хоть и средний – не выдающийся! А вот наш ангелочек – и тут напортачил… Отличился! Вместе же и с «чересчур плотным» одним волосом на голове. Таким… светлым-светлым!.. И словно бы: усы и у… кис! Но и как – только же лишь один и… ус. Бело-рус. Кхм! Скорее же: и Никитус. Никитос… Ха! Одной же длины; и со всеми. И вырастающий же – на том же самом месте: при вырывании или выпадении… И всегда же: один! Как и Ни… Нет, я ни на что же, конечно, не намекаю, но… Но и не одной же мне – с перцем и изюмом ходить, правда?! А я же прям, и еще тот, целый… кекс! Для булочки же… и с корицей. И думай же – как неслучайно совпало: все и в… одной. Или как я же, и все-все в себе-я же, поместила. Не придумываю ли?.. Не преувеличиваю? Не путаю ли и следы? Вот, так… И неслучайно! Стран-но… Странно, что я и раньше этого не вспомнила, как и не за и написала. Но что у кого болит, и больше, тот же о том и говорит! Руки же вижу и чуть чаще, как и зубы.., чем и все то, что и ниже пояса… И нет, конечно, я осведомлена, что там. Но и… с некоторых пор – мои руки, как и глаза, ниже и той самой грани… не заходят. И не опускаются… И в эти же самые игры – не играют! Не удивляйся. Поначалу, и я же сама уже даже думала о том, что… вышла в тираж. Как и: издалась! Так и не исписавшись же… до конца. И что «а/ч\д», для меня, уже не будет прежним… Приобретя же уже новое значение: аромансексуалка-чайлдфри-девственница. Как и снова здорово и… на исходные! А может, нет. А может, да… А вроде и да, а вроде и… нет. Как и все вокруг, и внутри же, собственно… Да и если же, и впрямь, разбирать и задуматься… По-думать! С «ч» – все как-то было же гораздо проще и… ближе. Роднее… Хотя, кому и как, опять же, посмотреть… Так как и было же связано – скорее с отцом… Нежели, вот, и с матерью… Хотя, и с ней, в каком-то же смысле, тоже! С отсутствием и обоих же родителей, в общем, в жизни – того же все чайлда… Меня! То периодически же отсутствуя, но и всегда же, при этом, являясь и имеясь. То и сменяясь – периодически же лишь имеясь в наличии и при полном же основном отсутствии. А потом же ведь это еще и укоренилось, разрослось… И оставило не только след.., шрам на поверхности. Как и то же все пятно, да? С корневой же системой под кожей… Как и полное понимание, что: «Я, и так, не хочу!». Для своих уже, и детей, я так не хочу. А там – и самих же: детей. И… Да и ни для каких. Ни для кого… Быть же и такой – просто не хочу. А надо! А я ведь – и буду! Ведь это все – плоть и кровь. Банальные повадки и… отзеркаливание. Не только и само ведь родство, но и… «пример». Культ личности… и ориентир… Маяк и кумир. Без «малого»! Как и многого… Но и тут же ведь – и делать также, только потому что: поэтому? Увольте! И потом же ведь – почти же уже и пришла к итогу… Может, это когда-нибудь и изменится? С кем-то! С кем-то и… со мной. И во мне же… самой! И может, даже не с кем-то там и… эфемерным. А прям, рядом… и близко. Тем же: близким и… своим. Родным… Но… Нет! Осталась. Пока же: так. Разочарована же. И расстроена… Ра-зо-ча-ро-ва-лась! Патово и… Во всем. И во всех. Вся. С некоторым… некоторых же все пор. И ведь только после же всего, и сейчас, вдруг, вот, вновь же и… думаю, что и… ничего страшного. Просто же там и тот, урод и мудак, попался!.. Сначала сам и все делал, как и больно же – после. Запрещая уже, во второй раз, и что-либо же делать с собой.., но хоть и не с ним же, и разве же только в мыслях, как и я же уже сама и… за себя. А затем и за ним же – опять двадцать… и та же самая пластинка. Но, правда, уже и с другим итогом! И вовсе еще: не с итогом. Ра-но! И пусть и не менее… Может, в каких-то моментах – даже еще и более… болезненный. И прям же уже – в процессе и непосредственно же всего… Но и это же – явно стоило того! Он стоил того, чтобы… Пересмотреть себя… Свои взгляды… На все и… себя. Любовь… и к себе. И… Пусть не до конца и не по всем же пунктам… Не стопроцентно и не дотошно… Но я же еще работаю над этим и с… ним. Можно уже сказать, что и… мы? Пора бы. Пора! Пора-пора-порадуемся… Хоть… когда-нибудь. Хоть раз – в жизни смерти… Хоть одна запись… будет не прервана мной же и дописана же до конца?! По пунктам и одного же плана; и не вразноброд! Не с миру по нитке, а… и страны, как и города, по кусочку.., а так, как и надо. Как это думалось и виделось – изначально… Видимо, нет! Эх… Даешь полет фантазии и воображения! Ура-ура-у… Нда! То бишь… О чем мы? О чем… мы… были? «Мелкая моторика»… Класс! А… Точно. В разрезе же и Карины – это было. И было это… вроде тех же все вышивок крестом и бисером… Картин из страз… Изготовления украшений: из все того же бисера, керамических фигурок и бусин, пайеток и янтаря… Поделок из бумаги, салфеток и соломы… «Валяния»… Елочных игрушек из папье-маше… Закрашивания картин по «цифрам»… Собирания пазлов, вязания вещей: всевозможных и не размеров… Выжигания по дереву… Вырезания ножницами и ножами по всему же и… всем. Да! Нет. И могло же, конечно, показаться, как и подуматься, что любовь к искусству, творчеству, выделке и всего… своими руками – пошла от Александра… И от его же «семейных украшений»… Заказанных, кстати, им же! Даже и не раньше, а очень давно… И не у нее… Но – нет! Хотя, что забавно, оба задумались, начали делать и… сделали это раньше, чем и познакомились же между собой. Но – было бы с кем и чем сравнивать! Где яйцо пашот, «яичница» – скорее я, с некоторых пор еще и как глазунья Карина… Что и «собака же на сене» – на всем готовеньком: и ам, и дам. А где и божий дар Александр… Который только с первым поступлением керамики в продажу, с первой ее партии, а там и вовсе же – с изобретения, сделал все это и у ювелиров… Но и зато теперь же, если что сломается, придет и в негодность из-за износа, можно будет обратиться уже и к ней самой! Буквально, что и к первоисточнику! И одновременно: последней инстанции. В понимании же, конечно, близости и… доверия, общения и знакомства… Нежели – и экономии… «Препирательств»! Но – и без приверженности к расточительству… Перебора! В разрезе… Даже будь то и внушением… В желании получить и свое. С деньгами или без… Но и так, чтобы об этом – тут же забыли… И не сделали же: также. Ни в коем случае же – не воспользовались. Не покусились… Не покушались; и на его же семью! Изначально же – даже не мыслили! Не думали, тем более, сделать так… Да и «иначе»… Никак! Во избежание воздействия, а там и «заговора» на украшения, к примеру. Будь то их половина или полная, полноценная… и копия. С буквами и на их с Никитой кольцах – была же, как раз таки, уже именно ее придумка! Как и отворачивать их от всех – ее же задумка. И вот только не спрашивай: зачем делать это, чтобы потом прятать? Чтоб было! И все. Что-то… свое. Он – ее. Она – его. И они – не прячут! А все также держат: при себе и у себя. Все видят?.. «Видели»? И что?! Они ж – не прятали. Не в этом же был и «смысл». Не в прятках… на видном месте. Их и так самих – все видят. Куда уж больше? Да и не потешить собственное эго… Как и не: так не доставайся же ты никому. Не мой, моя.., значит, ничей и ничья. С широким же шагом и куда-то… в сторону «Дездемоны и Отелло»: Молилась ли ты на ночь? Нет. И могла бы я, конечно, сказать, что это только лишь потому, что ей никак нельзя было себя же им пометить. Но… Нет! Это ведь: не телесное. Как и не общественное! Не у них! Ты же видел (читай – знаешь) – даже палец: не тот самый! Хотя… Может, и тот… И нет! Мы же – хорошие подруги. Не: лучшие! Что-то же вроде разницы: между мудрой и любящей женщиной. К гадалке… На свидания не ходи! If you know what I mean… А если: нет. То и… Think about it… Будто и послала прям! А что делать? London is the capital of Great Britain: уже же как «штамп». И аттестат о не образовании! Что-то вроде: Как пройти в библиотеку? При любом… неудобном случае. И на случай же НЕ важных переговоров. В любом месте – веселее вМ… вместе. Знания английского языка – для не начинающих! Совсем… И к той же все таблице! Но оттого же еще и хорошие, что не лезем дальше: данного и положенного. Не к покладенному! Ради… Совета! Держась на грани – шуток от нее… в сторону меня. Кося же под «Ромашку», романтику и… лишь слегка заступая на темную сторону, с дарами-печеньками, инцеста: из и с претензией от меня – не в разрезе же исключительно же семейного дела придирок от меня же, что: Без нас же, все же, католики-чертилы, обвенчались. Поженились – и радуются! Не пара – мы. «Не пара…». Да-да. И не: «Непара»! И не «…нормальных». Да и черта с два! Два… черта! И чертилы.., ну! Но и мы опять – отвлеклись! Кхм. Да. Ничего нового! Ты же уже прекратил обращать внимание? Надо – и мне прекращать… Как идет – так и идет. Я художник – я так вижу. И пусть от слова: худо. И вовсе же – не видя… Да!

