Элисон Уэйр
Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы

Моему дорогому дяде, Рэнкину Лоримеру Уэйру, в ознаменование его девяностолетнего юбилея.

А также памяти его любимой жены Дороти Уэйр.

А также моему крестному сыну Дэвиду Джонатану Марстону, по случаю его двадцать первого дня рождения.

Вот и эти дела (говорил народ) – не что иное, как королевские игры, только играются они не на подмостках, а по большей части на эшафоте[1].

Сэр Томас Мор

При нем [Эдуарде IV] и ради него, когда он добывал венец, удерживал его, терял его и вновь отбивал его, пролилось больше английской крови, чем при двукратном завоевании Франции[2].

Сэр Томас Мор

Короли и королевы. Тайные истории

Alison Weir LANCASTER AND YORK. THE WAR OF ROSES Copyright © 1995 by Alison Weir All rights reserved

Перевод с английского Веры Ахтырской

Серийное оформление и оформление обложки Ильи Кучмы

Подбор иллюстраций Александра Сабурова

Карты и схемы выполнены Александром Сабуровым

В оформлении использованы иллюстрации © Shutterstock/fotodom/ и © iStock/Getty Images Plus/Уэйр Э.

© В. Н. Ахтырская, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Благодарность

Я, как обычно, хотела бы выразить признательность моему редактору Джилл Блэк за неоценимую помощь и поддержку, а сотруднику издательства «Джонатан Кейп» Паскалю Кэриссу – за кропотливую и вдумчивую работу над сложной рукописью. Я хотела бы также поблагодарить Кэти Аррингтон за великолепный подбор иллюстраций, а моего литературного агента Джулиана Александра – за то, что он постоянно ободрял и воодушевлял меня.

Кроме того, я хотела бы с благодарностью отметить помощь, которую оказал мне мой деверь, профессор Йоркского университета доктор Рональд Уэйр, определивший денежный эквивалент цен XV века в современном выражении. И наконец, я хотела бы еще раз сказать спасибо моему мужу, Рэнкину, моим детям, Джону и Кейт, и моим родителям, Дорин и Джеймсу Каллен, за проявленное ими терпение, неизменную помощь и восторженную увлеченность, с которыми они поддерживали меня на протяжении более двух лет.

Введение

Работая над своей последней книгой, «Принцы в Тауэре», я осознавала, что в каком-то смысле излагаю лишь половину истории. Я писала о финальной стадии конфликта, получившего весьма поэтическое название «Война роз» и длившегося более тридцати лет, с 1455 по 1487 год. На самом деле таких войн было две: первую Войну роз, которая продолжалась с 1455 по 1471 год, вели между собой королевские дома Ланкастеров и Йорков, а вторую, длившуюся с 1483 по 1487 год, – королевские дома Йорков и Тюдоров. Лишь слегка коснувшись первой на страницах «Принцев в Тауэре», детально описывающих вторую фазу вооруженного конфликта, я почувствовала, что уместным дополнением к ним послужил бы «приквел». Таким добавлением и стала эта книга, история Ланкастеров и Йорков и первой Войны роз.

На стадии предварительных исследований я изучила множество источников, как старинных, так и современных, и поняла, что почти все современные сосредоточиваются главным образом на практических и военных аспектах моей темы. Разумеется, в книге я затрону эти стороны событий, а иногда даже буду говорить о них довольно подробно, однако в первую очередь я стремилась показать «человеческое измерение» истории, изобразить как личностей тех, кто был вовлечен в конфликт, сконцентрироваться на главных участниках одной из наиболее любопытных и продолжительных междоусобных войн в английской истории.

В центре этого кровавого раздора между отдельными кланами находилась жалкая фигура психически неуравновешенного Генриха VI, неспособность которого управлять государством в сочетании с некоей умственной слабостью стала причиной политической нестабильности, недовольства в обществе и разногласий между вельможами-землевладельцами, а эти противоречия в конце концов привели к войне и ожесточенной борьбе за сам английский трон. Главным соперником Генриха выступал Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, которому по закону первородства, как понимали его в те дни, надлежало взойти на престол. После смерти герцога Йоркского его притязания на трон унаследовал его сын, сделавшийся королем Эдуардом IV, безжалостным, беспощадным и обаятельным; он-то и низвергнет в конечном счете дом Ланкастеров.

Кроме того, эта книга повествует об ожесточенной и упорной борьбе женщины за права собственного сына. Супруга Генриха, Маргарита Анжуйская, обвиненная врагами в том, что подложила в королевскую колыбель бастарда, взялась за оружие, отстаивая интересы дома Ланкастеров, и много лет, несмотря на, казалось бы, непреодолимые препятствия, сражалась за права мужа и ребенка. Ее позиция сама по себе не могла не вызывать удивления, ведь она была женщиной в грубом, склонном к насилию мужском мире, где большинство представительниц ее пола считались всего-навсего движимым имуществом, подобием товара, неспособным иметь никаких политических взглядов.

В живых картинах, изображающих историю предательств и кровопролитных столкновений, можно различить множество иных неповторимых человеческих лиц. Сын Маргариты, Эдвард Ланкастер, с детских лет привыкший к насилию, потрясал современников своей чудовищной, не по возрасту, жестокостью. Ричард Невилл, граф Уорик, «Уорик Творец Королей», был идеальным воплощением безмерно могущественного аристократа эпохи позднего Средневековья, который возводил на трон и свергал монархов, однако по большому счету хранил верность лишь самому себе и блюл лишь собственные интересы. Войны роз ознаменуют не только падение одной королевской династии, но и исчезновение вельмож, подобных Уорику.

Я пыталась показать членов королевских домов Ланкастеров и Йорков как реальных людей, наделенных личными, индивидуальными чертами, имеющих свои слабости, а не ограничиваться упоминанием их имен на разветвленном фамильном древе. Бофорты, незаконнорожденные потомки Джона Гонта[3], занимали положение принцев при дворе, а по слухам, обосновались даже в постели королевы. Тюдоры также состояли в весьма сомнительном родстве с королевским домом и, подобно Бофортам, неизменно поддерживали династию Ланкастеров, наследниками которой себя объявили. Вот перед нами короли: невротический, экстравагантный и расточительный Ричард II, узурпатор Генрих IV, царствование которого омрачали восстания и мучительные недуги, и не знающий жалости воин Генрих V, национальный герой, непродуманная внешняя политика которого обернулась катастрофой для его сына, Генриха VI. А вот перед нами королевы: элегантная и безнравственная Екатерина Валуа, после смерти своего супруга Генриха V нашедшая новую любовь – валлийского сквайра; Елизавета Вудвилл, под маской холодной красоты скрывавшая алчность и беспощадную жестокость. Кроме того, в нашей истории найдется место ярким, загадочным или трагическим фигурам: от печально известного Джека Кейда, возглавившего мятеж, до садиста Джона Типтофта, графа Вустерского, и от сонма могущественных лордов до нежных и слабых дочерей Уорика, Изабеллы и Анны Невилл, которым выпала несчастливая судьба. Все они так или иначе были вовлечены в описываемый конфликт. Перед нами и вправду история враждующих кланов, однако кланы эти состояли из конкретных людей, и именно они делают ее столь захватывающей и увлекательной.

Историю войн Алой и Белой розы неоднократно излагали множество ученых, но сегодня немодно придерживаться выдвинутой еще Тюдорами точки зрения, согласно которой причины этих вооруженных конфликтов следует искать в низложении Ричарда II, свершившемся более чем за пятьдесят лет до их начала. Впрочем, корни этого противостояния действительно можно проследить до указанных времен, а чтобы понять причины войн Алой и Белой розы и династический порядок наследования их главных участников, нам надо вернуться еще дальше в прошлое, в ту эпоху, когда Эдуард III, самый плодовитый из королей династии Плантагенетов, положил начало племени могущественных вельмож, состоявших в тесном родстве с английским правящим домом. Поэтому в этой книге повествуется не только о Войне Алой и Белой розы, но и о домах Ланкастеров и Йорков вплоть до 1471 года.

Источники, относящиеся к этому историческому периоду, весьма скудны, зачастую сомнительны и неоднозначны, но за последние сто лет наука предприняла немалые усилия, чтобы хотя бы отчасти пролить свет на эпоху, нередко именуемую сумеречным миром XV века. В ходе проведенных исследований были отвергнуты многие ложные концепции, однако этот династический конфликт до сих пор часто вызывает недоумение. Я неизменно ставила перед собой цель прояснить спорные моменты и представить историю этих войн в хронологической последовательности, подробно разбирая проблемы престолонаследия в ту эпоху, когда не существовало четких, однозначно сформулированных правил перехода власти от одного представителя правящей династии к другому. Кроме того, я пыталась по возможности воскресить на страницах книги мир XV века, описывая его в ярких и красочных деталях, реалистично и подробно, насколько это позволял объем, чтобы заинтересовать любого читателя, даже не принадлежащего к академической среде. Однако главным образом я старалась заново изложить удивительные и зачастую мрачные события, сопровождавшие борьбу за высшую власть в стране, борьбу, в которую был вовлечен ряд наиболее харизматичных персонажей английской истории.

Мой рассказ начинается в 1400 году с убийства одного короля и заканчивается в 1471-м убийством другого. Можно утверждать, что одно убийство явилось непосредственным результатом другого. История событий, произошедших между 1400 и 1471 годом, то есть история, излагаемая в этой книге, отвечает на вопрос, как это случилось.

Элисон Уэйр Суррей Февраль 1995 года

1. Богатства Англии

В 1466 году богемский дворянин Габриэль Тетцель посетил Англию и назвал ее «маленьким, окруженным морем садом». На итальянского ученого Полидора Вергилия, писавшего в конце XV века, большое впечатление произвели ее

приветные долины, услаждающие взор, пологие холмы, тенистые леса, обширные луга, возделываемая пахотная земля и великое множество чистых источников, бьющих повсюду. Воистину умилительно созерцать одну или две тысячи ручных лебедей на реке Темзе. Богатства Англии превосходят изобилие, которым могут похвастаться любые иные страны Европы. В Англии не найдется ни одного трактирщика, сколь угодно бедного и смиренного, который не ставил бы на свой стол серебряные блюда и кубки.

Англия, писал Пьеро да Монте, папский нунций при дворе Генриха VI, – «страна весьма и весьма богатая, где золото и серебро водятся в избытке, где вас везде окружают драгоценные предметы и где вас ожидают наслаждения и восторги».

Большую часть земли тогда покрывали леса и рощи. Повсюду паслись стада овец, так как престижная торговля шерстью являлась для королевства жизненно важным источником дохода. Везде можно было увидеть также крупный рогатый скот и стада оленей. Пахотную землю до сих пор часто делили на открытые участки, узкие и длинные, характерные для феодального земледелия, но во многих местах встречались покинутые деревни, приходящие в упадок вокруг разрушенных церквей. Уорикширский антикварий Джон Роуз говорит о «нынешней гибели и разорении деревень» как о «национальном бедствии». Многие села и деревни исчезли после того, как большая часть их обитателей умерла во время великой эпидемии чумы 1348–1349 годов, известной как «черная смерть». Это моровое поветрие просто опустошило некоторые деревни, а в других уменьшило число крестьян настолько, что они уже не могли обрабатывать землю. Тем, кто остался на месте, часто удавалось договориться об оплате своего труда наличными деньгами, а иногда даже воспользоваться новыми возможностями социальной мобильности, возникшими в новых обстоятельствах, и куда-то переехать. Другие деревни захватили фермеры и помещики, которые стали огораживать землю, прежде принадлежавшую крестьянской общине, чтобы обеспечить пастбищами овец, дававших прибыльную шерсть.

В Англии насчитывалось десять тысяч городков, но почти все они по размерам были сравнимы со многими современными деревнями. Лондон значительно превосходил прочие города: там жило 60–75 тысяч человек. В Йорке, втором по величине городе страны, численность населения не превышала 15 тысяч, в менее крупных городах проживало, возможно, самое большее 6 тысяч. Границами большинству мелких и крупных городов служили крепостные стены, а окружала их со всех сторон сельская местность. Города являлись средоточием торговли, которую контролировали купеческие гильдии.

Города и деревни соединяла сеть дорог, но проселков было мало. Как правило, содержание дорог входило в обязанности местных помещиков, но часто они не отличались добросовестностью. Во многих областях Англии путешественникам приходилось нанимать местных проводников, чтобы те доставили их до места назначения, а дождь и распутица часто превращали дороги в царство непролазной грязи. Судя по сообщениям того времени, климат тогда был более холодный и влажный, чем сейчас.

К 1485 году население Англии составляло от 750 тысяч до 3 миллионов человек. Оценки разнятся, потому что единственными доступными источниками информации являются сведения о подушном налоге 1381 года и свитки, содержащие протоколы заседаний парламента 1523–1524 годов. Впрочем, совершенно несомненно, что население Англии на протяжении XV века сокращалось и что многие люди переселялись в обширные районы Йоркшира, Восточной Англии и юго-западных графств, специализировавшихся на изготовлении шерстяных тканей. Примерно девять десятых населения было занято в сельском хозяйстве; посещавшие Англию в то время венецианцы сообщали, сколь малолюдной выглядит сельская местность, и отмечали, что население королевства «кажется несопоставимо малым по сравнению с плодородностью его земель, изобилием и богатством».

Венецианцы полагали, что англичане «необычайно самодовольны. Они думают, будто весь мир сосредоточен в одной их Англии». Англичане были глубоко консервативны: «Если король предложит изменить какое-нибудь издавна установленное правило, то всем англичанам без исключения покажется, будто их лишают жизни». Иностранцы, или «чужеземцы», как величали их островные англичане, вызывали раздражение и негодование и потому обыкновенно жили тесными землячествами, главным образом в Лондоне, городе более космополитичном, нежели остальная страна, или в Восточной Англии, где селились многие фламандские ткачи.

Бургундский хронист Филипп де Коммин видел в англичанах людей вспыльчивых, грубоватых и непостоянных, из которых, однако, выходят отменные, храбрые солдаты. В сущности, он считал их воинственные наклонности одной из главных причин войн Алой и Белой розы. Он полагал, что когда они не могут сражаться с французами, то начинают воевать друг с другом.

На многих иностранцев глубокое впечатление производил английский уровень жизни. Один венецианец отмечал, что всякий здесь носит роскошные одеяния, за трапезой поглощает горы яств и выпивает море пива, эля и вина. Английский ростбиф, по словам Полидора Вергилия, «не знает себе равных». Венецианский посланник был в качестве почетного гостя приглашен на пир, который давал лорд-мэр Лондона; сей пир длился десять часов и собрал более тысячи человек. Впрочем, особенно его поразило, что проходил пир в абсолютном молчании. Такая подчеркнутая сдержанность отражает тогдашнюю одержимость англичан хорошими манерами и этикетом. Свита венецианца, глубоко потрясенная, не могла не отметить исключительную вежливость островитян.

