# Династия Одуванчика. Книга 3. Пустующий трон

Кен Лю

После гибели Куни Тару для империи Дара наступили тяжелые времена. Коварные льуку захватили часть Островов. Их наступление удалось остановить, однако, согласно расчетам Луана Цзиа, через несколько лет проход в Стене Бурь вновь откроется, и тогда враги смогут прислать подкрепление. Тэра, дочь императора Ратина, которую он официально провозгласил наследницей престола, по политическим мотивам выходит замуж за вождя агонов и отправляется с ним на чужбину, передав трон своему брату Фиро. Однако регент Джиа всеми правдами и неправдами старается не допустить нового императора к власти. Тиму, старший сын Куни, приверженец политики мирного сосуществования, слишком поздно понимает, что стал марионеткой в руках своей супруги Танванаки. И только Фара, самая младшая из детей Дома Одуванчика, держится вдалеке от политики, предпочитая наслаждаться жизнью. В поисках приключений юная принцесса отправляется инкогнито в Гинпен. Она и не подозревает, какую удивительную встречу уготовила ей судьба…

Третья книга цикла «Династия Одуванчика». Впервые на русском!

# Кен Лю. Пустующий трон. Династия Одуванчика. Книга 3

> Ken Liu

> The Veiled Throne

> Copyright © 2021 by Ken Liu

> Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

> All rights reserved

> © Ю. Ю. Павлов, перевод, 2025

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

> Издательство Азбука®

> Посвящается моему деду, чья жизнь была увлекательнее любой истории, которую я способен сочинить


## Правила произношения, транслитерации и перевода

Многие имена собственные на языке дара взяты из классического ано. В книгах данного цикла при транслитерации двойные гласные не сдваиваются, а каждая произносится раздельно: например, в слове «Réfiroa» четыре слога – ре-фи-ро-а; а в «Na-aroénna» пять слогов – на-а-ро-эн-на. Звук «и» всегда произносится кратко; «о» – как обычное «о»; буква «ü» с двумя точками наверху аналогична умляуту в немецком языке или в системе транскрипции китайских иероглифов пиньинь.

Другие имена и географические названия имеют различное происхождение и не содержат звуков классического ано: например, «кса» в «Ксана» (Xana) или «ха» в «Хаан» (Haan), но и в этих случаях каждый гласный звук произносится раздельно. Таким образом, в слове «Хаан» тоже два слога.

Среди недостаточно образованных жителей Дара бытует мнение, что классический ано – единый фиксированный язык, не менявшийся веками. Тем не менее оно не соответствует истине. Будучи основным литературным языком, на котором проводилось обучение и составлялись официальные документы, «классический» ано постоянно развивался, подвергаясь влиянию разговорного языка, новых народов, идей и обычаев.

Летописцы и поэты на основе корней классического ано создавали неологизмы, а также новые логограммы для их записи и даже новые грамматические формы, которые изначально считались неправильными, но со временем принимались стилистами вопреки настояниям грамматиков-моралистов.

Наиболее наглядно изменения в классическом ано видны на примере самих логограмм. Однако их можно заметить также и в транслитерации (не будем пока что заострять внимание на том, каким образом изменилась устная речь). Классический ано, на котором записывал свои наблюдения Кон Фиджи, и классический ано, на котором Воку Фирна сочинял свои поэмы, – это два разных языка.

Передача имен собственных и прочих слов из языков льуку и агон является проблемой иного рода. Поскольку в этом романе мы впервые знакомимся с ними через языки народов Дара, они дважды подверглись преобразованию, что неизбежно привело к определенным потерям и искажениям. Точно так же носители английского языка, пытающиеся транслитерировать при помощи латиницы услышанные ими китайские слова, достигают лишь отдаленного сходства с оригинальными звуками.

В языках льуку и агон нет формы множественного числа. Для удобства некоторые слова, такие как «гаринафин», в этой книге склоняются по правилам родного языка читателей. Однако другие, менее распространенные слова и выражения, сохраняют свою изначальную форму.

Слова «дара» и «льуку» могут означать как народ, так и язык, на котором этот народ говорит, а также культуру данного народа и даже конкретного ее представителя. Это позволяет в полной мере отразить то, какую роль играет язык для коренных представителей трех вышеупомянутых культур.

Как и во всех вопросах, связанных с переводом, транслитерацией, ассимиляцией, адаптацией и языковыми заимствованиями, такой подход не является идеальным, но, вероятно, вполне уместен для «перевспоминания» истории, как выражается один из героев этого романа.

## Список главных персонажей

Хризантемы и одуванчики

Куни Гару – император Рагин, повелитель Дара; погиб в битве в заливе Затин, но тело его не было найдено.

Мата Цзинду – покойный Гегемон Дара; ему до сих пор поклоняются приверженцы ряда культов на островах Туноа, а солдаты почитают его за образец воинской доблести и чести.

Двор Одуванчика

Джиа Матиза – императрица, регент Дара, умелая травница.

Рисана – иллюзионистка и талантливый музыкант, посмертно получившая право зваться императрицей Дара.

Кадо Гару – старший брат Куни, имеющий формальный титул короля Дасу; отец принца Гимото.

Кого Йелу – премьер-министр Дара, один из старейших чиновников при дворе Одуванчика.

Дзоми Кидосу – секретарь предусмотрительности, блестящая ученица Луана Цзиаджи и известная изобретательница; любовница принцессы Тэры.

Гин Мадзоти – маршал Дара, королева Гэджиры, величайший тактик своего времени; несмотря на свою гибель, принесла Дара победу в битве в заливе Затин; мать Айи Мадзоти.

Тан Каруконо – главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота.

Сото Цзинду – советница и наперсница Джиа, тетя Маты Цзинду.

Ви – глава «плавников дирана», верно служащая императрице Джиа.

Шидо – «плавник дирана».

Госпожа Раги – сирота, воспитанная Джиа; тайный агент императрицы.

Гори Рути – племянник покойного императорского наставника Дзато Рути, муж госпожи Раги; известный ученый-моралист.

Дети Дома Одуванчика

Принц Тиму (детское имя Тото-тика) – император Такэ, правитель Укьу-Тааса; первенец Куни Гару, сын императрицы Джиа; супруг Танванаки.

Принцесса Тэра (детское имя Рата-тика) – дочь Куни Гару и Джиа, официально провозглашенная отцом в качестве наследницы Трона Одуванчика; прежде была известна как императрица Юна, но отреклась от престола в пользу младшего брата Фиро, чтобы выйти замуж за Таквала Арагоза и отправиться в Укьу-Гондэ сражаться с льуку.

Принц Фиро (детское имя Хадо-тика) – император Монадэту, номинальный правитель Дара; сын Куни Гару и покойной императрицы Рисаны.

Принцесса Фара (детское имя Ада-тика) – художница и собирательница фольклора; младшая из детей Куни Гару, дочь королевы-консорта Фины, умершей в родах.

Принцесса Айя – дочь Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи; пожалована титулом имперской принцессы в знак признательности за заслуги матери.

Принц Гимото – сын Кадо Гару, старшего брата Куни.

Ученые Дара

Луан Цзиаджи – главный стратег во время восхождения Куни Гару на престол Одуванчика, возлюбленный Гин Мадзоти; отправился в Укьу-Гондэ и открыл тайну возникновения вре'менных проходов в Стене Бурь; при жизни звался Луан Цзиа.

Дзато Рути – учитель и наставник детей императора, ведущий моралист своего времени.

Кон Фиджи – древний философ ано, основатель школы Морали.

Поти Маджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Кона Фиджи.

Ра Оджи – древний поэт ано, прославившийся своими эпиграммами; основатель школы Потока.

Юшин Пидаджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Ра Оджи.

На Моджи – древний инженер из Ксаны, изучавший полет птиц; основатель школы Модели.

Ги Анджи – более поздний философ эпохи государств Тиро; основатель школы Воспламенизма.

Кита Ту – директор Императорских лабораторий в Гинпене; во время войны с льуку занимался исследованиями огненного дыхания гаринафинов.

Укьу-Тааса

Тенрьо Роатан – пэкьу льуку, узурпировавший титул, убив собственного отца, Толурору. Завоеватель степей, предводитель вторжения в Дара; погиб в битве в заливе Затин.

Вадьу Роатан (по прозвищу Танванаки) – дочь Тенрьо, лучшая наездница гаринафинов и нынешняя пэкьу Укьу-Тааса; жена Тиму.

Тодьу Роатан (детское имя Дьу-тика) – сын Тиму и Танванаки.

Дьана Роатан (детское имя Заза-тика) – дочь Тиму и Танванаки.

Воку Фирна – тан, приближенный к Тиму; поэт.

Кутанрово Ага – влиятельный тан, командующая силами обороны столицы.

Гозтан Рьото – влиятельный тан, соперница Кутанрово.

Саво Рьото – сын Гозтан, также известный под именем дара Кинри Рито.

Надзу Тей – ученая, наставница Саво.

Нода Ми – министр при дворе Танванаки и Тиму; предал Гин Мадзоти во время битвы в заливе Затин.

Вира Пин – министр при дворе Танванаки и Тиму; однажды пытался убедить принца Тиму сдаться льуку и пэкьу Тенрьо.

Офлуро – умелый наездник, знающий все о гаринафинах.

Госпожа Сока – жена Офлуро; одна из редких чужеземцев, которым льуку позволили обучиться езде на гаринафине.

Цветочная банда

Рати Йера – предводительница Цветочной банды; неграмотная изобретательница удивительных механизмов.

Мота Кифи – член Цветочной банды, своей невероятной силой способный соперничать с Матой Цзинду; выживший участник битвы в заливе Затин.

Арона Тарэ – член Цветочной банды; актриса.

Види Тукру – член Цветочной банды; адвокат.

«Великолепная ваза» и «Сокровищница»

Вдова Васу – глава клана Васу, госпожа-хозяйка «Великолепной вазы»; знала Куни Гару еще в бытность его юношей.

Тесон Васу – ее сын, управляющий «Великолепной вазы».

Нэфи Эдзуго – главный повар в «Великолепной вазе».

Мати Фи – его помощница.

Лодан То – старшая подавальщица в «Великолепной вазе»; жена Мати.

Тифан Хуто – младший сын главы клана Хуто, соперников клана Васу, хозяин «Сокровищницы».

Модзо Му – молодая повариха на службе у Тифана Хуто; прапраправнучка Суды Му, легендарного повара эпохи Тиро.

Лолотика Тунэ (Лоло) – старшая куртизанка «Птичника», наиболее знаменитого дома индиго в Гинпене; ведущая кулинарных поединков.

Сэка Ту – племянник Киты Ту, молодой ученый; соведущий Лоло – тики.

Гина Кофи – гинпенская аристократка, известная гурманка, основательница клуба кулинарных критиков.

Прочие дара

Скелет-Хохотун – главарь банды торговцев детьми.

Рэдза Мюи – возмутительница спокойствия.

Кисли Пэро – ученая, работающая в одной из Императорских лабораторий Последнего Укуса.

На борту «Прогоняющей скорбь»

Радзутана Пон – ученый, представитель школы Возделывания.

Сами Фитадапу – ученая, получившая образование в рамках императорской программы «Золотой карп»; специалист по китам.

Миту Росо – адмирал, главнокомандующий экспедицией в Укьу-Гондэ.

Нмэджи Гон – капитан судна.

Типо То – бывший офицер военно-воздушных сил; командор морских пехотинцев на борту «Прогоняющей скорбь».

Торьо – таинственная пассажирка.

Льуку

Толурору Роатан – предводитель льуку, объединивший отдельные их племена.

Кудьу Роатан – вождь льуку; сын Тенрьо, внук Толурору.

Тово Тасарику – тан, пользующийся особым доверием Кудьу.

Наку Китансли – тан-тигр, капитан «Бескрайнего простора».

Тооф – наездник гаринафина.

Радия – наездница гаринафина.

Агоны

Нобо Арагоз – предводитель агонов, объединивший отдельные их племена.

Соулийян Арагоз – младшая дочь Нобо Арагоза; мать Таквала.

Вольу Арагоз – младший сын Нобо Арагоза; вождь агонов.

Таквал Арагоз – пэкьу-тааса агонов; муж Тэры.

Танто Гару Арагоз (детское имя Кунило-тика) – старший сын Тэры и Таквала.

Рокири Гару Арагоз (детское имя Джиан-тика) – младший сын Тэры и Таквала.

Вара Роналек – тан-ветеран, противница отказа от использования гаринафинов в бою.

Годзофин – воин, искусный изготовитель игрушек арукуро токуа.

Налу – сын Годзофина.

Адьулек – старая шаманка, специалист по духовным портретам.

Сатаари – молодая шаманка.

Аратен – тан, пользующийся особым доверием Таквала.

Боги Дара

Киджи – покровитель Ксаны; повелитель воздуха; бог ветра, полета и птиц. Носит белый дорожный плащ. Пави – сокол-минген. В Укьу-Тааса отождествляется с Пэа, божеством, подарившим людям гаринафинов.

Тутутика – покровительница Аму; младшая из богов; богиня земледелия, красоты и пресной воды. Пави – золотой карп. В Укьу-Тааса отождествляется с Алуро, Госпожой Тысячи Потоков.

Кана и Рапа – сестры-близнецы, покровительницы Кокру. Кана – богиня огня, пепла и смерти; Рапа – богиня льда, снега и сна. Пави – два ворона: черный и белый. В Укьу-Тааса отождествляются с Кудьуфин, Солнечным Колодцем, и Нальуфин, Ледяным Столпом, ненавистницей.

Руфидзо – покровитель Фасы; божественный целитель. Пави – голубь. В Укьу-Тааса отождествляется с Торьояной, длинношерстным быком, приглядывающим за коровами и овцами.

Тацзу – покровитель Гана; непредсказуемый и непостоянный, любитель хаоса и риска; бог морских течений, цунами, ураганов и затонувших сокровищ. Пави – акула. В Укьу-Тааса отождествляется (наряду с Луто) с Пэтеном, богом охотников и звероловов.

Луто – покровитель Хаана; бог рыбаков, прорицателей, математиков и ученых. Пави – морская черепаха. Покинул Дара, став смертным и отправившись в путешествие на борту «Прогоняющей скорбь».

Фитовэо – покровитель Римы; бог войны, охоты и кузнечного ремесла. Пави – волк. В Укьу-Тааса отождествляется с богиней Диасой, ясноокой Палицей-Девой.

## Часть первая. Семена, посаженные в землю

### Глава 1. Ночная пробежка

Татен, ставка пэкьу льуку в Укьу-Гондэ, пятый месяц двенадцатого года после прибытия из далеких земель городов-кораблей с чужаками, служащими некоему Мапидэрэ (или, по летосчислению Дара, пятый месяц первого года правления Четырех Безмятежных Морей, когда Куни Гару провозгласил себя императором Рагином и назначил столицей восстановленный Пан)

Звезды мерцали на небосводе подобно светящимся медузам в темных морских глубинах. Вечный прибой вздыхал вдалеке; почти полная бледная луна озаряла палаточный город, раскинувшийся на побережье, насколько хватало взгляда. Белые шатры напоминали брюха крабов-трупоедов.

Гозтан Рьото вывалилась из большого шатра. На ней была тонкая туника из шкур, в руке болтался шлем в виде черепа. Тяжелая занавесь из шкуры гаринафина, закрывавшая вход в шатер, хлопнула о каркас, заглушив брань и стук костяных булав. Гозтан потеряла равновесие и покачнулась.

– Вотан, держитесь! – Одна из двух стражниц, несших дозор у входа, бросилась на помощь вождю. И, оглянувшись на шатер, спросила: – Может, нам…

– Нет, – оттолкнула ее Гозтан. – Пускай себе дерутся. Мне надоело, что они ведут себя как дети, даже за столом постоянно ругаются. Выпить спокойно не дают. – Она с трудом натянула шлем-череп на бритую голову.

– То есть сегодня никто из них не разделит с вами постель? – осведомилась вторая женщина. – Досадно. Китан специально помылся, – она многозначительно вскинула брови, – и не преминул всем об этом рассказать.

Обе стражницы рассмеялись.

Гозтан бросила на них испепеляющий взгляд из глазниц шлема-черепа.

– Хотела бы я посмотреть, как вы заставите четверых мужей никогда не пререкаться.

В шатре что-то рухнуло, а затем последовал свирепый болезненный рев.

Стражницы переглянулись, но остались на месте. Гозтан с досадой вздохнула. От прохладного воздуха кьоффир выветрился у нее из головы.

– Пойду прогуляюсь, – сказала она после небольшой паузы. – Завтра утром мне предстоит принимать пэкьу, нужно хорошенько обдумать, что ему сказать. Приглядывайте за моими мужьями, но не вмешивайтесь, если только кто-нибудь не соберется проломить череп Китану.

– Да уж, такую красоту портить нельзя, – произнесла одна из стражниц.

Они приподняли занавесь и скользнули внутрь, чтобы воочию понаблюдать за сварой супругов их вождя.


Гозтан праздно шаталась среди татенских шатров. Ее лицо горело от ярости и стыда. Несмотря на яркую луну и свежий ветерок, мало кто из танов и воинов, живших в этой части города, разгуливал снаружи. Вечера было принято проводить у очагов и портретов предков, попивая кьоффир в кругу семьи. То, что тан-тигр Гозтан, вождь Пяти племен Рога, одна, без мужей, расхаживала среди шатров в такой час, наверняка станет пищей для слухов. Даже полностью скрывающий лицо шлем-череп не позволял женщине оставаться неузнанной. Но ей было наплевать.

Гозтан перешла на бег. Ноги задвигались быстрее, дыхание стало более глубоким и ровным. Шлем-череп как бы отрезал ее от внешнего мира, и каждый вдох отзывался в ушах, словно удар приливной волны о берег. Гозтан Рьото исполнилось двадцать девять лет, и сейчас она была в лучшей боевой форме, сильнее и смертоноснее, чем в те годы, когда ей пришлось вести свои главные битвы. Ощущение безграничной силы наполняло члены, а ритмичный топот босых мозолистых ног успокаивал, и постепенно Гозтан вошла в состояние, близкое к трансу. Она представила, как свободно парит в небесах на спине гаринафина. Это было приятнее, чем торчать на земле, продираясь сквозь дебри противоречивых обещаний, в которых с каждым очередным шагом можно было запутаться.

Ее призвание – летать, повергать врагов в бегство огнем из пасти своего гаринафина, упиваясь их паническими воплями, и с наслаждением смотреть, как обращаются в пепел коровы, овцы, палатки, костяные вехи и земляные амбары. Она воин, а не миротворец, вынужденный то и дело успокаивать мужей, когда тем вздумается в очередной раз выяснить, кто из них главный. Равнодушный Офта, вспыльчивый Киойя, хитроумный Финва-Торули и милый, но тщедушный и чрезмерно подозрительный Китан. У племени Офты имелось больше всего скота, племя Киойи владело самыми обширными пастбищами, у племени Финва-Торули всего было мало, зато амбиций хоть отбавляй, а сородичи Китана ничем не хотели с ней делиться, стремясь вернуть времена до объединения Пяти племен Рога, когда Гозтан еще не была вождем.

Каждый из четырех мужей преследовал свои интересы, навязанные старейшинами его племени; каждый из них по-своему добивался внимания супруги и ее ласок; каждый тайно и явно стремился стать отцом ее первенца. Номинально Пять племен Рога были едины, но на деле они напоминали пятерку мурен, пытающихся ужиться в одной тесной пещерке кораллового рифа. Мир, установленный пэкьу, давал множество преимуществ, но шел вразрез с темпераментом Гозтан. Она впервые за последние шесть лет проделала путь почти в тысячу миль до Татена под предлогом того, что намерена просить для Пяти племен Рога позволения возделывать земли у Чаши Алуро. На самом деле ей просто хотелось убраться подальше от старейшин и вождей кланов, каждый из которых требовал от нее решать никчемные споры, пытаясь склонить на свою сторону, и донимал расспросами, почему до сих пор, спустя годы после того, как Гозтан стала вождем Пяти племен и таном-тигром, она все еще не обзавелась наследником.

«Надо было и всех мужей тоже оставить дома».

Тьма вокруг. Пылающие фонари, развевающиеся боевые знамена из хвостов лисиц, волков и тигров – все это отступило в тень, как обрывки снов. Сама того не планируя, Гозтан покинула территорию Татена, палаточного города пэкьу. Впереди, словно бы приглашая ее нырнуть в земное отражение небесной звездной реки, раскинулась бледная прибрежная полоса, мерцающая в серебристых лучах луны. Молодая женщина приказала своему воображаемому гаринафину замедлить ход, и ее ступни утонули в податливом песке.

Куда подевались те веселые деньки после свадьбы, когда ей казалось, что пять сердец могут биться в унисон, что Пять племен Рога наконец-то станут образцом новых льуку, единого народа, больше не страдающего от набегов разбойников-агонов и заморских захватчиков и не раздираемого кровавыми междоусобицами? Гордого народа, чья кровожадность теперь будет направлена против зимних бурь и летних болезней, против голода, наводнений и засухи, против неба, земли и моря. Гозтан провела свадебный обряд одновременно для всех четырех мужей, чтобы показать, что они равны, несмотря на разницу в возрасте. Дабы отметить этот акт единения, она заказала у лучших косторезов новое оружие: превосходную секиру, облик которой был донельзя символичен. Лезвие ее, изготовленное из клыка саблезубого тигра, означало саму Гозтан, а рукоять из четырех ребер годовалого гаринафина, связанных между собой жилами косматого волка, символизировала ее мужей. Гозтан назвала секиру Гаслира-сата, Укус Мира. Зажмурившись, женщина представила, как рукоять ложится в ее ладонь, как плотно сжимаются на ней пальцы. Оружие было идеально сбалансировано и подходило как для того, чтобы располовинить варвара-дара в рукопашной схватке, так и для того, чтобы метким броском срубить голову воздушному ездоку агонов. Ныне Укус Мира, давно уже не вкушавший крови, лежал без дела в шатре Гозтан, завернутый в акулью кожу, пока ревнивые мужья бесновались, спорили, строили друг против друга козни и дрались за право разделить с супругой постель.

«Что мне завтра сказать пэкьу? Правду? Взять и заявить: „Десять лет племя Четырех Кактусов пасло свои стада на обещанной нам земле у берегов Чаши Алуро. Когда мы прибыли туда весной, нас встретили лишь вывороченные коренья да горы помета. Теперь мы не можем предъявить свои притязания силой, а потому старейшины денно и нощно молили меня принять надлежащие меры. Один мой муж считает, что вы должны рассудить нас в обмен на драгоценности Дара. Другой возражает, полагая, что его племени придется пожертвовать больше сокровищ, чем другим. Третий супруг думает, что я должна уподобиться старейшинам и на коленях слезно молить вас о помощи. А четвертый при любой возможности жалуется, что трое остальных замышляют его убить. Мне же самой хочется напиться до беспамятства, потому что из-за их бесконечных склок и криков невозможно здраво размышлять…“ Интересно, что он на это ответит?»

Гозтан мысленно представила, как пэкьу закатывает глаза и отправляет ее восвояси – сочувственным, но решительным взмахом руки. Даже воображаемое унижение заставило тана стиснуть зубы.

