Сергей Мельников
Мнимотека

«Аллах, свят Он и велик, даровал человеку самый совершенный приёмник, дешифровщик и интерпретатор – мозг. В упорстве овладения этим инструментом выражается наша любовь к божественному творению. – в доклад учёному совету.

В Стамбуле я видел "саму" мевлеви – танец дервишей. Во время стремительного вращения танцоры, один за другим, впадали в состояние изменённого сознания. Это может быть признаком кратковременного подключения к хранилищу памяти. Ключ – в музыке или в движениях, или в их сочетании. Полагаю, что и "сама", и мантры буддийских монахов, и камлание шаманов, и гаитянский янвалу при всей своей несхожести могут служить одной функции: подстройке принимающей частоты мозга.

Запросить у стамбульских коллег видео "самы" – в задачи.» – такую запись сделал в блокноте доктор Баддар Думузи, нейробиолог из Тегерана, ожидая трансфер в VIP-зале аэропорта Шереметьево.

***

Мужское стратегическое мышление глобально, но в житейском поле они предпочитают думать вширь, не зарываясь вглубь. Экзистенциально глубокие вопросы о жизни – женское измерение. Таким коротким вопросом всего из трёх слов одна слабая женщина поставила в тупик крепкого молодого мужчину. Вопрос был прямым и обескураживающим, как упавший на голову рельс: "Зачем я живу?"

– Митенька, не подумайте, что я жалуюсь, мы просто разговариваем, – поспешно добавила она, глядя сквозь собеседника. – Скоро мне исполнится сто лет. Я почти не вижу, не слышу и не хожу. Во мне нет ничего, что бы не болело. Все, кто мне дорог, давно умерли… А я живу. Зачем? От меня нет никакой пользы.

Дмитрий, как всякий мужчина, не любил вопросы, выходящие из области тактического в сферу стратегического. Он с тоской и жалостью подумал, что острый ум и твёрдая память в дряхлом теле – наказание, которого мало кто заслуживает.

– Ой, я совсем забыла! – воскликнула Зоя Владимировна – так звали его собеседницу. Она встала и двинулась к холодильнику, хватаясь за углы кромки как падающий парашютист за ветки. Вернулась с запотевшей хрустальной вазочкой.

– Угощайтесь, Митя, они хорошие, шоколадные.

Дмитрий взял конфету, собираясь с мыслями. За окном начался дождь. Первые крупные капли амёбами поползли вниз, в их стеклистых телах ломались и корчились ветви, но, вырвавшись за пределы водяной границы, оставались нетронутыми. На заданный вопрос надо было дать ответ, и он будет таким же бессмысленным, и так же ничего не изменит.

– Жалею, что я не верующий. У них всё просто: «На всё воля Божья» – и думать не надо, – наконец, сказал Дима. – На самом деле я не знаю, но, пока живёте, не торопитесь.

– В мыслях не было, – покачала головой Зоя Владимировна. – Я ведь тоже не верую, а, значит, простых ответов у меня нет. Выходит, никакого смысла.

– Смысл жизни – жить, я другого не знаю. Может, позже придумаю – скажу.

– Забудьте, Митенька, и впредь не слушайте старушечье нытьё. Пресекайте немедленно!

Когда Дмитрий уходил, Зоя стояла надломленным кипарисом, высоко держа дрожащий подбородок, пока светлое пятно, сузившись до тонкой щёлочки не исчезло. Лишь тогда она ослабила предательские колени и опустилась на калошницу. Несколько минут дышала по счёту носом, пока не угомонилось бьющееся под горлом сердце.

Потом, разогревая в микроволновке котлеты, Зоя смущённо улыбалась. Еда с недавних пор стала её постыдным удовольствием. Сначала вслед за угасающим зрением ушли книги, без которых она не представляла себе жизнь, потом отказал слух, и она лишилась музыки.

Ей выдали слуховой аппарат, но он нещадно фонил, а жаловаться Зоя не привыкла. Опытным путём, подкладывая кусочки ваты, она нашла положение, при котором прекращался свист, взрезающий перепонки. Музыку это не спасло – бюджетная машинка заражала её проказой. Любимые мелодии оставались узнаваемыми, но удовольствия приносили не больше, чем пьяное пение соседа за стенкой. Из всех эстетических наслаждений осталось одно: наслаждение вкусом, но приготовить вслепую что-то сложнее куриного бульона у неё не получалось.

После еды Зоя вытерла со стола, помыла тарелку, тщательно прощупав скрипящую под пальцами поверхность. Её повело – колени, казалось, начали сгибаться во все стороны. Торопливо сунув тарелку в сушку, Зоя упала на стул. «Зачем?» – спросила она в голос. За окном неразборчиво шумел дождь.

А Дима раздевался в своей прихожей, и вдруг застыл, держась за воротник пальто.

– Что с тобой? – спросила жена, с беспокойством заглядывая ему в глаза.

– Знаешь, я вдруг подумал… Я ведь мучаю её. Она ждёт меня, расспрашивает о делах, радуется моим успехам. Если б не было меня, она потеряла бы интерес к жизни и спокойно умерла. Я продлеваю её страдания.