Северян и южан считали двумя различными народами, причем южанам приписывали бóльшую ученость и более высокий уровень образования, цивилизованность, склонность к измене и предательству, даже трусость и говорили, что они скорее напоминают гомеровского героя Париса, нежели мужественного Гектора. Северян же полагали дерзкими, горделивыми, жестокими, воинственными, охотно прибегающими к насилию, алчными, грубыми и неотесанными. Они имели печальную славу отъявленных грабителей, несомненно, из-за своего дикарского образа жизни, ибо если южане наслаждались роскошью, то северяне, испытывая вечную нужду, влачили жалкое существование. В итоге южане боялись северян в той же мере, в какой северяне негодовали на южан.

Как и сегодня, язык был представлен в форме местных диалектов, однако в XV столетии они отличались друг от друга настолько, что даже жители Кента и лондонцы с трудом понимали друг друга. Общество было обособленным и замкнутым, характеризовалось специфическими локальными чертами, а тогдашние англичане именовали своей «страной» управляемое местным феодалом или королевским шерифом графство, в котором жили; англичан, проживавших за пределами этих графств, они считали иностранцами.

Большинство путешественников, прибывавших в Англию из континентальной Европы, отмечали белоснежную, словно алебастр, оттеняемую нежным румянцем красоту и обаяние англичанок, а многих поражала их дерзость и готовность сделать первый шаг. Богемский путешественник Николай Поппель обнаружил, что «стоит только их желаниям пробудиться, как они обращаются в истинных дьяволиц». Впрочем, и его, и других чужеземцев восхищал английский обычай целовать знакомца в уста вместо приветствия: «В Англии рукопожатие, принятое в прочих странах, заменяют лобзанием».

В XV веке Западная Европа считала себя единой сущностью, а связующим началом выступала Вселенская католическая церковь и философия божественного миропорядка. Всякий, кто жил на исходе Средневековья, придерживался глубоко укоренившегося мнения, что общество также устроено Господом во благо человечеству, и эту концепцию божественного миропорядка принято было представлять в виде иерархической пирамиды, вершину которой образовывал Господь Вседержитель, ярус непосредственно под ним занимали монархи, далее, на нисходящих ступенях, располагались аристократы и князья церкви, рыцари и мелкопоместные дворяне-джентри, юристы и представители различных профессий, торговцы и йомены, а основанием пирамиды служила огромная масса крестьян. Любому человеку та или иная ступень в этой иерархии отводилась при рождении, и счастлив был тот, кто не подвергал сомнению свое место в жизни.

Божественный закон был изначальным, неколебимым законом мироздания, ниспосланным как откровение в Священном Писании, а также в боговдохновенном каноническом и гражданском праве, которое составляло опору церкви и государства. Власть, данная Господом, считалась священной и неприкосновенной. Мира и порядка можно было достичь, только когда все классы общества пребывали в гармонии друг с другом. Нарушение порядка, например ересь, мятеж или стремление занять место выше того, что указал Господь, рассматривалось как проявление сатанинских козней и, соответственно, как смертный грех. Одну из главных обязанностей короля часто видели в умении добиться, чтобы каждый его вассал жил именно так, как полагалось на отведенной ему по рождению ступени общественной иерархии. Принятые в этот период законы против роскоши, регламентирующие платье и поведение, предназначались для того, чтобы сохранить общественный порядок; необходимость в подобных законах свидетельствует о том, что некоторые традиционные идеалы уже подвергались сомнению.

К концу XIV века структура английского феодального общества стала обнаруживать признаки распада в результате социальной революции, вызванной «черной смертью». В XV веке единство христианского мира оказалось подорвано растущим недоверием к институту папства и церкви в целом, а также быстро развивающимися в странах Западной Европы националистическими тенденциями. Кроме того, европейцы все чаще задавались вопросом: так ли уж непогрешим привычный идеал общественного порядка? Предводители крестьянского восстания 1381 года вопрошали: «Когда за плугом шел Адам, / а Ева пряла, то каким / они служили господам?»[4] В следующем столетии новые товарно-денежные отношения, выросшие на почве торговли и частного предпринимательства, породили зачатки капитализма, и в то же время прежняя, основанная на сельском хозяйстве экономика стала изменяться, откликаясь на новые хозяйственные потребности.

Эти изменения происходили не мгновенно. Порядок, навязанный обществу церковью и государством, в XV веке оставался могущественной силой. Церковь Англии тогда была частью «христианской республики» католической Европы, а значит, подчинялась папским законам и платила Апостольскому престолу налоги. Впрочем, князья церкви обладали меньшей властью, чем в прежние века, и постепенно уступали место светским феодалам в результате секуляризации государственного управления. Власть епископов была по своей природе скорее судебной, нежели духовной, и многие из них вели роскошный образ жизни, по мнению современников никак не соответствующий тому идеалу, что завещал Иисус Христос.

XV век был эпохой, когда внутри католической церкви Англии обозначились глубокие противоречия. С одной стороны, этот период был отмечен всплеском интереса к проповедям, пастырским наставлениям, благочестивому морализаторству и мистицизму; с другой стороны, еретики-лолларды, вдохновленные учением Джона Уиклифа, обрушивались на церковь с резкой критикой, обличая творимые ею злоупотребления и даже подвергая сомнению ее авторитет в духовной сфере. Взгляды лоллардов привлекали беднейшие слои населения, но столь беспощадно искоренялись несколькими поколениями королей, что в большинстве областей Англии их влияние едва ли не исчезло вовсе.

Рост антиклерикальных настроений означал, что духовенство часто становилось жертвой беззакония, распространившегося в ту эпоху повсеместно, а в судах рассматривалось множество насильственных преступлений против лиц духовного звания.

Религиозная вера оставалась столь же живой и глубокой, как и прежде. Англия по праву гордилась тысячами приходских церквей и не случайно прославилась как «остров, где никогда не смолкает колокольный звон». В этот период неуклонно увеличивалось число монастырских насельников и насельниц, хотя новые обители возводились не так уж часто. Впрочем, постоянно росло количество часовен, сооруженных для отправления заупокойных служб. Благочестивые люди оставляли в своем завещании деньги на возведение подобных капелл, где священники бессрочно служили обедню за упокой души почившего и его родных. Порой суммы были очень велики, так что на них содержались целые коллегии священников, которые служили в коллегиальных церквях, построенных на пожертвования сразу нескольких лиц. Многие приходские церкви превращали в такие коллегии и украшали соответствующим образом.

Религиозные наставления неизменно касались бренности и тленности земного существования. Памятуя о высокой младенческой смертности и относительно низкой продолжительности жизни, смерть воспринимали как неотвратимую неизбежность. Мужчины в среднем достигали возраста пятидесяти лет, а примерно пятая их часть доживала до шестидесяти. Женщины, которые подвергались многочисленным опасностям, связанным с деторождением, в среднем могли прожить не более тридцати лет, причем до половины всех детей умирали, не достигнув двадцатилетия. Англичане придерживались мнения, что те, кто много страдал в этом мире, получат воздаяние за гробом. Смерть всех уравнивала, и все – короли и папы вместе с купцами и крестьянами – рано или поздно дадут на Страшном суде ответ за совершенное в этой жизни. Поглощенность тогдашнего общества мыслями о неминуемой смерти находила выражение в том числе и в живописи, в литературе, в характере надгробных памятников: богатых людей иногда хоронили в гробницах с двумя изваяниями, причем верхнее изображало усопшего, каким он был при жизни, в роскошных одеждах, а нижнее являло его же в облике разлагающегося трупа, пожираемого весьма реалистично представленными червями.

Небеса тогдашние англичане представляли себе в образе величественного и неподкупного королевского двора, куда будут призваны благочестивые и праведные. Ад, судя по изобилующим красочными деталями изображениям Страшного суда, коими часто расписывались церковные стены, служил вездесущим и весьма действенным средством предупреждения греха.

Люди верили, что монархов во всех их деяниях ведет и направляет десница Божия. Кроме того, большинство было твердо убеждено в том, что победу на поле брани Господь дарует достойному, подтверждая его право одержать верх над недругом. Король считался помазанником Божиим, а помазание его на царство священным елеем – божественным благословением. Главные обязанности короля заключались в том, чтобы оберегать свой народ, защищая его от врагов, править справедливо и милосердно, а также соблюдать законы страны и требовать того же от своих подданных, а если понадобится, и принуждать их к повиновению. «Сражаться и вершить правосудие есть назначение монарха», – писал лорд – главный судья сэр Джон Фортескью в шестидесятые годы XV века. Для этого требовались такие качества, как мужество, мудрость и честность, поэтому характер монарха обретал исключительную важность, и от него зависели безопасность и благополучие подданных. На исходе Средневековья монархия представляла собой систему управления, в значительной мере определявшуюся личностью правителя: в этот период короли не просто царствовали, они правили страной и обладали огромной властью.

Впрочем, с течением времени управлять государственным аппаратом становилось все труднее и обременительнее, и короли передавали все более и более своих полномочий растущему числу «государственных департаментов», входивших в состав королевского двора. Все они выполняли свои особые функции от имени короля, тогда как монарх сохранял непосредственную ответственность за внешнюю политику, осуществление прерогатив, королевское покровительство и назначение высших государственных лиц, а также контроль за аристократией. Теоретически короли вольны были поступать, как им вздумается, однако эту их «вольность» ограничивали рамки закона и правосудия. «Благодать», ниспосылаемая монарху Господом, позволяла ему воспринимать новые идеи, одновременно храня верность древним обычаям и традициям королевства. Королевство Англия считалось собственностью монарха, однако, как указывал Фортескью, хотя король и обладал верховной властью, он не мог принимать законы или вводить налоги без согласия парламента.

Подданные ожидали, что монарх не только будет оберегать их от врагов и защищать королевство, но и что сам он проявит себя как искусный, умелый воин. Король, склонный к миролюбию, вызывал неодобрение общества, поскольку большинство людей весьма высоко ценило успех на поле брани, а репутация народа в глазах большинства зиждилась на его воинской славе.

Английские короли XV века не имели постоянной армии, но полагались на аристократов, которые должны были в случае необходимости предоставить им войска. Поэтому для монарха важно было поддерживать хорошие отношения со знатью и мелкопоместным дворянством, а те, если в сильной степени их спровоцировать, могли использовать имеющиеся в их распоряжении вооруженные силы против него. Кроме того, в обязанности монарха входило предотвращать междоусобные войны между крупными феодалами, в особенности если таковые войны угрожали безопасности королевства. Как мы увидим, неумение остановить междоусобицы могло привести к весьма мрачным последствиям.

Народ и «всеобщее благо» королевства зависели от наличия у монарха наследников, которые в силу своих физических и моральных качеств способны были править страной, внушать уважение подданным и, как следствие, могли рассчитывать на их верность. Но прежде всего не должно было подвергаться сомнению право короля на престол, ибо любые посягательства на его неоспоримость могли грозить и на деле оборачивались гражданской войной со всеми ее сопутствующими ужасами. В результате войн Алой и Белой розы к концу периода, охватываемого этой книгой, право короля на трон стало считаться не столь важным, сколь его способность этот трон удержать и успешно управлять государством.

В период позднего Средневековья закон о престолонаследии формулировался довольно расплывчато. По большей части монархи соблюдали право первородства, согласно которому трон передавался старшему сыну и его наследникам, однако здесь играли роль и другие важные составляющие, например признание светскими и духовными лордами, а впоследствии и способность обеспечить эффективное управление страной.

С XII века, когда дочь Генриха I Матильда предприняла катастрофическую попытку отнять корону у своего кузена короля Стефана, англичане отрицательно относились к идее женского правления, полагая, что оно противно природе и что женщины не способны достойно править. Впрочем, Салическая правда, не признававшая за женщиной права на наследование, не имела силы в Англии, где не существовало никаких «писаных законов», которые не позволяли бы женщине взойти на престол или передать притязание на престол своим потомкам. На самом деле на практике этот вопрос не оказывал хоть сколько-нибудь существенного влияния на общественную жизнь, ведь до XV века династия Плантагенетов не испытывала недостатка в наследниках мужского пола.

У англичан вызывали недоверие не только женщины на троне, им также внушала страх политическая нестабильность, неизбежно связанная с несовершеннолетием монарха, а она возникала в тех редких случаях, когда на трон всходил ребенок. До восшествия на престол Ричарда II в 1377 году, со времен завоевания Англии нормандцами, несовершеннолетний занимал престол только дважды; оба эти правления ознаменовались политическими смутами.

С 1399 по 1499 год претенденты на престол пытались завладеть короной с помощью междоусобиц, войн и заговоров, и происходило это не из-за недостатка наследников, а из-за слишком большого числа могущественных вельможных магнатов-феодалов, жаждущих верховной власти. В этот период престолонаследие стало в том числе определяться новым и весьма опасным обстоятельством: превосходством силы над правом. Этот печальный факт заставил англичан заново осознать потребность в официальном законе, регулирующем престолонаследие, а также вызвал спор о том, имеет ли законный наследник, получающий права по женской линии, больше оснований занять престол, чем непрямой наследник мужского пола. Однако в итоге корона доставалась силе и успеху: энергичный и деятельный правитель имел больше шансов удержаться на престоле, даже если его притязания на власть были сомнительны. Слабых монархов или тиранов неизменно ожидала катастрофа.

В XV веке предпринимались отдельные попытки упорядочить законы о престолонаследии, однако верховные юридические органы, опасаясь мести со стороны заинтересованных вельмож, неоднократно отказывались вынести ясное и недвусмысленное суждение по этому вопросу, ссылаясь на то обстоятельство, что здесь нельзя принять решение с опорой на общее право.

Войны Алой и Белой розы в первую очередь были конфликтами между крупными магнатами-феодалами. Класс вельможных магнатов-феодалов формировался из небольшого числа герцогов, обыкновенно состоявших в родстве с королевским домом, маркизов и графов, а также множества баронов, рыцарей и мелкопоместных дворян. Этим людям принадлежала бóльшая часть земельных угодий королевства, они обладали самым сильным влиянием в своих поместьях, где их уважали и нередко боялись.