– Стой, кто идет? – Громкий мужской голос вырвал ее из размышлений.

Дорогу преградили двое стражников с костяными булавами наперевес.

Гозтан поняла, что настолько удалилась от Татена, что оказалась совсем рядом с бухтой Победы, где стояли на якоре города-корабли Дара. Несмотря на многолетнее запустение, эти громадины по-прежнему завораживали дух, заслоняя собой звезды. Они мерно покачивались на волнах, а их серебристые мачты и рангоуты напоминали отчасти хвойные леса на родине Гозтан, у подножия гор на краю света, а отчасти – выбеленные остовы морских чудовищ, чья плоть давно истлела на солнце.

«Города призраков», – подумала она и вздрогнула от воспоминаний.

На другом конце пляжа, поодаль от воды, расположились загоны для молодых гаринафинов, которых отняли от семей, дабы обучить маневрам, необходимым для ведения воздушного боя. Гладкие тела спящих животных блестели в свете луны. Издали они напоминали коров, только гораздо более крупных.

Впереди вдалеке виднелся большой костер. Вокруг него танцевали какие-то фигуры. Ветер изредка доносил оттуда тихий смех.

– Отвечай! – снова выкрикнул часовой. – Не двигаться!

Когда Гозтан в прошлый раз была в Татене, города-корабли и загоны гаринафинов не охранялись так строго. Больше двадцати лет прошло с тех пор, как пэкьу Тенрьо объединил льуку и покорил агонов, и теперь можно было не опасаться набегов и восстаний рабов.

«Что, интересно, они сторожат?»

Повернувшись вполоборота, Гозтан подставила лицо лунному свету, сняла шлем и сунула его под мышку. Ветер сразу охладил капли пота на лбу.

– Вы что, ослепли? – властно произнесла женщина.

Только высокопоставленным танам позволялось носить шлемы из костей молодых саблезубых тигров. Гозтан не хотелось называть часовым свое имя – она прибыла в Татен, чтобы просить у пэкьу помощи с выпасом скота, однако оказалась не в силах утихомирить собственных мужей и теперь вынуждена была искать спокойствия вдали от своего шатра, а потому ей казалось постыдным объявлять во всеуслышание, кто она такая и откуда.

– Вотан. – Часовые уважительно поклонились, но даже и не подумали пропускать ее.

Гозтан сделала два шага вперед. Стражники не шелохнулись, продолжая преграждать ей путь.

Лицо молодой женщины зарделось. После ночной пробежки ей стало легче, но теперь чувство досады и беспомощности вернулось с удвоенной силой.

– Почему вы не пускаете меня повеселиться? – спросила она.

На самом деле Гозтан мало интересовало веселье у костра – сейчас ей хотелось одиночества, – просто дерзость часовых была не по душе.

– В Татен ежедневно прибывают таны и вожди, великие и не очень, – равнодушно произнес один из стражников. – Многие нам даже не знакомы. По уставу нам не положено пускать незнакомцев на Дорогу-к-городам-кораблям. Если у вас нет пропуска-талисмана пэкьу, будьте добры, вернитесь в Татен. Там безопаснее.

Гозтан вперила в стражников испепеляющий взгляд. Они были совсем молоденькие, почти мальчишки. Наверняка никого еще не убивали, кроме разве что беззащитных рабов. Когда сама она сходилась в схватке с гаринафинами агонов и противостояла клинкам дара, эти ребята наверняка еще на коленях у бабушек сидели.

Гнев вырвался из ее глотки неестественно громким хохотом.

– Интересно, осмелились бы вы говорить так с таном племени Четырех Кактусов, которого постоянно сопровождают десятки воинов? Преградили бы путь тану Шестнадцати племен Костяных Земель, разъезжающему повсюду на запряженной волами повозке? Вы лаете мне в лицо, как невоспитанные щенки, лишь потому, что земли моего племени далеко, а свита у меня небольшая. Говорите, устав не позволяет никого пускать к городам-кораблям? Да, между прочим, именно я захватила в свое время эти корабли!

Часовые заметно взволновались, но не отступили.

– Не важно, кто вы. Мы служим одному лишь пэкьу и поклялись выполнять все приказы того, чья рука держит Лангиабото. Без пропуска-талисмана вы не пройдете.

Гозтан выронила шлем и вскинула кулаки в боевой стойке. Она пожалела, что ушла из шатра так поспешно, не взяв с собой оружия, но в любом случае не собиралась позволять этим юнцам, у которых еще молоко на губах не обсохло, помешать ей пройти туда, куда хотелось.

Стражники сжали руки на булавах и встревоженно переглянулись. Гозтан была выше их обоих, а шрамы на ее руках и лице свидетельствовали о громадном боевом опыте. Но не успели они договориться, как женщина бросилась на стоявшего слева часового, метя кулаком ему в нос.

От удивления он откинул голову и отступил на три шага, неуклюже прочертив булавой линию в песке. Кулак Гозтан совсем чуть-чуть разминулся с целью.

Захватив инициативу, она продолжила натиск и нанесла удар левой рукой, не позволив противнику отразить удар булавой или напасть самому. Стражник снова неуклюже отшатнулся, словно бы вконец растерявшись.

Напарник не пришел ему на помощь, а вместо этого обогнул Гозтан справа. Увлеченная атакой, женщина не заметила, как он оказался у нее за спиной. Она сделала еще шаг вперед и снова ударила правой рукой первого стражника. На сей раз тот не стал отступать, а уперся ногами в песок и сделал выпад булавой в живот тану, очевидно, желая обменяться с ней ударами.

Молодой воин лишь улыбнулся, когда кулак Гозтан просвистел буквально на волосок от его носа. Его отступление вовсе не было следствием растерянности – все шло по заученному плану. Удар Гозтан, несомненно, стал бы для стражника болезненным и мог даже оглушить, но на женщине не было доспехов, а значит, ее без труда можно свалить булавой. Она поняла, что оказалась в клещах: если даже не клюнет на удочку и отскочит назад, то попадет прямо под удар второго стражника, находящегося в слепой зоне. И тогда Гозтан прибегла к отвлекающему маневру: разжала пальцы правой руки, схватила занесенную булаву противника за кончик и толкнула вниз, а сама легко сместилась вправо, уперлась правой ногой, а левой не глядя махнула назад. Ее стопа попала аккурат по запястьям второго стражника, и тот с болезненным воплем выронил оружие. Тот стражник, что был перед Гозтан, потерял равновесие, когда его булава уткнулась в песок. Не успел он прийти в себя, как женщина ребром ладони ударила его по левому локтю, схватила булаву и вырвала ее из рук противника.

Вращая булавой, Гозтан уставилась на обезоруженных часовых. Один потирал ушибленный локоть, а другой – запястья.

– Ну что, можно мне пройти или еще попляшем?

К чести молодых стражников, ни один из них ни капли не испугался. Они снова встали плечом к плечу, преградив Гозтан путь.

– Пройдете только через наши трупы, – парировал один.

Его руки безвольно повисли, одно запястье точно было сломано, да и другое, возможно, тоже. Отвечая, парень морщился от боли. Его напарник взял висевшую на шее раковину-свисток и дунул в нее, издав громкий пронзительный сигнал.

Во тьме раздались ответные сигналы. Свистки звучали все громче, и Гозтан заметила, как с берега к ним приближаются темные фигуры.

Ее боевые инстинкты немного остыли, и Гозтан уже пожалела о том, что вообще все это затеяла. С какой стати ей вдруг понадобилось набрасываться на часовых? Пэкьу Тенрьо не будет любезен к тану, покалечившему его стражников, пусть даже те и оскорбили женщину. Как теперь уговорить разгневанного правителя помочь ее народу? Но отступать было уже поздно. Она подняла булаву и приготовилась, если понадобится, уложить не один десяток противников.

Вдруг за спиной у нее громко захлопали крылья.

– А ну прекратите! – раздался резкий девичий голос.

Гозтан обернулась и увидела, как на песок шумно приземлился молодой гаринафин, длина которого от носа до кончика хвоста составляла около двадцати футов. Он явно был еще не обучен, потому что сделал несколько лишних шагов, преклонил колени и сложил крылья по бокам, обдав Гозтан знакомым мускусным запахом. На спине животного сидела девочка лет десяти. Лунный свет играл в ее светлых кудрях, обрамляющих бледное красивое личико.

– Пэкьу-тааса, – произнес часовой, подавший сигнал тревоги, и приветственно скрестил руки перед собой. – Пэкьу строго распорядился, чтобы к кораблям не пускали никого, кроме тех, кто прошел очищение. Эта незнакомка пыталась…

– Мне известны распоряжения отца, – перебила его девочка.

Она ласково погладила плечи своего ездового зверя, и гаринафин согнул шею, положив голову на песок. Наездница спустилась, использовав голову гаринафина как подножку. Животное громко и быстро дышало, издавая глухие звуки, похожие на те, что получаются, если подуть в большую морскую раковину.

Девочка повернулась к Гозтан и заметила, что та хмуро глядит на ее гаринафина. На лице наездницы промелькнуло беспокойство.

– Назови им свое имя, – велела она тоном, не терпящим возражений.

По обращению стражника Гозтан догадалась, что перед ней была дочь пэкьу Тенрьо. Судя по возрасту – принцесса Вадьу, его любимица. Когда Гозтан в прошлый раз приезжала в Татен, малышка едва научилась ходить. Скрывать свою личность более не было смысла.

– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я тан Пяти племен Рога, верная слуга пэкьу.

– Отмените тревогу, – приказала Вадьу стражникам. – Тан моя гостья.

– Но если она не та, за кого себя…

– Я точно знаю, кто она, – отрезала принцесса.

– Пусть так. Но эта женщина нарушила…

– Скажете, что получили травмы, когда упражнялись с оружием, – промолвила Вадьу, – иначе завтра все узнают, что вы оказались настолько бестолковыми, что вызвали на бой прославленную героиню войн с агонами и та преподала вам урок. Выбор за вами, однако я считаю, что обман легче скрыть, когда свидетелей почти нет.

Сердце Гозтан запылало от гордости. Все снесенные оскорбления были забыты. «Прославленная героиня войн с агонами». Однако, наблюдая за девочкой и ее ездовым зверем, она снова нахмурилась.

Стражники переглянулись и, кажется, пришли к одинаковому решению. Тот, у которого был свисток, подал серию отрывистых сигналов. Спустя несколько мгновений раздались тихие ответные свистки, означавшие, что подкрепление расходится по своим постам.

– Покажите локоть и запястья лекарю, – велела Вадьу. – Вы твердо выполняли распоряжения моего отца, и ваша верность уставу не останется незамеченной.

Приунывшие было стражники благодарно поклонились и отправились восвояси, оставив тана и пэкьу-тааса наедине.

– Ты ведь не должна здесь находиться, – заметила Гозтан, обращаясь к Вадьу.

Девочка удивленно замерла:

– Откуда… откуда ты знаешь?

Гозтан усмехнулась:

– Ты больше моего стремилась поскорее избавиться от этих стражников.

– Ничего подобного, просто не хотела, чтобы они навлекли позор на великую воительницу, которой я восхищаюсь, – возразила Вадьу.

– Вот как? И чем же, интересно, я прославилась в войнах с агонами? Каков мой главный подвиг?

Девочка замялась, после чего робко произнесла:

– Я наслышана о вас.

– У тебя почти получилось меня провести. Весьма находчиво с твоей стороны сыграть на моем тщеславии. Но я не бывала в Татене вот уже шесть лет, и ты никак не могла меня помнить. Почему солгала, что знаешь меня?

Принцесса молча поджала губы.

Гозтан угрожающе шагнула к ней:

– Шлем можно украсть. Вдруг я замаскировавшаяся рабыня, задумавшая недоброе?

Девочка не сдвинулась с места, но Гозтан заметила, что правая рука ее метнулась к костяному кинжалу на поясе. Затем Вадьу демонстративно убрала руку обратно. И ответила:

– Тогда ты не стала бы обезоруживать стражников, а просто убила бы их. Для тебя это проще простого.

Хладнокровие и сообразительность пэкьу-тааса впечатлили Гозтан. Ей стало понятно, почему пэкьу так любит свою малолетнюю дочь. Она сделала еще несколько шагов к Вадьу, и та напряглась всем телом. Но в последний момент Гозтан свернула в сторону, бросила булаву, отнятую у часового, и склонилась рядом с молодым гаринафином. Она ласково приподняла голову животного и положила ее себе на колени. Гаринафин – молодая самка, едва научившаяся летать, – сильно задрожала, из пасти у нее пошла пена.

– Что с Корвой? – встревожилась Вадьу.

– Дай мне всю тольусу, какая у тебя есть, живо.

Перепуганная Вадьу сунула руку в поясной мешочек, взяла пригоршню жгучих ягод и высыпала их в ладони Гозтан. Женщина понемногу скормила все Корве. Вскоре самка гаринафина успокоилась и закрыла глаза. Но даже во сне глаза животного лихорадочно двигались под веками.

– С ней все будет хорошо? – нетерпеливо спросила Вадьу.

– Она уснула, – ответила Гозтан. – От тольусы гаринафины видят сны, ну прямо как мы. Корва перегрелась, а тольуса помогает замедлить сердцебиение, расширяет сосуды и расслабляет мышцы, позволяя отдохнуть.

– Я знала, что ты ей поможешь, – сказала Вадьу. – Когда мы стали терять высоту, я перепугалась и решила приземлиться. Потом увидела, как ты смотришь на Корву, как будто понимая, что с ней не так, и сообразила…

– На таких молодых гаринафинах ездить нельзя! – резко выпалила Гозтан, повысив голос. – Они недостаточно выносливы для продолжительных полетов, и старшие звери нередко несут их во время долгих путешествий. Нужно время, чтобы они научились экономить воздух и управлять своим телом. Ты чуть не угробила бедняжку.

– Я не знала…

– Да я это уже поняла! Ну разве так можно? А эти загоны, в которых вы держите боевых гаринафинов… – Гозтан перевела дух и заставила себя успокоиться. Какой смысл поносить пэкьу перед дочерью, критикуя его методы воспитания крылатых зверей? – Я опытная наездница, возможно лучшая в войске твоего отца, хотя он давненько уже не нуждался в моих услугах. Не могу спокойно смотреть на плохое обращение с этими прекрасными животными.

– Корва не живет в загоне, – возразила Вадьу. – Я пытаюсь поладить с ней по старинке.

Гозтан прищурилась и провела рукой по гладким рогам гаринафина.

– Отметок нет… Ты что, украла ее? Тебе запретили на ней кататься, но ты воспротивилась?

Девочка закусила нижнюю губу и с вызовом вскинула подбородок:

– Корву подарил моему отцу тан Безветренного плоскогорья. Говорят, никто не мог сравниться с ее матерью в скорости…

– И ты решила проверить, унаследовала ли Корва способности матери? – Тон Гозтан чуть смягчился. – Но она пока что не выросла…

– Я знаю, что она еще слишком молода, чтобы развивать предельную скорость! Ты меня вообще слушаешь?! Или считаешь глупым ребенком? – выпалила Вадьу. Она аж глаза вытаращила, сердясь, что ее собеседница оказалась такой непонятливой.

Но Гозтан не повелась на это.

– Ладно, пэкьу-тааса, смотри сама. Поступай как знаешь. Мешать я тебе не буду.

Девочка перевела дух и призналась:

– Я первой положила на Корву глаз и умоляла отца подарить ее мне, но он хочет отдать ее моему брату. «Мне нужен боевой зверь», – сказала я. «Эта малышка слишком норовистая», – ответил он. «Я тоже!» – парировала я. «Кудьу более опытный наездник», – возразил папа. «Подумаешь, научился ездить на быках! Да я на любом, даже неукрощенном, дольше брата продержусь», – заявила я. «Кудьу старше, и ему вскоре понадобится боевой зверь», – отрезал отец, и на этом разговор был окончен. Но это же несправедливо! Мне никогда не дают то, чего я хочу, потому что я младше. Вот я и решила прокатиться на Корве, чтобы скрепить наши узы.

– Выходит, я была права, – рассмеялась Гозтан. – Ты воровка.

– Неправда! Гаринафины никому не принадлежат, пока не подружатся с наездниками.

– Да какая из тебя наездница, если ты даже ухаживать за животным не умеешь?

– Я… – на глазах у Вадьу выступили слезы, – я должна была узнать больше. Только не говори мне, что в моем возрасте ты всегда слушалась старших.

Гозтан вздохнула:

– С этим не поспоришь. – Ее голос еще больше смягчился. – У моей матери, прежнего тана, был огромный гаринафин, который отличался крайне скверным характером. Считалось, что на нем вообще невозможно ездить. Разумеется, мне захотелось попробовать, хотя его седло было настолько велико, что мне пришлось практически сесть на шпагат…

Предаваясь воспоминаниям, Гозтан ласково гладила Корву по голове и с нежностью глядела на подрагивающие веки юной самки гаринафина.

Она не заметила, как Вадьу изменилась в лице, слушая ее рассказ, и не увидела, как девочка медленно подняла с песка булаву. И уж совершенно точно Гозтан не была готова к тому, что пэкьу-тааса замахнется и ударит ее булавой по затылку.

### Глава 2. Тайная экспедиция

Укьу-Гондэ, бухта Победы, пятый месяц двенадцатого года после прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Четырех Безмятежных Морей)

Гозтан очнулась.

Перед глазами в воде плавали звезды.

Постепенно женщина поняла, что звезды находились вовсе не в воде, но сверкали в горячем воздухе. Искры трескучего костра светлячками взмывали в темное небо. В нос ударил аромат паленого кизяка и жареного мяса. В нем также чувствовались едкие нотки копченой тольусы, которую было принято есть только на пирах и празднествах.

Затылок болел так сильно, что Гозтан застонала.

До ее слуха внезапно донесся гипнотический напев:

– Меня послушайте, о воины льуку,
Тучны слова мои, как все стада пэкьу.
Пускай я здесь чужак, но много я видал
И красоту небес, как на ладони, брал[1].

Некоторые обороты не оставляли сомнений в том, что язык льуку не являлся для сказителя родным, да и произношение было характерным для чужеземца. Брать красоту, как на ладони? Что за нелепица? Но в рифмах присутствовали некая прелесть и грация, а благодаря причудливым интонациям рассказчика перед глазами отчетливо вставали яркие выразительные образы, которые позволяли слушателям наслаждаться: это было сродни тому, как если бы жареные дикие кабачки приправили изысканным соком тольусы.

Голос и акцент показались Гозтан знакомыми, но она не смогла понять, кто говорит. Женщина попробовала повернуть голову в ту сторону и поняла, что связана по рукам и ногам прочными веревками из жил. Она была пленницей.

– …Вы все наверняка слышали старую басню о пастухе-агоне, который подобрал зимой тщедушного щенка и выкормил его молоком пастушьих собак. Когда щенок вырос, оказалось, что это волк. Однажды пастух застал волка с новорожденным ягненком в зубах. «Почему ты отплатил за мою доброту таким вредноломством?» – спросил пастух. «Не могу ничего поделать, – отвечал волк. – Такова моя природа».

Рассказ прервался смехом и громкими выкриками.

– И поделом ему!

– Тупой агон!

– У агонов даже молоко сук пропитано предательством и, как ты выразился, «вредноломством»!

Перед затуманенным взором Гозтан возникло детское лицо: пэкьу-тааса, чьи волосы в отблесках костра казались золотыми.

– За что? – прохрипела Гозтан.

Она зажмурилась и снова открыла глаза, надеясь, что зрение вернется в полной мере. Затылок отозвался болью. Лишь бы только кости были целы.

– Кто ты на самом деле? – нагнувшись, прошептала Вадьу ей на ухо.

– …В моей стране есть поговорка со схожим смыслом, но дорогими словами. У нас говорят: «Крубен родит крубена, диран родит дирана, а дочь осьминога может разом расколоть восемь устричных раковин».

Снова хохот и крики.

– Еще кьоффира!

– Еще тольусы!

– А я бы и сырого осьминога съел!

– Старик, ты, верно, хотел сказать «другими словами», да язык у тебя с костями!

– Тише вы! Раб лучше вашего языком чешет. Вам всем не мешало бы у него поучиться.

Никто не обращал внимания ни на связанную пленницу у костра, ни на допрашивающую ее девочку.

Гозтан не понимала, почему Вадьу задает ей вопрос, на который уже знает ответ. Несмотря на пульсирующую боль, ее мозг быстро заработал. Девочка почему-то была уверена, что Гозтан не та, за кого себя выдает, и представляет собой угрозу. Гозтан нужно было сменить тактику, пока не выяснятся причины столь странного поведения.

– А ты, видать, сильна. В одиночку меня сюда дотащила.

– Хотела, но ты оказалась для меня тяжеловата. – Девочка смущенно отвела взгляд. – Пришлось позвать на помощь нескольких наро. Мое появление стало для них неожиданностью, но я сказала, что отец якобы послал меня засвидетельствовать их отвагу. Они обрадовались, узнав, что по пути я захватила лазутчицу.

– А если твои помощники расскажут твоему отцу про Корву?

Вадьу усмехнулась:

– Рано утром они все уплывут на поиски северо-западного пути в Дара. С отцом увидятся в лучшем случае через несколько лет, а то и вовсе никогда.

Гозтан вытянула затекшую шею, чтобы посмотреть на море. В свете костра она различала на берегу громадные плоты – целую флотилию. Эти плоты были новым изобретением пэкьу. Их изготавливали, связывая вместе несколько традиционных округлых лодок из обтянутых шкурами костей и прикрепляя их к костяному каркасу с несколькими воздушными пузырями. Благодаря этим новым морским плотам льуку перестали зависеть от искусных кораблестроителей дара. Их грузоподъемность была значительно ниже, чем у городов-кораблей, и не позволяла переправлять через море войска, но для исследовательских экспедиций такие плоты вполне годились.

Гозтан наконец поняла, по какой причине область вокруг бухты нуждалась в охране и почему часовые отказывались ее пропускать. Пэкьу Тенрьо много лет был одержим навязчивой идеей отыскать путь в Дара, на родину городов-кораблей, чтобы захватить эту страну. Но далекие острова казались недостижимыми, а устрашающая Стена Бурь, описанная пленниками-чужеземцами, виделась непреодолимой преградой. Множество экспедиций отправлялись на поиски Дара, но большинство лодок никогда не возвращались, а команда одной из тех, что вернулась, была настолько ошеломлена увиденным в странствиях, что отчаянно уговаривала Тенрьо бросить свою безумную затею. Пэкьу приказал казнить их, дабы они не подрывали боевой дух льуку.

Время от времени могучее океаническое течение приносило к берегам останки неудавшихся экспедиций, и пэкьу заметил, что его начинание, которое постепенно начали считать настоящей авантюрой, пользуется в народе все меньшей поддержкой. Возможно, поэтому нынешнюю экспедицию, в отличие от предыдущих, держали в тайне, чтобы амбициозные таны и строптивые старейшины, чьи дети погибли в прошлых морских походах, не взбунтовались.

Гозтан огляделась, но не увидела юную самку гаринафина.

– Где Корва?