Пусть на рожон она сама и от себя, и не только за себя же, не лезет… И сама же ничего не начинает, как и не зачинает… Зато – впрягается же после; и на раз-два! И тут бы сказать, что все же ангелочек с «браком» и грязью попался. Но на деле же – только из справедливости и ангельского долга… А еще: из-за семьи и за брата и двор.., конечно. Глотку ведь перегрызет! И это же: не как Роза. Ведь и… как же она потом улыбнется… Какие глаза сделает… Не хуже ведь и Кота из «Шрэка» и Морта из «Мадагаскара», в симбиозе… Где-то между еще – рассказав о мире с пони, что питаются радугой и какают бабочками.., с запахом же роз! И конечно же, конечно, с лунной походкой… С какой-нибудь еще и… задрипанной ромашкой на голове, наперевес! Я же обещала не ругаться! Час-то… Да и в отношении же н-ее. Но как же еще да и ко всему – НЕ тонко и НЕ намекнуть – на дурдом, да?! И плевать, что вся в крови… В ошметках кожи и мяса… Мышц и подкожного жира… Ангел ведь! Просто: ангел… С нимбом… Да! Расколовшимся… Нет! Как с отсветом и молнией – от демонических рожек. Но мы же ведь еще и стоили друг друга! Да и, до сих пор же, стоим… Без ценников! Нет-нет… Не продаемся. Говорю же – были бы: отменной парой. Но! Увы и ах… Никита! Да… Да она ведь даже будто и придумана им. И сделана же – для него же. Ему же и под стать! Одного же роста с ним. И выше… меня же. «Маленькая», хрупкая… Но такая и женственная, вместе с тем! Пусть и с достаточно заметно широкими плечами. Шире, во всяком же случае, чем и ее же весьма суженые бедра. И с почти что плоскими ягодицами… Но зато – с небольшой и упругой грудью. С суженной линией и талии… И с длинными, стройными, подтянутыми ногами… Как и руками. С длинными и тонкими пальцами… Да! И если же у Никиты они – компьютерные и, соответственно же и по большей же части, под клавиатуру. То, вот, у нее… По-девчачьи. Женственней и… моднее. Барабанная дробь! Да. Под телефон. И камеру! Как его же., и Никиты, так и отдельно. Да-да. И еще раз: да! Противоположности… вновь притянулись. Шут-ка. «Клавиатура» же – есть и в телефоне. А вот теперь и точно: шутка. Век технологий… Уже и давно наступил-то! И думаю, да, как и видно, не заканчивался еще… Ничего тут, и в нем, не попишешь… еще. Но зато, когда мне захочется или прям очень понадобится сайт с фотосессией, тоже, как и Александру – дважды, далеко идти будет не надо, не придется. Команда «selfmade» почти что и собрана! И пусть из таких же, как и я, почти и около того профессионалов… Но зато же – уж что-что и у кого-кого… Так и у Карины – был вполне и достойный «бэкграунд»: как и есть же сейчас… Что это я? Выгнала, так еще и закопала! Похоронила, прям. Кхм… Женя. Дистанционно же, пока что. Все же… Но и… все же. Есть! Опять же… Как и у нас всех. Только если у нас и по жизни, то у них же еще – и по профессии: есть они и друг у друга. И пусть же еще непрофессионально… Как и он же сам, к примеру, и для той же все своей Полины. Но… И соцсетей же Карине – вполне пока хватает: для развития навыков фотографирования и съемки же коротких видео… В наложении фильтров и масок… Создании коллажей… Обработке их… Во всяком же случае, пока не жаловалась! И не просила позвонить и вызвонить, вызволить брата сюда. И хотя бы же пока, и просто, к ней же, не мне, самой… Да и не уверена же я, и сама, что смогу! И что он – приедет же так, по звонку. По первому, ага. Тем более – и моему. Нет, он – не гордый! Не настолько, во всяком же случае… Но я бы пообижалась еще, наверное, на его месте! Хотя… Уже даже и Влад, вон, вернулся… Полагаю. А он… И не встретил… Не приехал… Странно! Но – не будем уж слишком и о грустном! Пока… Да еще и в разрезе: н-ее же. И где она же – встречается… с Никитой! И… невеста-жена его! Я, как и прежде, как и ранее, должна была попытаться, Ник! Хоть и даже ведь в голове еще представила – твой кляп-ладонь на моем рту… Но, как видишь и уже, меня это никак не остановило: от почти призыва Битлджуса и в тебе. Получилось? Получилось… А после – и отпечатки двух моих основных зубов на ней… Хи-х! Будешь драться – буду кусаться. …все честно! Вот такая вот судьба-злодейка-несправедливость; или еще жизнь-боль! Выбери что-то сам и… подчеркни. Можешь – и про себя. Ты-то – не чертила, да? И тут уже от слова: чертить. Не портишь же: книжки и… себя. Ну, вот и я… Перечеркиваю и… черкаю. Но – и не отчеркиваю же! Лишь с ним же – она сияет… По-настоящему! Блестит, прямо… И живет! Не существует. Да и ей ведь – не так много и нужно-то: для счастья. Не знаю – понял ты это, еще и по ее хобби, или нет? По ней же и самой… уже. Но… Только лишь ее имя, в его же баритоне и тоне, и… все! Только же – и всего. И… Пошла вода горячая! С блеском в зеленых глазах. И с красным румянцем на щеках… С прилизанными лишь для него же волосами. Как только лишь: он любит! Фетишист проклятый, а не киса! С выправленной же косметикой… Раз сто, точно… А там – и пятьсот же: еще сверху. Скомканные полы всего и вся – потными ручонками… И, конечно же, нет, в этот раз – не угадал, не лунная походка прыжки чуть ли и не до небес… Право, и прыгать-то ей – не так и «высоко». В отличие, опять же, от меня… Мне бы ведь еще – и до нее, как-то… До них и двоих! Пусть всего – и пять сантиметров разница. Но! Но тут-то и с ней, ним – тот ведь самый момент, когда не только и выше головы, но и выше голов всех… хочется. Выше и громче… Больше и дольше… Сильнее и… мощнее!