Джон Рассел, архиепископ Линкольнский, в восьмидесятые годы XV века занимавший пост лорда-канцлера, видел в английской аристократии неколебимую скалу, гордо возвышающуюся посреди бушующего моря. Именно на аристократию была возложена ответственность за управление Англией. Аристократия ожидала от короны чинов, званий, титулов и наград за службу, будь то в политике, на поле брани, в административном аппарате королевского двора, на дипломатическом поприще или в местных органах управления.

Титул и положение решали всё. Во время войн Алой и Белой розы опытные, испытанные командиры подчинялись мальчикам-подросткам просто потому, что те были особами королевской крови. Чем выше титул, тем богаче был лорд. Крупный феодал, такой как, например, герцог Йоркский, имел годовой доход более трех тысяч фунтов[5]. Барон мог рассчитывать на получение годового дохода примерно в 700 фунтов, а рыцарь – от 40 до 200 фунтов. Строительство такого укрепленного замка, как, например, Кейстер в графстве Норфолк, обходилось примерно в шесть тысяч фунтов.

Начиная с XIV века число крупных вельмож-феодалов уменьшалось. Войны, эпидемии, междоусобицы и турниры привели к тому, что многие мужские линии прекратили свое существование. Титулы часто передавались через вступающих в брак наследниц, получаемые путем брака состояния в результате росли. Хотя к XV веку крупных вельмож-феодалов и насчитывалось меньше, чем раньше, они имели куда более обширные земли и были значительно богаче, нежели когда-либо прежде. К этому времени оставалось очень немного старинных англо-нормандских фамилий, но главные семейства этой эпохи: Монтегю из Солсбери, Кортни из Девона, Перси из Нортумберленда, а также Невиллы, Фицаланы, Бошаны, Стаффорды и Мортимеры – происходили от баронов и рыцарей и были почти неотличимы от представителей этой группы, из которой они зачастую выбирали девиц себе в жены. Многие рыцарские семейства, например Типтфоты и Бонвиллы, обладали крупными земельными угодьями и влиянием, а в XV веке удостоились звания пэров. Кроме того, они старались приумножить свои богатства, породнившись путем брака с семьями состоятельных купцов.

К середине века многие из крупных вельмож-феодалов накопили значительные богатства, вкладывая деньги в торговлю, а брачные союзы заключали благоразумно с целью увеличить свои поместья и усилить свое влияние. Так, по словам лорда – главного судьи Фортескью, сложился тип «слишком могущественного королевского подданного», которому присягало на верность огромное войско «держателей» – арендаторов господской земли – и челядинцев, безусловно преданных своему господину и по первому требованию являвшихся за него воевать. Действительно, престиж аристократа в этот период стал оцениваться по размеру его личной армии и его «свиты», то есть тех, кто обязался служить ему по договору.

К эпохе царствования Генриха VI (1442–1461) феодализм уступил место строю, часто описываемому как «бастардный феодализм». Представители всех классов общества извлекли финансовую прибыль из Столетней войны с Францией, а вернувшись домой, некоторые потратили эти деньги на то, чтобы обзавестись землей и стать родоначальниками новых помещичьих семей. Впрочем, их выживание зависело от возможности получить доход, позволяющий вести приличествующий помещику образ жизни, и многие из них отдавались под покровительство какого-либо могущественного вельможи, но не как феодальные вассалы, которые приносили своему лорду клятву верности и в обмен на его покровительство исполняли при нем, когда это требовалось, обязанности рыцарей, а как служители-челядинцы, одетые в его «ливрею» и заключавшие с ним договор. Этот договор, или двусторонний контракт, связывал феодала с челядинцем на условленный срок, иногда пожизненно. Челядинец вступал в свиту своего лорда, облачался в его «ливрею», то есть одежду его геральдических цветов, украшенную его эмблемой, и отныне сопровождал его в военных кампаниях. В свою очередь, лорд обеспечивал служителю «доброе попечение», то есть защиту от врагов и выплату дохода, который получил известность как «денежный феод». Кроме того, челядинец мог рассчитывать на вознаграждение за выполненную службу, зачастую довольно внушительное, в форме земельных наделов и прибыльных должностей.

Опираясь на подобную систему, богатые вельможи-феодалы могли сплотить вокруг себя свиты, которые составляли весьма устрашающее войско. Не будь подобных частных армий, войны Алой и Белой розы были бы невозможны.

Личная верность не играла особой роли в этих новых отношениях лорда и его служителя-челядинца. Лорд мог повелевать большой свитой лишь в том случае, если он был богат, влиятелен и легко добивался поставленных целей. Эгоизм, алчность и перспективы возвыситься стали определяющими для членов феодальных «ливрейных свит», решающими побудительными мотивами, «ибо, – как писал Фортескью, – люди последуют за тем, кто будет лучше содержать и вознаграждать их».

«Бастардный феодализм» зародился в XIII веке, однако его развитие обусловили упадок классического феодализма, Столетняя война, а также экономические и социальные последствия «черной смерти». К концу XIV века правительство было уже серьезно обеспокоено влиянием этой тенденции на отправление правосудия на местном уровне и издало законы, ограничивающие ношение ливрей. Впрочем, до царствования Генриха VI аристократов более занимали войны с Францией, чем создание политической опоры дома. Однако к 1450 году глубоко встревоженные власти осознали, что «бастардный феодализм» представляет собой угрозу не только миру на местах, но и стабильности самого центрального правительства. Частные армии аристократов фактически облагали сельские районы данью, требуя взяток, вымогая деньги и не гнушаясь насилием, и нарушали закон и порядок, запугивая местное население и угрожая ему всяческими карами, часто при поддержке знатных лордов, которые наняли их и в обязанности которых входило поддерживать мир в стране от имени короля. Это подрывало доверие к судебной системе. У англичан возникало ощущение, что справедливости в суде всегда добьются только те, кто сможет заплатить довольно за «правильное решение».

Фортескью предупреждал об «опасностях, которые представляют для короля чрезмерно могущественные подданные. Разумеется, не может быть для монарха пагубы большей, чем иметь подданного, во всем сравнимого с ним самим». Ряд крупных феодалов «по своему богатству и силе уже уподобился королю», а это не предвещало ничего хорошего миру в королевстве.

Некоторые владетельные феодалы были образованными, утонченными людьми, добросовестно исполнявшими свои обязанности. Как и вся их каста, они представляли себе идеальную структуру власти в виде треугольника с монархом на вершине и не сомневались в своем освященном веками праве поступать как главные монаршие советники. Французский хронист XIV века Жан Фруассар восхвалял английскую аристократию за ее необычайную «вежливость, любезность и отсутствие холодности и чванности», но на деле в XV веке так бывало далеко не всегда. Среди английских аристократов встречалось немало грубых, склонных к насилию людей, которые едва могли скрыть свою жестокость и низменные инстинкты за внешними атрибутами рыцарства. Находились среди них и те, кто, подобно Джону Типтофту, графу Вустерскому, заслужил печальную славу садистов.

Многие аристократы были лишены чувства политической ответственности. Они часто враждовали друг с другом или, руководствуясь мелкими клановыми интересами, становились на противоположные позиции и ни о чем не могли договориться. Те, кто обладал наивысшей властью в стране, нередко отличались продажностью, алчностью и пристрастностью во мнениях, проявляли жестокость и безжалостность, состязались между собой за покровительство короля, ревниво оберегали собственные интересы и были мало озабочены судьбами более слабых и не столь знатных. «Высшие чиновники в королевстве обирали народ до нитки и совершили множество злодеяний», – писал один хронист в пятидесятые годы XV века.

Самые влиятельные феодалы без зазрения совести пользовались щедростью такого слабого короля, как Генрих VI, и потому захватывали столько коронных земель, почетных должностей и выгодных постов, сколько могли, и богатели по мере того, как корона все более и более погрязала в долгах. Не ощущая сильной руки, способной положить конец такому произволу, эти феодалы буквально вышли из-под контроля и представляли собой еще одну угрозу безопасности королевской власти.

XV век был эпохой разительных перемен, затронувших все слои общества. Средние классы постепенно становились все более процветающими и влиятельными, а некоторые их члены даже бросали вызов издавна укоренившимся обычаям и вступали в браки с представителями помещичьего и рыцарского сословия, в то время как другие с помощью прибыли, полученной от торговых предприятий, обеспечивали себе уровень жизни, который прежде был дозволен только людям благородного происхождения. В то же время знать начала баловаться торговлей, а герцоги Саффолкские были всего-навсего потомками купца родом из города Халла (Гулля). Низшие классы, вдохновляемые учениями лоллардов, все чаще подвергали сомнению существующий порядок. Эти перемены обусловили рост анархических настроений в обществе и одновременно недоверия к власти и закону.

С начала царствования Генриха VI жалобы на коррупцию, беспорядки, мятежи и злоупотребления судебной властью стали раздаваться все чаще. К пятидесятым годам XV века ситуация в стране ухудшилась настолько, что все слои общества стали требовать от правительства решительных мер, долженствующих положить конец творящимся безобразиям. Закон и порядок рухнули, а от преступности буквально не было спасенья. Многих солдат, вернувшихся с войны из Франции, родина встретила неласково. Обездоленные, привыкшие к насилию и избавленные от необходимости подчиняться воинской дисциплине, они часто выбирали поприще разбоя и злодеяний. Некоторых из них богатые лорды нанимали запугивать своих врагов, нападать на них и даже убивать, причем эти их враги часто принадлежали к сословию мелкопоместного дворянства-джентри и не могли защититься от вооруженных бандитов, взятых на службу теми, кто стоял выше них на социальной лестнице.

Вину за воцарившийся по всей стране хаос можно возложить непосредственно на Генриха VI, в обязанности которого входило контролировать своих вельможных феодалов и добиваться соблюдения закона и порядка. Но король, отнюдь не пытаясь избавить своих подданных от претерпеваемых ими бесчисленных бедствий, ничего не предпринимал. Мировых судей, вершивших правосудие от его имени, и далее запугивали или подкупали, и англичане, по праву гордясь своей системой законов и процветающей профессией юриста, отнюдь не закрывали глаза на творимые сильными мира сего злодеяния и признавали извращение правосудия величайшим пороком своего века.

Хронист Джон Хардинг писал:

Во всяком графстве правит хаос, облаченный
В доспех и шлем солдатский, и сосед разит соседа.

Большинству преступников, по-видимому, бесчинства сходили с рук. Они могли предстать перед судом, если их ловили с поличным, однако их часто оправдывали, а даже если нет, короли Ланкастерской династии, в особенности Генрих VI, даровали тысячи помилований.

Смертной казнью каралась государственная измена, считавшаяся тягчайшим, намного превосходящим прочие преступлением, а также убийство и кража предметов стоимостью более шиллинга. Изменников по закону полагалось вешать, выпускать им кишки, а потом четвертовать, и прибегали к этой варварской практике с XIII века. Изменников благородного происхождения обычно избавляли от полного набора ужасных пыток и казнили через отсечение головы, однако людей не столь знатных никак не щадили. Некоторые изменники не представали перед судом, а приговаривались к казни и лишению титулов, званий и собственности актами об объявлении вне закона, которые принимал парламент. Впоследствии значительное число этих актов о государственной измене отзывалось, позволяя обвиняемому или его наследникам вернуться на родину «живым и невредимым» или получить назад отобранные поместья.

Как замечал один итальянский наблюдатель, «в этой стране нет ничего легче, чем бросить любого в темницу». В тюрьмах содержались главным образом несостоятельные должники и уголовные преступники, тогда как совершившие преступления против государства обыкновенно томились в лондонском Тауэре или других крепостях. Полиции как органа охраны порядка не существовало. Надзор за соблюдением закона и порядка входил в обязанности шерифов и их констеблей на местах, однако зачастую они были продажны или бездеятельны.

Царящий в эту пору хаос не помешал купеческому сословию накопить немалые богатства. После 1450 года торговля шерстью медленно начала терять свое прежнее значение, однако одновременно за границей стал расти спрос на другие английские товары, например шерстяное сукно, олово, свинец, кожу и резные изделия из алебастра, изготовлявшиеся в графстве Ноттингемшир.

Принадлежащий англичанам порт Кале на северо-западе Франции был главным рынком, где продавалась английская шерсть. Так называемая Складская торговая компания[6] добилась получения монополии, которая позволяла ей продавать ввозимую в Кале из Англии шерсть купцам со всей Европы. Мир и спокойствие в Кале были необычайно важны для торговых сословий, однако мир этот часто оказывался под угрозой во время Войны Алой и Белой розы, когда враждующие феодалы избирали Кале местом своего изгнания или, еще того хуже, рассматривали этот город как своего рода плацдарм для вторжения в Англию.

Многие купцы, особенно жившие в Лондоне, разбогатели на ввозе предметов роскоши из Средиземноморья, куда стекались дорогие товары из еще более удаленных уголков мира: пряности, лекарственные снадобья, бумага, восточные шелка, рукописи, доспехи, вина, хлопок, сахар, бархатные ткани и драгоценные камни. Много веков англичане импортировали вино из Бордо и Гаскони, и, к счастью, завершение Столетней войны и победа французов не прервали этой торговли и даже не слишком сильно на нее повлияли.

Фортескью придерживался мнения, что «простолюдины в этой стране едят слаще и одеваются лучше, чем где-либо». Крепостное право после эпидемии «черной смерти» стало отступать, а из-за недостатка рабочих рук крупные феодалы и другие землевладельцы теперь соглашались платить крестьянам, готовым обрабатывать их угодья. Усилия правительства, пытавшегося установить предельную оплату крестьянского труда, не возымели успеха, а спрос на наемный крестьянский труд по-прежнему оставался высок. У многих лордов освободились участки земли для сдачи внаем, поскольку барщину быстро сменяла аренда, а плата за арендуемые наделы была соблазнительно низкой.

С исчезновением крепостничества крестьяне получили бóльшую личную свободу и свободу передвижения, однако их участь нередко оказывалась печальной, особенно зимой, когда им угрожал голод и холод. Многие крестьяне жили в крохотных хижинах, состоявших из одной-двух горниц, с земляными полами, маленьким оконцем и всего несколькими предметами обстановки. Скот держали тут же, в доме. Многие влачили жалкое существование в нищете и зависели от милостыни, подаваемой церковью или богатыми мирянами.

Впрочем, не так много крестьян пострадало от нужды в результате сельскохозяйственной депрессии, которая продлилась с конца XIV до примерно шестидесятых годов XV века и сопровождалась передачей пахотных земель под пастбища для овец. Депрессия привела к падению арендной платы за землю и цен вообще, а значит, крестьянское сословие, труд которого был столь востребован, стало преуспевать, как никогда прежде. Многие фермы оказались заброшены, особенно на севере, и землю можно было купить дешево. Отличительной чертой этой эпохи стал добившийся всего сам крестьянин, сумевший выкупить свою землю и процветающий. Один подобный фермер из Уилтшира получил большие прибыли от изготовления шерстяного сукна и по завещанию оставил своим наследникам две тысячи фунтов, огромную сумму для того времени.