– Еще спит. Отсюда недалеко до загонов, поэтому она в безопасности. Не хочется оставлять ее одну, но сейчас гораздо важнее, чтобы шпионы вроде тебя не помешали отважным наро.

– Найди кого-нибудь из ветеранов, что сражались вместе со мной…

– Ха, этот номер у тебя не пройдет. Напрасно надеешься меня провести. Здесь все молодые: нет никого, кто участвовал в сражениях с варварами-дара и захватывал города-корабли. Ты ведь на это и рассчитывала, да? Прикинулась героиней из малоизвестного племени, которая почти не бывает в Татене, зная, что никто с точностью не опознает в тебе обманщицу.

«Ну разумеется, – подумала Гозтан, – только молодежь настолько глупа, чтобы добровольно отправиться на поиски далеких островов в бескрайнем море. Это столь же безумная затея, как спрыгнуть со спины гаринафина над степью и надеяться, что приземлишься в воду».

– Тогда сходи к Большому шатру…

– Мне не пять лет! Если я позову кого-нибудь из давних соратников отца, они сразу наткнутся на Корву…

– Так проведи их кружным путем, с другой стороны бухты…

– Ну да, чтобы ты успела тем временем сбежать и совершить задуманные злодеяния. Ничего, я выясню, в чем заключаются твои коварные планы.

Гозтан одновременно было и смешно, и так досадно, что хотелось кричать. Когда дети что-нибудь вобьют себе в голову, их невозможно переубедить.

– И что ты собираешься со мной делать?

Вадьу двумя пальцами указала на свои глаза, а затем на Гозтан. Вид у девочки был свирепый.

– И долго ты будешь меня сторожить?

– Пока флотилия не поднимет паруса, а Корва не отдохнет. Тогда… Тогда я возьму Корву и отведу тебя обратно в Татен. Меня не накажут, когда узнают, что я задержала опасную шпионку. Может, отец даже подарит мне Корву. Лучшего и придумать невозможно.

– …Сегодня пэкьу приказал мне рассказать о своем путешествии, чтобы во сне вы увидели путь кита. Я чужак и не могу общаться с вашими богами напрямик, как вы, но, быть может, боги изучат ваши сны и подскажут безопасную дорогу через открытое море. Позвольте же развлечь вас историями – как истинными, так и вероятными. Нет, я не скажу, которые из них какие, но знайте, что все они правдивы…

На этот раз слова рассказчика сопровождались лишь редкими смешками, которые быстро стихли. Публика умолкла. Певучие интонации сказителя зачаровывали толпу; люди гадали, а вдруг одна из историй, подобно яркой падающей звезде, действительно озарит темное море и направит их через неведомые просторы.

Девочке нельзя было отказать в отваге. План она, правда, придумала сумасшедший, однако он вполне мог сработать – если бы Гозтан и в самом деле была шпионкой.

Но стоит Вадьу привести Гозтан утром в Татен, как пэкьу настолько осерчает, что его пэкьу-тааса еще долго не сможет присесть на пятую точку, а о том, чтобы летать на гаринафинах, и говорить нечего. Как же приятно будет посмотреть на удивленное лицо Вадьу…

…Вот только если Вадьу продержит ее в плену всю ночь, то Гозтан пропустит встречу с пэкьу Тенрьо, которая должна состояться с первыми лучами солнца. И уж, конечно, Тенрьо не сочтет причину ее опоздания уважительной. Пэкьу не одобряет танов, не способных самостоятельно решить свои мелкие проблемы без его помощи; тан, которому не удалось сбежать от десятилетней девочки, наверняка заслужит его презрение, а вождь, которому не хватило находчивости, чтобы не выставить на посмешище любимую дочь Тенрьо, а заодно и его самого, несомненно, навлечет на себя гнев правителя. Гозтан могла навсегда попрощаться с надеждами получить для Пяти племен Рога разрешение пасти скот на берегах Чаши Алуро.

– …Путь кита неистовый и бурный, а чудеса, которые можно встретить на нем, несметны, как звезды на небосводе. Однажды, когда мы проходили по теплому течению, начался штиль, наши паруса затрепыхались и повисли. Оставалось только дрейфовать, позволяя океаническому течению нести нас вдаль от Дара, словно семена одуванчика по ветру. По правому борту проплыла стая дельфинов. Мы слышали, как эти дышащие воздухом морские животные переговариваются на своем веселом свистящем языке, и это немного развеяло скуку.

«Акула! Акула!» – вдруг закричал зоркий впередсмотрящий.

Мы помчались к планширу и увидели, что он прав. Одинокая рыбина выделялась среди прыгающих и пляшущих дельфинов, словно крыса среди мышей. Вместо гладкого, похожего на бутылочное горлышко носа у нее была широкая зубастая ухмылка, а вместо пары горизонтальных лопастей, способных изгибаться подобно человеческим ногам, – кривой вертикальный хвост, извивавшийся, как хвостовой плавник. Вместо отверстия на голове, из которого у дельфинов выходил влажный пар, рядом со щеками акулы находились жабры, пропускавшие через себя соленую воду…

Боль и головокружение почти прошли, и Гозтан нашла силы повернуться к Вадьу, не чувствуя при этом тошноту. Нужно было убедить девочку отпустить ее.

– А что, если ты ошибаешься и я действительно та, за кого себя выдаю? Почему ты так уверена, что я шпионка?

– Ну-ка, повтори еще раз свою родословную, – надменно приказала Вадьу.

– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я служу пэкьу в качестве тана…

– Лжешь! – перебила ее Вадьу. – Ты меня почти провела. Почти. Но ты как тот волчонок из басни. Тебе не скрыть свою природу.

Женщина пришла в недоумение.

– Ты ошиба…

– А помнишь, когда Корва уснула, ты сказала, что твоя мать якобы была таном до тебя?

– Да, так оно и есть.

– А теперь в родословной ты называешь не ее, а отца, – ликующе заявила Вадьу. – Либо ты плохо подготовившаяся самозванка, либо узурпаторша. Мой отец не потерпит узурпаторов на месте его верных танов.

– …Мы ожидали, что сейчас начнется кровопролитие, что дельфины всем скопом набросятся на рыбу-убийцу, давнего врага китообразных. Но драки не было, никто не обижал незваную гостью. Громадная серая акула, в два раза крупнее самого большого дельфина, вела себя как член стаи. Она не могла грациозно прыгать, подобно дельфинам, но ныряла и помогала себе мощными движениями хвоста, чтобы выбросить тело из воды, подражая своему неродному семейству. Когда она падала обратно в океан, дельфины радостно свистели и одобрительно пищали: они хвалили акулу, как будто та была их избалованным ребенком…

Гозтан не сдержала смешок. Учитывая, каким образом сам пэкьу Тенрьо пришел к власти, его нетерпимость к узурпаторам выглядела откровенно нелепой. Но она сомневалась, что познания пэкьу-тааса об окружающем мире достаточно велики, чтобы понять причину ее «лжи».

– Прекрати! Что я такого смешного сказала?

– Ты и в самом деле ошибаешься. Сейчас попробую объяснить. Эх, даже и не знаю, с чего начать…

Тут слова застряли у нее в горле, потому что Гозтан наконец-то заметила жестикулирующую фигуру рассказчика у костра и поняла, почему его голос показался ей таким знакомым.

### Глава 3. Послание на черепашьем панцире

Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)

Мать Гозтан, Тенлек Рьото, вождь Третьего племени Рога, была одним из первых танов пэкьу Толурору Роатана, присягнувших на верность Тенрьо, когда лишенный привилегий сын убил отца, узурпировав титул пэкьу. В детстве Гозтан с восхищением следила за тем, как Тенрьо объединил разрозненные равнинные племена льуку в этакий божественный молот, навершием которого был он сам, и ударил им по ненавистным агонам, заставив подчиниться древнего врага и угнетателя. Повзрослев, Гозтан вступила в армию в качестве наездницы гаринафинов. Она изучила хладнокровные тактические приемы Тенрьо, копировала его пыл и страсть, убив столько врагов, что на шлеме девушки уже не осталось места для крестообразных отметок, каждая из которых означала поверженного агона.

Третье племя Рога процветало. Пусть самой Гозтан было еще рано иметь детей, она с радостью наблюдала, как матери становятся более дородными и красивыми от мяса и молока захваченных ею шерстистых коров и шишкорогих овец, а дети растут под присмотром рабов-агонов. Ее собственные родители были еще молоды и полны сил, но Гозтан вздохнула с облегчением, когда в племени перестали соблюдать закон, согласно которому слабым старикам приходилось уходить в зимнюю вьюгу, навсегда прощаясь со своими семьями. Да, это означало, что от голода теперь гибли старые агоны, но такова уж жизнь в степи.

– Ты сильнее своих братьев и сестер, – с гордостью говорила Тенлек, глядя на старшую дочь. – Ты совсем как я.

А потом, в тот самый год, когда Гозтан достигла брачного возраста, из-за моря прибыли незнакомцы на чудовищных городах-кораблях.

По указу пэкьу Тенрьо льуку встретили их со сдержанным радушием, но чужаки сразу проявили свою звериную сущность и перебили не один десяток льуку своим удивительным металлическим оружием.

Варвары-дара оказались сильными. Они убивали на расстоянии маленькими копьями, которые выпускали из приспособлений в виде полумесяца, что были точнее пращей и рогаток льуку; они одевались в легкую, как облако, одежду, яркую и гораздо более приятную телу, чем шкуры и кожа, которые носили соотечественники Гозтан. Их города-корабли с гигантскими вертикальными парусами, укрощавшими ветер не хуже крыльев гаринафинов, уверенно держались на высоких волнах, с какими не могли совладать лодки льуку. Кроме того, чужаки были неуязвимы к бушевавшим среди степного народа новым неизвестным болезням.

Их пэкьу, некий адмирал Крита, объявил, что собирается поработить льуку и заковать их всех в кандалы, из которых они не выберутся до седьмого колена. Люди в ужасе и смятении молились Все-Отцу и Пра-Матери, недоумевая, как те допустили, чтобы на их смертных детей опустилась такая тьма.

Вместо того чтобы отправить воинов на гаринафинах на смертный бой с варварами, пэкьу Тенрьо созвал женщин, танов и наро, и потребовал, чтобы те добровольно согласились ублажать мужчин, именовавших себя властителями Дара. Подобная слабость пэкьу заставила вскипеть многих танов, включая и мать Гозтан. Но сама Гозтан, помня, как Тенрьо раз за разом обводил своих врагов вокруг пальца, вызвалась одной из первых, нисколько не сомневаясь, что у пэкьу имеется на сей счет некий хитроумный план.

Накануне того дня, когда воительницам предстояло отправиться на города-корабли, пэкьу устроил для них пир и попросил держать глаза и уши востро, хорошенько изучить обычаи Дара, но самим при этом как можно меньше рассказывать чужакам об укладе жизни льуку.

– Впереди долгая зима, – сказал пэкьу. – Хитрая волчица поджимает хвост и пьет предложенное молоко, притворяясь домашней собакой, пока ее истинная природа прячется глубоко, как костяной кинжал в ножнах.

Гозтан стойко терпела омерзительные ласки и похотливые взгляды варваров, полностью вжившись в роль униженной рабыни, и в конце концов сумела завоевать доверие Датамы, капитана одного из городов-кораблей, которому была подарена. Она приносила ему еду, мыла его, спала с ним. Слово за словом, фразу за фразой девушка освоила его язык; день за днем она изучала его боевые навыки и ход его мыслей; квадрат за квадратом, палуба за палубой она запоминала планировку города-корабля и расположение оружейных и кладовых.

Однажды ранней весной капитан Датама, разжиревший на богатых харчах льуку и обленившийся от безделья, решил прогуляться на свежем воздухе, хотя обычно не сходил с корабля. Он послал за мужчинами льуку, чтобы те несли его и его любовницу из числа местных – которую он прозвал Покорностью, ибо не считал нужным запоминать ее «варварское» имя, – на громадных носилках из китовых ребер, оплетенных водорослями. На носилки были уложены привезенные из Дара шелковые подушки, набитые мягкой шерстью ягнят.

Датама, который не мог похвастаться силой и красотой – хилое нескладное тело, писклявый голос и лицо, похожее на мордочку полевой мыши, – окружил себя всевозможными удобствами: на носилки были погружены два больших кувшина с вином, восемь корзин с продовольствием, охлажденные в море камни для смягчения симптомов геморроя, ведерко душистой цветочной воды, которой Гозтан должна была обрызгивать капитана, когда тот притомится от жары… Воины льуку напрягались и пыхтели, бегом перемещая носилки вверх и вниз по песчаным прибрежным дюнам, в то время как солдаты-дара лениво брели следом в компании прислуги, развлекая друг друга анекдотами, предположительно высмеивающими глупость степного народа, и вслух рассуждая о том, какие же прошлые грехи обрекли льуку на столь жалкое существование. К счастью, воины льуку не понимали языка дара, и оскорбления отскакивали от них, как вода от спины крачки, попавшей в прилив.

А вот Гозтан аж пылала от гнева. Она привыкла считать, что отличается невозмутимым нравом, но ее покрывшееся коростой сердце вновь обливалось кровью, когда она видела, как властители Дара используют ее соотечественников в качестве вьючных животных. Молодой женщине стоило немалых сил кокетливо улыбаться, подливая Датаме выдержанного вина, так, как этот злодей ее учил.

Внезапно один из носильщиков оступился, и носилки накренились, едва не сбросив уродливого капитана. Он избежал постыдного падения, схватившись за руку Гозтан, а вот один из кувшинов постигла печальная участь, и все содержимое его расплескалось на роскошную шелковую мантию Датамы.

Тот в ярости остановил процессию и приказал выпороть всех носильщиков. С каждой кровавой полосой на спине в глазах склонившихся мужчин-льуку разгоралось яростное пламя. Солдаты-дара пристально наблюдали со стороны, обнажив мечи. Они были бы вовсе не прочь устроить резню, если бы кто-нибудь из местных дал им повод. Гозтан отчаянно умоляла любовника проявить к носильщикам милосердие, но капитан влепил ей пощечину. Она с трудом удержалась, чтобы не придушить его на месте.

«Волки хитры, – напомнила она себе сквозь ослепляющую ярость. – Я должна быть хитроумной волчицей».

– Знамение! Знамение! – вдруг завопил кто-то в нескольких шагах от носилок.

Все обернулись.

Кричал долговязый жилистый дара, одетый наполовину в пеньковые обноски, наполовину в грубо сшитые шкуры на манер слуг-варваров. За время долгого морского путешествия одежда многих моряков пришла в негодность, а изготавливать ее по местным образцам они так и не научились (а может, вовсе не хотели учиться). Гозтан этот человек был не знаком. Это значило, что он, скорее всего, был простым матросом, а не личным слугой Датамы. На загорелом лице дара выделялись большие умные глаза, а его руки от кистей до плеч были сплошь покрыты шрамами. Гозтан подумала, что с лохматой бородкой он напоминает ей смирного барана, который только и выжидает удобного случая. Моряк стоял на коленях в песке и держал в руках черепаший панцирь, словно это было самое дорогое в мире сокровище.

– Ога Кидосу, – произнес Датама, – что ты несешь? О каком еще знамении толкуешь?

Солдаты на время прекратили хлестать носильщиков плетками и с интересом следили за развитием событий. Черепаший панцирь был размером с небольшой кокос. Ога обеими руками поднял его над головой.

– Взгляните сами, капитан: это благое предзнаменование!

Датама неуклюже слез с носилок, вразвалочку подошел к Оге и забрал у него панцирь. Панцирь принадлежал молодой черепахе, но та умерла уже так давно, что кости внутри истлели. Помимо естественных спаек между пластинами, и спинную, и брюшную части панциря покрывали какие-то причудливые письмена.

Спина была испещрена неровными фигурами, обведенными белым. В них капитан мгновенно узнал карту островов Дара. А со стороны брюха были изображены пять человеческих фигур. Взрослый мужчина, державший на руках новорожденного младенца, женщина и двое юношей с длинными копьями. От поднятой руки женщины тянулась веревка, привязанная к подвешенной, но не по центру, горизонтальной балке. С короткого края балки свисала рыба, а с длинного – гирька в форме колокольчика. Это были весы, какими в Дара пользовались все, от торговцев рыбой до ювелиров. Судя по прическам и одежде, все пятеро людей принадлежали к народу дара.

Изображения были как бы выдавлены на панцире, а не вырезаны ножом – отсутствовали характерные резкие изгибы и углы. Действительно, когда капитан провел пальцем по отметинам, те оказались гладкими, словно бы рисунок был создан на панцире самой природой.

– Где ты это взял? – спросил Датама.

– О панцирь запнулся недотепа-носильщик. Я заметил и подобрал его. Думал, это камень или раковина, но, как только увидел рисунок, сразу понял, что это знак от Луто, послание, переданное его пави.

Взгляд Датамы метался между панцирем и коленопреклоненной фигурой Оги Кидосу. Рассказ матроса звучал нелепо. Капитан был уверен, что такие отметины не могли появиться естественным образом. Очевидно, Ога, неграмотный крестьянин-рыбак, решил подсунуть ему поддельную «сверхъестественную» диковинку в надежде на награду. Датама уже собрался приказать выпороть его за обман, но вдруг заметил, с каким любопытством и трепетом взирают на панцирь солдаты-дара.

– Адмирал предвидел такие знамения, – прошептал один солдат своему товарищу.

– Я слышал, капитан Тало проводил ритуалы очищения, чтобы обратиться к богам за советом, – прошептал другой.

«Знамения».

Датама был отнюдь не глуп, а потому решил обдумать ситуацию с политической точки зрения. Жестокое отношение адмирала Криты к туземцам было не по душе даже его подчиненным, особенно ученым-моралистам, которых взяли в экспедицию, чтобы убедить бессмертных вернуться в Дара во славу императора Мапидэрэ. Многие ученые критиковали политику Криты, считая ее бесчеловечной и противоречащей учению Единственного Истинного Мудреца. Они при каждом удобном случае осыпали его изящными цитатами на классическом ано, настаивая, что к туземцам следует относиться со снисхождением. Адмирал считал этих наивных мудрецов дураками, чьи головы набиты бессмысленными идеалами вроде «взаимоуважения» и «всеобщего человеколюбия». Они не понимали, что для успеха экспедиции во враждебные земли требовался суровый военный подход.

Моралисты так утомили Криту, что он готов был заживо закопать их в землю, как поступал император Мапидэрэ с их чересчур смелыми на язык коллегами в Дара. Но простые солдаты и матросы высоко почитали этих ученых мужей. Казнь мудрецов стала бы недвусмысленным сигналом о том, что военное командование отказалось от выполнения основной задачи экспедиции – поисков бессмертных и их доставке в Дара, к императору Мапидэрэ. Стоит лишь солдатам понять, что Крита и другие командиры не собираются возвращаться, как они наверняка поднимут бунт. Поэтому военной верхушке оставалось лишь терпеть болтовню ученых, чтобы не подвергнуть сомнению собственный авторитет.

Но малограмотные простолюдины были также весьма суеверны, и хитроумные правители Дара давно использовали сверхъестественные знамения, чтобы укрепить свою власть и ослабить политических конкурентов, принадлежащих к элите общества. Вожаки крестьянских восстаний эпохи Тиро нередко склоняли народ на свою сторону при помощи малопонятных пророчеств оракулов, да и сам Мапидэрэ оправдывал всеобщее разоружение необходимостью переплавить оружие в гигантские статуи богов. Адмирал Крита не раз давал понять, что ему хотелось бы, чтобы его также воспринимали как божественного наместника, посланного сюда богами Дара, дабы править невежественными дикарями.

Отметины на панцире легко можно было истолковать в пользу Криты. Карта Дара на панцире местной черепахи могла символизировать необходимость переделки этих отсталых земель по образу и подобию великой империи. Следуя такому толкованию, изображенный на рисунке взрослый мужчина с ребенком мог означать адмирала Криту – дарующего жизнь, защиту, безопасность и стабильность. Женщина с рыбой и весами – туземная наложница (хотя сам Крита, безусловно, предпочел бы целый гарем), символизирующая землю льуку, которой суждено кормить своего владыку и осыпать его всеми дарами этого благодатного края. Картинку в целом можно было толковать так: Крита не просто сановник дара, а человек, которому судьбой уготовано произвести на свет множество могучих потомков – юношей с оружием в руках – и стать на своей новой родине родоначальником новой расы.

Даже Датама восхитился тем хитроумным замыслом, который был вложен в рисунок.

Да против такого божественного послания любые увещевания мудрецов-моралистов окажутся бессильны. Стоит им утратить авторитет, как они безусловно отыщут рациональное объяснение этому знамению, чтобы вновь укрепить свои позиции. Кому нужен император Мапидэрэ, когда Крита сам может стать императором?!

Если Датама представит панцирь и толкование знамения адмиралу, то его наверняка осыплют почестями и возведут в высший ранг при дворе нового императора.

«Не у одного меня чутье на благоприятные возможности. Эта хитрая крыса Тало тоже постоянно принюхивается, откуда дует ветер. Он наверняка попытается подсунуть Крите свой „божественный знак“. Нужно действовать быстро».

Безусловно, это было рискованно. Завидуя успеху Датамы, другие капитаны наверняка поставят под сомнение подлинность «знамения», но тогда им придется найти объяснение появлению рисунков на панцире. Очевидно, их не могли нарисовать дикари, ведь они ничего не знали о Дара. Капитан Датама сомневался, что им вообще знакомо понятие «география». В самом Дара тоже не было известно способа так гладко выгравировать рисунок на панцире или кости. Кроме того, каким глупцом нужно быть, чтобы поставить под сомнение подлинность предмета, ублаготворившего самого адмирала Криту? Уж лучше отыскать другие знамения и попытаться с их помощью снискать его благосклонность.

Ложь становится правдой, когда достаточно людей находят повод в нее поверить.

«Стоит ли рисковать?»

– Если я правильно помню, наши корабли спасли тебя от верной смерти в шторм незадолго до того, как мы покинули пределы Дара и прошли Стену Бурь, – произнес Датама, глядя на коленопреклоненного Огу. Он хотел проверить этого человека, которого подозревал в подлоге и который был главной неизвестной величиной в его расчетах. – Очевидно, тебе благоволит Луто, покровитель всех потерпевших бедствие на море. Ты наверняка будешь щедро награжден за свою находку.

– Я отыскал этот панцирь лишь потому, что боги благоволят вам, капитан, – ответил Ога Кидосу, уткнувшись лбом в песок. Затем он поднял голову, не обращая внимания на прилипшие ко лбу песчинки. – Если бы не ваше великолепие, боги не заставили бы этого варвара споткнуться. Если бы он не упал, то кто знает, как долго сие божественное чудо оставалось бы скрыто песком? Я лишь свидетель вашей милости и того, как ваша рука обнаружила удивительное знамение. Я в лучшем случае посох кладоискателя: это предмет, безусловно, полезный, но вряд ли ему можно приписать честь совершения находки.