Ну, и она же прям: девочка-девочка. Во всяком случае, и поболее-то моего. Но и это – не от желания или не желания «открывать» ноги или зону декольте… Ру-ки! Хотя… Нет! Из-за этого. Пусть и совсем не главной причины… всего маскарада! А что и главное блюдо? Из-за некоторых… дополнений… к моей же конфигурации, со стороны моей же матери… Левая сторона – всегда должна быть закрыта! И в моем… несвободном распоряжении: лишь кофты и рубашки, джинсы и брюки, юбки и платья, кроссовки и кеды, ботинки и сапоги… Но – и с уточнением – ДПТЗ: длинные, плотные, темные, «закрытые». И иногда лишь только: балетки и туфли. Но и то же: чтобы под длину. И так же, чтобы ни один сантиметр и ни один миллиметр кожи не был и не остался вдруг «открыт». Не сказать, что я была и как-то против этого… Удобство всегда было на первом месте для меня. Как и комфорт! Главнее и важнее… Чем те же все: девчачья красота и яркость… «Короткость»! Продырявленность и просвечиваемость… «Открытость»! Но… Вопросы же, все-таки! Как домахивали, так и домахивают… Особенно: весной и летом. Зато зимой и осенью – я чувствую себя.., как нельзя лучше. Хоть и всего-то – первый год… с этим. Да и не весь, собственно… Полгода и… с небольшим! Но и с этим ведь – можно жить. Со всем – можно жить: и можно же смириться. Если захотеть… Я, вот, захотела! А вот Карина – нет. Она же, чуть ли и не одна, нет, ни одна, одна и точно знает, на момент, и… обо всем. Другие же – могут лишь пока догадываться… Или даже: и знать… И тут же ведь: уже и не все. Да! Ведь это, как и их «пара» с Ником, не было большим секретом для маленькой компании и по секрету всему свету… Но и не наедине со всеми! Не выпиралось так уж мной… Не считала я это уж чем-то таким, чем и стоит-то поделиться, хвастаться! Мученик же! Да! Ангел-демон-мученик! А должен был быть ведь: и человек. Принцип-девиз по жизни: вытерпеть, выдержать все и… умереть за всех! Ну и… все такое. В том же духе и… на тот же манер. Что-то близкое к садо– и просто же мазохизму, с камикадзе же и в одном флаконе. Умираем ведь в муках: и возносимся – в страданиях… Пожалуйста, можно я не буду и здесь писать: законодательным и нормативным языком? И да, пусть я и уверена, что ты поймешь… Я же – понимаю. А я – это ты. Ты – это я… Пусть и не так давно… Но и не: недавно. Все! Не и из-за этого же. Просто… Я – пассив и сабмиссив. Угадай, кто актив и доминант? Мать! «Куратор» же… И та, что в основе своей, и в основном же, подвергает меня и всему… этому. Всему же спектру оттенков – в изучении границ дозволенного: не только телом, но и душой. И ввергает же в… это! По закону и на законодательном же, нормативном уровнях. Внимание!.. Вот сейчас-то – и тот самый же дисклеймер! Но – немного в другом разрезе… Насилие в разрезе этих, и статей, разрешено, а не запрещено! Но и только – к этому же конкретному виду ангелов… Да, как и «демонов»… Ну и их смесей… Смесей и… с людьми. Среди людей же и «чистоганом» – я пока таких не встречала. Ну, и ко мне же, в данном случае. Что она и делает! Плохо же тут только то, что я, наверное, единый и единственный: изгой общества. И семьи… Семей! Без урода, да? Как же… и без него? Я – единственная, кому не выдали пару! А новичкам же, обычно, выдают ее. Либо материалы – по тому, что… имеем. И не храним! С такой же… болячкой. Чтобы они вместе, учась и на ошибках друг друга, ну и собственных же, совершенствуясь еще, таким образом, дошли и… до верха. Исполнив: свое предназначение! У меня же – такого не было. И, до сих пор, нет… Ангелы же, как и демоны, да и всевозможные, и не, их смеси с людьми, или нет, опять же, вокруг меня же были, и продолжали, продолжили быть, все же это время: всех возможных, и не, конфигураций… Но – без звездочки и… подобной приписки. Без: постскриптум! Пока я же – справлялась со всем и… одна. Скажешь, что: Все верно!.. И мученик на то и мученик? А я же отвечу, что: нет. Хотя бы и потому, что я не знаю, где предел… совершенству. А его ведь – и нет! Как и идеального! Все – просто! И мать делает все, что ей заблагорассудится… Вот, так! Как она это видит – так и поет… А мне и все больше НЕ кажется, что я умру быстрее, чем прозвенят же, и там, колокола… И не в тот же «срок», который мне же был выдан! Хотя, может, там и по-другому все… И сроки же: другие. И принцип сам – другой… Другая и структура. Может!.. Не знаю. А кто – знает? Роза! Удобно, не правда ли? Принцип: не засорять себе лишним мозг, делегируя и отдавая, как и отдавая-сь же под отчет и ответственность другому и другой, другим – прекрасная идея. Великолепный план! Да? Надежный, как швейцарские часы. И так же вставляет, как и… «план»! Ага. Но и это ведь не значит, что сомнений нет… Чтоб; и прям никаких! Есть… Как и во всем. Всех и вся. И заставить бы себя, конечно, обратиться к отцу или… брату. Как и в больнице: просто спросить… Но и я ведь: дурная! От природы и… с воспитанием: не напрашиваюсь. Не навязываюсь и… не утягиваю их, да как и никого же, лишний раз – своими проблемами и заботами… Жалобами и потребностями… Ну, вот такой я человек… Да. Никакой! И не-человек же, вовсе. И что, меня теперь… бить? Убивать?! Наверное. Просто, я и не уверена, что… нужна. Пока мне же самой ни позвонят… И пока мне же сами ни напишут! Сама же я – ни в смерть жизнь! И здесь вновь – не про гордость, как и гордыню. Так, что… Пока Карина, и вынужденно, покрывает меня.., время от времени. От Розы и… всех. Точнее – из-за первой и… А там уже – и все правильно. И мою же ложь… всем. Да! Ну, я же говорю, что возможно и она «борщит». Возможно! Никто ж, кроме той же Розы и… Совета, не знают всей сути и тех же тонкостей. Все держат – у себя же и при себе. Все назначения и… предназначения. Для чистоты эксперимента данных… Не «сюрприз», ага! А скорее – и чтобы раскрыть, и раскрыть-ся, мне же; и последовательно… Душе и телу… Друг за другом… Не: в смесь. Иронично, да? Но, как говорят… Еще скажи, что я: исключение из правил. Ага! В какой-то степени, но… Не и целиком же! И все сети ведь тоже держит Совет! Такой прекрасный век – гугли все, что дает тебе сам интернет. Интернет, подконтрольный им! Все, да. Да вот и не все… Степень? А что: степень? Как и поисковой запрос – об этом! Может ли ангел-демон-мученик ползти и после всего, как это делала я же? Вползая, буквально, на пары… На пару же все и с Кариной… Которая хоть и делала вид, что верила!.. Как в принципе… Так и в правильность… В догматизм… В иное и верование… «Религию», без малого… Свой устав. Чужой и монастырь… Но и все равно ведь – и с долей же своего скепсиса. Не «выраженного», да… Но: еще и пока. А мне же ведь и уже стыдно! Очень… стыдно: перед ней и… ними же всеми! Что я и… сама-то не знаю.., не знаю и почему, почему так и… боюсь же спросить! И прочие… девчачьи загоны. Ту-по! Сказала же и та, кому за… И давно ведь: не девочка. Да? Нет! Недавно. В общем… Пока – я не могу спросить! Дура, да. Грянет – перекрещусь. Когда уже и окончательно… И бесповоротно! Ничто человеческое ведь… не чуждо! Правда? А уж, и тем более, мученическое. Я же ведь: усомнюсь. Подвергну и сомнению! А мне так не хочется их гневить… Неудобно же. До жути!.. Они ж – не ошибаются! Совет всегда прав! Во всем и… всех! Вся. Так, может, и в этом? Не знаю… Ничего не знаю. Проще и сказать же, что знаю. Но и тоже ведь: ничего! И нормально… Равновесие. Да? Баланс… «Чаши весов»… Гармония. Ужас! Не хотелось бы быть исключением – и в этом же самом правиле, конечно. Как и по жизни! Но… Если и не иную судьбу, то хотя бы знать – предел фантазии и воображения: по этому же все разрезу – разрезу мук и страданий, боли! Мне же их хватает – и на заданиях! Зачем: дополнительно? Да еще и… дважды. До и… после! С проверкой и… перепроверкой! Посоветоваться бы с Женей, коли и так. И если уж и не с отцом… Но и оторвать его – от своих, его дел? Опять же, от себя, нее и… от его, своей семьи? Нет. Мне же и так важно знать, что хоть у кого-то: все хорошо. По-настоящему и… правде. Да и если же я не могу сохранить мотивацию в себе, как бы это эгоистично и ни звучало, я должна сохранить ее – в другом! С ним и так – мне легче. Легче, чем… если бы он смотрел на меня: с жалостью и состраданием… С сожалением! Как и все… Не надо. Не стоит! Хватает ведь – и Карины. Хва-тит! Хватит: и ее. Хоть и она не верит временами, что с этим точно ничего нельзя пока сделать. Но: нельзя! Пока… нельзя. Опять же, пока и я сама – ничего не делаю. Должно же… с чего-то начаться! В моем же случае – с кого-то… С меня! Не помогу я себе – не поможет никто… Ни-что! Как и всегда. Собственно…

А, собственно, и что? Тяж-ко! Тяжко, как и с отношениями же: Карины с Никитой. Начали за здравие – закончили за упокой. Но уж если начали Кариной – ей и закончим. Ангела и демона… Время шло… А ничего так и не менялось! «Пролог» прошел. Число сменилось… А ничего не изменилось! Подобный, как и подобные же им в нем, коллаб… и все с тем же «скрипом» – воспринимался Советом. По части же именно браков и… рождения детей. Это и не понаслышке знают – и Женя с Аполлинарией! Равно, как и все же… подобные. И не подобные… Как и те, у кого человек – одна из сторон. Смеси ведь… Удар сразу – и по двум же сторонам! И дважды же – в равновесие и баланс с гармонией. Ранен и… Убит! Порой, приходилось же ждать и очередного же конфликта сторон, чтобы, и таким образом, заключить мир: установив же – те же самые равновесие и баланс с гармонией вновь. Да! Опять же и снова – звучит ужасно. В который уже раз! И… Нет. Не поэтому они нормально не поженятся. Они уже женаты! Им и так нормально. И в таком статусе: не статусе. Не заморачиваясь и не морочась пока с бумажной волокитой и бюрократией… Терпение терпением… И терпила же терпилой… Но – не у всех оно, знаешь, и железное. Как у того же все Жени, к примеру! А Никита и не понаслышке знает – какая эта тяжба несусветная: добиться хоть рассмотрения. А там – и одобрения… Чего бы то ни было! Но и пока же им это никуда особо не уперлось – живут так… Как хотят! Са-ми. И на сегодняшний момент… Да и успеется! Да и что ты им, вот, сам и сделаешь? Они – у себя на уме и вне бумажного формата! А относительно же мира и покоя, за счет чего-то? А в нашем случае – и кого-то… Не так ведь все и плохо! В плане… А почему бы и нет? Никто ведь не в убытке… И нашим и вашим! Одним выстрелом – и двух зайцев…