Крестьянин в среднем зарабатывал от 5 до 10 фунтов в год; в 1450 году батракам платили по 4 пенса в день, тогда как искусные ремесленники зарабатывали от 5 до 8 пенсов в день. Построить крестьянский дом можно было примерно за 3 фунта 4 шиллинга (3,2 фунта). Впрочем, продукты питания по сравнению с XIV веком подешевели в два раза; например, яйца стоили 5 пенсов за сотню, молоко или пиво – 1 пенс за галлон, деликатесы вроде красного вина – 10 пенсов за галлон, сахар – 1 шиллинг 6 пенсов (0,075 фунта) за фунт, а перец 2 шиллинга (0,1 фунта) за фунт.

Управление страной осуществлял королевский cовет, который заседал почти непрерывно и состоял из лордов светских и духовных, а также из способных людей не столь высокого происхождения. Король иногда председательствовал на совете, однако его присутствие не всегда требовалось для бесперебойного функционирования этого органа; впрочем, любые решения принимались от имени монарха.

Главное назначение совета заключалось в том, чтобы помогать королю формулировать политику государства и выполнять текущие задачи управления страной. Долгое несовершеннолетие Генриха VI повысило престиж и полномочия совета, как и могущество вельможных феодалов, надолго пробудив в них вкус к верховной власти, утолить который им будет нелегко.

Королевством управлял именно совет, а не парламент. Парламент не играл столь важной роли, хотя на протяжении XV века его полномочия непрерывно возрастали. Парламент включал в себя три сословия королевства: лордов духовных и светских, а также общины, представленные в парламенте рыцарями из графств, управляемых от имени короля, или гражданами из городов, имеющих самоуправление. Главными задачами парламента были введение налогов и рассмотрение ходатайств. Кроме того, парламент выполнял функции Верховного суда.

Король мог созывать и распускать парламент, как ему заблагорассудится, однако существовали случаи, когда он не имел права действовать без его одобрения. «Не заручившись поддержкой своего парламента, король не может вести войну, – писал Коммин. – Это весьма справедливое и похвальное установление, и короли, опираясь на парламенты, обретают силу и лишь выигрывают. Король объявляет о своих намерениях и просит помощи у подданных; он не может ввести никаких налогов в Англии, кроме как на военный поход во Францию или в Шотландию или на какое-либо сравнимое предприятие. Это они одобрят с большой охотой, особенно если речь пойдет о нападении на Францию!» А еще без согласия парламента нельзя было принимать новые законы. Впрочем, выборы в парламент нередко фальсифицировали, а вельможи, когда это могло затрагивать их собственные интересы, не стесняясь протаскивали туда множество лиц из своей свиты.

Парламент можно было созвать на заседание в любом месте королевства, но обыкновенно он заседал в чудесном Расписном покое Генриха III в Вестминстерском дворце. Иногда палата лордов собиралась в Белом покое или в Маркульфовом зале дворца, а палата общин – в Трапезной Вестминстерского аббатства.

Центром решений в аппарате управления страной выступал необычайно влиятельный королевский двор, состоявший из собственно двора и различных государственных департаментов, в числе каковых наиболее важными считались Суд лорда-канцлера, Казначейство, Личные покои монарха и Гардероб. Они несли ответственность за юридические, финансовые и административные аспекты управления, а также обеспечивали всем необходимым двор и удовлетворяли официальные и личные потребности короля и его семьи, вплоть до предоставления ему лошадей, одежды и еды. Следовательно, королевский двор был неким политическим «мозгом» страны, а придворные служащие пользовались огромным влиянием просто в силу своей близости к монаршей особе.

Столицей государства и главным местом пребывания правительства, конечно, был Лондон, в ту пору занимавший примерно одну квадратную милю к северу от реки Темзы и обнесенный стеной с семью воротами, которые запирались на ночь. Главные оборонительные сооружения города были сосредоточены в лондонском Тауэре – одновременно крепости, дворце и государственной темнице, – и тогда он еще не обрел той мрачной славы, которой будет овеян впоследствии.

В Лондоне существовал всего один мост, выстроенный из белого камня на девятнадцати арочных пролетах, обрамленный домами и лавками и даже приютивший часовню. Темза была главной лондонской магистралью, а быстрее всего было передвигаться по городу водным путем, на барке или на пароме, ведь узкие, зловонные улицы часто оказывались запружены телегами, толпами или стадами скота. Соответственно, вдоль речных берегов было устроено множество причалов, и сотни лодочников развозили пассажиров по воде, где и так уже тесно было от торговых кораблей и частных судов. Плата за провоз пассажира в среднем составляла один пенс. Вдоль реки располагались набережные, доки, склады, верфи и портовые краны, а дальше, у Стрэнда, от вилл аристократов к реке спускались пышные сады, каждый со своей собственной маленькой пристанью.

Иностранных гостей поражало благородство местных зданий и сооружений, будь то возведенный в стиле «перпендикулярной готики» собор Святого Павла, Гилдхолл, изящные особняки вельмож, Вестминстерский дворец и соседствующее с ним аббатство, а также не менее восьмидесяти городских церквей. За городскими стенами постепенно росли и предместья, однако они долго оставались небольшими поселениями, и в 1483 году итальянский наблюдатель Доминико Манчини был чрезвычайно удивлен идиллической безмятежностью столичных пригородов, их зелеными лугами и пастбищами и широко раскинувшимися полями.

Лондоном управляли избранный лорд-мэр, олдермены и городской совет; все эти представители муниципальных властей набирались из рядов богатого купечества, ревниво охраняли городские привилегии и обладали немалым политическим влиянием. «Город принадлежит ремесленникам и торговцам», – заметил Манчини. Лондону предстояло сыграть одну из главных ролей в Войне Алой и Белой розы, и поддержка, оказываемая им тому или иному претенденту на престол, или отсутствие таковой имели решающее значение.

Некий чужеземный гость описывал Лондон как самый крупный и оживленный город на свете, а один миланский посланник полагал, что «это богатейший город во всем христианском мире». Впрочем, чрезвычайно удачно уловил и передал дух Лондона в стихотворении, сочиненном в девяностые годы XV века, шотландец Уильям Данбар:

Да будут твои стены нерушимы,
Пусть будет твой народ простым и мудрым,
Река – все так же ясна и красива.
И церкви пусть трезвонят ранним утром…
Пусть славятся купцы твои богатством,
А жены красотой дивят весь мир,
И флаги разных наций к вам на пир
Весною в устье Темзы заплывают…[7]

XV век был периодом, когда существенно вырос уровень жизни. Об этом свидетельствуют сохранившиеся церкви, замки и особняки, а также инвентарные описи мебели и собственности.

Несмотря на тревожные времена, мощных укрепленных замков возводилось совсем немного, а уже существующие модернизировались: в них достраивались прежде не предусмотренные просторные покои, прорезались широкие окна, домашняя обстановка заменялась на куда более роскошную. Богачи возводили для себя сельские виллы и помещичьи дома-мэноры, которые удовлетворяли их жажду удобства и эстетического наслаждения. Подобные дома не предназначались для защиты их обитателей, хотя многие из них и украшали такие оборонительные элементы, как крепостные рвы, бойницы и амбразуры, надвратная комната, из которой можно было контролировать вход в замок, – впрочем, теперь они выполняли сугубо декоративную функцию. Эта архитектурная мода доказывает, что владельцы подобных поместий с полной уверенностью рассчитывали на долгий мир и спокойствие в стране, а сохранение данной архитектурной моды даже во времена войн Алой и Белой розы свидетельствует, что эти вооруженные конфликты не возымели столь катастрофического воздействия на общественную и культурную жизнь народа в целом, как может показаться при чтении некоторых хроник того времени.

В дополнение к просторному пиршественному залу большинство домов теперь строились с целым рядом отдельных комнат для членов семьи, и здесь можно усмотреть пробуждение нового, прежде неведомого вкуса к уединению, к таимой от посторонних глаз частной жизни. Открытый очаг в центре комнаты сменился камином, окна сделались шире, стали впускать больше света и часто устанавливались теперь с резными переплетами, деревянными или каменными, стекло перестало быть роскошью, мало кому доступной, и богатые семьи заказывали для своих новых домов витражи, часто украшенные гербами. Предметов мебели, таких как кровати с пологом, скамьи-лари, столы, стулья, сундуки и буфеты, было немного, однако они отличались высоким качеством и изготавливались из прочного дерева. Украшенные затейливой резьбой кровати с роскошным пологом, ткаными шпалерами или расписными занавесями, а также золотые предметы обихода и серебряную посуду часто передавали наследникам, особо указывая в завещании, кому и что предназначается.

Это была великая эпоха возведения и украшения церквей. Английские искусные мастера особенно славились резьбой по дереву и алебастру, изготовлением декоративных металлических решеток и ярко окрашенного стекла. Кроме того, в этот период происходило быстрое и динамичное развитие английской музыки. Королевский двор Йорков был знаменит своими музыкантами и покровительством, которое оказывал композиторам. Особенно модными стали гимны, первоначально музыкальные сочинения в честь любого важного события в календаре, которые можно было пропеть или под которые можно было танцевать. Многие современные рождественские гимны из числа самых популярных относятся к этому периоду.

На английском к этому времени говорили все классы общества, а многие книги писались на родном, национальном языке. Большинство аристократов владели французским, ибо до конца XIV века это был придворный язык и язык законников и правоведов, а бóльшую часть образованных людей обучали латыни, которая все еще оставалась международным языком церкви и христианства. В этот период наблюдался постоянный рост грамотности среди всех сословий. Книги, хотя и считались по-прежнему предметами роскоши, так как переписывались от руки, сделались более доступными и уже не скрывались от глаз в церковных и университетских библиотеках. Многие аристократы, рыцари и купцы теперь коллекционировали книги, а некоторым удавалось создать впечатляющие собрания. XV век не породил литературных фигур масштаба Чосера, произведения которого все еще сохраняли широкую популярность. Самыми значительными авторами этого периода были Джон Гауэр, Томас Хокклив и Джон Лидгейт.

В эту эпоху появляется много школ, главным образом под патронатом церкви, хотя некоторые миряне учреждали светские грамматические школы в больших и малых городах страны. Во всех школах был принят суровый режим, руководствовавшийся заповедью «сбереги розгу, и испортишь дитя». Если сыновья знати получали военное и академическое образование издавна, то теперь и средние классы стремились открыть своим сыновьям дорогу к «глубокой учености и всесторонним знаниям», ибо понимали, что солидное образование позволяет возвыситься в земном мире. Многие поступали в университеты, а затем принимали духовный сан. Университеты развивались и расширялись по заранее задуманному плану, в основном для того, чтобы обеспечить церковь достаточным числом имеющих академическое образование клириков, но также и для того, чтобы предоставить честолюбивым молодым людям больше возможностей сделать светскую карьеру.

Формальное образование было доступно только мальчикам. Женщины считались низшими по сравнению с мужчинами существами, которым надлежит всецело пребывать во власти сильного пола. Автор «Парижского домохозяина»[8] (ок. 1393) предписывал женам во всем угождать своим мужьям, ловя каждое их слово и каждый взгляд, как преданные собаки, а Маргарет Пастон из Норфолка в письмах обращалась к своему мужу Джону Пастону «достопочтенный супруг мой». Муж считался повелителем своего семейства и властвовал над ним, подобно тому как Господь царствовал над всей Вселенной. Следовательно, главной обязанностью жены считалось смирение и послушание. Вину за супружеские разногласия или бездетность брака автоматически возлагали на жену. Женщины в буквальном смысле были лишены всякой свободы, кроме той, что предоставляли им отцы или мужья. Однако, несмотря даже на столь строгие ограничения, многие женщины управляли ремесленными и торговыми предприятиями, лавками, фермами и поместьями и доказали, что ничуть не уступают мужчинам по своим деловым качествам.

Браки заключались по сговору, причем семьи, выбирая невесту или жениха, чаяли возвышения в обществе, финансовой выгоды или увеличения своих земельных владений. Представления о браке по любви не существовало, и потому такой скандал разразился в 1464 году, когда король Эдуард IV совершил импульсивный поступок, женившись на не принадлежавшей к высшей знати нетитулованной дворянке, которая отказалась стать его любовницей.

Жена была обязана управлять домом и имениями мужа в его отсутствие, подавать достойный пример детям и слугам и прежде всего рожать сыновей, наличие которых позволяло сохранить земельные владения и богатства ее лорда и повелителя в его семье. Дочери рассматривались как средство обеспечить удобные и выгодные брачные союзы, но всякий состоятельный человек жаждал иметь сына, который мог бы ему наследовать. За это желание высокую цену платили женщины. Многие из них умирали от родов или от истощения, вызванного многочисленными беременностями, к тридцати годам, а именно такова была ожидаемая продолжительность жизни для женщин в это время.

Брак рассматривался церковью как необходимое зло, в соответствии с изречением святого Павла, что «лучше жениться, чем разжигаться»[9]. Большинство людей вступали в брак, кроме подмастерьев или рукоположенных в сан священников и монахов, причем нередки были и детские браки. Одна наследница по имени Грейс де Сейлби к своему одиннадцатому дню рождения успела побывать замужем трижды; Джон Ригмардин был обручен в возрасте трех лет, а тринадцатилетний Джон Бридж, после того как его уложили в постель с невестой в первую брачную ночь, расплакался, умоляя, чтобы его отпустили домой к отцу.

Детей в XV веке отнюдь не баловали. Старшие строго требовали от них примерного поведения и безупречных манер и редко проявляли к ним теплые чувства. Родительская любовь выражалась в тех ожиданиях, которые родители возлагали на детей. Детям надлежало неукоснительно слушаться родителей, а малейшая провинность каралась поркой в их же собственных интересах. Один венецианский посланник писал: «Холодность и черствость англичан заметны в том, как они обращаются с собственными детьми». Когда он спрашивал некоторых родителей, почему они столь жестоки к детям, те «отвечали, что так они учат своих отпрысков вести себя достойно».