Датама удовлетворенно кивнул. Быть может, этот человек и говорил как жалкий дурак, нахватавшийся высокопарных речей из спектаклей странствующих трупп, но по его ответу было ясно: он понимает, что на кону. Ога Кидосу беспрекословно отдавал капитану Датаме все заслуги в обнаружении панциря – впрочем, это само собой разумеется и вряд ли стоит особого поощрения, – а главное, связывал свою судьбу с капитаном. Публично заявляя о божественной природе резного панциря, он негласно обещал никогда не раскрывать правды, какой бы та ни была, дабы не быть казненным за святотатство и попытку обмануть своих начальников.

– Даже посох кладоискателя можно покрыть позолотой и обернуть шелком в благодарность за ту удачу, что он принес хозяину, – заметил капитан.

Ога промолчал, лишь снова поклонился, уткнувшись лбом в песок. Датама рассмеялся и бросил панцирь Гозтан, сидевшей на носилках.

– Вот свидетельство божественного права властителей Дара повелевать тобой и твоим народом!

Гозтан осмотрела черепаший панцирь. Отметины не были для нее загадкой – льуку давно разукрашивали панцири и кости, делая рисунки при помощи сока одного очень колючего кактуса, от которого щипало язык и кожу. Умельцы льуку покрывали панцири тонким слоем животного жира, смешанного с песком, а затем выцарапывали рисунки с помощью кактусовых или костяных игл. После чего панцири несколько дней вымачивали в соке упомянутого кактуса, чтобы едкая жидкость проникла в обезжиренные участки. Когда панцирь наконец вынимали и счищали жир, на поверхности оставались фигуры, вырезанные мастером, такие гладкие и блестящие, как будто они образовались естественным образом.

Но девушке было неведомо, почему фигуры людей на брюшной пластине были одеты как властители Дара. Странные изображения на спинной пластине также были ей неизвестны. И она уж совершенно точно не понимала, почему Датама счел этот панцирь посланием богов. Он наверняка видел похожие работы местных резчиков. Они покрывали церемониальные кубки из черепов и головные уборы шаманов, которые властители Дара отняли в качестве трофеев, украсив ими каюты капитанов и старших офицеров. В каюте самого Датамы имелся резной череп гаринафина, но он даже не удосужился спросить, что это за зверь такой.

Гозтан задумчиво посмотрела на склонившуюся фигуру Оги Кидосу. Когда ее любовник закончил изучать находку, солдаты-дара собрались вновь приступить к порке носильщиков.

Но Ога опять подал голос:

– Капитан Датама, вашей добродетели не будет границ, если вы простите этих неуклюжих рабов за оплошность. В конце концов, их ведь заставило споткнуться божественное присутствие. Если вы приведете их на корабли и объявите, что эти люди, пусть и неосознанно, помогли исполнить волю богов Дара, то таким образом еще более подкрепите силу доброго знамения.

Датама вскинул руку, и хлысты солдат зависли в воздухе. Мужчины льуку непокорно подняли головы. Гозтан так вцепилась в панцирь, что у нее аж костяшки пальцев побелели. В этот миг она встретилась взглядом с Огой Кидосу, и между ними вдруг промелькнуло взаимопонимание, которое невозможно описать словами. Оба едва заметно кивнули друг другу.

– О, горе Все-Отцу! – воскликнула Гозтан на языке дара, вытаращив глаза на черепаший панцирь. – Как могучи должны быть ваши боги, чтобы дыханием выжечь эти слова-шрамы на спине черепахи!

– Это не слова-шрамы, – самодовольно ответил Датама. – Это называется «письменность». – Ему нравилось чувствовать себя в роли наставника, постоянно критиковать акцент наложницы и указывать ей на ошибки. Ему доставляло удовольствие обучать дикарку цивилизованному языку дара, делать из нее приличную даму. – Впрочем, на этом панцире ничего не написано. Здесь только рисунки. Но ты, наверное, все равно не понимаешь разницы.

– О, какая великая толщь! Чье могучее дыхание заставило расцвести панцирь мертвой черепахи?! – восклицала Гозтан.

– Не толщь, а мощь, – снисходительно поправил Датама. – И дыхание тут ни при чем. Наши боги, несомненно, могущественны настолько, что тебе этого не постичь.

– Да, какая мощь… – Внезапно Гозтан как будто подавилась чужеземным словом.

Задыхаясь, она рухнула на носилки и начала содрогаться, словно в лихорадочном трансе, вызванном употреблением тольусы. Черепаший панцирь вывалился из ее рук.

– Что с тобой? – всполошился Датама. Ему нравилась эта варварша. Симпатичная, податливая, быстро усвоившая, как нужно себя вести, чтобы ублажить его. Капитану не хотелось заново обучать другую женщину. – Тебе плохо, моя маленькая Покорность?

Гозтан подкатилась к краю носилок и согнулась в позе зародыша. Она стремилась как можно дальше отодвинуться от черепашьего панциря, как будто тот жег ее нестерпимым огнем.

– Тоа-тольуса, Тенто! Тенто! – кричала она, словно позабыв язык дара.

Солдаты-дара смотрели на нее с испугом, позабыв о плетках.

От криков Гозтан напряглись и носильщики льуку. Некоторые быстро переглянулись, после чего почти разом забились в неуправляемых конвульсиях, указывая на панцирь и горланя нечто нечленораздельное. Некоторые из них упали головами в песок в направлении носилок.

– Во имя бороды Киджи! – воскликнул Датама. – Помогите же ей! Уберите этот панцирь подальше!

Двое слуг подскочили, чтобы утихомирить Гозтан, принялись утирать ей лицо прохладными платками и что-то успокаивающе шептать на ухо. Ога Кидосу подбежал, забрал черепаший панцирь и опять преклонил колени перед капитаном Датамой, протягивая тому волшебный предмет.

– Льуку неведома письменность, – сказал Ога. – Магия написанного слова внушает трепет даже неграмотным дара вроде меня; только представьте, какой ужас она вызывает в сердцах этих варваров!

– Но на панцире ничего не написано, – возразил Датама. – Хотя они, конечно, этого не знают. Для них все символы дара одинаковы. Их наверняка потрясли изображения людей на творении природы. Только взгляните, как варвары трясутся в религиозном экстазе. Наверное, поэтому и споткнулся носильщик. Сие действительно великое знамение!

Интерпретация Оги не до конца убедила Датаму. Он готов был охотно поверить, что его наложница и рабы-льуку, будучи невежественными дикарями, действительно так испугались божественного знамения, что впали в истерику. Но при этом капитан сильно сомневался, что глупый туземец мог споткнуться от одного только взгляда на торчащий из песка панцирь. К тому же почему они все вдруг забились в припадке лишь после того, как это случилось с Покорностью? Вдруг это тайный сговор?

Капитан отогнал сомнения. Проведя месяцы в обществе Покорности и других льуку, он пришел к выводу, что дикари были хотя и сильны физически, но обделены умом и не способны запланировать ничего, кроме ближайшего приема пищи. Достаточно им было узнать, что перед ними волшебная реликвия, и это повергло их в трепет. Вот и прекрасно. Тем более ценной станет она для адмирала Криты. Главное, что объяснение Оги выглядело складным и убедительным.

– Смойте кровь и обработайте их раны, – приказал Датама, осмотрев выпоротых носильщиков.

Те постепенно перестали трястись, и солдаты, побросав плетки, подошли к ним с полотенцами.

Вскоре капитан добавил:

– Пошлите за свежей одеждой. Пусть переоденутся, когда мы вернемся к кораблям. Смажьте их тела маслом и опрыскайте духами, чтобы запах пота не оскорбил адмирала. Нужно торжественно представить ему божественное знамение.

– Будет внушительнее, если поднести панцирь на носилках, – с поклоном предложил Ога. – Впрочем, в таком случае вашей сиятельной персоне придется возвращаться пешком.

– А что, хорошая мысль!

«Да этот Ога Кидосу – настоящий артист, хоть и бывший рыбак», – не без удовольствия отметил Датама, глядя на немолодого мужчину. Не было лучшего способа обеспечить нужную реакцию адмирала на «послание богов», чем скрупулезно продумать каждую мелочь и представить ему безупречную картину случившегося. Если уж играть, так по-крупному.


Позже – после того как капитан Датама наконец добрался до кораблей, без сил, будто тяжело больной, цепляясь за шею Гозтан; после того как он возбужденно рассказал о своей чудесной находке адмиралу и продемонстрировал ему черепаший панцирь; после того как адмирал Крита объявил, что отныне Датаму следует величать «Первым покорителем Бессмертных берегов, самым благочестивым и верным сановником Дара»; после того как люди Датамы притащили в капитанскую каюту сундуки с золотом и драгоценностями и свертки шелка, изначально предназначавшиеся для бессмертных, а ныне превращенные адмиралом в награды для особо отличившихся подчиненных; после торжественного банкета, где другие вельможи-дара с завистью и сдержанным восхищением проходили мимо Датамы, провозглашая тосты за его удачу; после всех празднеств и кутежа, продлившегося всю ночь до раннего утра; после того как капитаны разъехались по своим судам, а в стельку пьяного Датаму притащили в его каюту, – Гозтан тихонько прокралась по узким и извилистым корабельным коридорам, спустилась, а затем вновь поднялась по крутым, слабо освещенным лестницам и наконец выбралась на верхнюю палубу. На небе еще сияла последняя звезда.

Там она обнаружила согбенную фигуру Оги Кидосу, который чистил и потрошил рыбу.

– Почему? – спросила она на языке дара. Других слов было не нужно.

– Есть у нас в Дара старая поговорка… – начал Ога, осторожно проговаривая каждый слог.

И тут Гозтан как будто молнией ударило. Он говорил на льуку.

Она ни разу не слышала, чтобы Датама, его лейтенанты, придворные, горничные, повара, прачки, слуги или солдаты произнесли хотя бы одно слово на ее языке. Пэкьу Тенрьо приказал льуку, отправившимся служить властителям Дара, учиться самим, но ни в коем случае не учить чужеземцев. Впрочем, никто из мужчин и женщин Дара и не выказывал желания освоить ее родной язык. Зачем уподобляться варварам, если сами варвары охотно учатся говорить как цивилизованные люди?

– «Перед лицом моря все люди… – Ога не смог подобрать нужное слово и был вынужден перейти на дара: – Братья». – Он выжидающе посмотрел на Гозтан.

– Вотан-ру-тааса, – произнесла та искомое слово на языке льуку, осознавая, что нарушает указ пэкьу Тенрьо. Но сейчас ей было все равно.

Ога кивнул и расплылся в улыбке.

– Ну да, «старший и младший», вполне логично. – Он опять перешел на льуку. – Перед лицом моря мы все братья.

Гозтан поняла, каким образом этот человек освоил их язык. Трудно было устоять перед его искренним интересом и не дать ответа. Учение было ему в радость, которая передавалась тому, кто глядел на него. А на душе сразу становилось тепло, как будто сами боги в зимнюю ночь согревали тебя своим дыханием.

– У нас тоже есть поговорка, – сказала Гозтан на своем языке. – «Для косматого волка и льуку, и агоны на вкус одинаковы».

Ей пришлось несколько раз повторить фразу и изобразить клацающие зубы и густую лохматую шерсть волка, прежде чем Ога понял.

Он рассмеялся громким грудным смехом, отчего девушке вдруг вспомнились теплые родники у Чаши Алуро.

– Косматый волк сегодня был очень громкий. Очень страшный. – Он заметил замешательство Гозтан, повернулся и приподнял меховую жилетку на спине, продемонстрировав следы от плетки. – Для волка и крестьянин-дара такой же на вкус. – Ога смог произнести на языке льуку все слова, кроме одного. Это слово Гозтан прежде слышала, но не понимала.

– Крестьянин?!

Ога изобразил копание в земле. Гозтан все равно не могла взять в толк, что он ей показывает. Возможно, в Дара были люди, зарабатывавшие на жизнь тем, что копали землю. Трудно такое представить, но у дара был много странных обычаев.

Гозтан встревожили свежие, хорошо заметные шрамы на теле Оги, такие же, как у носильщиков-льуку. Прежде она видела, как слуг-дара пороли за мелкие проступки, но до сих пор не думала о том, что эти мужчины и женщины, как и она сама, находились в полной власти своих владык. Возможно, быть крестьянином и льуку – одно и то же?

Ога указал на нее, затем на себя. И спросил:

– Вотан-ру-тааса?

Гозтан помотала головой, и он сразу опечалился.

Девушка рассмеялась. Затем указала на себя, обведя руками изгибы своего тела, и произнесла:

– Вотан-са-тааса. – Еще несколько секунд назад она и подумать не могла, что скажет это мужчине-дара.

Ога широко улыбнулся. С востока над степью пролились первые лучи солнца.

– Сестра-и-брат, – сказал он на дара.

Они продолжали общаться на смеси двух языков, пока мир вокруг постепенно выходил из тьмы.

– Почему Датама бьет тебя и приказывает, что надо делать? – поинтересовалась Гозтан.

– Это, пожалуй, самый сложный вопрос, – ответил Ога.

Он объяснил ей социальную иерархию Дара. Начертил в воздухе пирамиду, похожую на Большой шатер. На вершине ее находился могущественный император, сразу под ним – вельможи, генералы и чиновники, выполнявшие все его прихоти. Еще ниже располагались ученые, владеющие волшебством письменности и знаниями мудрецов, купцы, спящие на шелковых простынях и употребляющие пищу при помощи серебряных палочек, а также землевладельцы, чертящие линии на бумаге и считающие деньги. В самом низу находились крестьяне, которые не владели ничем, кроме самих себя, а иногда были лишены даже этой привилегии. Они добывали пищу в земле и воде.

– Одни рождаются властителями Дара, а другие простыми крестьянами, – заключил Ога, указывая на вершину и основание воображаемой пирамиды. – Так уж повелось.

Гозтан поняла не все – значение слишком многих слов ускользнуло от девушки, – но ее поразило, насколько это было похоже на уклад жизни в степи, по крайней мере после победы над агонами. На вершине пэкьу, под ним – таны-гаринафины, таны-тигры и таны-волки, выполняющие все его прихоти. Большинство танов были вождями малых племен, состоявших из нескольких кланов, или вождями больших кочевых племен, возникших в результате объединения территорий и некоторых древних племен. Еще ниже находились нарос-вотаны, владельцы больших стад и множества рабов, и просто нарос, у которых скота и рабов было меньше. Воины из этих сословий служили в армии пэкьу Тенрьо в качестве командиров и наездников гаринафинов. Под ними располагались кулеки, ничем не владевшие и получавшие мясо и молоко за присмотр над наросскими стадами и службу пехотинцами. А в самом низу были рабы-агоны, не владевшие даже собой, ибо их жизнями всецело распоряжались льуку.

Одни рождаются танами, а другие рабами. Таков естественный порядок вещей.

Или нет? Разве пэкьу Тенрьо не перевернул старую пирамиду, сделав правителей-агонов рабами? А теперь вот появились чужаки из Дара, желающие встать над ее народом. Кто знает, что уготовано в будущем?

– Ты изобразил на панцире черепахи свою семью? – спросила Гозтан.

– Да, – ответил Ога с болью и тоской. – Мне хотелось… сделать что-нибудь, чтобы родные знали: я ни на день не перестаю думать о них.

Он рассказал девушке о своей жизни рыбака-земледельца на берегах острова Дасу. Поведал ей о своей жене и двух взрослых сыновьях, о великой буре, во время которой родилась его маленькая дочь. О еще более суровой буре в лице вспыльчивого судьи, по прихоти которого Огу разлучили с семьей и отправили далеко от дома, так что он в конце концов оказался за Стеной Бурь.

– Властители Дара относятся к тебе не лучше, чем к нам! – воскликнула Гозтан.

– Море омывает как берега Укьу, так и берега Дара, – согласился Ога.

– Раньше я думала, что вы все одно стадо, одна стая.

– А я раньше думал, что вы все один косяк, один стручок.

– Какие у тебя сыновья?

Тон, которым Ога рассказывал о сыновьях, напомнил Гозтан ее отца, Дайу. У того с рождения одна нога была короче другой, а потому в воины его не приняли. Но у него был дар толкователя знамений Диасы, ясноокой Палицы-Девы и охотницы, а еще он умел безошибочно выслеживать косматых волков и диких быков по следам и помету. Следуя его указаниям, охотники всегда находили богатую добычу.

Но всякий раз, когда Гозтан ходила с отцом на охоту или отправлялась в набег, он больше времени постился и молился Диасе, чем помогал дочери выслеживать кочевых муфлонов и мшисторогих оленей. Толку от него не было.

– Почему ты не помогаешь мне? – спросила она однажды в отчаянии.

– Когда ты еще была в материнской утробе, – ответил отец, – я поклялся Диасе, что до конца дней стану отдавать ей свою часть охотничьей добычи, если она сохранит тебя здоровой и невредимой. Когда ты родилась, я двадцать раз пересчитал твои пальчики и измерил твои ручки и ножки, пока не убедился, что богиня вняла моей мольбе. Поэтому, дочка, я не ем мясо и костный мозг, которые ты приносишь с охоты, и всякий раз, когда тебе грозит опасность, напоминаю богине о ее обещании.

Тогда Гозтан не нашлась, что ответить. В том возрасте, когда ты уже не маленькая девочка, но еще не женщина, трудно понять, что такое отцовская любовь, и осознать, что все мы смертны. По крайней мере, все это сложно выразить словами. Отвернувшись от отца, чтобы тот не видел ее слез, Гозтан сделала вид, что заметила быстроногого муфлона и погналась за ним.

Наверное, отец и теперь молился за нее.

Чтобы не заплакать и на этот раз, девушка торопливо спросила:

– Кто научил тебя гравировке с помощью сока кактуса?

– Да никто не учил. Это само получилось, ну совсем как с вашим языком: у одного человека кое-что подцепил, у другого. Когда меня посылают на берег за провизией, я наблюдаю, слушаю, иногда улучаю возможность задать вопрос. Но вы не слишком откровенны и дружелюбны со мной.

– Немудрено, учитывая, что твой народ хочет обратить нас в рабство и убивает всех несогласных, – заметила Гозтан.

– Многие из нас просто хотят вернуться домой, – ответил Ога после неловкой паузы.

Она подумала о шрамах на его теле и смягчилась.

– Может, теперь, после того как ты подарил ему чудо, Датама станет лучше к тебе относиться.

Ога снова рассмеялся, раскатисто, тепло и заразительно.

– Датама только наобещал мне три короба ценностей и личную каюту. А на самом деле мне лучше держаться от него подальше и забыть об обещании. Такие, как он, не любят, когда им напоминают об оказанных услугах.

– Почему ваши правители так глупы? Разве они не видели, как дети льуку играют с резными овечьими костями, а юноши и девушки набирают воду в бурдюки с гравировкой на горлышках?

– Мир выглядит по-разному в глазах крестьянина и в глазах сановника.

Гозтан снова непонимающе помотала головой. Опять это странное слово – «крестьянин».

– Глаза Датамы настроены видеть только течения власти; ко всему остальному он слеп, – объяснил Ога. – Он не готов видеть в льуку ни красоты, ни пользы, а поэтому проходит мимо ваших детей с резными игрушками и ваших жилищ с резными костяными столбами, не замечая их. Когда я выгравировал на панцире черепахи карту, применив технику льуку, он узрел лишь то, что хотел. Ваше искусство интересует его не больше, чем коралловые города юрких креветок интересуют купологолового кита, преследующего гигантского кальмара.

– У креветок есть города? – в недоумении спросила Гозтан.

– Давай я расскажу тебе историю.

### Глава 4. Сказители

Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)

Давным-давно, когда боги были молоды, а люди еще моложе, Луто и его брат Тацзу, повелители морей, поспорили о мудрости смертных.

– Смертным никогда не достичь нашей мудрости, – заявил Тацзу. – Нам с рождения даровано божественное предвидение Моэно, а смертные рождаются с пустыми головами. Им не стоит и мечтать о том, чтобы познать все, что ведомо нам.

– Но смертным даровано умение расти и развиваться, – возразил Луто. – Да, они рождаются несведущими, но благодаря этому являются идеальным вместилищем для мировых знаний. Они словно пустые страницы, где их слабые чувства понемногу выписывают истину, подобно детям, которые кактусовыми иглами выцарапывают пророчества на костях. Если смертных правильно воспитать, то они могут сравняться в мудрости с богами.

– Зря ты так веришь в силу воспитания, – парировал Тацзу. – Природа смертных уже заложена в них, когда они приходят в этот мир из-за вуали небытия, и не может быть изменена. Они словно пена морская, их понимание мира ограничено родословной и положением в обществе.

Чтобы разрешить спор, оба бога выбрали каждый по одной живой душе и принялись следить за их продвижением по миру смертных. И вот, когда эти души уже готовы были отринуть свои бренные земные оболочки и перейти Реку-по-которой-ничего-не-плавает, чтобы ступить в мир иной, боги попросили их задержаться и ответить на несколько вопросов.

– Что есть океан? – спросил Луто душу, которую он выбрал. Эта душа прожила жизнь в теле купологолового кита.

– Океан – бескрайний простор одиночества, коим повелевают громадные стремительные владыки, каждый из которых одинок, как звезда на небе, – ответил купологоловый кит. – Когда они встречаются, то говорят между собой на языке битвы. Каждый день я нырял глубоко в черноту, преследуя остроклювых кальмаров со множеством щупалец, и должен сказать вот что:

Вы, из племени морского острозубые акулы,
И в волнах лазурных рыбы в разноцветной чешуе,
И закованные в латы вековые черепахи,
И безмолвный наутилус на бездонной глубине,
Слышите, как клюв железный в шкуру жесткую вонзился?
Видите, как зубы-бритвы щупальца тугие рвут?
Очи пламенем сверкают у многорукого отродья,
В шлеме прочном кит отважный с чудищем вступает в бой.
Кольца крепкие удавкой сокрушат ли череп мощный,
Или челюсти сомкнутся, подарив врагу покой?

Господин Луто и господин Тацзу, я видел все, что только можно увидеть в океане. Это соленое царство бесконечной войны и коварства, где в борьбе за превосходство все смертные сходятся друг с другом в танце на грани гибели и забвения.

Боги кивнули, выслушав ответ купологолового кита.

А затем Тацзу задал тот же самый вопрос душе, которую выбрал он. Эта душа прожила жизнь в теле юркой креветки на коралловом рифе у берегов Большого острова.

– Океан – теплое дружелюбное облако живой воды, окружающее радужные террасы моего города, столицы царства ракообразных. Мы строим дома в рифовых пещерах, где стены отделаны драгоценными раковинами, костями и панцирями прежних жильцов. Днем мы гуляем в садах среди разноцветных анемонов, а ночью укладываемся в постель из мягчайших губок. Мы пируем, наслаждаясь пряными водорослями, что растут вдоль широких проспектов нашего пестрого города, и посвящаем свое время созерцанию прекрасного. Однажды меня навещал мой друг краб-отшельник, и на закате я сказала ему: «Белые чаши каури скучают по чаю из водорослей. Прохладен ночной прибой, пропусти по глоточку со мной».

Мы пили водорослевый чай и любовались танцующими медузами, что сияли и мерцали в водных эмпиреях, подобно мифическим фейерверкам, о которых рассказывают авторы фантасмагорических поэм. До самого утра мы обсуждали современную философию и изящные сочинения классических поэтов Талассы. О, что это была за чудесная ночь: впечатлений у меня осталось на всю жизнь.