****

– Почему ты не хочешь поговорить об этом с Женей? – Фыркнула тихо Карина и уже не так тихо откинула ручку от себя на стол, вновь взгромоздив свою голову на левую и уже раскрытую ладонь руки, упертой в стол локтем: правой же теперь – лишь слегка играясь с листами тетради, «шурша» ими, быстро или медленно перелистывая. Потеряв уже, и сама, всякий интерес – к дальнейшему написанию конспекта! Но – не утеряв его к собеседнице справа, так и оплетая же ее своими сладкими сахарными нитями паутины и утаскивая же в такой же капкан разбирательств. – И заметь, я не как ученица и за учителя спрашиваю сейчас! Тем более – не приманиваю его через тебя. Не хочу и вернуть его обратно… также. Мне же: что так, что и этак.., что лично, что не лично – ни горячо ни холодно; и вполне же себе неплохо учится и работается – и без него. Но и я же – не ты! И да, конечно, только лишь возможно, воз-мож-но, и мне бы хотелось – чуть больше практики и под его же контролем и руководством… лич-ным. Все! Но и… я ведь, опять же, не ты! И ничего не решаю: ни за него, ни… за тем более тебя. Как и понимаю, что и он тоже ничего не решит: что в том, что и в ином случаях. Ведь, и изначально-то, ничего не решает-решал! Ведь во главе семьи, как и угла, не он. Но… И не Роза. Если что, опять же! Пусть она и не особо помогала, но и не препятствовала же! Ни в чем. Да и опекунство же, в ее случае, такой себе сан, ранг и… статус. Но… И если же не Никита… И не вся же семья Александра, с ним же самим, которая и семья-то… такая же, как и тебе самой. Но, может, он как одновременно приближенный к ней и к твоему отцу – сможет с ней поговорить и узнать?.. Немного хоть и… свет пролить. К последнему-то, как и к последней инстанции, ты ведь и сама не идешь! Все же через ж… дебри и буераки: и никак – по прямому назначению и пути! И кто тебя так ходить учил?! Хотя.., да: о чем я?

– Ка-а-ари-и-и! – Взмолилась София, пряча лицо в ладонях, готовая уже даже и «повыть» для правдоподобности и эффекта – ведь и из пустого в порожнее катают всякий и такой раз: от поноса к золотухе; и обратно! Начиная же «за здравие» Кариной и заканчивая же «за упокой» Софией. И все же ведь – без остановки: вновь и вновь… Одно и то же – к концу; и по новой. Ни к чему же стоящему так и не приходя: и не придя! И где пора бы уже было закрыть и оставить, отставить эту тему… Просто: раз и навсегда. В дальний же и самый далекий ящик… Раз и все так же да и по нулям. Но это же ведь – не про них: «как это – последнее слово и за кем-то, а не за собой, оставить?». Да и где каждая же ведь из них понимает, что за себя сто́ит – и, вот, стои́т, себя же отстаивает. И пусть же, да, при этом же еще, и не обращая никакого внимания на другое и другую! Но и это ведь уже – не так припекает, сколько другое и уже именно «печет». И никто же своих позиций раньше другого и другой – сдавать не собирается: пока точно не докажет свою точку зрения, свое и себя. Как и то же все солнце в зените – в самом виде из окна и через светоотражающую тонирующую пленку в одну его треть! В мыслях же, как минимум, и одной из них: «что ни на есть же – луна». Или лучше было бы сказать: полуночное солнце. С отсветом в темно-фиолетовый, почти черный и… с предшествующим же ему затхлым и высушенным запахом сиреневых лепестков… после дождя. С горестной кислинкой листвы… и только-только сорванной ветви. Так ведь и молящей: «Заметь, пойми и прими меня уже, и такой, как есть!». – И, вот, как ты себе это представляешь? Точнее… Ты, и правда, вот, думаешь, что отец не знает? Не видит и… не понимает? Видит и знает! Понимает. Хоть и так же, как и принимает – в общем же… только. То есть… Да, и наверняка, он видит мои мучения, мои и страдания… Боль и… прочее. Но… Не видит – как это все влияет! Как и я же, именно, это все переношу… Да и в каком все это количестве и… качестве! Ведь и даже он, а там и все они – не могут знать всего! Всего и понемногу? Да. Могут. Коне-е-ечно! Да, как и мы же… все! Как и он же, они сейчас, например. Но… Не: в частности! Да и ведь это… Это – мое предназначение, ладно? И давай уже закроем эту тему! А Женя… Он тоже ведь, и наверняка, в курсе всего этого, как и… все те же. И пусть так же, как и они, не в совершенстве… Не видя и той самой картины мира… маслом, которая, и как раз таки, не уже и есть, а только лишь и еще кажется, просто и с ранней же подменой понятий… и их смыслов. Но… Не выкрадет же он меня! Не подкинет же и к тому же все отцу! Это ведь будет – преступлением против закона. Против куратора! Она… Они же в секунду отыщут меня – и вернут снова ей. Да и ладно же еще: я. Хуже ведь, чем есть, уже не будет… Да и быть не может! Куда уж? А он… Он ведь может потерять, лишиться всего – стоит же ей только заикнуться о похищении! Да и не мне же тебе рассказывать: о ее низкой социальной ответственности и… компетенции. Все-таки, и как ни крути, а фраза «она же просто спит со всеми», действительно, так и расшифровывается-переводится и на все же… языки… мира: со всеми, хоть и не просто… так! Разбираться же – не станут: «Брат? Не брат?». Крылья – со спины. Голову – с плеч и… Сердце – из груди… и поминай же, как звали… Ни-как! А у него ведь – своя семья! И, вот-вот, будет пополнение… с разрешением на ребенка же… на руках! Кем я буду, если подставлю его и… сейчас? Да еще и… под нее!

– Так расскажи ему все – сама. – Смерила ее спокойным взглядом шатенка, уверенная в себе и понимании вопроса, сейчас и здесь, как никогда и ни в чем: да и в себе же самой, как ни в ком. Ведь тут, как раз таки, была уже и именно ее территория, как и ее булыжник! А она же, в свою очередь, и для него – Сизиф. Как «С» и для «С» – Сизиф и… для Софии. – Покажи и всю же эту… самую картину, как она и не есть, Софи! Посвяти же уже в это – и его самого. Пол-ность-ю! Если уж и не тех, кто рядом.., и помимо же уж самой меня. Хотя и я уже, судя и по всему же, не идеал и не «предел мечтаний», как и совершенства, в этом вопросе – тоже ведь, а там, наверняка и точно, всего же не знаю. Но и хоть же еще пока – в сравнении… Опять-таки! А он? Сколько, вот, он тебя уже не видел и не слышал? Так, чтобы и не через экран… Не по аудиозаписям и видеозвонкам… До: настоящих избиений? Не: мученических! До и непоняток… с какими-то рисунками… от них? До самих же и «рисунков», в целом! Да и чтоб еще – и при всем же, и иже с ними, том самом, и до сих пор же, наверняка, имеющемся, что-то, где-то и как-то.., марафете! Полгода? Боль-ше! Еще же… Полгода… с небольшим? И уже!

– «До сих пор» же – жалею, что сказала тебе и… рас-сказала! – Шикнула брюнетка, потирая почти чистую и только же сейчас, здесь и… с ней, да и без той, кисть левой руки и правой: а после – и предплечье… – Ты же их – не видишь. Их – нет!