Детей высших сословий, даже наследников имений, редко воспитывали дома, но в раннем возрасте посылали ко двору какого-либо знатного и влиятельного дворянина, дабы там они росли и получали образование; ожидалось, что этот знатный лорд впоследствии обеспечит им продвижение по службе и возвышение в обществе. Домой потом возвращались лишь немногие из этих детей. «Девочки вступали в брак с женихом, избранным заранее их покровителями, а мальчики находили себе как можно более удачную партию». Детство завершалось рано. К двенадцати-тринадцати годам большинство детей вступали в брак, начинали обучаться какому-либо ремеслу или отправлялись в монастырь или университет.

XV век был бурной, беспокойной эпохой, и эта его особенность в Англии нашла отражение в гражданских войнах, известных как войны Алой и Белой розы, конфликте, который отнюдь не был непрерывным, но длился, то прекращаясь, то снова разгораясь, более тридцати лет. В этой книге и пойдет рассказ о борьбе Ланкастеров и Йорков.

Часть I
Происхождение конфликта

2. Племя могущественных вельмож

С 1154 года Англией правила династия Плантагенетов, и корона вполне мирно переходила от отца к сыну или от брата к брату. Короли этой династии – по легенде, потомки дьявола – являлись по большей части яркими личностями и выдающимися лидерами, энергичными, воинственными, смелыми, справедливыми и мудрыми. Их отличали правильные черты, орлиный нос, рыжие волосы, а также жестокий, свирепый нрав, вселявший ужас в современников.

Эдуард III (прав. 1327–1377) был типичным воплощением короля этой династии – высоким, горделивым, величественным и красивым, с точеными чертами и длинными волосами и бородой. Родившемуся в 1312 году, ему исполнилось четырнадцать, когда его отец, Эдуард II, был свергнут с престола и убит, и восемнадцать, когда он взял на себя личный контроль над управлением Англией.

В 1328 году Эдуард женился на Филиппе Геннегау (Филиппе д’Эно), которая родила ему тринадцать детей. Его случайные измены не омрачили этот счастливый и удачный брак, продлившийся сорок лет. Эдуард унаследовал печально известную вспыльчивость и склонность к приступам ярости и гнева, свойственную Плантагенетам, однако королева умела его сдерживать; особенно знаменитым примером ее умиротворяющего влияния на супруга стало успешное ходатайство за обреченных жителей Кале, который Эдуард захватил после долгой осады; тогда Филиппе удалось спасти им жизнь.

Эдуард жил в великой роскоши в монарших резиденциях, которые расширял и украшал, а его двор прославился как центр рыцарской культуры. Он особенно почитал святого Георгия, небесного покровителя Англии, и сделал весьма много, дабы возвеличить поклонение ему. В 1348 году он основал орден Подвязки, посвященный этому святому.

Прежде всего Эдуард жаждал снискать славу великими деяниями. В 1338 году, озабоченный набегами французов на герцогство Аквитанское, где сосредоточивалась процветающая виноторговля Англии, он предъявил права на французский трон, утверждая, что именно он – истинный наследник французского престола в силу своего происхождения, ибо его мать была сестрой последнего короля династии Капетингов. Однако Салическая правда, не позволявшая женщинам наследовать престол или передавать притязания на трон по женской линии, во Франции имела непреложную силу, а французы уже успели короновать кузена Эдуарда и наследника Капетингов Филиппа Валуа.

Разделив на четверти свой герб и поместив на двух английских леопардов, а еще на двух – французские геральдические лилии, Эдуард положил начало конфликту, впоследствии получившему название Столетней войны, ибо он тянулся с перерывами более века. Под предводительством Эдуарда английские войска сначала одержали несколько побед: в Слёйсском морском сражении в 1340 году, в битве при Креси в 1346-м и в битве при Пуатье в 1356-м. Это были первые крупные сражения, в которых английские лучники продемонстрировали свое превосходство над тяжеловооруженной французской кавалерией. Однако первоначальный успех англичанам закрепить не удалось, и в 1360 году Эдуард был вынужден вернуть некоторые из завоеванных областей по условиям мирного договора в Бретиньи, завершившего первую фазу Столетней войны. Когда Эдуард умер, из его французских владений в руках у англичан, кроме герцогства Аквитанского, оставалось только пять небольших городков и земля вокруг Кале, известная как Английский Кале или Пейл-Кале.

На царствование Эдуарда III пришлось много перемен. Парламент, разделенный теперь на палату лордов и палату общин, начал собираться регулярно и утверждать свою власть, требуя контроля над финансами страны. Основной функцией парламента в ту пору было голосование по налоговым вопросам, и в этом отношении он не всегда шел навстречу желаниям короля. В 1345 году суды навсегда обосновались в Лондоне и более не следовали за монаршей особой, сопровождая ее в официальных поездках по всему королевству. В 1352 году государственной измене впервые было дано определение в законодательном акте. В 1361 году была введена должность мирового судьи – на каковую должность мирового судьи, или магистрата, стали назначаться джентльмены, пользующиеся уважением в своих городах и весях, – а на следующий год английский вытеснил французский как официальный язык судопроизводства. Кроме того, царствование Эдуарда было отмечено расцветом купеческих классов и началом распространения образования среди мирян.

Король был великим покровителем художников, писателей и зодчих. В его царствование, пожалуй, берет начало такой архитектурный стиль, как «перпендикулярная готика». Кроме того, в этот период появляются первые великие имена английской литературы: поэты Ричард Ролл, Джеффри Чосер, Джон Гауэр и Уильям Ленгленд. Последний, автор эпической поэмы «Видение о Петре-Пахаре», обличает сильных мира сего, подвергающих бедных невыносимому гнету после «черной смерти», и Алису Перрерс, алчную фаворитку короля, который на склоне лет всецело попал под ее тлетворное влияние, сделавшееся притчей во языцех.

Эдуард умер в 1377 году. Лик деревянной статуи, которую пронесли в траурной процессии на его похоронах, создавался на основе посмертной маски, а опущенный уголок рта позволяет распознать симптомы удара, от которого скончался король.

У Эдуарда III было тринадцать детей, в том числе пятеро сыновей, доживших до зрелого возраста. Он обеспечил им состояние, женив на богатейших наследницах Англии, а затем создав для них первые в истории английские герцогства. Так он положил начало племени могущественных вельмож, связанных узами родства с королевским домом; их потомки в конце концов станут соперничать друг с другом, вступив в борьбу за английский трон.

Соблазнительно критиковать Эдуарда за то, что он наделил сыновей столь великой властью, подкрепленной земельными угодьями, однако общество ожидало, что он обеспечит сыновей наилучшим образом и сделает все возможное, чтобы его дети имели доход и вели образ жизни, соответствующий их королевскому происхождению. При жизни Эдуарда его беззастенчивое стремление соединить своих детей узами брака с высшими аристократическими родами и тем самым обеспечить им значительные наследства, одновременно усилив влияние королевского дома, рассматривалось как очень успешное предприятие. В 1377 году лорд-канцлер на последнем в жизни Эдуарда заседании парламента говорил о царящих в королевской семье любви и доверии, утверждая, что «ни у одного христианского монарха не было таких сыновей, как у нашего короля. Благодаря ему и его сыновьям королевство будет преобразовано, возвысится и обогатится, как никогда прежде».

Старший сын короля, Эдвард Вудсток, принц Уэльский, с XVI века был известен под прозванием Черный Принц. Всего шестнадцати лет от роду принц заслужил рыцарские шпоры в битве при Креси, а совершив в последующее десятилетие многочисленные подвиги, снискал славу величайшего рыцаря христианского мира. Своим прозвищем он был обязан цвету доспехов или, что более вероятно, своему бешеному, неукротимому нраву. Впоследствии, измученный недугами, он омрачил свою славу, запятнав себя печально известной резней в Лиможе. Он скончался прежде своего отца, в 1376 году, оставив единственного наследника, девятилетнего Ричарда Бордоского, который наследовал своему деду в 1377 году под именем Ричарда II. По иронии судьбы наследник многодетного Эдуарда III не оставит потомства, и это обстоятельство столетие спустя станет одной из косвенных причин войн Алой и Белой розы.

Второй сын Эдуарда, Лайонел Антверпенский, герцог Кларенс (1338–1368), заключил блестящий и чрезвычайно выгодный брак с Элизабет де Бёрг, единственной наследницей англо-ирландского графа Ольстерского, по материнской линии происходившей от короля Генриха III (1207–1272). Элизабет умерла в 1363 году, родив единственную дочь, Филиппу Кларенс (1355–1381). После смерти супруги Лайонел, пытаясь основать и возглавить некое подобие итальянского княжества, женился на Виоланте Висконти, дочери герцога Миланского, однако умер в Италии при загадочных обстоятельствах, возможно от яда, всего полгода спустя.

Брак Лайонела с Элизабет де Бёрг принес ему титул ирландского графа и наследственные земли семьи де Бёрг в Ольстере, хотя в Ирландии тогда царил столь ужасный хаос, что он мог осуществлять лишь номинальный контроль над своими владениями. Тем не менее здесь берет начало связь его семьи с ирландской землей и ее народом, которой суждено будет продлиться много веков.

Дочь Лайонела Филиппа сочеталась браком с Эдмундом Мортимером, третьим графом Марчем (1352–1381). В 1363 году, после смерти матери, Филиппа стала графиней Ольстерской в своем праве. Династия Йорков впоследствии будет обосновывать свое притязание на трон происхождением от Эдуарда III через Филиппу Кларенс, и, разумеется, по праву первородства, после того как угасла линия Черного Принца, корона должна была перейти к потомкам следующего по старшинству брата, Лайонела. Однако этого не произошло, и спорный вопрос о законности или незаконности прав Кларенсов неоднократно поднимался во время войн Алой и Белой розы.

Мортимеры были семейством могущественных баронов, главная сфера влияния которых располагалась вдоль пограничной полосы между Англией и Уэльсом, так называемой Марки, к названию которой и восходит их титул графов Марч. Их главными владениями были замок Уигмор, ныне лежащий в руинах, и замок Ладлоу. Благодаря брачным союзам они сосредоточили в своих руках поместья других «пограничных» баронов, Лейси и Дженвиллов. На пике своего могущества они были самыми богатыми вельможами и самым влиятельным семейством Валлийской марки. Они обладали обширными поместьями не только там, но и в Ирландии, Уэльсе, Дорсете, Сомерсете и Восточной Англии. Они расширили и заново обустроили замок Ладлоу, создав целый ряд великолепных домашних покоев, которые принято считать лучшим из дошедших до нас образцов личной резиденции аристократа эпохи позднего Средневековья.

Эдмунд Мортимер стал третьим графом Марчем в возрасте восьми лет после смерти отца; кроме того, он носил титул графа Ольстерского по праву своей жены. В 1379 году он был назначен лордом-наместником Ирландии, и эту должность исполняли несколько его потомков. Его же пребывание в этой должности продлилось менее трех лет, однако за это время он немало успел сделать. Он утонул при переправе через реку в графстве Корк в декабре 1381 года, оставив своим наследником сына Роджера (1373–1398).

Третьим выжившим сыном Эдуарда III был Джон Гонт (1340–1399), который получил титул герцога Ланкастерского по праву женитьбы на своей дальней родственнице Бланке, наследнице дома Ланкастеров, основанного Эдмундом Горбатым, графом Ланкастером, вторым сыном Генриха III, в XIII веке. Герцогство Ланкастерское представляло собой палатинат, то есть в буквальном смысле слова независимое государство, на которое королевская власть почти не распространялась.

Джон Гонт, высокий, худощавый человек с военной выправкой, был сказочно богатым принцем. Надменный и честолюбивый, он имел внушительную резиденцию, устроенную по примеру королевского двора, со штатом в пятьсот слуг. Он владел огромными поместьями, разбросанными по всей Англии и Франции, тридцатью замками и многочисленными особняками-мэнорами и мог собрать устрашающей численности войско из своих «держателей»-арендаторов, когда ему заблагорассудится. Любимыми резиденциями Джона Гонта были его лондонский дворец Савой, который своим великолепием не уступал Вестминстеру, но сгорел во время крестьянского восстания 1381 года, и замок Кенилворт в графстве Уорикшир, весьма и весьма любимый всеми потомками Ланкастеров. Сейчас он разрушен, однако от него сохранился величественный пиршественный зал с огромными окнами.

Он испытывал пристрастие к пышным церемониям и, подобно большинству представителей своего класса, придерживался законов рыцарства, как если бы они были его второй религией. Он был хорошо образованным человеком, любил книги, покровительствовал Чосеру и с упоением сражался на турнирах. Исполненный чувства собственного достоинства, со сдержанными манерами, немногословный и осторожный в речах, он также отличался миролюбием, редко обрушивал месть на тех, кто причинил ему зло, и заботился о своих арендаторах. Он проявлял милосердие к бедным и незнатным, сострадание – к вилланам, или крепостным, которые хотели обрести свободу, и даже к прокаженным, этим отверженным средневекового общества. Верша правосудие над мятежными крестьянами после подавления восстания, он поступал с честью.

Хотя Джон Гонт и принимал участие во многих военных кампаниях, он ни разу не сумел добиться значительного успеха на поле брани и, таким образом, остался в тени своего отца и старшего брата и, в отличие от них, никогда не снискал славы национального героя. Более того, к семидесятым годам XIV века англичане сильно его невзлюбили. Эдуард III, больной и одряхлевший, всецело пребывал во власти своей коварной и алчной фаворитки Алисы Перрерс; Черный Принц медленно умирал, измученный недугом. Победы Англии, одержанные в Столетней войне, давно ушли в прошлое, а ее правительство, не умея выработать последовательного курса, совершало одну фатальную ошибку за другой. На Джона Гонта, старшего представителя королевского дома, принимавшего активное участие в политической жизни, возлагали вину за промахи правительства и утрату некоторых английских территорий во Франции. Кроме того, у многих вызывали негодование его богатство и влиятельность, а после смерти Черного Принца распространилась молва о том, что он намеревался захватить престол. Ходили даже слухи о том, что Джон Гонт был на самом деле не королевским сыном, а безвестным фламандцем, которого в младенчестве тайно пронесли в опочивальню королевы, дабы подменить им мертворожденную дочь. Все это были сплошь ложные измышления, но когда его племянник Ричард II взошел на трон, Джон Гонт присягнул ему на верность, продемонстрировав подчеркнутое смирение, и всячески постарался отмежеваться от противников правления несовершеннолетнего короля. Отныне он полагал делом своей жизни заботиться о чести и достоинстве английской короны. Он сохранил верность Ричарду, от имени которого, до достижения им зрелости, он буквально правил страной, но тем не менее нажил лютых врагов, особенно в лице духовенства, которое не могло простить ему поддержки Джона Уиклифа, с гневом обрушивавшегося на церковные злоупотребления. Многие вельможи подозревали его в том, что он тайно жаждет завладеть престолом, но в действительности Джон Гонт мечтал лишь о троне Кастилии, на который он мог предъявить права от имени его наследницы, своей второй супруги Констанции Кастильской, хотя его попытки сделаться королем Кастилии не возымели успеха.