– Знаком ли тебе океан, который описала юркая креветка? – спросил Луто купологолового кита.

Кит поднял свое старое немощное тело на поверхность и выпустил фонтан брызг. Солнце отразилось в нем, и перед всеми на миг предстал радужный коралловый город.

– Ничуть, – с сомнением и сожалением ответил кит. – Я плавал над бесчисленными коралловыми рифами, но даже не представлял ту красоту, что описала креветка. Теперь мне жаль, что я ни разу не задержался, чтобы посмотреть на рифы поближе.

– А тебе знаком океан, который описал купологоловый кит? – спросил Тацзу юркую креветку.

Старая креветка уже не могла грациозно плясать; морское течение крутило ее и сбивало с ног.

– Нет. Я и подумать не могла, что мир за пределами рифа столь огромен и страшен, что он полон воинствующих титанов, подобных богам первобытного хаоса. Жаль, что мне недоставало храбрости, чтобы отправиться его исследовать.

– Брат, я глубоко ошибался, но и ты тоже, – сказал Луто Тацзу. – Смертным не под силу сравниться с нами в мудрости, но не потому, что им не даровано божественное предвидение. Мир бесконечен, а жизни смертных имеют конец. Воспитание и природа бессильны перед всепожирающим временем. Взгляни, как разочаровались эти души, узнав, сколь мало им на самом деле известно. То, что конечно, никогда не откроет вселенскую истину во всем ее бесконечном многообразии.

– Напротив, брат, я был прав, да и ты тоже, – ответил Тацзу Луто. – Разве ты не видишь восхищения в глазах этих умирающих существ, разве не слышишь благоговения в их слабых голосах, когда они представляют мир, описанный другим?

– Что хорошего узнать об этом в самом конце жизни?

– Пусть каждому смертному в отдельности дано прожить лишь несколько десятков лет, но зато им доступно необъятное хранилище историй, оставленных предшественниками. Несмотря на ограниченность природы каждого из них в отдельности, человечество в целом движется к бесконечности. Природой закладываются некие стремления и вероятные наклонности, но каждой душе под силу прожить жизнь так, как ей самой хочется, проложить новый, неизведанный прежде путь, посмотреть на мир иным взглядом. Через это стремление конечного к бесконечному картины, являющиеся смертному взору, могут сложиться в полотно величайшей истины, с которой не потягаться даже нашему божественному уму.

– Если бы я не знал тебя как облупленного, – хмыкнул Луто, – то решил бы, что ты вдруг смилостивился и стал снисходителен к смертным. Хочешь воспитывать их вместе со мной?

– Я владыка Хаоса, – отозвался Тацзу. – Я не добр, но и не зол. Моя участь – следить за тем, чтобы в жизни смертных всегда было место случайности, и наблюдать, как раскрывается их природа.

Вот почему с тех пор Луто попросил рыб-прилипал прицепляться неподалеку от глаз купологоловых китов и очищать их громадные веки от паразитов и омертвевшей кожи, чтобы маленькие рыбешки могли делиться историями с большими, как братья и сестры, и чтобы величественные владыки морей могли видеть реальность более ясно и внимательно.

Вот почему с тех пор бури, ниспосланные Тацзу, время от времени подхватывают крошечных обитателей коралловых рифов и забрасывают их на далекие берега, полные невиданных чудовищ, чтобы они могли увидеть то, чего никогда бы не увидели дома, послушать истории, которые никогда бы не услышали, и рассказать истории, которые никогда бы не рассказали, получив тем самым пищу для души.


– Ты, наверное, знаешь множество историй о богах и героях Дара, – заметила Гозтан, мысленно представляя ту неведомую жизнь, которую вел ее собеседник, и пытаясь понять его странных божеств.

– О да, и некоторые из них даже правдивы, – с усмешкой ответил Ога. – Но на каждую историю нужно отвечать своей историей. Так будет справедливо. Расскажешь мне что-нибудь?

– Да какая из меня сказительница, – отмахнулась Гозтан.

– Любой человек – сказитель, – возразил ей Ога. – Только так наша жизнь обретает смысл. Беды и невзгоды проверяют нас на прочность удар за ударом, и не всякий удар заслужен. Чтобы найти этому объяснение и сделать нашу жизнь чуточку терпимее, мы вынуждены придумывать истории.

Гозтан никогда прежде не задумывалась об этом.

– Ладно, – согласилась она спустя некоторое время. – Так и быть, я расскажу тебе старинную историю, переходящую из поколения в поколение, от матерей к дочерям, от отцов к сыновьям, от дедов и бабок к внукам, от вотанов к тааса.


Давным-давно, когда еще не было ни льуку, ни агонов, ни богов, ни земли, ни небес, ни моря, мир был мутным бульоном, в котором свет не отделялся от тьмы, а жизнь – от нежизни.

Однажды вселенную выпила громадная шерстистая корова. В ее желудке вселенная свернулась, как сворачивается молоко в сычуге, когда мы готовим сыр.

Когда фрагменты вселенной разделились, родился волк. Волк тихо взвыл посреди бушующего хаоса, не зная, как ему выбраться из этого удушливого плена. Он начал кусаться и царапаться и наконец растерзал коровий живот.

Кусочки вселенной вывалились наружу. Твердые превратились в землю, жидкие стали морем, а душистые пряные пары́ образовали воздух. Волк сделал первый вдох во вселенной и завыл так, что само небо задрожало от сочувствия к нему.

Этим волком был Лилурото, Все-Отец, а коровой была Диаарура, Пра-Матерь. Вот почему всякое рождение сопровождается болью, а каждому вдоху сопутствует убийство.

Все-Отец и Пра-Матерь скитались по новорожденному миру, в котором не было ничего живого. Они совокуплялись и дрались, дрались и совокуплялись – поэтому нет разницы между удовольствием от совокупления и удовольствием от битвы. Их кровь орошала почву, семя падало в море, а от их воя, стонов, вздохов и рыка содрогались небеса. Из тех божественных капель родились растения, рыбы, звери и птицы – и мир наполнился жизнью.

Чтобы оживлять существа, Все-Отец колол их своими шерстинками, и поэтому у всех нас, от человека до полевой мыши, одинаковая природа. Затем Пра-Матерь давала каждой живой твари каплю своего молока, и благодаря этому все мы, от гаринафинов до личинок мух слисли, стремимся жить, а не просто существовать.

Затем у них появились дети – первые боги. Эти боги были бесформенны, но в то же время обладали всеми формами сразу, ведь они одновременно происходили из этого мира и извне его, равно как отражение на спокойной глади Алуро одновременно истинно и неистинно. Первой была рождена Кудьуфин, Солнечный Колодец. Солнце служило ей оком; ее долей было судить и поощрять смертных. Следом родилась Нальуфин, Ледяной Столп, ненавистница. Луна была ее ртом; ей выпало пожинать слабых и утешать тех, кто при смерти. Был еще Кионаро-наро, Многорукий, вечно недовольный бог. Каждая из тысячи его рук обладала собственной волей, как щупальца у свихнувшегося осьминога. Он постоянно сражался сам с собой, и когда одной руке удавалось оторвать другую, на месте той вырастало десять новых. В конце концов Кионаро-наро разорвал себя на тысячи тысяч тысяч кусков, и каждый кусок превратился в звезду на небе. Но некоторые крошечные кусочки растеряли всю силу, унаследованную от Все-Отца и Пра-Матери, и не смогли вознестись на небосвод. Они превратились в людей – потомков растерзанного божества, лишившегося божественности, и оттого среди людей всегда царят вражда и недовольство.

Кроме этих богов, были и другие – различные воплощения тысячеглазой, тысяче-тысячесердной, тысяче-тысяче-тысячерукой Воли, что оживляла молоко вселенной. Они любили, воевали и спаривались друг с другом, а также со Все-Отцом и Пра-Матерью. Каждый день мир перерождался, потому что появлялись на свет новые боги. Пока Все-Отец и Пра-Матерь скитались по миру, любуясь результатом своих трудов, молодые боги мерились силой, играя в море, в воздухе и на суше, подобно тому, как дети степняков устраивают воображаемые баталии в плетеных доспехах и с костями вместо оружия. Одни боги состязались в гляделки, и в результате появились озера и реки. Другие боролись и кувыркались, и разлетавшиеся вокруг грязные брызги превращались в горы и скалистые хребты. Те, кто были терпеливее, разукрашивали фрукты и цветы всевозможными красками, взятыми из рассветных и закатных облаков. Некоторые ловили животных, разрывали их на части и составляли из кусочков новые существа: дикой кошке вставили моржовые клыки, и появился саблезубый тигр; из рыбы с легкими медведя-звездорыла родился кит, а из коровы, которой приделали шею змеи, лапы орла, голову мшисторого оленя и крылья летучей мыши, получился гаринафин.

Тогда Все-Отец и Пра-Матерь созвали богов на совет.

«Люди – ваши вотан-са-тааса», – молвил Все-Отец.

«Но божественный дух покинул их, – добавила Пра-Матерь. – Они торчат на земле, будто камни, упавшие с неба, а их некогда яркий свет тает в безвестности. Мы со Все-Отцом слышим от них только жалобы».

«Вы должны как-то им помочь», – приказал Все-Отец.

И боги принялись строить новый дом для своих обделенных сородичей. Они перекроили ландшафт Укьу, заменили животных и растения, чтобы люди больше не жаловались на свою долю, а возносили богам хвалу. Так началась эра Человека. Боги перепробовали все: они превращали Укьу в пустыню и затопляли водой при помощи тысячи тысяч бурь. Порой они баловали людей, а порой посылали им бедствия и тяжелые испытания, надеясь закалить их характер и сделать таким образом ближе к богам. Даже внешний облик людей пришлось изменить, чтобы приспособить к новому миру. Но все усилия богов были тщетны; четыре первых эры окончились неудачей. Люди все равно продолжали жаловаться. Так пришло время пятой эры Человека. Боги приложили все силы, чтобы создать в Укьу истинно райский уголок. В то время люди стали выглядеть примерно так, как выглядят сейчас; в их мире было не слишком влажно и не слишком сухо, не слишком холодно и не слишком жарко. По земле свободно текли воды, что были слаще кьоффира, а животные добровольно шли к людям на убой. Не было ни смены времен года, ни бурь, ни засухи, ни голода. Боги продумали все и не могли даже представить, что у людей появится повод для недовольства.

Но все оказалось иначе. Вместо того чтобы дорожить божественными дарами, люди принялись их осквернять. Вместо того чтобы благодарно принимать все, что земля отдавала им, они захотели укротить землю и заставить ее давать больше. Вместо того чтобы благодарить богов за щедрость, они принялись драться между собой и провозглашать богами себя. Вместо того чтобы трудиться единым народом, они превозносили разлад и разномыслие и, воюя друг с другом, напрочь позабыли о богах.

Тогда Все-Отец и Пра-Матерь решили, что с них довольно.

«Раз люди не ценят нашу заботу, пусть сами находят себе отраду».

Сказав это, они послали в райский уголок всевозможных чудовищ и уничтожили его. Изгнали людей с их родины, лишили всех пережитков прежнего тщеславия и разбросали по разным концам Укьу. Затем боги решили предоставить людей их собственным желаниям, позволив делать все, что заблагорассудится. Мир вновь погрузился в хаос, почти как в самые первые дни, когда Лилурото прогрыз себе путь наружу из Диааруры.

Все-Отец и Пра-Матерь снова созвали совет. Боги согласились, что нужно установить порядок. Они ввели времена года, приливы и отливы, циклы роста и увядания. Теперь у каждого живого существа – как у быстроногих муфлонов, так и у саблезубых тигров – было свое время и место.

Так на заре шестой эры Укьу стал степью.

Пристыженные люди собирались в маленькие племена, жизнь которых превратилась в бесконечный труд и была насквозь пропитана страхом. Безволосые, слабые, лишенные волчьих зубов и орлиных когтей, они питались падалью и плодами кактусов, прячась по кустам всякий раз, когда в небе грохотал гром. В летний зной они гибли от жажды, а в зимнюю стужу – от голода. У них не было ни инструментов, ни одежды, ни знаний о том, как уцелеть в новом мире. Они были нелюбимыми детьми Все-Отца и Пра-Матери, ущербными богами, которые могли выживать, но не процветать.

И тогда двое друзей, юноша Кикисаво и девушка Афир, решили облегчить страдания своего народа. Кикисаво, у которого на каждой руке было по шесть пальцев, обладал силой десяти медведей, а голос его был подобен громовым раскатам. Афир, у которой было по шесть пальцев на каждой ноге, обладала выносливостью десяти винторогих муфлонов и бегала быстрее молнии. Их дружба была столь крепкой, что они считали себя вотан-са-тааса и называли друг друга «душа моя».

Эти двое поклялись отыскать Все-Отца и Пра-Матерь.

«Будем скитаться по земле, не соединяясь ни с кем брачными узами и не обзаводясь детьми, пока не встретимся лицом к лицу с богами-творцами и не потребуем вернуть нас в рай».

Кикисаво и Афир двинулись на запад и нырнули в море.

«Не видели ли вы Лилурото и Диааруру?» – спрашивали они у каждой рыбешки и у каждого краба.

Громадный кит подплыл к ним и раскрыл зияющую пасть, чтобы проглотить. Но друзья бесстрашно ринулись на кита и завязали ему хвост узлом, чтобы он не мог ударить их лопастями. Они боролись в безвоздушной тьме. Кит был не просто силен, но и хитер, и стоило людям поверить, что победа близка, как он превращался в иное существо и снова давал отпор. Он ускользал из крепких рук Кикисаво, словно скользкий угорь; он не давался Афир, прикидываясь гигантским двустворчатым моллюском и прячась среди кораллов; он делался невидимым, поднимаясь к залитой солнцем поверхности и принимая облик прозрачной медузы. Но Кикисафо и Афир не сдавались; они всякий раз находили кита и заново принимались бороться. Десять дней и ночей сражались они в глубине океана, и волны от их неистовой борьбы захлестывали берег. На десятый день кит вновь принял свой изначальный облик и хотел было утопить Кикисаво, вцепившись челюстями ему в ноги и утащив на дно. Но Кикисаво сунул руки в глотку кита, не давая противнику дышать, а Афир всплывала на поверхность, набирала полные легкие воздуха и возвращалась к Кикисаво, выдыхая ему в рот. Наконец кит сдался.

«Я Пэтен, непревзойденный ловкач и пройдоха, – сказал он. – Но вы хитрее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Мне известны ответы на тысячу загадок и истина, прячущаяся за тысячами тысяч обманов, но на этот вопрос я ответить не могу, – признался Пэтен. – Но я научу вас делать капканы и устраивать засады, чтобы добывать больше еды. Возьмите мои жилы, свяжите из них сети и сделайте рогатки».

Кикисаво и Афир поблагодарили его и продолжили путь.

Они повернули на юг и вошли в бескрайнюю пустыню Луродия Танта, где оазисы были редки, а песчаные бури ежечасно меняли пейзажи. Десять дней и ночей друзья скитались по пустыне, пока не пришли в пышный оазис, охраняемый гигантской волчицей, которая не позволила им подойти и испить воды.

У Кикисаво и Афир не было оружия, но они нисколько не испугались. Юноша запрыгнул на спину волчице и крепко вцепился в шкуру, а девушка заставила волчицу гнаться за ней через весь оазис, по воде и дюнам. Волчица прыгала, брыкалась и клацала зубами, но не могла ни сбросить упорного Кикисаво, ни настигнуть быстроногую Афир. Наконец волчица выбилась из сил и взмолилась о пощаде.

«Если пообещаешь не кусать меня, я отведу тебя в безопасное место, где можно прилечь и отдохнуть», – сказала Афир.

Волчица согласилась.

Девушка отвела ее в рощицу рядом с оазисом и указала на прогалину, где трава была притоптана и можно было свободно лечь. Волчица осторожно побрела туда, не сводя глаз с Афир, подумывая внезапно броситься на нее и застать врасплох.

Но стоило лишь волчице ступить на прогалину и напрячь лапы, как земля подалась, и она упала в яму, заранее выкопанную Афир. Кикисаво тоже прыгнул в яму и обмотал волчице пасть жилами Пэтена. Волчица сдалась и улеглась в яме, поджав хвост. Тогда Кикисаво и Афир развязали ей пасть.

«Я Диаса, неутомимая охотница, – сказала волчица. – Но вы сильнее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Я способна растерзать тысячу муфлонов зараз и сгрызть кости тысячи тысяч буйволов за один присест, но на этот вопрос ответить не могу, – призналась Диаса. – Но я научу вас, как сражаться оружием поверженных врагов, их зубами и когтями, и как защищаться доспехами побежденных врагов, их черепами и головными вежами. Возьмите мою переднюю лапу и мои зубы и сделайте из них боевую палицу и пульки для рогатки».

Кикисаво и Афир поблагодарили ее и продолжили путь.

Друзья двинулись к центру, в самое сердце степей. Там они встретили шерстистого быка, который бил копытом, фыркал и не давал им пройти. Десять дней и ночей Кикисаво и Афир боролись с быком, хватали его за рога и бросали наземь, но бык всегда поднимался и снова кидался на них. Наконец Афир ослепила быка меткими выстрелами из рогатки, а Кикисаво ударил его по носу боевой палицей из волчьей лапы и оглушил. Тогда они связали ему ноги веревкой из жил и повалили зверя на землю.

«Я Торьояна, терпеливый лекарь, – сказал бык. – Но вы упорнее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Я способен пробежать тысячу миль от моря Слез до зеркальной глади Чаши Алуро и тысячу тысяч раз прожевать самую жесткую траву, превратив ее в питательный корм, но на этот вопрос ответить не могу, – признался Торьояна. – Но я научу вас разводить коров и овец, чтобы пить их молоко и есть их плоть. Возьмите этот мешочек, сделанный из моего желудка. Наполните его молоком, и оно превратится в сыр и простоквашу, способные исцелить тысячу тысяч тысяч хворей».

Кикисаво и Афир поблагодарили его и продолжили путь.

Молодые люди повернули на север и подошли к заледенелым равнинам, где молочно-белые звездорылые медведи охотились на морских собак. Громадная медведица остановила обоих и пригрозила, что съест одного из них, потому что сильно проголодалась.

«Сначала поймай», – ответили Кикисаво и Афир.

Они помчались через ледяное море, перескакивая с одной плавучей льдины на другую, и белая медведица погналась за ними. Десять дней и ночей они бежали через безлюдные просторы, где каждый выдох моментально превращался в тонкие ледяные перья, улетающие вдаль на воющем ветру. Друзья спасались от смертельного холода кьоффиром, пока им не удалось запутать медведице лапы веревками из китовых жил и сбросить ее в прорубь. Когда медведица пыталась выбраться на лед, Кикисаво бил ее по голове боевой палицей, а Афир стреляла ей по носу волчьими зубами из рогатки, заставляя прикрываться лапами и снова соскальзывать в смертоносную воду. В конце концов медведица сдалась.

«Я Нальуфин, ненавистница, – сказала медведица. – Но вы безжалостнее меня».

«Как людям вернуться в рай?» – спросили Кикисаво и Афир.

«Я способна сто дней проплыть в ледяном море, сохраняя тепло дыхания благодаря крови тысячи морских собак, но на этот вопрос ответить не могу, – призналась Нальуфин. – Но я научу вас, как шить одежду и строить жилища из кожи и шкур животных, а также делать жерди и вехи из их костей. Возьмите мою шкуру и череп: они защитят вас от студеного ветра и вражеских ударов».

Кикисаво и Афир поблагодарили медведицу и продолжили путь.

Они повернули на восток и шли, пока не оказались в туманных землях, которые как будто не полностью вышли из первобытного молока. Друзья заблудились и десять дней и ночей плутали в тумане, не различая восток и запад, верх и низ. Откуда взялся этот туман?

Побеждая бога за богом, Кикисаво и Афир и сами становились сильнее. Теперь люди научились охотиться, ловить рыбу, разводить скот, пить молоко и делать сыр, отводить душу кьоффиром, строить жилища и шить одежду для защиты от стихии, сражаться оружием и изготавливать инструменты. Они стали почти столь же могущественны, как боги. Что делать, если они сравняются с богами? Найдется ли на небосводе место для стольких новых звезд?

«Вы можете вернуть их в рай?» – спросили Все-Отец и Пра-Матерь.

«Слишком поздно, – с сожалением ответили младшие боги. – Во всеобщей суматохе мы полностью его уничтожили».

Все-Отец, Пра-Матерь и их божественные отпрыски решили укрыться далеко на востоке, вдали от людей, и отгородиться от них стеной непроницаемого тумана, созданного гаринафинами.

Видите ли, в те времена гаринафины еще не дышали огнем. Они пили только воду и выпускали туман. Боги создали туманную завесу, привязав всех гаринафинов мира к столбам, выстроенным в ряд, и заставляли выпускать туман, оттаптывая им хвосты.

В тумане не было дня и ночи, дождя и солнечного света, одна только непрерывная серость, застилавшая глаза и заглушавшая любые звуки. Сколько бы Кикисаво ни размахивал боевой палицей, густой туман не расступался; он клубился и вновь заполнял любые промежутки. Сколько бы Афир ни стреляла из рогатки, она не попадала в других существ – ни в людей, ни в богов.

Герои Кикисаво и Афир укутались медвежьей шкурой и допили остатки кьоффира. Они понимали, что обречены, если не найдут выхода отсюда. Вот уже сто дней и сто ночей они сражались с этим туманом, не имеющим света и тени, формы и разума. Это был туман отчаяния, где не кипела жизнь и не шли бесконечные распри. Здесь все чувства притуплялись.

Вдруг луч света рассеял туман и озарил навес из медвежьей шкуры. Вместе с этим лучом перед друзьями приземлилась златоперая орлица, мигом обернувшаяся прекрасной девой с волосами, подобными солнцу, и кожей цвета чистого снега.

«Я Кудьуфин, Солнечный Колодец, – сказала дева. – Я принесла вам подарок».

«Но мы ведь не одолели тебя», – ответили Кикисаво и Афир.

Друзья были мудры и знали, что доверять можно только дарам от поверженных врагов, а к незаслуженным подаркам, особенно от богов, следует относиться с подозрением.

«Это не важно, – возразила Кудьуфин. – Я хочу подарить вам огонь, благодаря которому вы сможете есть несъедобное, уничтожать несокрушимое, согреваться в самую холодную зиму и видеть во мраке ночи. С помощью огня вы сумеете переделать землю, расчистить заросли и посадить на их месте нежную траву, на которой будут жиреть ваши стада и кормиться всякая дичь. С помощью огня вы сможете укреплять свое оружие и раскалывать камни. Огонь позволит людям жить почти как богам».

Несмотря на дурное предчувствие, Кикисаво и Афир соблазнились. Это, конечно, далеко не рай, но все же намного лучше, чем то, что у них было.

«Следуйте за мной, чтобы отнести зерно огня вашему народу», – велела Кудьуфин, и друзья двинулись за ней.

Туман расступался перед богиней, открывая тропу, и заново смыкался за спиной. Людям приходилось неотступно следовать за ней. Вдруг Кудьуфин резко помчалась вперед, и туман сомкнулся за ней, отрезав двух друзей.