– Да. Ты права… Для меня – их нет! – Почти рявкнула Карина и бросила такой резкий и даже уничтожающий взгляд в сторону подруги, и ее же еще растираний и ранений, что последняя еще больше с ними засуетилась, будто уже и не только мышечной памятью пытаясь «затереть и спрятать» все ненужное и на момент, а автоматически же и именно же уже стараясь и избавиться-то навсегда, разодрать и выскрести все, что не ее-свое и из себя же: буквально же, что и чувствуя, при этом, не столько и саму их тьму, сколько и кристаллы же сахара – на и в коже. Вот только и никак в прошлый же раз, и с их же сладостью и липкостью, а уже и с сухостью и… лютой, почти что даже и «животной раздражительностью» и «звериной же раздраженностью». – А для демонов? Это же – их, София! Демонические метки – их сущность и… «суть». Их и прерогатива! – И, так и продолжая высверливать своими серо-зелеными, что уже даже и стальными омутами в Софии дыры, еще и своей правой рукой взмахнула, будто и окончательно же, и уже требуя, тем самым, для себя «молчания и тишины», чтобы продолжить, не терпя никаких возражений и сейчас. А София даже и подумать не успела, чтобы перебить, а уж и тем более – чтобы уже что-либо, и хотя бы, молвить: только представила, как если бы было это все, действительно, сказкой – в воздух бы еще взметнулись бело-розовые и бело-голубые… лебеди, с небольшой же и все же отсебятиной от самой шатенки; ну, и если уж и без озера – из «подбитой» ее левой. Только и Карина ведь – не была, и до конца, Василисой, хоть, и отнюдь, Премудрой все-таки была, как и все же, что вокруг них, увы и ах, не было сказкой! Да и чуть-чуть же – нигде не считается. Как и условия, выполненные наполовину, не претворяются в жизнь… Так что ей – только лишь и оставалось, что и радоваться же тому, что та же, и в жизни, ее не облила и никого же костями не закидала. И то ведь: хорошо! А еще же – и довольствоваться, и не одним лишь мигом, порыва штиля… с привкусом молочной пенки кислородного коктейля, а еще и тем, как же идеально они сейчас друг другу подходили и также совпадали, противореча! Пусть и не во всем и не везде, не всегда.., но и, по крайней мере, по «тяжести» слов и, в то же время, легкости движений сейчас точно. – И вот только не надо сейчас мне говорить о том, что: «Я – это я, а ты…». По-ло-вин-ча-та-я! А запрет, как и закон, един для всех! Для ангелов, демонов… Смесей! И это – метка. И не только, как для жертвы от хищника и… палача, но и как своеобразная вербовка на свою же сторону тех, кто пока еще не выбрал и не определился со стороной… Им же, и из них, никто не имеет права делать этого! Это ведь – статья! И… Еще ведь – и на самых началах, зачине и мысли же: наказуемо! Возможно же и можно это – только с выбранной стороной: и по собственному же желанию! И даже, да-же… – и пусть «ружье» шатенки выстрелило рано, зато и верно, редко, но метко, и верно же – удержалось в ее руках: до последнего и победного. Удержав в руках не только и ее саму, как и в рамках же темы, не переключившись на побочку, так и созревшего, досозревшего же, в моменте, ее оппонента. И хоть София и промолчала, и в этот же раз, но и прикусила язык, будто бы и делая пометку: «Вернуться к этому – позже»! Как и своеобразный «крестик» на кисти… и «полумесяцы» же на ладонях. Только – и прикус-прорезь… на языке, – …если вдруг и все складывается так, что и ближе всего демон… Пока сан не сменен – никто не имеет права делать это! Ни-ка-ко-го! И уже это – не мне тебе говорить… Кстати! А до темной, плотной, длинной и закрытой одежды.., м? Женя уж точно – тебя видел! По причине? Да-а. Но – какой; и именно… А это уж, моя дорогая, большая разница! Как и между Розой и… соулмейтом. Где бы шрамы от порезов и сами же «порезы», надписи, надписи-тату и просто тату, как и «тату», от его оскорблений и на двоих же, для обретения и закрепления связи – были бы ничем иным, как… привилегией. При-ви-ле-ги-ей, а не… уродством! И пойми меня только сейчас правильно – потому что: беззаконным и безнаказанным. И кем же ты тогда и теперь, действительно, будешь, не рассказав ему же и об этом? О причине… этого! И не только… Всего же; и этого! И… Сама! У вас же нет, и не было, никогда и никаких тайн! Как и «секретов»… Да и друг от друга… Так с чего бы им вдруг и появиться же сейчас, а? Не беря в расчет и его же семью… У него их – две, так-то! Если и не три… Как и у тебя же все, кстати! Да? Да! И не ему же – об этом говорить, как и забывать… Как и не тебе, между прочим!..

**

…Женя!.. Парень мечты и… «Брат» мечты! Опять же, в сравнении и… Не имея же возможности сравнивать: с кем-либо и чем-либо… Да даже и с теми же все… другими моими братьями! Хоть, и опять же таки, такими же братьями, как и он же сам… Но, вот, только и он… Он и всегда же был – на моей стороне! При любых расчетах и раскладах… При любых и счетах! А казалось бы… Имея моего отца, как… отца, с отсутствующим (ушедшим) своим, если верить, опять-таки и, конечно же, той же все Розе, а это – гиблое дело, что вера, надежда.., любовь к ней, что и она же сама ангела же, и мать-демона.., он, как демон, должен был быть за нее… Но и всегда же и все было до наоборот… Всегда и было же иначе! По-другому и… по-моему. «По-сестрински» и… отцовски! Да еще и когда же мы остались втроем, без моего же отца, он будто и взял всю его власть и статус, роль – на себя. Все правление же… и всю силу. «Волю»! Всю отеческую жилку и… его же ответственность. Буквально же, что и став им же! В одночасье же, при этом, лишившись своего… всего. Своей жизни и… Навсегда! Но и пообещав зато – сохранить мою… И сделал же это! Вместе же… с Александром. И его сыновьями. А дальше… Не любовь и буквально… Дальше же уже – не позволила; и я! И ведь… Как разругаться! Так разругаться, чуть больше даже, чем и «в пух и прах».., пепла же еще не осталось – надо было уметь и мочь, конечно. А я – и не умела! И не научилась. Но… «Смогла». Смогла, ведь и знала, что: «если не я – то она». Да. Роза! А она… Лучше уж: я! Хуже для себя. Да. Но и все лучше, как и лучшее же, для и ради него. И… Я. Его. Оттолкнула! Я попросила потребовала его; и… уйти. Уйти и… Строить свою жизнь! Свою и семью… И… Он долго, конечно, сопротивлялся и отказывался… Противостоял и боролся, как мог и… с девчонкой-то сестрой! Хоть и разницы-то, особо, никакой: какая девчонка – да такая ведь и сестра. Хотел даже и меня к себе забрать… потом. К ним и… с Полиной! Ему ведь, просто-напросто, не нравилось это. Все; и… в общем. И то, что со мной… и с ней, Розой, в ее же обществе и… в частности. Ни в каком виде же и разе!.. И мне же тогда даже показалось… на миг, что и будь у них с Полиной, и именно «сейчас», малыш, родился бы – он бы, скорее всего, а там и точно да и также и за него топил.., топя и убивая врачей, которые осмелились бы стукнуть его: для первого же его вздоха и… жизни; вот.., честное слово! Но и ведь – он был прав! Не знаю, конечно, как с последним, но, вот, и с первым… «Прав» был в том, что она… перебарщивает! И что так быть – не должно. Еще тогда же.., представляешь? А я, только лишь и сейчас, недавно лишь начала понимать… А сейчас же, вот, уже и именно понимаю, медленно, но и все же верно, все же это. «Принимаю»… Да. Но… Чертовы: «но»! Ведь и с ней – бесполезно. С ней ведь, и изначально, никак! И либо: лишь Александр. Либо только отец. Либо… Никто больше; и либо! Но и как ни к тому, так и ни к другому ведь – я жаловаться идти не хочу. Тем более: и к самому Жене! Ведь и, в конце-то концов, они столько «положили» на и вложили в меня, столько и сложили из-за, что… Хватит им уж быть и за меня! Пора бы и мне уж самой быть: за себя. И «самой» же: за себя! Стать взрослее и самостоятельнее… Ответственнее… Я же – справлюсь! Справлюсь… сама. Как и ранее же: справлялась. Справлялась ведь; и… все же. Так и дальше… ведь! И сама же, и со всем, разберусь. А если вдруг и ошибусь – исправлюсь. Не впервой же! Но – и сама! А иначе… Иначе: никак. Нужно ведь уметь и стоять, постоять и за себя. Стоять и постоять: на своем. И дело же здесь – далеко не в годах. Не и в непрожитых веках… В принципе! Кто кроме и т… меня?! И да! Как ты, наверное, уже и правильно понял – тогда-то я впервые и соврала ему, Дорогой Дневник. Собрала всю себя и, разуверовав в то и… все, поверила… в это. В то, что она – меньше и истязает меня. И меньше же: бьет. Отдав, как и я же, все свое «предпочтение» – моим же заданиям. Не… Не насилует и всячески… Тем более: и с перебором! А и, опять же, уже ведь и… тогда. Ничего ж, достойно, не получится, пока руку не набьешь, правда? Пока не… приноровишься! А для этого же еще и время нужно… Еще какое-то; и… до! Вот и она решила освоить и освоить-ся же в этом… заранее! До его и под его же, так сказать, собственный уход. С «три короба»… Сказала же еще, что: «И живем-то мы – душа в душу! Пока кто-нибудь и кого-нибудь не задушит…». Ага! Угадай, блин, с одного раза – кто и кого! Не промахнешься. Она же ведь: не промахнулась. А после – лишь плакала… Долго… плакала! Почти что и ревела… Навзрыд… До истерики… Почему-то ведь еще и была уверена, что он – не поверил. Что он – увидел мою ложь! Как и… «меня». Как и меня же – всю видел; и до этого. Как и ту же все и не открытую, а именно же рас-крытую книгу. Но – ушел! Ушел… с этим. С моей ложью! И это же – куда хуже обычной ругани… Непризнанная ложь, в которую поверила, разуверовав во все же и до, я: и попыталась же еще, то же самое, сделать и с ним… Гад-ко! Ведь и видел б, видит… Совет, вот, как раз, эту же самую чистокровную демоническую двадцативосьмилетнюю на глаз и с оговоркой же все еще – в пятьсот не «копию матери» я и не хотела отпускать! Никуда; и никогда! Но и… должна была. На-до! В который уже и раз… И в который же именно: надо. Когда и вовсе же: не хочу и не буду!