– Так, давай ты хоть тут не будешь брать на себя вину?! Я тебя прибью когда-нибудь! – жена с шутливой строгостью потрясла кулаком и повесила пальто в шкаф, а потом весь день напевала: «Если б не было тебя…» и чертыхалась: «Прицепилось же!»

***

Через две недели Дима, как обычно, собирался к Зое Владимировне – ездить чаще не выходило. Он шнуровал ботинки, а жена укладывала в судок паровые котлеты, когда зазвонил телефон – вызвали на работу.

– Не, ну как так-то, а? – вопросил он мироздание.

– Что ж делать, – невозмутимым голосом жены ответило мироздание. – Заедешь к Зое Владимировне после работы. Зря я, что ли с котлетами возилась? Что там хоть?

– В Центре Мозга барахлит камера сенсорной депривации. Кажется что-то с датчиком температуры.

– Ну, ничего страшного, с этим ты быстро справишься. Держи! – Жена протянула завязанный пакет. – Передавай привет.

***

Из записной книжки доктора Думузи:

«Сама» дала любопытный эффект. Через восемьдесят секунд прослушивания в камере сенсорной депривации на энцефалограмме зафиксировано снижение мозговой активности, но после начинаются всплески в заднезатылочной области, в полях Бродмана восемнадцать и девятнадцать, в семнадцатом – слабее. Это может говорить о получении визуальной информации не через зрение.

На камере я заметил подрагивание пальцев на руках и ногах. Сам я находился в состоянии, похожем на сон – это подтверждает и энцефалограф, и потеря чувства времени. После завершения сеанса в памяти остались обрывочные образы, которые сложить в целостную картину я не смог. Продолжу эксперименты с «самой».

Попробовать добавить в воду солевой раствор, улучшающий проводимость. Выяснить у химиков состав, неопасный для организма – в задачи»

***

Молчаливый администратор подхватил Дмитрия у входа и повёл к лестнице.

– Цокольный этаж, лифт дольше ждать будем, – ответил он на незаданный вопрос.

Свежая бюджетная роскошь кончилась, пошли стены, неровно вскрытые масляной краской. От слабого свечения ламп в зарешеченных плафонах лестница мерцала и дёргалась, как на старой киноплёнке. За третьим пролётом открылся коридор, так же тускло освещённый, с двумя рядами пронумерованных дверей. В толстых трубах над головой текли ручьи, и размеренно стучали тяжёлые капли по кафелю где-то впереди.

В самом конце администратор остановился и, прежде чем открыть дверь, сказал:

– Там гость нашего центра. Уходить он отказался, переживает за воду – какой-то особенный состав.

Поджатая нижняя губа администратора ясно дала понять, что он думает и о госте, и о составе его воды.

"Пациент, что ли? Вот повезло!" – подумал Дмитрий и спросил:

– Воду не слили?

– Не даёт. Попробуйте так, а, если не выйдет, зовите меня, буду договариваться. Телефон там не ловит, но на стене у входа кнопка вызова персонала. С ним в переговоры не вступайте. По-русски он говорит, но случается… кхм… недопонимание.

Администратор приложил электронный ключ и, впустив Диму, ушёл.

Под кафельной стенкой на кушетке сидел измождённый старик в белом махровом халате и больничных шлёпанцах. Вежливо поздоровавшись, Дима обесточил камеру и снял задний кожух.

Сверяясь с загруженной в планшет схемой, начал прозванивать цепи на плате и быстро нашёл сгоревшую катушку. Заменив новой, подал питание. Загорелись лампы под водой. Дима потянулся к поверхности, но сухие пальцы стиснули его запястье.

– Не трогайте воду, пожалуйста! – сказал голос с гортанным выговором. Старик склонился над ним, удерживая руку – хватка оказалась неожиданно сильной. – Администратор должен был вас предупредить.

– Администратор сказал только, что нельзя сливать воду, – извиняющимся тоном ответил Дима.

Старик пробормотал что-то неразборчивое и добавил в голос:

– В камеру залит состав с точно выверенным содержанием солей, так нужно для эксперимента.

– А вы учёный? – спросил Дима.

Старик чинно склонил голову:

– Доктор Баддар Думузи, нейробиолог.

– Дмитрий, мастер.

Доктор Думузи протянул руку к воде и остановил, не коснувшись.

– Я чувствую тепло, – сказал он.

– Да, всё в порядке, – подтвердил Дима, собирая в сумку инструменты. – А что вы изучаете? Если не секрет, конечно.

– Не секрет, – ответил Думузи. – Я слушаю воду.

Он с высоты роста посмотрел на Дмитрия, сидящего на корточках перед раскрытой сумкой, и рассмеялся.

– Вы подумали, что я переживший ум старик, – сказал Думузи, – но я развиваю идеи вашего великого учёного Вернадского. Глубокоуважаемый Вернадский считал, что Земля окружена информационным полем. В нём хранятся ментальные отпечатки всех живших на ней существ. Моё открытие в том, что это не абстрактное поле. У памяти человечества есть физический носитель – Мировой океан.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.