«Стой!» – крикнули Кикисаво и Афир, но богиня не вернулась.

Люди побежали вперед, но земля вдруг ушла у них из-под ног. Туман рассеялся, и они полетели вниз, в море огня.

Это боги устроили друзьям западню. Им не удалось одолеть героев с помощью отчаяния, и они заманили их ложной надеждой, которая еще смертоноснее.

Кикисаво и Афир сражались с огненным морем, но огонь не тот враг, которого можно побороть, застрелить, задушить или оглушить палицей. Медвежья шкура мигом вспыхнула, шлем-череп растрескался и развалился, бурдюк для кьоффира лопнул, боевая палица и рогатка истлели, а веревка из жил скукожилась и обуглилась. Огонь жег голые тела друзей и подпаливал им волосы.

Хуже всего было то, что оба не могли ни дышать, ни говорить. Дым заполнял легкие, рот и ноздри, а без дыхания и голоса, как мы знаем из истории о Лилурото внутри Диааруры, жизнь невозможна.

Друзья уже почти потеряли надежду, как вдруг из-за огненной ямы высунулась длинная шея гаринафина.

«Хотите, чтобы я вас освободил?» – спросил он у героев.

«А что ты потребуешь взамен?»

«Чтобы вы освободили меня», – ответил гаринафин.

Тут Кикисаво и Афир увидели, что бедный зверь привязан к берегу огненного озера толстыми жилами.

«Клянемся жизнями наших нерожденных детей, что мы спасем тебя, если ты спасешь нас, и навеки станем твоими друзьями».

Тогда гаринафин открыл пасть и выдохнул столько воды, сколько проливается в самую яростную грозу. Огонь вокруг друзей зашипел и угас.

Кикисаво и Афир выбрались из обугленной ямы и принялись распутывать жилы, связывавшие гаринафина. Поскольку они потеряли все подарки поверженных богов, то рвали жилы ногтями и зубами. При этом наши герои лишались ногтей, их зубы крошились, а кровь лилась из пальцев и десен, но они не сдавались. Обещания нужно выполнять, особенно если ты пообещал кому-то свободу.

Последняя веревка поддалась, когда друзья остались совсем без зубов и ногтей. Гаринафин попросил их взобраться к нему на спину, а потом опустил голову и проглотил тлеющие в яме угли. Когда люди надежно устроились у него на спине, крылатый зверь взлетел.

Боги, изумленные тем, что и эта их затея провалилась, погнались за гаринафином, пытаясь сбить его на землю. Но гаринафин был силен и быстр, а потому отнес Кикисаво и Афир домой. Приземлившись, он кашлянул огнем.

«Дар Кудьуфин!» – восхищенно воскликнули друзья.

«Всегда бери то, что тебе причитается, – изрек гаринафин, – даже если у дающего дурные замыслы».

Так люди узнали все тайны, благодаря которым в степи можно было жить и не тужить.

Но боги не сдавались и опять натравили чудовищ, которые однажды уже изгнали людей из рая. Среди них были акулы, умеющие ходить по земле, косматые волки с двадцатью челюстями, семиголовые гаринафины и саблезубые тигры, своим молчаливым рыком способные зараз оглушить тысячи человек. Старики и дети снова кричали от ужаса, а мужчины и женщины гибли в кровавой бойне.

Кикисаво и Афир были слишком изранены, чтобы сражаться, но гаринафин сказал им: «Вы освободили меня, а я вас. Мы друзья навеки. Однажды мы уже одолели вместе богов, так почему бы не повторить».

Гаринафин взлетел и бесстрашно схлестнулся с монстрами. Он поливал огнем чудовищные орды и терзал когтями тех, кому удавалось уцелеть. И таким свирепым был этот защитник, что десять дней и ночей ни одно страшилище не осмеливалось больше выйти из тумана и ступить на степную землю.

Но в конце концов гаринафин слишком устал, чтобы оставаться в воздухе, и упал с ревом, от которого содрогнулась земля.

Упав, он превратился в высоченную горную гряду. Своим весом он раздавил тысячи тысяч чудовищ, а остальные трусливо убежали в туман. Даже после смерти гаринафин готов был защищать своих друзей.

Так сложилась дружба между людьми и гаринафинами. Они освободили друг друга из рабства и с тех пор стояли плечом к плечу, бросая вызов даже самим богам.

Люди устроили в честь победы Кикисаво и Афир роскошный пир.

«Почему они празднуют? – переговаривались завистливые боги. – Ведь Кикисаво и Афир не нашли дорогу в рай».

«Не нашли, – согласилась Пра-Матерь Диаарура. – Но зато они принесли своему народу самый ценный дар из всех».

«И что же это за дар? – спросили боги. – Умение выращивать скот и ставить ловушки на зверей?»

Диаарура помотала головой.

«Молоко и кьоффир?»

Диаарура помотала головой.

«Оружие и шлемы-черепа?»

Диаарура помотала головой.

«Одежда и кров?»

Диаарура помотала головой.

«Огонь? Дружба гаринафинов?»

Диаарура помотала головой.

«Нет, самый ценный дар – это неукротимый дух воина. Пусть божественное дыхание покинуло людей, но они теперь понимают, что, покуда есть воля к борьбе, им ничего не стоит бояться».

Поэтому, глядя на духовные портреты великих воинов, даже боги скрещивают руки в знак уважения.


– И что, боги все-таки помирились с людьми? – поинтересовался Ога, почувствовав, что Гозтан не собирается продолжать.

– Да, – кивнула девушка. – В конце концов Пэтен убедил богов, что людей не нужно бояться, хотя для этого ему пришлось прибегнуть ко множеству уловок. Но об этом я расскажу в другой раз.

– А что случилось дальше с Кикисаво и Афир?

– Ох, окончание этой истории мне не нравится. Они стали спорить, чья заслуга в обретении огня больше, и их дружбе пришел конец.

Гозтан не сообщила, что у легенды было множество вариантов – у каждого племени свой. Она не стала упоминать, что, по некоторым версиям, Афир предала Кикисаво и утопила его в наполненной водой яме посреди травяного моря. Другие утверждали, что это Кикисаво предал Афир и исподтишка убил ее ударом в затылок. Рассказчица умолчала о том, что клан Роатан, из которого происходил пэкьу Тенрьо, вел свой род от Кикисаво, а клан Арагоз, из которого происходил пэкьу Нобо, – от Афир. Не говорила Гозтан и о том, что кланы неоднократно воевали и будут воевать друг с другом за правдивость своих версий.

Ей нравился этот немолодой дара, но вряд ли он мог понять, почему двое людей, близких как вотан-са-тааса, смогли объединить усилия перед лицом угрозы, но в мирное время оказались не способны разделить плоды своего бунта. Она не думала, что он поймет, почему настолько свободолюбивый народ поработил агонов и держал юных гаринафинов в кандалах, дабы обеспечить таким образом послушание взрослых особей. Она и сама с трудом понимала, чем обусловлены подобные перемены. Легенды ее народа были запутанны и противоречивы, но Гозтан не хотелось нарушать их хрупкую прелесть. Она опасалась, что чужак отыщет в них недостатки, и в результате у него сложится пренебрежительное впечатление о ее соотечественниках.

К собственному удивлению, девушка вдруг осознала, что ее волнует мнение Оги. Почему? Он ведь был дара, врагом!

– Понятно, – произнес Ога, – как же все это грустно. Даже борясь за свободу, люди все равно не могут стать лучше… чем люди.

– Это правда, – с облегчением согласилась Гозтан. Ога не связал ошибки Кикисаво и Афир с особенностями льуку, приписав их извечной человеческой природе. – Тебе стоит послушать, как рассказывает эту легенду шаманка в голосовом танце. У нас столько песен, танцев и историй, что все и не упомнишь. Эта – лишь малая часть.

– У тебя очень даже неплохо получилось.

– Хотелось бы мне уметь рассказывать так, как ты, со стихами и жестикуляцией. Побарабанить по палубе города-корабля, изображая биение китового хвоста, – ответила Гозтан, думая о том, как же сложно донести свои истинные мысли до друзей, родных и особенно до врагов.

– А, ты об актерской игре? – Ога небрежно махнул рукой. – Это ерунда. По-моему, ты была намного убедительнее меня, когда разыгрывался этот спектакль с черепашьим панцирем.

– Я просто следовала твоему примеру, – нервно усмехнулась Гозтан.

– Ты добавила немало ярких штрихов. Особенно удался этот фокус со «словами-шрамами».

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась девушка.

– Ты владеешь дара лучше, чем показываешь Датаме.

Она промолчала.

– Пока мы с тобой говорили, ты не допустила ни одной ошибки, не то что на берегу во время представления. Не сомневаюсь, что тогда ты сделала их намеренно.

– И каковы же, на твой взгляд, были мои намерения?

– Эти ошибки были уловкой, чтобы заставить Датаму увидеть то, что ему хочется видеть. Полагаю, что сейчас ты сочиняешь какую-то историю, очень сложную и длинную, вот только не могу понять, какой конец ты для нее придумала.

Гозтан тут же пожалела, что так долго проговорила с этим человеком. Его открытость обезоруживала, заставляя потерять бдительность и забыть, что он был врагом. Гозтан рисковала всем, ради чего пэкьу и другие женщины приложили столько труда.

Следовало срочно сменить тему.

– Ты слишком высоко меня оцениваешь, – ответила она. – Я тогда просто переволновалась. Быть может, вы оба увидели и услышали то, что хотели увидеть и услышать. В глазах кита и креветки ползущий по дну морской еж выглядит по-разному.

Ога невесело улыбнулся:

– Я надеялся, что мы сможем поговорить как друзья, как вотан-са-тааса, а не как мужчина дара и женщина укьу.

Гозтан подумала о его шрамах и на миг почувствовала укол вины. Да еще эта история про кита и креветку. Неужели и в самом деле невозможно представить жизнь других такой, как она есть, или хотя бы взглянуть на нее под иным углом?

Но тут девушка вспомнила рассказ Оги во всех подробностях. История вдруг отчетливо предстала перед ней, как появляется из рассветной мглы земля после зимней вьюги.

– Ты говорил со мной не как брат, – сказала она, – а как притворщик-искуситель.

– Что? – искренне изумился Ога.

– Эта история о ваших богах, – ответила Гозтан, – она ведь вовсе не из Дара?

В рассказе Оги присутствовало множество мелких деталей, которые, казалось, были вдохновлены ее родиной: гравировка кактусовыми иглами, жилища из костей и шкур, идеалы бесстрашия и воинственность как образ жизни.

Должно быть, Ога решил, что в таком виде история больше понравится слушательнице, а сам он скорее завоюет ее расположение. Никакого высокомерия, как у других варваров. Уважение к ней и ее народу. Чтобы втереться в доверие.

Гозтан стало страшно, когда она поняла, как близок он был к успеху. Это было все равно что увидеть истинное лицо шаманки перед тем, как та нарисовала на нем маску Пэа или Диасы. Сама мысль о том, что этот человек пытался ею манипулировать, была отвратительна. Но сильнее всего девушку обеспокоило то, как уверенно он вписал в свой рассказ подробности быта ее народа. Гозтан почувствовала необъяснимую ярость.

– Существенную часть я действительно услышал в Дара, – осторожно ответил Ога, не сводя с нее глаз. – Но кое-что я заменил, а кое-что добавил.

– Зачем?

Он как будто пришел в замешательство.

– Привычка такая. Я любил смотреть народные оперы и слушать странствующих сказителей, когда те останавливались у нас в деревне. Когда у меня появились дети, они стали просить рассказать им какие-нибудь истории. Я взял все, чего набрался в операх и у сказителей, сложил это с отцовскими рассказами, которые слышал в детстве, с соседскими байками, с историями деревенского учителя и тем, что сам видел в море и в поле, смешал это в огромном котле и бросил туда щепотку приправы моего собственного изобретения.

– То есть ты не рассказываешь историю о богах так, как ты ее услышал? Не пытаешься передать истину?

Ога смутился еще больше:

– Ну… истории ведь бывают разные. В операх в основном развлекательные, не претендующие на истинность. К тому же не все истории мне нравятся, поэтому я улучшаю их. Не станешь ведь рассказывать ребятишкам то, что предназначено для пьяных посиделок в харчевне. – Ога заискивающе улыбнулся. – Истории должны меняться в зависимости от рассказчика и слушателей. Моим сыновьям мои рассказы нравились, но слышала бы ты мою жену. Вот кто в нашей семье главная сказительница.

Гозтан не могла скрыть отвращения. Значит, этот человек рассказывал ей лживые истории. Для него боги и герои не были священны, а легенды о них не являлись вместилищем истины. Она поделилась с ним одной из важнейших непреложных истин всего мира, а он навешал ей лапшу на уши, потчуя собственными выдумками. Ога не считал зазорным переделать легенду о своих богах; ему хватило наглости считать, будто он может улучшить истину или, еще того хуже, сочинить нечто такое, что будет лучше истины. Нет, с жителями Дара у Гозтан было меньше общего, чем с гаринафинами.

– В чем дело? – спросил Ога. – Неужели ваши истории всегда остаются неизменными? Они ведь живые, как и мы, и, разумеется, меняются с каждым пересказом. Все мои истории растут и развиваются, как и я сам.

Гозтан закрыла глаза, подумав об истории ее собственной жизни. О своем детстве, когда агоны поработили всех льуку и часть любой добычи приходилось отдавать ненавистным угнетателям. Она вспомнила, как отец помогал ей рисовать на лопатке муфлона – первого, которого она добыла сама – девушку с булавой, богиню Диасу. Мяса Гозтан тогда не досталось – пришлось отдать дочери тана агонов в знак повиновения. Работа с едким соком кактуса была ей в новинку, и она обожгла руку, оборачивая кость несколькими слоями пропитанного мха. Шрамы на ладони были видны до сих пор.

– Было бы неплохо, если бы ты показала мне какие-нибудь ваши обычаи, – примирительно произнес Ога. – Меня всегда интересовало, как вы разбиваете палатки.

Гозтан подумала о суровых зимах и засушливом лете, когда Пять племен Рога спорили друг с другом за единственное небольшое пастбище у подножия гор Края Света. Она помнила, как в одну зимнюю ночь ее бабушка ушла в бурю, чтобы клану не пришлось кормить лишний рот, а скудные запасы в закромах достались Гозтан и ее родне. Она помнила, как завывал тогда ветер, хлопая шкурой, завешивавшей вход в шатер, и как мать уговаривала ее перестать плакать, чтобы не опозорить любовь и жертву бабушки.

– Среди нас не все согласны с адмиралом Критой и с капитаном Датамой, – сказал Ога. – Некоторые капитаны и большинство бывших крестьян против того, чтобы поступать с вами так.

Гозтан вспомнила о дерзком восстании пэкьу Тенрьо против агонов и о тех недолгих годах радости, что последовали за победой. Подумала о бедствиях, обрушившихся на ее народ с прибытием городов-кораблей, и об ужасах, которые им до сих пор приходилось терпеть от чужаков. Подумала о безрассудстве высокомерных властителей Дара и увещеваниях пэкьу Тенрьо, внушавшего соплеменникам, что нужно терпеть. Она вспомнила, с какой болью и тоской смотрела, как ее товарищи и ближайшие родственники гибнут в бою, но также вспомнила, что Все-Отец и Пра-Матерь создали льуку для войны: против суровой изменчивой природы, против смертоносных чудовищ и коварных богов, против ложных надежд и отчаяния, против поработителей, убийц и насильников, а также тех, кто приправляет ложью священные легенды.

– Если нам не суждено вернуться домой, – продолжал Ога, – мы хотели бы жить с вами в мире и научить льуку всему, чему вам захочется, чтобы улучшить вашу жизнь. Не знаю, существует ли на самом деле рай, но мы можем попытаться вместе его построить.

И тут Гозтан поняла, почему Ога так ее разъярил. Дело было не в том, что он сочинил историю, похожую на миф. Пускай за это его судят боги. То, с какой легкостью этот человек признался в обмане, лишь подтверждало, сколь мало эта история для него значит. Он вплел в свой рассказ все, что знал о льуку: резьбу по панцирю и кости, искусство строить жилища из костей и шкур, великую честь проявить себя в битве.

Это были фрагменты ее привычного уклада жизни, столь же неотделимого от нее, как кровеносные сосуды и жилы. Вместе они складывались в самую священную легенду: легенду о том, кем были льуку.

Но Ога все это украл; тайком, точно так же, как он подглядывал за ее сородичами, чтобы выучить их язык и скопировать искусство гравировки кактусовыми иглами. Он вложил эти фрагменты в свою историю, как будто они были какими-то декорациями, безделушками для развлечения детей. Словно они были трофеями, как все сокровища, которыми властители Дара украсили свои каюты, чтобы придать им «дикарский» вид.

Ога украл их, но совершенно ничего не понял. Даже лопочущий младенец лучше осознаёт, какая это честь – быть потомком Кикисаво, знает цену благородству народа льуку и чтит святость степного уклада жизни. А этот чужак превратил все в какие-то нелепые бессмысленные карикатуры – в «щепотку приправы», как он сам выразился, – и столько о себе возомнил, что самонадеянно решил, будто слушательнице это понравится.

Девушка грозно уставилась на собеседника. Ее лицо покраснело, но дыхание было нарочито ровным. Да, Ога заступился за носильщиков, но сделал это ради собственной выгоды. Он использовал искусство льуку, чтобы выгравировать карту Дара и сочинить историю, принадлежащую ему и его народу, а не Гозтан и ее соплеменникам. Он изъявил желание учить ее, подарить ей и ее сородичам лучшую жизнь, как будто был богом, а не оборванным беглецом, обратившимся против хозяев. Будучи простым крестьянином-дара, Ога все равно считал себя выше Гозтан, дочери тана, могучей воительницы.

В душе он мало чем отличался от Датамы.

А ведь Гозтан почти повелась на его сладкие речи и хитроумие. Почти сочла его другом, братом. Властители Дара были косматыми волками, но и Ога тоже был волком, пусть и трусливо пресмыкался перед Датамой.

Они никогда не станут вотан-са-тааса с этим человеком. Он был дара, а она – льуку. Он был врагом, а между их мирами лежала такая бездна, через которую не перекинуть мост.

– Прощай, – сказала Гозтан и пошла прочь от ошеломленного Оги Кидосу. – Ты мне не ру-вотан.

– Постой! – окликнул он девушку. – Прости… я не думал, что говорю…

Однако Гозтан не остановилась и не обернулась. Она тоже была заброшена бурей вдаль от дома, в общество чужих людей, и не собиралась сдерживать свою природу, пока та не расцветет смертоносными цветами.

### Глава 5. Право первенства

Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)

Несколько дней Гозтан переживала, что Ога донесет о своих подозрениях капитану Датаме и сообщит, что она замышляет бунт. Когда стало очевидно, что доноса не последует, девушка понемногу расслабилась. Она винила себя за то, что едва не поставила под угрозу грандиозный план пэкьу, и поклялась впредь более не терять бдительности в общении с хитроумными варварами-дара, будь то крестьяне или вельможи.

С того дня она ни разу не видела Огу. Возможно, в благодарность за находку «знамения» Датама действительно даровал ему высокое звание и теперь Оге не приходилось больше чистить рыбу и бегать за носилками капитана. А может, новый любимчик адмирала Криты счел, что Огу лучше сослать на другой корабль, чтобы лишний раз не вспоминать о том, кому Датама был обязан своим внезапным счастьем.

Иногда Гозтан задумывалась, не ошиблась ли она в Оге. Вспоминала, с какой искренней радостью он учил слова ее языка, с какой грустью рассказывал о семье, как смеялся над сравнением Датамы с косматым волком, как внимателен был, когда они совместными усилиями спасали носильщиков от наказания. А вдруг Ога Кидосу действительно не был таким, как остальные дара? Может, она была с ним слишком сурова, слишком поспешно повесила на него все грехи его народа и опрометчиво подозревала в коварстве? Впрочем, чего стоили намерения одного человека, когда два народа вели между собой ожесточенную борьбу за выживание?

Так или иначе, у Гозтан не было времени на подобные размышления. Начали появляться другие знамения: песчаные замки, якобы созданные волнами и ветрами по образу и подобию дворцов и захватывающих дух башен Пана, Безупречного города; овечья печень, которая под определенным углом напоминала профиль адмирала Криты. Одна служанка обварилась кипятком, и оставшийся на спине большой шрам также имел сходство с сидящим на троне адмиралом, а шрамы помельче можно было принять за преклонивших колени подданных. Адмирал Крита довольно потирал бороду и закатывал один пир за другим. Никто не указывал ему на подозрительные следы вокруг песчаных замков, и никто не обращал внимания на двоих слуг, утверждавших, что накануне «несчастного случая» они слышали, как обварившаяся служанка полдня истошно кричала в запертой комнате.

Некий капитан, изрядно набравшись на пиру, хвастался, что может вырезать из печени портрет любого вельможи дара: «Да я уже… уже… уже это делал!»

Услышав подобное заявление, другие капитаны бросились врассыпную, словно бы его вырвало и они не хотели испачкаться в блевотине. Адмирал Крита бесстрастно прошел мимо, как будто ничего не заметил.

Однако на следующий день появились свидетельства того, что любитель печенки якобы замышлял бунт против адмирала в сговоре со слугами-льуку. Ему безотлагательно вспороли живот, вынули печень и заключили, что по форме она напоминает логограмму «виновный».

Пожалуйста, вот вам еще одно знамение.

Ложь порождает ложь, и в конце концов стало непонятно, кто кого дурит.


И вот настал наконец день, когда пэкьу Тенрьо отдал долгожданный приказ. Все дара были измотаны подготовкой к коронации адмирала Криты в качестве императора Нового Дара. Даже часовые, приставленные следить за слугами-дикарями, напились и громко храпели. Льуку на городах-кораблях без труда захватили оружейные, мостики и офицерские каюты.

Гозтан доставило немалое удовольствие, когда Датама растянулся перед ней после точного удара под колени. Прижимая его шею к полу одной ногой, она легко зарубила охрану собственным мечом капитана.

За одну ночь льуку завладели всеми городами-кораблями. В виляющих хвостами щеночках проявилась волчья природа. Пэкьу Тенрьо забрал у властителей Дара свою долю оружия, книг и приспособлений для мореплавания, а остальные сокровища пленников приказал сложить на поле и разделить между танами, предоставив право первыми выбирать трофеи тем женщинам, которые внесли наибольший вклад в победу над захватчиками.

Пока другие таны дрались за рулоны шелка, сундуки золота и цветные кораллы, Гозтан разыскивала среди сокровищ реликвии льуку, чтобы все изготовленные из китовой кости вехи предков, все начертанные на коровьих желудках духовные портреты, все голосовые картины и даже все игрушки арукуро токуа, украшенные гравировкой, вернулись семьям, у которых их отняли.

Она также взяла «чудесный» черепаховый панцирь, с которого все началось, и уставилась на портрет семьи, изображенный на спинной пластине. Гозтан не знала, где теперь искать дара, который когда-то спас молодых носильщиков-льуку от плетки, однако наряду с этим превратил фрагменты ее быта в декоративные бусины своих историй. Тот человек хотел назвать ее са-тааса, как будто берега бездны между ними можно было соединить простым рукопожатием между девушкой-рабыней и мужчиной из числа поработителей. Ога Кидосу был глупцом, но отнюдь не негодяем. Он был похож на других дара, однако в то же время отличался от них.