А почему же именно: не копия? Не «маменькин и сынок», сыночка-корзиночка… Под нее же и в нее – он вышел, разве что, лицом. Не касаясь черных ресниц, что и знатно же короче, и таких же волос… Что и, увы и ах, но и все же были выполнены подстрижены – в исключительно мужской стилистике и по форме же «Милитари», если так и можно было сказать, с максимально же укороченной длиной прядей, уложенных волной чуть вверх… и сразу же назад, ближе к затылку; и без пробора. И лишь слегка же походя – в остальном. И то же ведь: внешне! Как и тот же все: не маменькин сынок. Но скорее и сын же своей матери! Телом же подавшись – скорее в отца и… Знаешь что? В моего! Да. Пусть он и был на пять сантиметров ниже его в росте… но куда уж… и ниже меня-то, да, только ведь – выше …и всего лишь сто семьдесят пять сантиметров. Но – и в рост же с Егором! И когда это – еще стало и положительной чертой, как и сходством? И как не неожиданно, но и вместе с тем все же приятно… С Полиной! Можешь уже начинать вести счет или же просто включать счетчик на каждое мое повторение: ее имени. Либо же, и просто же, смириться. Как и со всем же здесь происходящим! И что пусть они и не половинки… Но – и целое. В-мес-те. Два мира! Как бы и ни иронично… Но: да! Два мира, что сошлись, сложились и прониклись… друг другом! И проникли же друг в друга: для… новой жизни! Аллилуйя и… Слава С… Сатане! Почти что и «средний» же ведь рост! И не сказать, что, и прям, в той же самой сборке, как и комплектации… Но и… позаимствовав! С миру – по нитке, а со страны и города – по кусочку… Да! Чуть-чуть от нее: Розы. Чуть-чуть и от него: отца! Где лицом и его ведь пропорциями, волосяным и покровом… Где фигурой и… руками! С уточнением – без советнических примочек. И да, не под ручку! Под фотоаппарат же.., да, скорее. Он ведь: профессиональный фотограф! Как на мыльницу, так и на сам же «профессиональный фотоаппарат». Для галерей и… своих выставок. Но и, конечно же, да.., для Полины! Куда уж и без нее-то? Еще теперь и здесь! Шут-ка! А Карине, все же, и до такого – еще расти и расти… Развиваться и совершенствоваться… В работе, я имею ввиду! Не в упоминании женского лица и при ее же… мужском. Или все же?.. И как хорошо, когда с этим – может помочь такой учитель. Где-то заплакала одна София, не имея пары-мученика… Да и почему: где-то? Прямо… здесь! Стараясь же, при этом, еще и не на тебя… Не беспокойся! Моя серость останется при мне, как и твое же золото – при тебе. Ха! И, может быть, конечно, стоило бы и усомниться – в его чистоте и незаинтересованности в нем: как не в сыне… моего же отца. Но он, и правда, был его.., можно сказать, что и отчимом. Если: и не опекуном! И скорее уже его же отец, отец Жени, был если не под копирку, то… кроясь в деталях и мелочах… под моего же отца. «Совпадение»? А совпадению – и рознь! «Случайностей» ж – не бывает. Слу-чай-но-стей. Не придирайся к словам! Да и если же приходили и «находили» же вопросы на тему принадлежности, а там и видовости, всегда же спасали: энергия и способность. Опять же, как и всегда, редко, но метко, совпадая и являя собой – либо свет, либо тьму… В случае с Женей, и его энергии, это было что-то похожее на… кальян. Ну и куда же нам и без «вредных-то привычек»? Прямо и ассоциирующихся, зеркалящих и отзеркаливающих.., являющих и отражающих: саму же жизнь. И по ней же… Вместе с электронными сигаретами, самим кальяном и… бренди! Совпадая в последнем – с Егором. И только лишь периодически: с Владом. Что, и если же не аки пылесос, то и… я не знаю тогда кто, что, всасывал же и впитывал, принимал в себя все и всех, вся. Разнясь же – только с Александром. Что, как и безусловный ценитель прекрасного, был приверженцем всего старого… доброго; и во всем. В данном же случае – настоявшегося. Вроде и старого выдержанного рома! Но и не попадая в команду все белого сухого вина, как и тонких же яблочных сигарет Розы. Полностью теряясь на фоне же: почти Никиты и совсем ангелов! Не имеющих: ни того, ни другого. И… Было бы странно ставить вредные привычки и «тату» – в одну строку и такой же ряд, скажешь мне ты. Но… Для ангелов, и некоторых же не ангелов, было и такое – они не были антонимами. А были, и как раз таки, синонимами! Одним и… тем же. А кто, как и не я, не вправе их и в этом судить? Да и ни в чем! В особенности же… Имея если и не все, то частью и это. И горя же, с напалмом, от стыда молчания – за все же, вот, это! Мам… Жень… Пап… Пап, простите меня, я… покурила. И прокурила – все и вся… Как и выпила… всех! Вылила и… Кхм! «Пить – это зло! Курить, дымить и «парить» – это зло! Принимать – «вдыхать и вкалывать» – это тоже зло!». Все?.. Да? Отлично! Мы – это мы. Ты – это ты. И я – это я! Остальным же – просто не советуем: и сложно НЕ мотивируем-пропагандируем. Но и каждый же решит, как и прежде… и всегда, за себя. Мы же, и по прейскуранту, прошлись! И пусть грехи и пороки, таким образом, и все же – не замолили… Но и… что поделать? Разбирая же все и по мере поступления же – их мы замаливаем все и… кучей. Чего и по чуть-чуть – «получать»-то, да? Сразу; и скопом! Но и какая же ирония – совпасть и в этом: с Женей и Розой. Су… Судьба и… карма! Вся любовь моя и… к вам! К вам и… жизни. Всему и… в целом. И мне же лишь, и в частности! Кого полюбят и вылюбят же – в уши: за все же вот это… и не только! Но и я была бы ведь не «я», если бы не сказала, что… нагреватели табака со стиками и красное полусухое вино – этого бы не стоили. Да даже если бы и нет… Кто сказал, что и я бы завязала? Да-да… Ври больше. «Ври да не завирайся», правда? И где-то же тут должно было пойти: «но». Или что-то же… в этом роде. И ты «угадал», мой друг-дружище!.. Не пью же, все же, отмечаю. Не курю, а… балуюсь. Наверное… О! Да… Да… нет, наверное! Убейся быстро, медленно же переводя и объясняя, поясняя это и на других же языках! Старый-новый-год: туда же. Но мы… Да и… черт с этим! В который же раз: отвлеклись! Не обращай внимания уже. Всего лишь и очередной же полет взбалмошного, и за любой же кипишь, мозга… Каль-ян. «Сказала»! Ка-мин… Но, как и в случае же с первым, на одних, и только лишь, углях. Хватит нам уже и древесины, да? Нет! И тлеющее же дерево… с травами! Call me maybe… Maybe, baby! Не так и плохо… Во всяком же случае. Сухо и душисто… Будто Влада с Розой… и в нем же жарят. Да и… о чем, то бишь, мы? О способности! «Угадал»? Огонь. Пра-виль-но! А какой: огонь? Ну, по цвету-то – они отличаются. А где цвет, там и… структура. Количество и… качество! Под и с вопросами же: «Сожжет он тебя или нет… и, наоборот, исцелит? Рыжий он или синий?». В нашем же, его случае – он горячий. То бишь: еще и рыжий. И то бишь, нравится мне это сочетание, греющий. И сжигающий, да, если переборщить! Или недосмотреть – за самим же процессом горения! И да… Может быть он еще и черным, и… Каким он только ни может быть… Вся-ким! Но и здесь, и имея же дело с Женей, не теряя и Полину, мы говорим – о двух видах совершенно определенного огня: рыжий и синий! Сжигающий и… исцеляющий. Вот тебе и «Инь и ян», на огненный же манер, тьма и свет. Мужское и женское начала! Куда уж там Адаму и Еве, да? Разве и покурить в сторонке, свои же «фиговы» листочки, прикурив все от них же – от Жени и Полины! Та-дам!..