До девяностых годов XIV века Ричард II почитал принца Джона, доверял ему и полагался на него. Статус Джона Гонта как политика к этому времени настолько вырос, что даже его заклятый враг, хронист Томас Уолсингем, вынужден был описать его как человека достойного и верного своим клятвам. Чосер, свояченица которого стала третьей женой Джона Гонта, называл своего покровителя «уступчивым, на удивление сведущим, способным и разумным», в то время как Фруассар восхвалял его как «мудрого и наделенного богатым воображением».

По словам Чосера, посвятившего «Книгу о королеве» первой жене Джона Гонта, Бланка Ланкастерская была прекрасной, золотоволосой, высокой и стройной. Она умела читать и писать, немалая редкость в ту эпоху, когда женское образование не поощрялось, ибо давало женщинам возможность писать любовные послания. Однако репутация Бланки была безупречна, и потому она считалась целомудренной покровительницей писателей и поэтов. Она родила Джону Гонту восьмерых детей, из которых до зрелого возраста дожили лишь трое: Филиппа, вышедшая замуж за Иоанна I, короля Португалии, Елизавета, которая сочеталась браком с Джоном Холландом, первым герцогом Эксетерским, и Генри Боллингброк, наследник Джона Гонта. Бланка умерла во время третьей эпидемии «черной смерти» в 1369 году и была погребена в старом соборе Святого Павла.

Во второй брак с Констанцией Кастильской Джон Гонт вступил по политическим соображениям. У них родились двое детей, Джон, который умер в младенчестве, и Екатерина, вышедшая замуж за Генриха III, короля Кастилии. Констанция умерла в 1394 году.

13 января 1396 года в Линкольнском соборе принц Джон обвенчался в третий раз, и теперь уже женился по любви. К этому времени невеста уже четверть века была его любовницей. Звали ее Кэтрин Суинфорд, она была дочерью герольдмейстера Гиени и вдовой сэра Хью Суинфорда, который погиб в бою с французами в 1372 году. На момент заключения брака с принцем Джоном Гонтом ей исполнилось сорок шесть лет. Полагают, что она приходилась сестрой Филиппе Пикар – фрейлине королевы Филиппы Геннегау и кастелянше Бланки, герцогини Ланкастерской, а возможно, также жене поэта Джеффри Чосера.

Кэтрин впервые привлекла внимание принца Джона Гонта, когда была приглашена «гувернанткой» к его дочерям от герцогини Ланкастерской. Фруассар уверяет, что их роман начался за год до смерти Бланки. Он совершенно точно не прервался и после того, как Джон Гонт женился на Констанции, но не сделался предметом осуждения до 1378 года, когда, по словам Уолсингема, пара начала открыто жить во грехе. Три года спустя эта связь стала достоянием молвы. В расходных книгах Джона Гонта упомянуты дары, преподнесенные им Кэтрин между 1372 и 1381 годом, однако в этот год, истолковав ущерб, понесенный им во время крестьянского восстания, как свидетельство гнева Господня, он отверг Кэтрин, а в 1382 году она оставила свою должность и удалилась в линкольнширские и ноттингемширские имения, подаренные ей любовником.

Кэтрин родила Джону Гонту четверых детей, получивших фамилию Бофорт по названию феодального поместья и замка Бофóр во французской Шампани, которые некогда принадлежали ему, но были утрачены в 1369 году, еще до их рождения. Этим детям и их потомкам предстояло определять английскую политику в течение следующего века и даже дольше, и справедливо говорилось, что история Бофортов есть история Англии этого периода. Даты их рождения неизвестны, но старший, Джон Бофорт, вероятно, родился в начале семидесятых годов XIV века, потому что в 1390 году он уже одерживал блестящие победы на рыцарских турнирах во Франции, устраиваемых французским королевским двором в Сен-Энглевере. От Джона будут происходить Бофорты, герцоги Сомерсеты, а затем и королевская династия Тюдоров. Второй сын, Генри, изучал юриспруденцию в немецком Аахене, а потом в Кембридже и Оксфорде, после чего принял духовный сан и впоследствии возвысился до кардинальского звания и сделался одним из наиболее влиятельных людей в королевстве. Третий сын, Томас, был еще слишком юн, чтобы быть посвященным в рыцари в 1397 году, когда Бофорты были узаконены, однако в свое время стал герцогом Эксетерским и сыграл важную роль в войнах с Францией, тогда как Джоан, единственная дочь от этого союза, сочеталась браком с могущественным Ральфом Невиллом, первым графом Вестморлендом, и стала прародительницей весьма многочисленного и разветвленного семейства Невилл.

В 1388 году в знак признания того почета, который оказывал ей Гонт, Ричард II сделал Кэтрин Суинфорд кавалерственной дамой ордена Подвязки, и можно предположить, что в это время она и Гонт возобновили свои отношения. Враждебные хронисты сравнивали Кэтрин с Алисой Перрерс, браня ее авантюристкой и еще худшими именами: говорили, что она лишена обаяния Алисы, зато обладает куда большим влиянием. Священники обличали в проповедях ее пороки, а простолюдины плевали ей вслед, стоило ей показаться на публике. Однако в роскошных резиденциях Гонта и при дворе сильные мира сего склонялись перед Кэтрин и не стыдились передавать ей прошения, надеясь, что она употребит свое влияние им на пользу. Вступив в брак, она приобрела статус первой леди страны, до тех пор, пока Ричард II не женился на Изабелле Французской, хотя из-за своего низкого происхождения и скандального прошлого она и сделалась предметом сплетен знатных придворных дам, которые утверждали, что отказываются пребывать с нею под одной крышей. По словам Фруассара, они считали «стыдом и позором, чтобы такая герцогиня первенствовала над ними». Однако Кэтрин и далее вела себя столь благопристойно, с таким достоинством, что в конце концов им пришлось замолчать.

Четвертым сыном Эдуарда III был Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский (1341–1402), медлительный, нерешительный и бездеятельный, не наделенный особыми способностями и мало чего добившийся в жизни, ибо он был лишен честолюбия и энергии, свойственных его братьям. Судя по его останкам, извлеченным из гробницы в царствование королевы Виктории, он был коренаст и приземист, а рост его составлял пять футов восемь дюймов[10]. Хотя современники считали его красивым, у него был необычайно покатый лоб и слишком тяжелая, выступающая нижняя челюсть. На его скелете найдены следы нескольких ран, причем ни одна из них не была нанесена в спину, а значит, если Эдмунд и не блистал умом, то на поле брани отнюдь не проявил себя трусом. Его долгая военная карьера началась, когда ему исполнилось восемнадцать и он прибыл сражаться во Францию, но в последующие годы, хотя ему и случалось познать славу, его преследовали неудачи, и ему редко поручали независимое командование войсками.

В царствование Ричарда II в Эдмунде не видели хоть сколько-нибудь значимой политической силы; с ним считались как с особой королевской крови, однако он не пользовался реальным влиянием. Величайшей его страстью была соколиная охота, которую он и предпочитал всем политическим обязанностям. Хронист Джон Хардинг описывал Эдмунда как веселого и добродушного человека, который «никому не причинял зла», но, имея весьма скромные способности, не соответствовал роли, назначенной ему по рождению.

Эдмунд нерушимо хранил верность своему брату Гонту. В 1372 году он женился на Изабелле, младшей сестре второй жены Гонта Констанции. Ее останки также были исследованы учеными в Викторианскую эпоху: оказалось, что рост ее не превышал четырех футов восьми дюймов[11] и что у нее были странной формы, раздвоенные, зубы. По отзывам современников, она была хороша собой, вела весьма свободный образ жизни, неоднократно вступала во внебрачные связи, и самым знаменитым из ее любовников считался Джон Холланд, впоследствии герцог Эксетерский. Чосер сатирически изобразил их связь в поэме, озаглавленной «Жалоба Марса», тогда как монастырские хронисты называли Изабеллу «податливой и сладострастной распутницей, приверженной похоти и мирской тщете». Она любила окружать себя прекрасными вещами: в ее завещании перечислены такие предметы, как изысканные драгоценности, например сердце, обрамленное жемчугами, а также иллюминированные рукописи рыцарских романов. С годами она отринула любовников, стала хранить верность мужу, обратилась к вере и умерла в 1392 году «благочестивой и раскаявшейся». Изабелла оставила после себя троих детей: Эдварда (родившегося около 1373 года), наследника своего отца, Ричарда (родившегося примерно в 1375–1376 году) и Констанцию, которая вышла замуж за Томаса ле Диспенсера, впоследствии графа Глостера.

Эдмунд был основателем дома Йорков и получил свой герцогский титул от Ричарда II 6 августа 1385 года. В июле Эдмунд в числе прочих полководцев командовал войском во время неудачного похода на Шотландию и по пути туда останавливался лагерем в Йорке. Хотя Эдмунда ничто не связывало в особенности с этим городом, Ричард II, возможно, задумывал этот титул, чтобы подчеркнуть свою благодарность Йорку за недавно проявленное им гостеприимство, а также свое намерение превратить его в столицу Англии вместо Лондона, где Ричард, теряя популярность, в то время чувствовал себя очень и очень неуютно.

Пятым сыном Эдуарда III был Томас Вудсток, герцог Глостер, потомки которого с XV века носили титул герцогов Бэкингемских.

Правление Ричарда II выдалось одним из самых катастрофических в английской истории. Оно заложило основы борьбы за власть, которая продлится вплоть до следующего столетия и в конце концов приведет к войнам Алой и Белой розы. Ричард взошел на трон в слишком юном возрасте. С ранних лет он проникся чувством собственной значимости, несравненной и неповторимой, и впоследствии стал затаивать злобу на всякого, кто осмеливался его критиковать. Похвалы, которые он заслужил в возрасте четырнадцати лет своим мужественным поведением во время крестьянского восстания, убедили его в том, что он прирожденный лидер, способный вести за собой.

Он был шести футов ростом[12], строен, с очень светлой кожей, с темно-русыми волосами, которые он отпускал до плеч. Он имел весьма внушительный облик, но не был воином и никогда не принимал участия в турнирах. Однако он умел проявлять храбрость, был неизменно и пылко верен в дружбе. А еще по временам он бывал неуравновешен, расточителен, упрям, подозрителен, излишне эмоционален, безответствен, ненадежен и жесток. Недальновидный политик, он часто грубо отвечал своим собеседникам, мог вести себя оскорбительно, а иногда кричал на своих хулителей в парламенте, заставляя их замолчать. Однажды, в приступе яростного гнева, он попытался зарубить архиепископа Кентерберийского, и окружающим пришлось удерживать его силой.

Образованный монарх, Ричард широко покровительствовал искусствам и литературе. Глубокое впечатление на него производили французская культура и обычаи, в дворцовых кухнях готовили французские повара, и подданные видели в этом стремление примириться с врагом, которого, по их мнению, надлежало сокрушать на поле брани, одерживая победу за победой. Однако Ричард не искал воинской славы и предпочел бы скорее мир с Францией, то есть занимал позицию, весьма непопулярную в ту эпоху.

Король был наделен тонким эстетическим чувством, превратил культ и мистику монархии в некий жанр высокого искусства и тщательно продумывал ее церемониал, ритуалы и ее неотъемлемую принадлежность – пышные, торжественные зрелища. Он облачался в необычайно роскошные одеяния – один его плащ стоил тридцать тысяч марок – и был очень брезглив: ему приписывается изобретение носового платка, «маленького лоскутка ткани, дабы милорд король мог отирать и очищать нос свой». Он обладал безупречным вкусом, его двор служил отражением его страсти к искусству, и слава его двора придавала блеск его короне.

Ричард увлеченно возводил и совершенствовал королевские дворцы, вплоть до устройства ванных комнат с водопроводом и горячей и холодной водой, украшения покоев окнами с витражами и яркими росписями, изображающими геральдические символы, и выкладывания полов цветной плиткой. Он жил в небывалой роскоши, и Вестминстер-Холл, который он перестроил, остается сегодня памятником великолепию его царствования.

Его двор отличало изобилие, экстравагантность и расточительность. Уолсингем описывает его придворных как алчных и «проявляющих более доблести в постели, нежели на поле брани» и обвиняет их в том, что они развратили молодого короля. Многие хронисты подвергали суровой критике принятые при дворе диковинные чужеземные моды и особенно негодовали на высокие подкладные плечи и высокие воротники у мужчин, остроносые башмаки и узкие штаны, не позволявшие преклонить колени в церкви. Длинные рукава, метущие пол, гневно осуждались, ибо «в многочисленных прорезях их так и норовят угнездиться демоны».

В 1384 году, после тревожного периода несовершеннолетия, когда трон его в любой момент мог зашататься, король лично принял бразды правления. Однако его неумение управлять страной и стремление полагаться на фаворитов вроде Майкла де ля Поля, графа Саффолка, или Роберта де Вира, графа Оксфорда, вызывало ожесточенное противодействие аристократов. Первая супруга Ричарда, Анна Богемская, при жизни до некоторой степени оказывала на него сдерживающее, умиротворяющее влияние, но не всегда могла преуспеть, и хотя он глубоко и искренне любил ее, их брак остался бездетным.

Страстное увлечение Ричарда Робертом де Виром обернулось политической катастрофой. Де Вир был смелым, честолюбивым и изобретательным молодым человеком, а будучи вельможным феодалом, по праву мог играть важную роль в правительстве, но многие полагали, что он оказывает на короля пагубное, противоестественное влияние и что способности его всего лишь посредственны. Женатый на кузине короля, Филиппе де Куси, он вступил в скандальную связь с одной из чешских придворных дам королевы Анны, Агнессой де Ланцекрона, которую похитил и с которой стал сожительствовать. Затем он представил ложные доказательства, дабы расторгнуть брак с законной женой и вступить в новый, с любовницей. Как будто и этого было недостаточно, чтобы вызвать всеобщее негодование, по стране поползли небезосновательные слухи о том, что его отношения с Ричардом имеют гомосексуальную природу. Уолсингем говорит о «глубокой привязанности короля к этому человеку, которого он холил, и лелеял, и неподобающим и не вовсе пристойным образом приблизил к себе, по крайней мере, как иногда утверждали. Это вызвало негодование среди других лордов и баронов, ибо он ничем не превосходил их». В другом месте Уолсингем описывает отношения короля и де Вира как «бесстыдные».