Панцирь в руке показался ей удивительно тяжелым. Гозтан решила оставить его себе.


Тогда она уже несколько месяцев была беременна. Ей не удалось заставить Датаму надевать чехол из бараньей кожи. Растущая внутри новая жизнь причиняла молодой женщине несказанные неудобства. Постоянно напоминала об унижениях и надругательствах, которые она терпела от Датамы. Но для Гозтан это была первая возможность стать матерью, принести в мир новый голос.

Ребенок пошевелился в чреве, и Гозтан почувствовала, как он пинается.

Другие воительницы льуку, оказавшись в ее положении, давно бы уже приняли горькое снадобье, позволявшее нежеланному плоду выйти из утробы. В степи от детей, зачатых без согласия, обычно избавлялись, как только беременная женщина освобождалась из плена, и шаманки на случай, если необходимо было сохранить жизнь матери или подготовить племя к войне, владели разнообразными средствами, способными изгнать плод.

Но Гозтан медлила. Почему? Она и сама этого не знала. Ей становилось тошно от одной лишь мысли о Датаме, но она никак не могла заставить себя прервать беременность. Должен ли ребенок отвечать за грехи отца? Ведь этот ребенок также и ее собственные плоть и кровь.

Они словно пустые страницы, где их слабые чувства понемногу выписывают истину, подобно детям, которые кактусовыми иглами выцарапывают пророчества на костях.

Но как-то утром Гозтан проснулась от страшной боли в пояснице. Между ног кровило так, что подстилка из овечьей шкуры, на которой она спала, пропиталась насквозь. Внутри у Гозтан больше ничего не шевелилось.

Женщина поняла, что у нее случился выкидыш, и пошла к шаманкам Третьего племени Рога. Те дали ей снадобье, которое вычистило остатки мертвого плода.

Неужели боги вмешались, заметив ее нерешительность? Неужели таков божий промысел?

Несколько дней Гозтан провела в постели, страдая не только физически, но и морально. Она чувствовала себя опустошенной, однако не очистившейся до конца. (Годы спустя женщина продолжала гадать, не эти ли переживания заставили ее медлить со следующей беременностью. Шрамы на душе невидимы со стороны, но от этого они не менее болезненны и опасны.)

Но в конце концов наступил момент, когда Гозтан почувствовала, что готова вернуться к прежней жизни.

Тенлек Рьото, ее мать и вождь племени, ни разу не навестившая Гозтан, пока она приходила в себя, вдруг появилась перед дочерью, когда та прогуливалась вокруг лагеря. С каменным выражением лица тан объяснила, что старейшины и шаманки единогласно решили: Гозтан не может быть ее наследницей.

– Почему? – хрипло выдавила молодая женщина.

Мать объяснила, что беременность осквернила ее. Поскольку она позволила семени дара войти в себя и не очистилась при первой же возможности, то старейшины не верят, что Гозтан в дальнейшем будет действовать в интересах племени и льуку. Она продемонстрировала слабость духа.

Обвинение это больно ранило Гозтан. Ее собственные сомнения как будто получили огласку. Да, ей действительно хотелось сохранить ребенка. Она почти подружилась с варваром. Она находила некую прелесть и даже мудрость в отдельных сказаниях дара.

Но даже будучи потрясенной до глубины души, Гозтан сохранила ясность мысли. Логика ее матери выглядела нелепо. «Позволила семени дара…»

– Ты думаешь, что я… слаба? Из-за моей беременности?

– Ты слишком много времени провела среди захватчиков.

И тут Гозтан догадалась, какой была истинная причина, которую мать не назвала вслух. Она добровольно отказалась от своей доли золота, шелков, кораллов и прочих безделушек, захваченных на городах-кораблях. Она предпочла бы, чтобы эти чужие вещи, эти варварские реликвии, были сожжены огнем гаринафинов или утоплены на дне морском. Какая от них польза в степи? Гозтан даже не могла понять, зачем пэкьу Тенрьо пожелал сохранить приспособления для мореплавания и книги. Никто из льуку все равно ведь не мог расшифровать восковые логограммы на шелковых свитках, так какой же смысл их оставлять?

– Они содержат магические тайны захватчиков, – ответил пэкьу, когда она спросила его об этом.

– Нам не нужна их магия, – заявила Гозтан.

– На войне мы невольно уподобляемся своим врагам, – возразил Тенрьо.

Гозтан не хотелось в это верить, но его предсказание сбылось. Безделушки с городов-кораблей стали в степи самыми желанными сокровищами, и племена устраивали за них войны. Несмотря на то, что шелк хуже шкур и меха защищал от стихии, пару локтей шелка порой обменивали на пять шерстистых коров. Люди как будто обезумели, гоняясь за этими артефактами дара лишь потому, что они были редкостями.

Гозтан замечала, как ворчат старейшины, обвиняя ее в бедности Третьего племени Рога. Она надеялась заставить их понять, что боролась за нечто более ценное, желая сохранить самобытность своего народа.

– Это ты слаба, а не я, – сказала Гозтан матери, хотя сердце ее сжималось от боли. – Ты не можешь даже сказать мне правду в глаза, придумывая отговорки про беременность.

– Так решили старейшины. – Мать так и не осмелилась посмотреть дочери в глаза.

Тенлек объяснила, что у Гозтан был выбор: отправиться в изгнание в степь, полагаясь лишь на помощь богов, либо остаться в племени, но публично отказаться от права первенства и сменить имя, порвав все связи с кланом Рьото. Отныне ее будут называть просто Гозтан, как кулеков или низкородных наро. У нее не будет своих коров, своих овец, и даже родня перестанет ее признавать.

Девушка остолбенела, не понимая, как после всего, что она вытерпела, родная мать и старейшины племени могли проявить столь чудовищную неблагодарность.

– О своем решении сообщишь до заката, – приказала Тенлек.

Она повернулась и ушла, не удостоив Гозтан даже прощального взгляда.

Вдруг какая-то хромая фигура преградила путь матери Гозтан и опустилась перед нею на колени. Гозтан узнала своего отца, Дайу Рьото.

– Гозтан не виновата, – произнес он. – Она истинная дочь льуку, и все ее поступки были продиктованы любовью к своему племени и народу. Если нужно кого-нибудь наказать, накажи меня. Я знаю, что тебе противна моя слабость. Забери мое имя и прогони меня вместо нее.

– Это я дала тебе имя Рьото, когда ты стал членом моей семьи. Благодаря этому ты возвысился, – холодно парировала Тенлек. – Это имя не принадлежит тебе. И зачем только отец согласился выдать меня за калеку, не способного даже забраться на спину гаринафина? Что толку от умения общаться с богами, когда твои мольбы не помогли нашей дочери остаться незапятнанной варварским семенем?

– Я знаю, что ты хочешь сделать наследником сына твоего младшего мужа, – сказал Дайу. – Но никто не сможет вести наш народ так, как Гозтан. Ты совершаешь страшную ошибку.

– Не тебе учить меня, кто должен быть моим наследником.

Тенлек попыталась обойти супруга, но тот крепко вцепился в ее ноги.

– Я не отпущу тебя до тех пор, пока ты не согласишься принять нашу дочь обратно и вернуть ей право первенства.

Возмущенная таким неповиновением, мать Гозтан начала вырываться. Наконец она освободилась от хватки мужа и пнула его в лицо. Он упал, с тошнотворным звуком ударившись затылком о камень, и остался лежать без движения.

Тенлек молча склонилась у головы Дайу. Прошло немало времени, прежде чем она поднялась и ушла, не оглядываясь.

Гозтан подбежала к телу отца и взвыла.

Ей вдруг вспомнились слова Оги Кидосу: «Глаза Датамы настроены видеть только течения власти; ко всему остальному он слеп…»

Гозтан ушла в степь еще до заката.


Она создала свое собственное племя.

Оказавшись одна в степи, Гозтан могла оставить всякую надежду и присоединиться к танто-льу-наро, бродячим изгнанникам, отринувшим войну, чтобы жить на подачки и молиться слабому, бесполезному богу по имени Торьояна Целительные Руки – одному из воплощений бога врачевания. Она могла упросить другое племя принять ее, стать кулеком без рода и гордости, занимающим положение едва выше рабов-агонов.

Но Гозтан не покорилась судьбе. Благодаря своему воинскому мастерству она постепенно собрала вокруг себя других изгнанников из Пяти племен Рога. Среди них были младшие дети, которых отправили прочь из дома, чтобы старшим достались более жирные куски наследства; наро и кулеки, нарушившие племенные законы или очернившие репутацию могущественных кланов; простые воины, которым пришлись не по душе обязанности, возлагаемые на них старшими по рангу. Под предводительством Гозтан все они занимались разбоем и кражами, совершали налеты на стада и одинокие караваны.

Когда ее войско стало достаточно сильным, Гозтан посетила других танов Пяти племен, чтобы договориться о заключении браков и союзов, тем самым подкрепив свои притязания на звание тана Третьего племени. Она научилась видеть течения власти и ловко манипулировать ими: могла здесь пообещать старейшине лучшее пастбище, а там поддержать сына вождя в праве наследования, предложить услугу в обмен на услугу, устроить заговор, одного умаслить, другого обмануть, третьего заставить силой.

Когда пришло время бросить вызов матери, большинство шаманов получили достаточно тольусы и желудочных оболочек гаринафинов, чтобы поддержать Гозтан нужными пророчествами. Многочисленные стада, отары, золотые слитки и рулоны шелка перешли из рук в руки в обмен на обещание племенных старейшин соблюдать нейтралитет. Гозтан приземлилась в лагере Тенлек во главе целой армии гаринафинов, собранной при помощи четырех ее женихов. Мать была готова добровольно уйти в изгнание, но Гозтан это не устраивало. От Тенлек ей нужно было только одно.

Поэтому, когда шаманы закончили снимать духовный портрет Тенлек, Гозтан пронзила сердце матери костяным кинжалом и приняла ее последний вздох так, как будто они не были кровными родственниками. Она намеренно проделала все на улице, чтобы солнце – Око Кудьуфин – увидело эту позорную смерть, ведь почетной считалась только гибель в битве.

А затем Гозтан отправилась в Татен к пэкьу Тенрьо, чтобы тот подтвердил ее право быть таном.

– Сообщи мне свою родословную, – приказал пэкьу.

– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я хочу служить тебе, будучи таном Пяти племен Рога.

Она не назвала Тенрьо имя матери, тем самым свершив самую сладкую месть.

Пэкьу кивнул – и на этом все, вопрос был решен.

### Глава 6. Такова моя природа

Укьу-Гондэ, бухта Победы, пятый месяц двенадцатого года после прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Четырех Безмятежных Морей)

Узнав сказителя у костра, Гозтан не сразу пришла в себя. Опомнившись, она вкратце пересказала Вадьу историю о том, как стала таном Пяти племен Рога.

Гозтан умолчала о многом. Она даже не упомянула о встрече с Огой. Не описала того, какую ярость и печаль чувствовала, когда на ее глазах погиб отец. Не стала заострять внимание на алчности тех, кто стремится к власти, и проводить параллели между своей историей и прошлым пэкьу Тенрьо. Она поведала девочке только о самом главном.

Вадьу ошеломленно вытаращилась на нее.

Гозтан повернулась к Оге.

Раб между тем продолжал свой рассказ:

– …Три новых акулы принялись кружить вокруг стаи, хищно ухмыляясь. Повинуясь мерным свисткам матриарха, дельфины сбились в тесный кружок, бдительно глядя наружу. После первой кровавой схватки обе стороны перешли к напряженному наблюдению.

Если бы хоть один дельфин высунулся из круга, его ждала бы та же печальная участь, как и тех двух, что погибли в острых, словно кинжалы, зубах. Но и акулам нельзя было опрометчиво бросаться на юрких дельфинов; любая такая попытка встретила бы грозный отпор и могла закончиться смертью…

Гозтан заметила, что за прошедшую дюжину лет лицо Оги покрылось новыми морщинами и шрамами. Его клочковатая борода отросла и стала седой. На шее был надет ошейник из бычьих ребер, привязанный длинной веревкой из жил к колышку в двадцати футах поодаль. Свобода Оги была ограничена этим расстоянием.

Льуку были полностью поглощены историей сказителя. Они потягивали кьоффир и в особо захватывающие моменты хлопали в ладоши. Никто не обращал внимания на пэкьу-тааса и ее пленницу.

Вадьу наконец опомнилась:

– Твоя мать утверждала, что ты добровольно приняла семя дара? Но ты же выполняла приказ пэкьу, и благодаря этому льуку одержали победу!

Гозтан шумно выдохнула. Она редко делилась с кем-либо вышеупомянутыми подробностями своей жизни, но оказалось, что это гораздо легче объяснить маленькой девочке, твердо убежденной, что все приказы ее отца были справедливы.

– Мать полагала, что беременность стала следствием моей слабости, унаследованной от отца, которого она презирала. Быть может, таким образом она также выражала неодобрение тому способу, которым пэкьу добился победы над властителями Дара. Считала это ниже своих идеалов.

А ведь Ога Кидосу в свое время говорил Гозтан, что истории должны меняться в зависимости от рассказчика и слушателей. Спустя годы она неохотно признала мудрость этого суждения.

– Ни ты, ни мой отец вовсе не проявили слабости, – горячо возразила Вадьу. – Отец говорит, что лишь истинно сильные способны использовать собственные слабости в качестве оружия.

– Ох… – простонала Гозтан. – Моя голова… – Уж кто-кто, а она не гнушалась этим приемом. – Теперь ты знаешь мою историю. Может, отпустишь меня? – Женщина с мольбой посмотрела на пэкьу-тааса, которая закусила нижнюю губу, обдумывая решение.

– Наверное, вам интересно, что же делала акула, считающая себя дельфином?

Она беспокойно кружила внутри тесного кольца дельфинов, с восхищением поглядывая на своих настоящих сородичей.

«Думаешь, она впервые увидела других акул?» – спросил меня мой друг Пама.

Он был старым морским волком, повидавшим больше моего, хотя дары моря кормили меня всю мою жизнь. Поговаривали, что Пама загарпунил более пятидесяти видов акул, включая ледяных, что живут сотни лет и плавают медленно, как дрейфующие айсберги.

Я покачал головой, не зная ответа…

Тан буквально видела, какая борьба происходит в голове у девочки. Можно ли верить незнакомке? Вадьу гордилась тем, что вычислила в Гозтан шпионку. И что же, теперь придется отказаться от этого достижения? Никому не понравится получить опровержение собственной сообразительности.

– Нет, я все равно не отпущу тебя, – сказала наконец пэкьу-тааса. – Ты складно излагаешь, но доказательств у тебя нет. Дождемся утра. Корва отдохнет и приглядит за тобой, пока я схожу в Татен и проверю, правдива ли твоя история. Если да, то я вернусь и отвезу тебя обратно на Корве…

– На Корве?!

– А как еще? Мы расскажем отцу, что… что… Корва сбежала и заблудилась, а я разыскала ее, чтобы она ненароком не поранила каких-нибудь проказников, которым придет в голову ее оседлать! – Глаза пэкьу-тааса заблестели, настолько она увлеклась фантазиями. – Разумеется, одной моей храбрости оказалось мало; зверь не дался мне, но тут на помощь пришла ты…

– Подожди минутку!..

– Тогда меня не накажут, а тебе отец будет благодарен за мое спасение. Не сомневаюсь, благодарность пэкьу крайне полезна любому тану, даже тану-тигру и героине войны с варварами-дара.

Гозтан присвистнула. Пэкьу-тааса рассуждала быстро и просто. В какой-то миг она даже чуть было не согласилась с нелепым планом Вадьу, но вовремя опомнилась. Она вождь Пяти племен Рога. Как ей потом жить, если единственный способ выкрутиться из передряги – пойти на обман, послушавшись младшую дочь правителя?

– Но это даже близко с правдой не стояло…

– Это весьма близко к правде. Впрочем, мы всегда можем вернуться к моему изначальному плану. Если выяснится, что ты меня обманывала, Корва покусает тебя за предательство.

Гозтан упрямо покачала головой:

– Нет, так не пойдет!

– Ну, как знаешь. Свободы тебе сегодня не видать, – твердо заявила Вадьу.

Женщина тяжело вздохнула. Несмотря на юный возраст, Вадьу была упрямой, как и ее отец. Не было смысла объяснять, что ранним утром у Гозтан назначена встреча с пэкьу. Даже если Вадьу поверит, то лишь утвердится в желании использовать Гозтан, чтобы отвертеться от наказания за кражу Корвы.

Придется выпутываться самой.

Пленница и пэкьу-тааса погрузились каждая в свои мысли, вполуха слушая сказителя у костра. Ога между тем начал подскакивать, натягивая привязь; его пляшущая вытянутая тень падала на лица завороженных слушателей, а голос то повышался, то понижался, будто волны бурного океана.

– Одна акула набросилась на дельфина, слишком далеко высунувшегося из круга, и вода вмиг забурлила; замельтешили плавники, засверкали зубы.

Хитрый демон зубы скалит
И спешит наперекор,
Первой кровью обагряет
Моря синего простор.

Шесть дельфинов среброносых
На врага летят стрелой,
С шумом! С плеском! Поражают
Прямо в брюхо под волной.

На плавник плавник находит,
Хвост по волнам синим бьет,
Тигра волки загоняют
Посреди бурлящих вод.

Действуя слаженно и напористо, шестеро дельфинов перевернули большую акулу на спину, и острозубая рыба по привычке впала в ступор, ее брюшной плавник обмяк. Дельфины отпраздновали победу трескучим свистом и писком.

Тем временем акула-дельфин немигающим взором смотрела на застывшую акулу. Она не праздновала вместе со стаей, но и не спешила на подмогу своей родственнице-рыбе.

Дельфины бросились добивать акулу, однако их зубы не могли тягаться с акульими; они лишь слегка прокусывали обмякший рыбий торс, проливая кровь, но не нанося смертельной раны.

Две оставшиеся акулы без предупреждения прекратили плавать вокруг дельфинов и, словно обезумев, помчались на них, позабыв об осторожности. При помощи множества щелчков и пронзительных свистков дельфин-матриарх скомандовала своим бойцам приготовиться дать решающий отпор. Одна только акула-дельфин не послушалась. Не внимая крикам матриарха, она отчаянно мотала хвостом, как будто собственное тело ее не слушалось, и отплывала все дальше и дальше от стаи, не сводя взгляда с покачивающейся на волнах перевернутой акулы. Струйки крови, сочившейся из ран, напоминали щупальца медузы.

«Это все кровь, – сказал Пама. – Кровь в воде».

Я понял, о чем он говорит. Кровь раненой акулы и мертвых дельфинов растеклась в бурной морской воде, и запах ее одурманил акул. Поэтому две хищницы перестали выжидать и ринулись на дельфинов очертя голову. Они были уже не властны над собой. Такова их природа.

«Вряд ли акула-дельфин когда-либо чувствовала эту кровавую ярость», – заметил Пама.


– Он тоже с вами? – вдруг спросила Гозтан.

– Кто?

– Сказитель-дара. Ты сказала, что все, кто сидят сейчас у костра, утром отправятся в экспедицию к берегам Дара. Значит… он будет проводником?

– Ога-Перевспоминатель? Отец хотел оставить его при себе, но Ога слишком ушлый, чтобы ему доверять.

Гозтан почудились нотки злобы и разочарования в голосе пэкьу-тааса. Похоже, что у Вадьу и раба были непростые отношения.

– Перевспоминатель? – осторожно повторила она.

– Он… странный. Отец взял его, чтобы расшифровывать восковые логограммы, но оказалось, что Ога неграмотен. Потом выяснилось, что Ога знает множество историй, включая такие, что были неизвестны даже властителям Дара.

Гозтан кивнула. Кому, как не ей, было знать, что Ога Кидосу обладает талантом сказителя.

– Он быстрее других рабов-дара освоил наш язык. Нахватался наших историй и научился пересказывать их в манере поэтов Дара. Сам Ога это отрицал, но отец сообразил, что он, должно быть, из тех чудны́х шаманов, которых в Дара зовут историками. Их работа – следить за деяниями великих правителей, складывать о них истории и пересказывать.

– Вроде наших шаманов, что записывают деяния пэкьу голосовыми картинами, или старейшин, которые завязывают узелки на память о важных договорах? – спросила Гозтан.

– Не совсем. Историки Дара не просто запоминают факты, но должны уметь их толковать, – ответила Вадьу.

– Как я понимаю, с помощью богов? – уточнила Гозтан.

– Вовсе нет, – возразила девочка. – Отец пришел к выводу, что историки Дара объясняют все, не обращаясь к богам. Говорю же, они чудны́е.

Гозтан кивнула. Она и сама приметила, что дара не испытывают особого трепета перед богами.

– Отец описывал работу историков как «перевспоминание». Ему это показалось забавным. Он хотел, чтобы Ога всех пэкьу-тааса обучил своему языку, чтобы мы лучше понимали врага.

Мечтательность в голосе Вадьу нельзя было ни с чем спутать. Она уважала старого сказителя.

– Похоже, ему крупно повезло, – заметила Гозтан.

– Еще бы. Огу освободили от тяжелого труда, ему давали вдвое больше еды, чем другим рабам. Но этот бессовестный болван принялся пичкать меня и братьев вымышленными историями о том, что убивать плохо, а путь к процветанию не лежит через завоевания. Якобы так учат мудрецы Дара. Отцу надоело, что Ога подтачивает твердость нашего характера, и он лишил его всех привилегий и прикрепил к экспедиции в качестве проводника.

Гозтан удивилась, услышав, с какой горечью говорила об этом Вадьу.

– Выходит, ты слышала много разных его историй? – поинтересовалась Гозтан, стараясь не выдавать обуревавших ее чувств.

– Конечно, – не без сожаления подтвердила Вадьу. – Они занятные, пусть и с сомнительной моралью.

«Значит, он так и не отказался от идеи „учить“ нас, варваров», – подумала Гозтан.

Она выполняла все, о чем ее просил пэкьу. Безропотно кидалась в атаку в том направлении, куда Тенрьо бросал свой боевой топор Лангиабото; убивала и калечила ради него людей, помогая одолеть сначала агонов, а затем захватчиков из Дара; верила всем его увещеваниям о том, что жизнь обязательно станет лучше – нужно лишь провести еще одно сражение.

Но по прошествии долгих лет их народ по-прежнему оставался сборищем жалких спорщиков; все, у кого имелись амбиции, замышляли недоброе друг против друга и были едины лишь в желании подчинить себе Гозтан, ее наро и кулеков, а также воплотить в жизнь фантазии пэкьу о захвате далеких земель. Да, нынче у степных племен было больше мяса, у них рождалось больше детей, но почему Гозтан почти не испытывала от этого… удовлетворения? Теперь она уже не так возражала против желания Оги «обучить» их.

– Две акулы вдруг разделились, описав широкие дуги вокруг дельфинов, тесно сгрудившихся в пенящемся море.

«Никак хотят напасть с двух сторон, чтобы дельфинам при обороне пришлось разделиться?» – спросил я.