С крыльями же также все было прозрачно и непрозаично понятно – четыре средних черных крыла венчали его… стилевую и цветовую же направленность… в сторону ангелов. И нет, я не ошиблась! Не города и… с ними. И не «небес»! А подземелья и… смерти. Шут-ка! Не, ну а как еще мне внести ясность и в его же темную любовь: к хеви-метал и рок-н-ролл-жизни? В кожаных куртках, джинсах… и с ботинками: тоже в цепях. М-м-м. Рома-а-антика… «с большой дороги». Кхм. Кры-ль-я! Да. С рваными же концами перьев и рыжей, почти что и рыже-красной, даже и алой полоской-окантовкой на концах их и первых рядов, до середины – и вторых… и полностью же черно-рыже-алые, словно и те же все угли, последние. С костяными же черными рожками наверху. И… Вот еще, что же, интересно… Будучи не в «team» вредных привычек… Но – и в демонах с «тату»… Никита, как и один из тех же… не ангелов, был чем-то средним: между Розой и Женей! И вот только не говори, что: опять. И снова, тоже не говори! Ну.., ла-а-адно тебе. Правда же, хорош! «Хорош» – удивляться и… этому тоже! Я ведь и не только скачу по темам, но и «весьма виртуозно прыгаю» от описания к описанию… Где-то что-то же и убирая, а где-то и внедряя… Не забывай – и о моем верном редакторе… Что пусть и не любит излишнего внимания как к себе, так и ко всему, что с ним, так или иначе, связано, но он тут будет! Ведь и где-то там – я еще не успела познакомить тебя с Розой и Женей… И, пытаясь более-менее держаться и какого-то хоть плана, целей и задач, я стараюсь делать все: поступенчато и постепенно… И не моя вина, что и всякий раз происходит взрыв реактора! Я и не химик-ядерщик, в конце-то концов. Не физик. Тем более: не математик! И чертила же из меня – тоже никакой. Хотя.., нет. Да и как посмотреть! Кому… Мне и… Моя… Адская стезя. К слову, знаешь же анекдот про чертежника? Нет?! Они никогда не попадут в рай… Потому что: чертилы! Но – и не вини меня. И так без вины же… виноватая. «Постоянно»! И заметь!.. Я не напрашиваюсь: на жалость и скорбь… Или, чего хуже, сострадание. Факт! Говорю, вот, как есть. Я… пытаюсь. И да, что-то и забываю. Что-то вспоминаю и дописываю… Но и бывает же такое, что и места уже нет… Чистого! Вот и кочую – от темы к теме: под и дописывая уже в них. Радуйся, что все еще в рамках и чего-то одного… Истории! А не так, что здесь мясо жарю и вдруг… рыбу же заворачиваю! Он же был и той самой: золотой серединой. Вроде и в штанах, а вроде и… не вроде. Вроде темный, но и с «отсебятиной» светлого… Но и тут же – даже скорей в штанах и не от Розы, а от… Карины. Правда, и без ангельского! В той мере, в которой… стоило бы. Как и с той же: Кариной. Зато – и с человеческим. Что и тоже ведь: неплохо. И имеет же белое… в своем сером. Как и черное… Тем-но-е! Пустив – под кожей и по венам… Кста-а-ати. О венах. Нет! О Жене! Какой же нормальный, и без малого адекватный хеви-метал и рок-н-ролл, без «тату»? Неуважение! И «знатное» же… Да. И тут уже сам Женя – был под стать… и не только Никите, но и Александру. В стремлении же не столько и не делать – ради того, чтобы именно же делать, и все же подряд, сколько и более-менее ведь: со смыслом и вдумчиво. Более-менее… Ну, я же не знаю, как ты и именно отреагируешь – на черный штрихкод… на левой же стороне его шеи! Вот, и повторяю: кто, как и что видит… Как и мыслит! Ду-ма-ет… И говорит. На кассе же продуктового – не «бьется», как туалетная бумага, и слава… Совету! Интернет соединение потеряно не было. С двумя другими же – полегче, в этом плане. Можешь выдохнуть!.. И не загоняться же более… пока. Отпустить свой мозг… Или, и вовсе же, сменить его; и продолжить! Если тебе все же и вдруг – уже оскомину набило, глаз нервно дергается… и язык от рук отбился, с типунами «в нагрузку», говоря за… По-лю! Коне-е-ечно. Куда же и без ее черно-белого контурного профиля – и на нем же? Во весь же… левый бок! В полный размер! Со светлыми же волосами и… васильком в них. Ее любимый цветок! Шеей же уходящего в – квадратный бокал с толстым дном – old fashioned, близкого же родственника тумблера, только более компактного, эдакого и укороченного варианта его, с «горящим айсбергом» в нем и… чуть снизу. Уже и его любимый напиток! После: бренди. И иногда – коньяка и виски… Синий и… на рыжем! Вот это вот уже – и настоящая романтика: в ч/б формате! Но и с большой же, все еще, дороги. Но и зато ведь: как идеально. Не любовь и боль, а любовь и… алкоголь! Где-то прям и обрадовался один Никита. А… Нет. «Тут же». Как и я. Здесь же! И пусть она и не ревнивая… По-ли-на! Не, не так… Не так чтобы и… сильно. Но! И все-таки. Одно ведь дело – кассирши и сами не купят.., не уведут. А вот и «градус»… Уведет и «увезет». А там – и развезет… Шутка! Не будь: Кариной! Ты же понимаешь – где я и… «правда». А где и сарказм… А где и правда с сарказмом и иронией… и я. Раут-нд! И очередная же: шутка. Не будь таким серьезным. Как и я! Как и я… Что и чу-у-уточку же, буквально, потеснила этот прекрасный дуэт и коллаб, забежав же… буквально лишь спросить и на огонек же, но и на его же левую кисть. И «одним глазком». Ла-а-адно! Дву-мя. Двумя… горящими детскими карими глазами! И не без черных длинных ресниц. И таких же широких бровей… Как и не без линий курносого носа… И части же высокого и широкого, уже и на тот момент, как и самой же головы и от рождения, лба. Лет… пять мне было, наверное. Тогда же еще – я и редко спускалась… И каждый момент был… как фото! А глаза – фотоаппарат. Ну, мне так хотелось и… думать, во всяком же случае. Да и Женьке же, и самому, хотелось… всегда носить, как и тот же все фотоаппарат с видеокамерой, меня с собой. Бумага же ведь: помнется. Память, как и самих же устройств, может и… затереться, затрется. А это – на всю жизнь и… не чуть же уже дольше! Вообще же: насовсем и навсегда. Так-то!.. Не всякую же фигню и все некоторые продавливают, и выдавливают, из себя… Из сердца же, прям! Не хотел же просто и терять… надолго. Как и… отпускать. И я ведь – не хотела! Не хотела же и отпускать… Не хотела отпускать и… эту, свою, копию. Его… Не хотела! Но… была должна. Иначе бы – он так и возился со мной… С нами… С Розой! А после бы – еще и не сдержался. Предъявил бы что-нибудь и… ей. Косвенно, и пока же еще… Еще бы и перешел на личности… и Совета! Да и не косвенно уже… и затем. И получил бы… и от них. Всех! Да и от того же все, и своего-моего же, отца!

И вот как, после же и всего этого, теперь прикажешь мне, и идти же к нему, с повинной, на поклон? На коленопреклонение и челобитную! На… головоотсечение и сердцевырывание же, скорей. Нет! Не пойду. Пусть, да, и по «своей» вине… Только же – по своей и… из-за себя. Нет! Тем более. И нет, это не была и не есть же гордость… Как и гордыня! Это было и есть: понимание. «Понимание» же того, что, только лишь вступив, и даже еще и не пойдя по этому обугленному и влажному дереву, пожранному и припорошенному плесенью и пылью, поросшей и заросшей местности, как и по тому же все бревну и канату, можно провалиться… и в уже не просто зацветшую реку со мхом и тиной, в трясину – в само же, что ни на есть, болото: и остаться же в нем: навсегда! И пусть даже он и был в нем, какое-то время и до, и ходил над ним, как и по нему и в нем, наверняка, туда и обратно, не несколько, а и много, много… много раз. Но! В этот же и конкретный раз, не первый, но и точно же уже последний, точно ведь: нав-сег-да! Ведь и больше же он, как еще и ранее, уже же и сейчас – так легко и просто из него не выберется: и от нее же самой не уйдет… Она – не позволит! Как и второй же такой оплошности: ни себе, ни тем более и ему… И он ведь – тоже: не должен. «Ничего». Да и никому…

****

– Ла-а-адно… – Грузно выдохнула Карина, запуская, и почти что неосознанно, чуть больший поток освежающего легкого штиля, чем же и что был ведь до этого. Но и не получая же за это втык – за неудобоваримое поведение на паре от выше и все еще стоящей у доски, а лишь одобрение и благодарные кивки от всех же сидящих в помещении, в том числе и от самой же Софии, как еще же и за то, что тот так и не долетел же целиком и полностью до первой. И тут же покачала головой, не принимая же это, как и свое же действие в рядах «из ряда вон выходящее и что бы они сами не сделали, будь они и на ее же месте» и так ведь, в самой же, что и ни на есть, жаровне, так еще же и как никогда же с солнечной стороны, зато и принимая же очередное, и пусть окончательное же лишь сейчас, но и поражение в этом же и вновь недосостязании, как и вновь же с Софией. И останавливаясь же хотя бы и на таком, достигнутом, но и опять же: лишь сейчас. Ведь и борьба борьбой и бой боем, но и война же еще – по расписанию: и только ведь еще впереди! Нужно и к ней еще копить силы, как и уже, тем самым, готовиться к самой. И они же обе это знали, танцуя вновь и вновь на грани и, как ни иронично, двух же сторон. Не равных и не полных, зато и целых! И где только полтора белого и лишь небольшая часть черного. – Иди. Позвони ему… Или «напиши»! А я – прикрою. Проветришься хоть… заодно! Вижу же, как эта тема тебе неприятна и как также ведь коробит… Но и ты меня уже увидь и пойми: не из тех же, кто давит на больное – ради самого больного!