Де Вир отягчал свои преступные деяния, постоянно убеждая Ричарда пренебрегать советами знати и указами парламента, и Ричард, совершенно очарованный де Виром, с легкостью уступал; говорили, что если бы де Вир назвал черное белым, то король не стал бы возражать. Он осыпал своего фаворита дарами, в том числе земельными владениями, почестями и богатствами, и закрывал глаза на творимое им прелюбодейство и на оскорбления, чинимые им своей жене, особе королевской крови, а это разгневало многих родственников Ричарда.

В особенности встревожило поведение короля его кузена, Генри Болингброка, наследника Гонта, до сих пор столь же преданного королю, сколь и сам Гонт.

Генри родился в 1367 году в замке Болингброк в Линкольншире. Почти всю свою юность он именовался графом Дерби, то есть носил один из младших титулов Гонта. Около 1380–1381 года он женился на Мэри, одной из сонаследниц Хамфри де Буна, графа Херефорда, Эссекса и Нортгемптона и потомка Генриха III. Одна из самых родовитых аристократических фамилий, Буны принадлежали к древней нормандской знати, а сестра Мэри Элинор вышла замуж за дядю Болингброка, Томаса Вудстока, впоследствии герцога Глостера.

Мэри, родившаяся около 1369–1370 года, ко времени своей свадьбы едва достигла отрочества. Ее воспитали для монашеской жизни, однако Гонт, желая приумножить богатства своего сына, захотел завладеть половиной родового состояния Бунов, полагавшейся ей как наследнице. Весьма неосмотрительно юной чете тотчас же позволили жить вместе, и в результате первый сын Мэри умер, едва родившись, в 1382 году. Пять лет спустя она родила своего следующего ребенка, Генри Монмута, а затем, одного за другим, еще пятерых: Томаса в 1388 году, Джона в 1389-м, Хамфри в 1390-м, Бланку в 1392-м и Филиппу в 1394-м. Последние роды стоили ей жизни. Верность Генри жене восхваляли при всех европейских дворах, и он искренне скорбел по ней.

Генри Болингборк был среднего роста, хорош собой, атлетического телосложения и мускулистый. Обследование его останков, проведенное в 1831 году, показало, что у него были здоровые зубы и волосы глубокого темно-рыжего цвета. При жизни он носил подкрученные усы и короткую раздвоенную бородку. Он был человеком, обладающим большими способностями, энергичным, упорным, смелым и сильным. Он был обаятелен и умел привлекать к себе сердца, наделен чувством юмора, вежлив и любезен, уравновешен и отличался некоторой сдержанностью и надменностью. Впрочем, он мог проявлять упрямство и горячность, а по временам поступал недальновидно.

Он был хорошо образован и прекрасно владел латынью, французским и английским. В быту же он предпочитал говорить на нормандско-французском наречии, традиционном языке английского двора. Опытный и искусный боец, он любил турниры и ратные подвиги и имел славу храброго рыцаря. Он обожал музыку и повсюду, куда бы он ни пошел, его сопровождал оркестр из барабанщиков, трубачей и флейтистов, да и сам он был талантливым музыкантом. Подобно своему отцу, он жил в роскоши и окружал себя большой свитой.

Болингброк отличался благочестием, придерживался подчеркнуто традиционных религиозных взглядов и щедро жертвовал на благотворительность. Он дважды принимал участие в Крестовых походах, сначала в 1390 году, с германским Тевтонским орденом, против литовских язычников Польши, а затем в 1392 году в походе на Иерусалим. Он пользовался популярностью и уважением и потому потенциально мог считаться грозным противником Ричарда II.

Для противодействия угрозе, которую представлял де Вир, Болингброк, создав оппозицию королевским фаворитам, объединился со своим дядей, Томасом Вудстоком, Ричардом Фицаланом, графом Арунделом, одним из крупнейших феодальных магнатов страны Томасом Моубреем, графом Ноттингемским, и графом Уориком. Поскольку они апеллировали к королю, прося восстановить в стране справедливое правление, то назвали себя «лордами-апеллянтами». В 1387 году Болингброк и его союзники одержали победу над де Виром в битве при Рэдкоте в графстве Оксфордшир, и королевский любимец в результате был вынужден отправиться в изгнание. После битвы Ричарду ничего не оставалось, кроме как уступить требованиям победителей, а в 1388 году, на заседании так называемого «Безжалостного парламента», лорды-апеллянты стали настаивать на казни других королевских фаворитов и конфискации имущества де Вира. После этого Ричард, хотя и подчиняясь пока притворно их воле, затаил злобу и стал лишь выжидать удобного момента, чтобы отомстить.

В 1389 году Ричард вырвал бразды правления у лордов-апеллянтов и следующие восемь лет правил самостоятельно, проводя благоразумную политику и добившись некоторого успеха в установлении контроля над Ирландией. Со смертью Анны Богемской в 1394 году исчезло сдерживающее, умиротворяющее влияние на короля. Отныне он отказывался прислушиваться к советам и стал править, обнаруживая все большее тяготение к самовластию.

В 1392 году де Вир умер в крайней нищете в Лувене от ран, нанесенных на охоте диким вепрем, однако в 1395 году король повелел перевезти его забальзамированное тело на родину, в Англию, и перезахоронить там. Большинство вельмож отказались присутствовать на церемонии перезахоронения, а те, кто явился, были шокированы, когда король приказал открыть гроб, дабы в последний раз узреть лицо де Вира и поцеловать руку своего друга.

В 1396 году он подписал с Францией перемирие сроком на двадцать восемь лет, скрепив его браком с Изабеллой, шестилетней дочерью Карла VI. И этот мир, и эта свадьба вызвали недовольство его подданных, которые предпочли бы, чтобы Англия вновь предъявила свои права на французские владения, однако, оглядываясь сейчас на прошлое, мы можем высоко оценить всю мудрость подобного решения, ибо, принимая его, король явно отдавал себе отчет в том, что у страны нет сил и ресурсов выдержать еще одну затяжную войну.

В эту пору, перед лицом столь мощной оппозиции со стороны крупных феодалов, Ричард делал все, чтобы заручиться поддержкой Гонта, и в том же году убедил папу Бонифация XI издать буллу, подтверждающую законность его брака с Кэтрин Суинфорд и их детей Бофортов. 9 февраля 1397 года Гонт и его семейство стали в палате лордов под церемониальный балдахин, согласно обычаю узаконивания представителей аристократии, король издал жалованные грамоты и королевский указ, объявив Бофортов законными детьми Гонта, согласно английскому праву, а затем королевское решение было подтверждено актом парламента. Вскоре после этого король даровал Джону Бофорту, старшему сыну Гонта и Кэтрин Суинфорд, титул графа и маркиза Сомерсета и посвятил его в рыцари ордена Подвязки, а в 1398 году изгнал стареющего епископа Линкольнского из его епархии, чтобы передать его сан Генри Бофорту.

Как гласит «Хроника Кёркстоллского аббатства», в 1397 году король явился подданным, озарив их собою, словно вышедшее из-за туч солнце, но в действительности примерно в это время он стал обнаруживать отчетливые признаки мании величия или даже психопатии. Его усугубляющаяся паранойя, отрыв от реальности, как и очевидная озабоченность его друзей, свидетельствуют о некоем нервном расстройстве; высказывались предположения, что король страдал шизофренией.

С 1397 года Ричард преисполнился желания сделаться абсолютным монархом и править без опоры на парламент. В этом году, не гнушаясь никакими средствами, он предпринял шаги, призванные обеспечить его сторонникам достаточное число мест в парламенте: его приверженцы должны были проголосовать за предоставление королю столь впечатляющих денежных сумм, чтобы он мог отныне никогда более не созывать парламент. После этого он распустил парламент. Это безумное, безрассудное деяние возвестило о начале его конца, о постепенном, но неумолимом приближении к краю пропасти: отныне он правил как тиран, изгоняя всякого вельможу, который ему перечил, и заявляя, что отныне он сам, своими устами, провозглашает законы Англии, полагаясь лишь на собственное сердце, и что он вправе распоряжаться имуществом и самой жизнью своих подданных, как ему заблагорассудится.

Он подделывал протоколы заседаний парламента таким образом, чтобы объявлять своих врагов вне закона без всякой судебной процедуры; он набрал внушительную личную армию, чтобы запугать противников и защититься от них; он вводил незаконные налоги; он не умел поддержать порядок в королевстве на местном уровне; он неудачно пытался избраться на трон императора Священной Римской империи; он сделался вспыльчивым, непредсказуемым и нарушал бесчисленные свои обещания. Просителей, даже архиепископа Кентерберийского, заставляли унижаться перед королем и стоять на коленях, а тот тем временем часами восседал на троне в полном безмолвии, окруженный всем своим двором; тому, на кого он устремлял взор свой, надлежало почтительно поклониться.

В этом году Ричард ощутил себя достаточно сильным, чтобы расквитаться со своим дядей, Томасом Вудстоком, которому не мог простить битвы при Рэдкот-Бридж и изгнания де Вира. Он повелел своему кузену Эдварду, графу Рэтленду, сыну герцога Йоркского, любыми средствами убить Глостера. По слухам, Рэтленд подослал двоих своих слуг на постоялый двор, где его дядя остановился в Кале, и те задушили его периной.

К этому времени Рэтленд сменил де Вира, сделавшись новой привязанностью короля. Он тоже, возможно, был гомосексуалистом, ведь его брак с Филиппой де Мойон остался бездетным. Внешне и характером он напоминал свою мать, уроженку Кастилии: он был умен и хорош собой, но впоследствии сильно располнел. Он скорее подвизался на придворном поприще, но, помимо этого, был высококультурным, образованным человеком и написал популярный трактат об охоте. По словам французского хрониста Жана Кретона, Ричард «любил его чрезвычайно, более, чем кого-либо в королевстве», и Рэтленд быстро превратился в самого влиятельного придворного.

Теперь Ричард приготовился отомстить и прочим лордам-апеллянтам. Томас Моубрей тайно предупредил Болингброка, что король намерен уничтожить их всех и что наибольшую ненависть вызывает у него дом Ланкастеров. Болингброк передал это предостережение Гонту, который тем не менее тотчас же отправился к королю и повторил перед ним слова Моубрея. Болингброк, присутствовавший при этой аудиенции, указал на Моубрея и обвинил его в изменнических речах, каковое обвинение Моубрей с жаром отверг, бросив в лицо Болингброку тот же упрек. Король провозгласил, что их ссору будет рассматривать совет лордов. В апреле 1398 года эти лорды объявили, что данное дело будет решаться «по законам рыцарства», то есть на испытании поединком, согласно древнему европейскому обычаю, когда судебный исход дела определялся вмешательством Господа, дарующего победу правому и повергающего в прах виноватого.

16 сентября, в Ковентри, герцоги встретились перед огромной стеснившейся толпой в присутствии короля и всего двора. Болингброк выглядел блестяще в полном вооружении, верхом на белом скакуне под сине-зеленым бархатным чепраком, расшитым антилопами и золотыми лебедями, поскольку лебедь был личной эмблемой герцога. Моубрей, облаченный в фиолетовый бархат, также поражал воображение зрителей.

В то самое мгновение, когда Болингброк и Моубрей должны были ринуться друг на друга, король, сидевший на возвышении, бросил наземь жезл и повелел прервать поединок. Затем он погрузился в задумчивость и два часа размышлял, пока герцоги ожидали его решения, сдерживая нетерпеливых коней. Потом Ричард вернулся на поле поединка и, без всяких предуведомлений, объявил, что приговаривает обоих к изгнанию, Болингброка на десять лет, а Моубрея навечно. Уолсингем замечал, что этот приговор не имел «под собой никакой правовой основы» и «был совершенно несправедлив», ибо давал королю предлог избавиться от обоих бывших противников. Оставшимся лордам-апеллянтам тоже не суждено было избежать монаршего гнева: Арундел в тот же год был казнен, а Уорик отправлен в пожизненное изгнание.

Едва успев изречь приговор, король призвал ко двору десятилетнего наследника Болингброка, Генри Монмута, в качестве заложника, долженствующего обеспечить послушание отца. Болингброк нашел приют в Париже, где один французский аристократ сдал ему в аренду особняк. Моубрей никогда больше не увидел Англию: он отправился в паломничество в Иерусалим, но умер от чумы на обратном пути.

Бездетность короля тревожила большинство его подданных, ибо королеве Изабелле предстояло достичь детородного возраста лишь через несколько лет. Пока же Ричард объявил своим наследником Роджера Мортимера, четвертого графа Марча, внука Лайонела Антверпенского, второго сына Эдуарда III. В 1398 году Роджеру исполнилось двадцать четыре; как и его отец, он служил короне на посту лорда-наместника Ирландии, хотя и не сумел подчинить непокорные, непрерывно враждующие между собой ирландские кланы. В июне этого года Марч попытался установить свою власть на тех землях, которые по праву принадлежали ему в Ирландии, но попал в засаду и был убит ирландцами в Кенлисе, в провинции Ленстер. У него остался сын, Эдмунд, всего семи лет от роду, – наследник не только графского титула своего отца, но и самого английского трона.

Ричард II и Гонт теперь в буквальном смысле прервали всякое общение друг с другом. Опечаленный изгнанием сына, Гонт заболел. Он умер в 1399 году в замке Лейстер и был погребен рядом с Бланкой Ланкастерской в соборе Святого Павла[13]. Гонт до конца любил Кэтрин Суинфорд, а в своем завещании назвал ее своей «дражайшей подругой». Она пережила его на четыре года и упокоилась под сводами Линкольнского собора.

Смерть Гонта роковым образом изменила судьбу Ричарда. Несмотря на все их разногласия, Гонт неизменно сохранял верность короне и поддерживал монарха, а теперь, когда его не стало, столкновение короля и Болингброка сделалось неизбежным.

Известие о кончине отца застало Болингброка в Париже. Хотя королевский приговор, обрекавший его на изгнание, не давал ему вернуться в Англию еще девять лет, его утешало сознание, что теперь он – герцог Ланкастерский, первый пэр королевства и сказочно богат, ведь наследство Ланкастеров намного превосходило любые английские владения. Перед его отъездом король заверил его, что его имениям ничто не угрожает, и в подтверждение издал особые жалованные грамоты.

Но затем Болингброка постиг сокрушительный удар: Ричард отозвал жалованные грамоты, конфисковал все его поместья и раздал эти земли своим сторонникам. Хуже того, изгнание Болингброка он объявил теперь пожизненным. Столкнувшись с таким предательством, Болингброк преисполнился решимости вернуться в Англию и положить конец вероломству Ричарда раз и навсегда.

В мае 1399 года Ричард II отплыл в Ирландию, предприняв, как потом окажется, неудачную попытку разрядить взрывоопасную ситуацию, сложившуюся там после гибели Марча. Перед отплытием он повелел провозгласить своим предполагаемым наследником маленького сына Марча и назначил Йорка регентом на время своего отсутствия. Рэтленд отправился в Ирландию вместе с королем. Ричард не мог этого знать, но его отъезд сыграет роковую роль в назревающем конфликте.

Предположительно 4 июля Болингброк высадился в йоркширском Рейвенспёре, порту, давным-давно исчезнувшем из-за эрозии прибрежных почв. Когда его корабль пристал к берегу, герцог преклонил колени и поцеловал родную землю. Он прибыл сюда, взбунтовавшись против законного, коронованного и помазанного на царство монарха, хотя поначалу и утверждал, будто намеревался всего-навсего защитить свои ланкастерские владения и реформировать правительство. Впрочем, он действительно признавал право Ричарда на трон и право графа Марча наследовать королю.

Ко времени вторжения в стране поднялась волна недовольства Ричардом, особенно в Лондоне, где Болингброк пользовался популярностью, а Йорку не под силу было собрать тех немногих сторонников Ричарда, что не отплыли с королем. С прибытием Болингброка перед Йорком возникла дилемма, ибо ему приходилось выбирать между верностью племяннику-королю и верностью сыну своего любимого брата, Гонта. Как это было ему свойственно, он медлил три недели.

По мере продвижения на юг Болингброк с удовольствием осознал, что поддержать его готовы очень и очень многие. Аристократы и простолюдины стекались под его знамена, и он быстро собрал большое войско, почти не встречая нигде сопротивления. Князья церкви предлагали ему помощь, а архиепископ Кентерберийский заверил всех, примкнувших к Болингброку, что им будут прощены грехи и непременно уготовано «место в раю». В Бристоле герцог обнаружил нескольких особенно ненавидимых советников Ричарда и без промедления повелел отрубить им головы, чем весьма угодил горожанам.

Из-за ненастной погоды и штормов весть о вторжении Болингброка достигла Ирландии и слуха короля лишь спустя какое-то время, а едва узнав о бедствии, Ричард отплыл домой, намереваясь собрать войско и встретиться со своим кузеном на поле брани. В конце июля он высадился в Южном Уэльсе, но не сумел привлечь достаточно сторонников; более того, многие из его людей бросали его, включая Рэтленда, который распустил оставшихся солдат короля и ускакал в стан Болингброка, чью сторону наконец, после долгих размышлений, принял и Йорк. Всеми покинутый, охваченный паникой, Ричард облачился в монашескую рясу и бежал в замок Конви, где сдался делегации, присланной Болингброком. В Личфилде, по дороге в Лондон, он попытался спастись, выбравшись из окна башни, но был пойман внизу, в саду. После этого его больше не оставляли в одиночестве, но неусыпно стерегли десять – двенадцать вооруженных стражников.

2 сентября Болингброк вступил в Лондон, где был встречен восторженно. Короля Ричарда, пленника в его свите, приветствовали насмешливыми возгласами и закидывали мусором с крыш, а под конец дня заточили в лондонском Тауэре. Ни у кого более не осталось сомнений, кто же теперь правит Англией. Тем не менее в Конви Генри поклялся, что Ричард «сохранит свою королевскую власть и земли».

На протяжении сентября король неоднократно требовал, чтобы ему позволили публично обратиться к парламенту. Даже проланкастерский хронист Адам из Аска, в это время посетивший Ричарда в темнице, преисполнился к нему сочувствия и отметил, «сколь великая тревога охватывает его, когда он говорит о судьбе, уготованной королям Англии». Несомненно, он снова и снова мысленно возвращался к участи Эдуарда II, низложенного, а затем убитого в 1327 году.

Тем временем Болингброк, запамятовав о своем обещании, назначил комиссию, которой предстояло решить, кто же будет королем Англии. Многих магнатов не радовала перспектива увидеть его на троне; несколько собраний лордов, изучив его притязания на престол по праву рождения, объявили их несостоятельными. Однако, по словам Адама из Аска, вельможи нашли достаточно причин отстранить Ричарда от власти: «Вероломство и нарушение клятв, святотатство, противоестественные преступления, насильственное взыскание поборов с подданных, низведение оных до рабского состояния, трусость и слабость правления». Казалось, что Генри остается единственной реалистичной альтернативой, ведь законный наследник, Марч, был еще ребенком. Адам из Аска утверждал, что Ричард «готов был отречься от короны», но это ланкастерское измышление. Готов он был пойти на столь отчаянный шаг или нет, «ради безопасности государства решено было низложить его властью духовенства и народа, для исполнения какового намерения их спешно и собрали от имени короля в Михайлов день».

На самом деле Ричард отнюдь не собирался отрекаться от престола, и Болингброк вполне осознавал это. Первым его побуждением было предать Ричарда высокому суду парламента, где его дело рассматривали бы пэры, однако прецедентов тому не существовало, а королевскую власть окружал такой мистический ореол, что ожидаемого результата Болингброк мог и не добиться. Поэтому он прибегнул ко всем находившимся в его распоряжении средствам, чтобы вынудить Ричарда отречься от трона, ибо стремился, чтобы низложение Ричарда и его собственное последующее восшествие на престол получили некие законные основания. Зная, что его притязания на трон весьма сомнительны, он выбрал официальную линию, согласно которой низложение Ричарда оправдывалось его дурным правлением. Законы же о престолонаследии лучше было при этом вовсе обойти молчанием.

Хотя поначалу Ричард не собирался отрекаться от престола, он вскоре понял, что ничего иного ему не остается. Целый месяц систематическим давлением и угрозами его принуждали к сотрудничеству, и в конце концов, измученный и сломленный, он сдался. По словам одного из его сторонников, францисканского монаха по имени Ричард Фрисби, он согласился отречься от престола «по принуждению, будучи заточен в темницу, а значит, его отречение не имело силы. Он никогда бы не сложил с себя власть, если бы пребывал на свободе».

Утром 29 сентября 1399 года несколько лордов, собравшихся на заседание парламента и сопровождаемых избранным комитетом законников, нанесли визит Ричарду, прибыв в Тауэр. Когда они вернулись после полудня, король с улыбкой подписал акт об отречении от престола, в котором требовал, чтобы на троне его сменил его кузен Болингброк. В знак доброй воли он послал Генри свой перстень с печаткой.

На следующее утро парламент собрался в Вестминстер-Холле. Ричард просил, чтобы его не заставляли предстать перед сим собранием «в ужасном облике» узника, и его желание было уважено. Вступив в зал, он остановился перед пустым троном, снял корону и, положив ее наземь, «отказал свое право Господу». Затем он произнес краткую речь, выразив надежду, что Болингброк будет ему милостивым сюзереном и позаботится о достойном его содержании. Хотя тут же были оглашены тридцать три обвинения в его адрес, ему не позволили сказать ни слова более, даже в свою защиту.

В официальном протоколе этой процедуры, записанном в одном из парламентских свитков, сказано, что Ричард зачитывал копию акта об отречении с видом бодрым и веселым, но это противоречит свидетельствам Адама из Аска и хрониста-монаха из Эвешема, которые изображают его во время этой церемонии глубоко скорбящим и опечаленным. В тот же день, позднее, архиепископ Карлайлский выразил сожаление, что напрасно Ричарду не позволили хотя бы ответить на выдвинутые обвинения, но его никто не поддержал.

Хотя этот так называемый парламент и был созван от имени короля, он в строгом смысле слова не являлся законным или обычным собранием. На его заседании не присутствовал спикер, а в зал пустили толпу враждебно настроенных лондонцев, возможно, для того, чтобы запугать бывшего короля.

После того как Ричарда увели назад в Тауэр, собравшиеся лорды объявили его низложенным. Свержение его с трона стало своеобразным катализатором династической и политической нестабильности, которой будет отмечено все следующее столетие. Вскоре после отречения Ричарда Болингброк вступил в Вестминстер-Холл, а перед ним шли четверо его сыновей и архиепископы Кентерберийский и Йоркский. В притихшей толпе раздался звучный голос сэра Томаса Перси: «Да здравствует Генрих Ланкастерский, король Англии!» Словно восприняв его слова как знак, собравшиеся подхватили этот возглас, повторяя: «Да! Да! Пусть королем станет Генри, и никто другой!»

Болингброк дал понять, что слышит их одобрительные восклицания и приветственные крики, а потом сел в кресло, которое прежде принадлежало Гонту, заняв его по праву герцога Ланкастерского. Однако оба архиепископа взяли его за руки и повели к пустому трону. В зале воцарилось безмолвие, когда он поднялся и, стоя, произнес: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, я, Генри Ланкастер, бросаю вызов всякому, кто станет оспаривать мое право взойти на престол Англии и возложить на себя английскую корону, ибо я происхожу по прямой линии от доброго лорда Генриха III, кровь коего течет в моих жилах, и через него унаследовал я это право, ниспосланное мне милостью Божьей, дабы я с помощью родных своих и друзей вернул его себе и исправил разрушенное недостойным правлением и извращением добрых законов».

Завершив свою речь, он показал собравшимся перстень с печаткой, переданный ему Ричардом, в доказательство того, что именно в нем, Генри Ланкастере, король видел своего преемника. Последовали восторженные аплодисменты, и палаты лордов и общин с восхищением признали его королем Англии и Франции. В конце заседания было официально объявлено, что Ричард отрекся от престола и что Болингброк наследовал ему, вступив на трон под именем Генриха IV. Некоторые из присутствующих публично возвысили голос против него. Им суждено было стать лишь первыми среди множества недовольных.

3. Династия узурпаторов

Разумеется, Генрих IV и короли Ланкастерского дома, которые ему наследовали, были узурпаторами. Генрих достиг королевского достоинства, низложив законного монарха Англии, и его право на трон обречено было навсегда остаться щекотливым вопросом. Свои притязания на английский престол он основывал на хитроумной лжи, которую, по словам Адама из Аска, уже отверг комитет лордов и духовенства. Генрих утверждал, что Эдмунд Горбатый, первый граф Ланкастер, от которого он вел свое происхождение через мать, Бланку Ланкастерскую, в действительности был не вторым, а старшим сыном Генриха III, отвергнутым и обойденным из-за своих физических недостатков в пользу «младшего» брата, Эдуарда I, предка его собственного отца, Джон Гонта. Это утверждение было чревато весьма серьезными последствиями, ибо, если бы его приняли, всех королей со времен Эдуарда I следовало бы считать узурпаторами. Кроме того, оно позволяло отсечь от престолонаследия детей Гонта от остальных жен, в особенности Бофортов, и поставить право Генриха, переданное ему матерью, выше того, что он получил через отца.

Хотя комитет и отверг этот нелепый вымысел, Генрих упорно держался за него, предпочитая скорее подчеркивать свое происхождение со стороны матери, нежели обосновывать его исключительно принадлежностью к линии Эдуарда III через Джона Гонта, для чего требовалось пренебречь притязанием на престол Мортимеров, которые явно имели преимущество в глазах закона. Новая, сфальсифицированная версия происхождения Генриха IV была отягощена противоречиями, поскольку, дабы противодействовать легитимистам – сторонникам законных наследников, он обосновывал ее Салической правдой, не позволявшей восходить на престол женщине или передавать престол по женской линии. Во Франции Салическая правда действительно определяла престолонаследие, и именно по этой причине французы не признали притязание на французский трон Эдуарда III через его мать. Англичане, в том числе и Генрих, неоднократно оспаривали справедливость Салической правды даже во Франции, хотя теперь он ссылался на нее, дабы отменить притязание законного наследника английского трона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Мор Т. История короля Ричарда III (неоконченная) / Перевод с англ. и лат. М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова // Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1973. С. 139.

Вернуться

2

 Там же. С. 132.

Вернуться

3

 Прозвище Джона Гонта (англ. John of Gaunt) происходит от средневекового английского названия города Гента во Фландрии, где он появился на свет.

Вернуться

4

 Цитата из проповеди Джона Болла (John Ball), отлученного от церкви священника, участника крестьянского восстания под предводительством Уота Тайлера. См.: Алексеев М. П. Литература средневековой Англии и Шотландии. М., 1984. С. 135–137.

Вернуться

5

 Цены 1450 года можно примерно представить в ценах 1995-го, умножив на 234. Таким образом, доход герцога Йоркского в ценах 1995 года составлял бы около 702 тысяч фунтов. Множитель 234 получен путем следующих подсчетов.

Цена квартера пшеницы в 1450 году по сравнению с 1914 годом возросла в 4,68 раза.

Уровень цен в период между 1914 и 1995 годом вырос в 50 раз. После 1914 года пшеница не может считаться надежным показателем цен (поскольку расходы на еду упали вместе с ростом доходов, а искусственные цены на пшеницу 1930-х годов не дают представления о ее реальной стоимости). Поэтому за надежный показатель можно принять индекс розничных цен в период с 1914 по 1995 год, который вырос в 50 раз: 4,68 × 50 = 234. Этими подсчетами я обязана доктору Р. Б. Уэйру, ректору Дервент-колледжа Йоркского университета и преподавателю истории экономики. – Примеч. автора.

Вернуться

6

 В оригинале «The Merchants of the Staple». Речь идет о торговой компании, зарегистрированной особым королевским указом в 1319 году и в 1363 году получившей от английского короля разрешение на монопольный экспорт английской шерсти через склад во французском городе Кале, в занятой англичанами в ходе Столетней войны Нормандии. Несмотря на скромное название, компания обладала значительным весом и могуществом и весьма способствовала развитию английской торговли.

Вернуться

7

 Цит. по: Колесников Б. И. Традиции и новаторство в шотландской поэзии XIV–XVIII веков (к вопросу об исторических корнях английского романтизма). М., 1970. С. 62.

Вернуться

8

 «Парижский домохозяин» («Le Ménagier de Paris», 1393) – сборник наставлений, касающихся правил благопристойности и ведения домашнего хозяйства. Строится в форме предписаний, даваемых пожилым мужем молодой жене. Вариант французского Домостроя.

Вернуться

9

1 Коринфянам 7: 9.

Вернуться

10

 Около 173 см.

Вернуться

11

 Около 143 см.

Вернуться

12

 Около 183 см.

Вернуться

13

 Их гробница погибла во время Великого лондонского пожара 1666 года. – Примеч. автора.

Вернуться