– Понимаю… – улыбнулась София, сжимая ее правую руку своей левой и лишь слегка, но и, между тем, еще и с сильной благодарностью. Немного еще жмурясь и поджимая губы – от отблеска и отражения солнечного луча в стеклах ее же очков и часов. Будто бы и специально, и как та же это все задумывала и знала, сейчас направленного в ее же лицо! Переведя же еще, и тем самым, все внимание Софии – на них. И заставляя подумать – не только о том, чтобы отвернуть ее руку или закрыть полностью свои глаза, а еще и о том, что Карина же «последние» носила, как раз таки, ведь и для нее! И не чтобы, конечно, слепить и ослеплять… Не всегда, во всяком же случае. А и чтобы, как раз таки, «говорить и показывать» время! И если в случае с Розой, на веку же Софии, это было время начала ада… То в случае с Кариной – окончания. И в основном же – именно на этой паре. Ведь телефоны, как и вся техника, здесь запрещались. Но и опять же: на виду. Дерзко и палевно! Хотя и Карине же – все равно удавалось протаскивать и его: и хоть так же, хоть этак… Закладывая того – не только тканевым пеналом в форме длинной, но и небольшой сумки в светло-голубую, светло-розовую, темно-синюю и темно-фиолетовую толстую полоску, но и горой толстых же тетрадей, недалеко уходя от излюбленных расцветок и, одновременно же, под цвет канцелярии и прочих учебных принадлежностей с других пар. Когда же и София – чаще держала свой в рюкзаке, не особо нуждаясь в нем: в такие моменты. Как говорится, все свое ношу с собой и все в дом, все в дом… И хоть все и также ведь свое уже и так имелось под боком… А лишнее же – было бы еще и именно же лишним. Но и носила ведь! Зачем? А хотя бы и как «альтернативу зеркалу». Которое ведь делать нечего – разбить. А тут – попробуй и экран разбить. Захочется – не получится. Только и если не захочется! Как это, и обычно же все, бывает. Но и не захочется ведь! Чем он, кстати, и тоже, хоть и чуть уже менее, был и для самой же Карины… Чуть менее же, чем и приемом звонков и смс. Когда же, в отличии и еще же для Софии, заметками и музыкой. Да и если же телефон еще как-то и скрывался от всевидящего ока преподавателя, то часы уже и полностью прятались, но уже и от Никиты! Карина же, буквально и ради же все Софии, жертвовала собой и их с ним парным покоем, нося их… Ведь и он не любил, когда «отвлекались». А и тем более же: когда отвлекали именно его! Не только и спрашивая время, а и теми же еще все солнечными зайчиками от них. Чем окружающие же его еще только и больше-чаще ведь пренебрегали, пользуясь.., но и просто ведь играясь, попадая ими в лица и глаза. Но а он – просто же не любил, и в свою же очередь, «не интерес» к чему бы то ни было. Даже: к лекциям. А и тем более – к практикам! Любым. Любой же и пары. И у любого же преподавателя. София же, в оборот, любила – и подначивать же еще их этим… Не больше, конечно же, чем и непосредственно же их кольцами. Но и тоже – находила в этом: нечто прекрасное и для себя. Мол, не только она что-то и от кого-то хранит. Утаивает и секретничает. И, как удачно, что и Никита ей в этом подыгрывает. Тоже ведь: все отрицает! Но и весьма мягко. Нежно. Пусть временами – и не по-джентельменски. Но и как бы там ни было, и как бы кто и что ни говорил, что со всеми девушками надо так – не слюнявить и сусолить… Но и не абьюзить же ведь напропалую! Чего придерживался, как раз, и сам парень. Ведя себя, порой, как раз таки, и не по-джентельменски, зато и тут же ведь вел себя и как-то по-особенному. Отстраненно, да, и довольно-таки, порой, но и до невозможности же близко находясь, одновременно. Как-либо. И так это Софии напоминало же что-то. А и точнее же: кого-то. Что и губы же уже не столько поджимались, сколько кусались и прикусывались до крови, поджилки тряслись, руки дрожали и ноги стучали, сводясь, – …и принимаю тебя такой, какая ты есть. И заметь – даже без таблеток! Данный «курс» же их я уже давно пропила, так что…

– Эй! – Негодующе взъерепенилась шатенка и тут же вырвала свою руку из ее, хватая же ей вновь ручку и, в секунду обогнув ее фигуру со спины, предусмотрительно и окольными путями проходя и обходя же, таким образом, ее левую сторону, как и сам же чуть ли и не главный бок, ткнула ею и в ее же уже правый. – Зараза ты такая! Этакая…

– Ауч! – Шикнула брюнетка и с тихим смехом, «взаимно одобренным» же тут же и подругой, повалилась на парту, стараясь же только и продолжать быть все также неслышимой, но и все больше же понимая, что чем дальше и дольше это все продолжается, тем сильнее хочется поговорить и глубже рассмеяться в голос, ведь и нос же уже потихоньку, прямо-таки и выедала сиреневая сирень со свежескошенной травой, а глаза и подавно – выжигала светло-фиолетовая… молочная пенка с такой же глазурью, готовые уже, и точно «в симбиозе», вот-вот же, и дать радугой по глотке, заставив и излиться же ею, в том числе. – Мне… мне же нельзя проветриваться – во время пары… –Ззадыхалась смехом она, одновременно еще и потирая же ушибленный бок правой рукой. – Тем более… Тем более и с… статистики! А и тем более же еще… Еще и у этого самого монстра! Я ж – не удержусь и… и сбегу вовсе. Поэтому, кстати, уже и не занимаюсь бегом… на «открытой местности» – стекла спортзала еще как-то тормозят!

– Беги, Форрест!.. – Дала напутствие ей, и все с тем же тихим смехом, зеленоглазая: почти что уже и полностью «просветлев» своим цветом глаз, разве что уже и будучи с легкой влажной поволокой слез радости и от смеха. Но и ушедшей же так же быстро, как и появилась.., так и не став же ими. И сжала еще и левую кисть в кулак, чуть подняв и саму же руку над партой, пока правую же также и явно «безуспешно» держала у рта. – Беги! Прогул тебе – не засчитают. Во-первых: некуда уже. А и во-вторых, тут я! Скажу, что… живот заболел. О-о-очень сильно! И тебя – увезли…

– Только – без катафалка, как в прошлый раз, ладно? – Вытянула подруге свой левый кулачок с ехидной улыбкой София: правым же – чуть более успешно, чем и ее же подруга, в то же время, прикрывая глаза. – Скорую же найти – как нечего делать! А, вот, и с этой «конкретной моделью» автопрома – знатно повозиться придется.

– «Забились»! – Тихо хохотнула Карина и отбила ее кулачок своим же левым, не намеренно, но и, в то же время, с умыслом зацепившись и сплетясь же уже не столько и языками, сколько и фенечками с их же все именами. Послав же тут же, пусть и мысленно, но и вместе же с Софией, «знак единства трех»… Полине. Вместе и со ставшим для них уже традиционным кличем поддержки и опоры, хоть и сейчас же лишь тоже, все же, внутренне: «Девчонки!».

И ведь, казалось бы, дружат-то, и от силы, всего ничего. С легкой же руки и все того же Жени. И то – то и дело же: перебиваясь! А эти – и полгода с небольшим? Да и те прошлые? Вовсе же: практически и не видясь. Проживают же – в разных концах… сейчас. В городе, его центре… и за городом, насколько и что могли же знать: из тех же все немногочисленных разговоров и смс – о них – и сами подруги. Как и работая же – в разрезе их, фактически, и там – из и на дому. Редко, практически и никогда, прям как и Совет спускается, выезжая и в сам же «центр», да и то ведь – не встречаясь… напрямую и «с глазу на глаз». Лишь: дистанционно и через все те же телефоны. Что, конечно, расстраивало и тяготило саму Софию… Не только и в отношении, как и отношениях же, меж собой и братом… Но и меж Кариной и ним. Как и меж Полиной и ними же всеми. Другая бы, на ее месте, наверное, уже и обиделась на подругу, что и поссорились-то не они все и меж же собой, а только она и он, а страдают же, вот, «все». Могут, могли же видеться – и без него! Но: нет. Так подставляться – она не могла! Да и подставлять – ведь тоже не хотелось. Поэтому, вот, и виделись: раз от разу

# Примечания

1

Дневник (прошлое настоящее).

2

Жизнь (настоящее будущее).