«Невозможно узнать, о чем думают акулы. – Пама покачал головой. – Обуреваемые кровавой яростью, они действуют не осмысленно, а по наитию».

Действительно, акулы обогнули стаю дельфинов, не напав на них. Дельфины в замешательстве поворачивали головы им вслед. Акулы снова сменили курс и теперь двинулись в одном направлении. Я наконец понял, куда именно. Эти живые челюсти, эти плавучие орудия смерти, эти демонические чудовища, коим неведомы ни сострадание, ни прочие естественные для нас чувства, направились к своей раненой товарке. Одна из акул набросилась на оглушенную акулу и вырвала из ее бока кусок мяса размером с человеческий торс. Жертва забилась в конвульсиях, размахивая хвостом, но ее движения выглядели странно, словно бы все происходило во сне.

«Чтобы восполнять силы, им нужно постоянно двигаться и прогонять воду сквозь жабры, – объяснил Пама. – Если акулу быстро не перевернуть в правильное положение, она утонет».

При иных обстоятельствах мысль об утонувшей акуле повеселила бы меня. Но кровавая сцена пробудила в моем сердце сострадание даже к чудовищу. Мне показалось, или бездушные глаза акулы смотрели с болью и мольбой? Затем эти глаза закатились, превратившись в безжизненные белые шары, и я так и не узнал ответа на свой вопрос.

Акула-дельфин больше не могла сдерживаться. Мощно размахивая хвостом, она помчалась к месту кровавой драмы, словно пущенная из лука стрела, словно снаряд катапульты. По стае дельфинов пронеслись изумленные и озабоченные щелчки и свист, но ни один из них не бросился акуле-дельфину наперерез, понимая, что это бесполезно.

Вторая из обезумевших акул налетела на перевернутую товарку с другого бока. Распахнув ужасные челюсти, она ударилась о содрогающееся тело и вонзила зубы в открытое брюхо. Кровь хлынула, как вино из бочки. Напавшая акула резко тряхнула головой и вырвала длинный клок плоти, словно бы раздевая жертву. Рана расширилась, и нутро несчастной раскрылось, подставив свое содержимое беспощадной соленой воде. Вокруг умирающей акулы забурлила алая пена.

Я отвел глаза, не в силах смотреть на эту бойню.

«О боги, – изумленно прошептал Пама, – да она беременна!»

Мой взгляд невольно дернулся обратно, и я увидел то, о чем с тех пор мечтаю забыть. Вместе с кишками и громадной печенью в кровавую воду вывалились два акуленка, каждый размером со взрослого человека. Детеныши, еще частично связанные с матерью, барахтались в ее спутанных внутренностях, ошеломленные своим преждевременным появлением на свет.

Нападающим акулам достались жирные куски, но это не утолило их голод и кровавую ярость. Они обратили внимание на акулят, полные решимости оборвать их жизни прежде, чем те по-настоящему начнутся.

Но тут на сцену вышел новый персонаж.

Высокий спинной плавник акулы-дельфина рассек бурлящую кровавую воду, как нож кровяной пудинг. Неужели она сожрет малышей, пройдя таким образом чудовищный обряд посвящения в настоящую хищницу? Бам! Она ударила левую акулу. От напора та подлетела в воздух. Не успела застигнутая врасплох акула приводниться, как акула-дельфин оглушила другую акулу могучим ударом мощного хвоста. Не давая налетчикам опомниться, акула-дельфин глубоко нырнула и скрылась из виду, не оставив в кровавой воде следа из пузырьков, характерного для тех морских животных, которые, подобно дельфинам, дышат воздухом.

Прочие акулы осторожно рыскали вокруг, на время позабыв о растерзанной акуле-матери и ее еще живых детенышах. Они держались под водой, постепенно погружаясь, изучая темную глубину. Обычное поведение акул – поднырнуть под жертву и внезапно атаковать ее брюхо.

Шли секунды, но акула-дельфин не возвращалась. Две другие акулы перестали кружить и поднялись к поверхности. Возможно, после успешной внезапной атаки акула-дельфин решила, что не сумеет справиться с двумя более крупными и опытными в схватках соплеменницами. А может, она поняла, что пришло время принять свою судьбу охотника-одиночки, и покинула поле кровавой битвы в поисках собственных охотничьих угодий.

Наблюдавшие со стороны дельфины издали несколько отрывистых щелчков и свистков, полных грусти и сожаления.

Две акулы высунули морды из воды. Пришло время завершить начатое. Дельфинья стая насторожилась и приготовилась дать отпор.

И тут вдруг в сорока футах от акул море разверзлось с оглушительным грохотом. Из воды появилась темно-серая тень, подобная гаринафину, взмывающему в небо на рассвете, или громадному крубену, пускающему фонтаны на закате, или алой птице фаэдо, призывающей восходящее солнце. Могучее гладкое тело описало в воздухе грациозную дугу, а в ручейках воды, стекающих со спины, заплясала радуга…

От этого чарующего зрелища у акул отвисли челюсти. Нападения с воздуха они не ожидали. Их враг выглядел как акула, но двигался словно дельфин, хотя ни один дельфин не был настолько сильным и смертоносным.

Этот живой снаряд, увенчанный рядами острейших зубов подобно божественной палице Диасы, обрушился на одну акулу и укусил другую. Ближняя акула от удара ушла под воду, а дальняя скрылась в кровавом фонтане, когда массивные челюсти сомкнулись на ее тулове. Если на земле саблезубый тигр дерет гаринафина-подростка или косматый волк терзает винторогого муфлона, то подобные сцены всегда сопровождаются криками, ревом и воем. Здесь же не было слышно ничего, кроме неустанного рокота волн. Ни один из трех участников этого жуткого представления не мог озвучить свою боль, ужас и ярость, отчего зрелище становилось еще страшнее.

Беспощадная битва между тем продолжалась. Тут из плавника вырвали клок-полумесяц, там из спины выгрызли кусок мяса размером с человека. Алая вода клубилась бешеным вихрем; три безмолвных воина разыгрывали древнейший спектакль – историю, что была старше всех богов Дара, Укьу и Гондэ, ритмическую основу песни жизни и бытия, воплощенную в неутолимой жажде убийства.

Торопливыми трелями матриарх сообщила дельфинам свою волю. Дельфины-наро нарушили защитное построение и поплыли на подмогу своей ру-тааса. Попарно и по трое они врезались в чужих акул, били их хвостами по немигающим глазам, предоставляя своей чешуйчатой подруге возможность нанести смертельный удар.

То ли из-за кровопотери, то ли от нарастающей боли бешеная ярость оставила двух акул-налетчиков, и они решили, что разумнее будет отступить. Обе хищницы сбежали с поля боя, а за ними тянулись кровавые следы. У первой был почти оторван спинной плавник, повиснув, как истерзанный картечью парус. Вторая лишилась одного из грудных плавников и плыла рывками, накренившись вправо. Они напомнили мне собак, поджавших хвосты после проигранной схватки.

Осталась только акула-дельфин. Ее морда была вся в крови; раны от укусов покрывали некогда по-дельфиньи гладкое тело. Она медленно плыла, провожая врагов пристальным взглядом больших невыразительных глаз, как будто подначивая их вернуться. Постепенно кровь рассеялась в лазурной воде, подобно тому, как небеса проясняются после бури. Дельфины взволнованно попискивали вокруг, опасаясь, что их ру-тааса в своей кровавой ярости прошла точку невозврата.

Акула-дельфин резко крутанулась и широко распахнула окровавленную пасть. Дельфины встревоженно засвистели; некоторые высунулись из воды, предупредительно оскалив крошечные зубы.

Но акула-дельфин не обращала на них внимания. Она повернулась к плавающему в гуще кишок телу погибшей акулы-матери.

Я вздохнул. Все-таки акула-дельфин была дикой хищницей.

Но она в очередной раз удивила меня. Не закрывая смертоносных челюстей, подплыла к телу акулы-матери и, словно опытная повитуха, осторожно раскусила спутавшиеся кишки и остатки пленочной оболочки утробы, позволив извивающимся акулятам вывалиться в теплое море.

Получив свободу, детеныши мгновенно направились к телу матери. Их маленькие челюсти хищно щелкали при виде этой горы теплой плоти и остывающих парных внутренностей.

«Неужели они сожрут мать?!» – ужаснулся я.

«Еще не рожденные акулята прямо в утробе едят яйца и друг друга, – ответил мудрый Пама. – Так что сожрать собственную мать для них вполне естественно. И наоборот, новорожденные детеныши должны как можно скорее уплыть подальше от мамаши, чтобы та ненароком не отобедала ими».

«Но это же противоестественно! Зачем боги создали таких чудовищных тварей?!» – воскликнул я.

«У природы множество лиц, – ответил Пама. – Людей боги наделили одними чувствами, а акул – другими. Не стоит мерить других по своей мерке».

Акула-дельфин между тем приблизилась к акулятам и нежно оттолкнула их носом от матери. Затем преградила им путь, не позволяя вернуться к трупу.

«Что она делает?» – спросил я.

«Не знаю, – пожал плечами Пама. – Может, хочет сама все сожрать».

Акула-дельфин еще дальше высунула нос из воды, раскрыла челюсти и как будто сглотнула. В разверстой пасти я отчетливо увидел розовую плоть. Она набирала воздух! Затем она захлопнула пасть, и я услышал самые невероятные звуки, доносившиеся из ее ухмыляющегося рта: громкий хрип, изменяющийся по тону и ритму и напоминающий искаженный свист дельфинов.

У Памы тоже отвисла челюсть, отчего он обрел некоторое сходство с объектом нашего наблюдения.

«Клянусь Близнецами! – прошептал мой товарищ. – Да эта акула бормочет по-дельфиньи! Неужели она воплощение владыки Тацзу?»

Уж не знаю, что сказала акула-дельфин, но дельфины едва не остолбенели. Придя в себя, матриарх ответила серией уверенных свистков. Несколько дельфинов сразу скрылись из виду. Вскоре они вернулись и приблизились к акуле-дельфину, медленно кружившей возле новорожденных детенышей и явно пытавшейся их успокоить. Дельфины подняли морды и срыгнули перед акулятами пережеванную и отчасти переваренную, а отчасти еще целую рыбу.

Дельфин-акула грудным плавником подтолкнула акулят. Те немного помешкали, а затем с аппетитом накинулись на пищу.

Матриарх просвистела еще несколько раз, и акула-дельфин ответила ей своим необычным рыком. Понеслись свистки и щебет, и я пожалел, что не понимаю этого морского языка.

Поднялся ветер, наполнив наши паруса. Могучая сила погнала нас к следующей остановке в нашем великом путешествии. Мы не отходили от планшира, наблюдая за акулой-дельфином, кормящимися акулятами и дельфиньим племенем, пока все они не скрылись за горизонтом.

«Думаешь, у этой акулы была такая же судьба? – спросил я потом Паму. – Дельфины взяли ее сиротой и воспитали как свою?»

«О прошлом можно долго гадать, – ответил Пама, – а вот проверить никак нельзя».

Гозтан вдруг поняла, что все это время Огу никто не перебивал. Все собравшиеся наро и кулеки слушали, затаив дыхание, позабыв о чашах с кьоффиром. Даже они с Вадьу перестали переговариваться, невольно перенесясь в фантастическое царство, созданное рассказчиком.

Сказитель между тем не останавливался. Его речь текла плавно; первоначальные ошибки и оговорки остались в прошлом, как пороги и донные ямы в русле реки у истока.

– «Кто бы мог подумать, что акула способна преодолеть инстинкты и жить по правилам своего нового племени? – воскликнул я и, несмотря на заявление Памы, принялся домысливать. – Видимо, когда она была совсем крохотной, дельфины накормили ее, как этих акулят, и она сочла себя одной из них. При виде смертоносной мощи других акул ее хищническая природа наверняка вступила в борьбу с воспитанием, которое дали ей дельфины».

«Не похоже на то», – возразил Пама.

«Это почему же?»

«Мы беремся рассуждать о привязке к природе и развивающем влиянии воспитания, толком ничего не зная об этом. Что есть акулья природа и дельфинье воспитание? Что есть божественность, а что есть человеческая цивилизация? Тацзу, самый равнодушный из богов, правитель безжалостного моря, когда-то жил на земле в облике девочки и спас деревню от разрушения. Кон Фиджи, благороднейший из людей, призывавший покончить со всяким насилием, однажды взялся за меч, чтобы отбиться от шайки воров. Ошибочно вести суждение от общего к частному».

«Да тебе только мудрецов-моралистов в опере играть! – воскликнул я. Доводы Памы не убедили меня, но я допускал, что он может знать больше моего. – Говорят, ты знаешь дельфиний язык. Что акула-дельфин сказала матриарху?»

«А сам ты как думаешь?» – Пама внимательно посмотрел на меня.

«Даже гадать не берусь. Мне их свод сигналов неведом».

«Но ты же видел, что случилось, – промолвил мой друг. – Можно и без слов доносить мысли, а слова зачастую не столь важны, как поступки».

«Но мне хочется знать, о чем они пересвистывались! – Мне показалось, что Пама намеренно скрывает от меня то, что ему известно. – Старые рыбаки говорят, что у китообразных своя цивилизация, не похожая на нашу. Я всю жизнь рыбачу в северных морях и могу понять, когда дельфины предупреждают друг друга об опасности или когда самец обхаживает самку, но расшифровать точный смысл мне не под силу».

Пама усмехнулся.

«Ты рыбачишь, чтобы прокормиться, но слушать море так и не научился».

«Что это значит?»

«Охотник на омаров не обрадуется, найдя в расставленных ловушках только крабов-скакунов. А вот его маленькую дочь, которая таких прежде не видела, позабавят их быстрые ноги. Жена рыбака будет довольна, если при разделке рыбы-кабана найдет в брюхе золотистую икру, но ее сынишка огорчится, увидев, что так называемый „рыбий жемчуг“ не имеет ничего общего с прекрасными сокровищами. Добыча одна – так почему же все реагируют по-разному?»

«Все дело в ожиданиях», – ответил я, поразмыслив.

«Вот именно, – согласился Пама. – Ты испытываешь надежду и страх еще перед тем, как забросить невод, и то, как ты оцениваешь добычу, зависит от степени твоих ожиданий. Так и с речью: не важно, слышишь ты родной язык или малопонятные звуки; любая фраза, прежде чем ты выделишь из нее смысл, сперва полнится ожиданиями. У нас с тобой разные ожидания, поэтому нам никогда не истолковать хрип акулы-дельфина одинаково».

«Кончай уже говорить загадками, – не выдержал я. – Просто переведи, что она сказала!»


Ога остановился.

Повернулся на месте, осматривая слушателей, улыбнулся и медленно подошел к бурдюкам, повешенным сбоку. Его привязь потащилась за ним по земле. Он снял бурдюк, вынул затычку из рога и наклонил горлышко, чтобы хлебнуть воды. С каждым жадным глотком его массивный кадык гулял вверх-вниз над ошейником. Пил сказитель долго.

Вадьу заерзала; ей, как и всем прочим, не терпелось услышать продолжение истории. Даже связанная Гозтан напряглась и вытянула шею, чтобы не пропустить ни слова.

Ога вынул носик бурдюка изо рта, глубоко, удовлетворенно вздохнул и принялся пить дальше.

Вадьу выругалась. Гозтан улыбнулась.

Воины льуку больше не могли сдерживаться.

– Эй! Попьешь, когда закончишь рассказ!

– Что сказала акула-дельфин?

– Объяснил тебе это Пама или нет?

Наконец Ога напился. Он утер губы тыльной стороной кисти и повесил бурдюк обратно. По дороге к костру сказитель распутал привязь, зацепившуюся за выступающий из земли камень. Еще раз окинув взглядом аудиторию, он продолжил:

– Пама вздохнул и сказал: «Слова акулы-дельфина можно свести к одной-единственной фразе: „Такова моя природа“».

Ога тряхнул руками, как журавль крыльями, и низко поклонился костру. Таким жестом сказители традиционно заканчивали истории.

Позже, когда утихли сердитые выкрики и стук костяных булав, Ога добавил:

– Это действительно конец. Я больше никогда не встречал акулу-дельфина. Проклятье перевспоминателя в том, что у большинства историй нет окончания. Пусть у нашего путешествия на мою родину его тоже не будет.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, – произнес поднявшийся тан-волк. – Звезды проделали половину своего ночного пути, и наш кьоффир почти выпит. Пора нам уже в последний раз уснуть на родной земле и впитать всю ее силу. Пройдет немало времени, прежде чем мы вновь поцелуем ее.

Другие воины согласились, и вскоре все расположились на ночлег, закутавшись в шкуры. Несколько наро подошли справиться, все ли есть у пэкьу-тааса, и девочка уверенно кивнула, отослав их прочь.

Ога тоскливо оглянулся по сторонам. Затем сел на землю и приготовился уснуть прямо на открытом берегу. У него не было ни одеял, ни подстилки из шкур, и никто не собирался его отвязывать.

– Крестьянин, помнишь ли ты старую знакомую? – окликнула его Гозтан.

Ога подскочил от неожиданности и осторожно посмотрел в ее сторону.

– Ты что это задумала? – напряглась Вадьу.

– Этот человек помнит войну с адмиралом Критой, – пояснила Гозтан. – Раз ты не хочешь звать старых соратников отца, то наверняка не будешь против, если я перекинусь парой слов со старым знакомым из Дара?

– Он сказитель, – не сразу ответила Вадьу. – Кто знает, какие из его историй правдивы, а какие нет.

Ога приблизился к ним, насколько позволила натянувшаяся привязь.

– Великий вождь должен уметь отличать правду от лжи, – коварно заявила Гозтан. – Нобо Арагоз, пэкьу агонов, не умел, поэтому твой отец перехитрил и победил его. Неужели ты хочешь подражать не Волчонку Тенрьо, а Нобо-Скотоводу?

Эти слова возымели желаемый эффект.

– Я никому не подражаю, я сама волчонок, – парировала Вадьу. – Хорошо. Зови Огу, послушаем, что он скажет.

«Значит, она мечтает стать пэкьу, даром что не старшая его дочь, – подумала Гозтан. – Из этой ночной встречи можно извлечь существенную выгоду».

– Только пусть все будет честно, – прошептала Вадьу. – Я проверю Огу на правдивость по-своему. Если будешь его подталкивать, ни единому слову не поверю. – Глаза девочки оживленно заблестели. – Открой рот, – приказала она, пряча правую руку за спину.

Гозтан помотала головой.

– Обещаю, что буду молчать, – выпалила она скороговоркой и стиснула зубы. Кто знает, что пэкьу-тааса намеревается использовать вместо кляпа?

Однако девочка уже левой рукой зажала пленнице нос. Гозтан пыталась вырываться, но веревки не позволили ей этого сделать. Через несколько секунд женщина сдалась, и Вадьу сунула ей в рот нечто размером с кулак, после чего замотала Гозтан голову мотком веревки и завязала крепкий узел.

Привязь заставила Огу остановиться в пяти шагах от Вадьу и Гозтан. Он никак не прокомментировал короткий бурный диалог между ними. Когда пэкьу-тааса закончила связывать пленницу, Ога почтительно ей поклонился.

– Ты знаешь эту женщину? – спросила Вадьу. – Хорошенько подумай, прежде чем отвечать.

Ога посмотрел на Гозтан, но та не поняла, какие мысли бродили в его голове: темные невыразительные глаза старика, блестевшие в отсветах гаснущего костра, были непроницаемы.

Не желая сердить Вадьу, Гозтан даже не попыталась подать Оге какой-либо сигнал. Это была ее последняя возможность выпутаться из передряги и вовремя успеть на утреннюю встречу с пэкьу. Кончиком языка женщина ощупала кляп. Тот был гладким и твердым, с небольшой выемкой посередине, и отдавал на вкус пеплом. Вероятно, таранная кость коровы, которую использовали для розжига костра вместо кремня. Ей сразу стало спокойнее. Ничего опасного или унизительного. Скорее всего, пэкьу-тааса схватила первое, что подвернулось под руку.

– Предположим, – мягко произнес Ога, – что я отвечу «нет». Что с ней будет?

– То есть твой ответ изменится в зависимости от того, что ждет ее в том или ином случае? – Вадьу прищурилась.

– Пэкьу-тааса, но вы же сами просили меня сперва хорошенько подумать. Я не могу отвечать опрометчиво, не зная, к чему это приведет.

Пока Ога говорил с Вадьу, Гозтан внимательнее пригляделась к нему. Она заметила, что под ошейником кожа Оги кровоточила, а на кистях и щеках виднелись длинные борозды и шрамы, свидетельствовавшие о том, что он не мог расслабиться, даже когда воины льуку – его хозяева – спали.

Ей вдруг живо вспомнились носильщики, кряхтящие под весом перегруженных прогулочных носилок капитана Датамы.

– Хорошо, – проговорила Вадьу, и уголки ее рта изогнулись в хищной улыбке. – Я объясню, что будет с этой женщиной в зависимости от твоего ответа. Если ты скажешь, что не знаешь ее, это будет означать, что она шпионка, – и я размозжу ей голову вот этой палицей. Если ты скажешь, что знаешь ее, то должен будешь также назвать ее имя, родословную и перечислить подвиги, совершенные ею в войне против твоего народа. Но если твой рассказ хотя бы чуть-чуть разойдется с тем, что я услышала от нее самой, тогда за обман я размозжу голову тебе.

– М-м-м-х-х-х… – Глаза Гозтан едва не вылезли из орбит, когда она попыталась порвать веревки. Кляп сидел надежно и не позволил ей сказать ничего внятного. На спине выступил холодный пот. Пэкьу-тааса была честолюбива, избалована, хитра и, пожалуй, немного безрассудна, но Гозтан не ожидала, что девочка окажется настолько горячей и своенравной, чтобы по ошибке убить одну из отцовских танов, лишь потому, что не узнала ее.

План Гозтан полностью провалился. Теперь вместо того, чтобы подтвердить ее слова, Ога обречет ее на гибель. Даже если он и узнал Гозтан, расстались они не по-доброму. Вдобавок хозяева-льуку плохо к нему относились. С чего бы ему вдруг спасать одну из них? Проще простого отомстить, заявив, что он впервые ее видит. Наутро он все равно уплывет с экспедицией, и, даже если пэкьу узнает, что случилось, Ога благополучно избежит последствий.

Вадьу поставила вопрос так, что у него, считай, просто не оставалось иного выхода.

Гозтан посмотрела в покрытое шрамами спокойное лицо старика, а затем зажмурилась от отчаяния.

– Я знаю эту женщину, – ответил Ога.

Веки Гозтан резко распахнулись.

– Как ее зовут, кто ее предки, какие подвиги она совершила?

– Понятия не имею, как ее зовут, да и про предков ее мне тоже ничего не известно. Когда мы познакомились, эту женщину не называли настоящим именем. Жестокий вельможа дара, против которого мы вместе сражались, дал ей прозвище «Покорность».

– Лжешь! – Вадьу фыркнула. – Твой болтливый язык, должно быть, самая сильная мышца в твоем худосочном теле. Ты не воин.

– Не обязательно сражаться оружием, которое рубит и проламывает кости, – возразил Ога и пересказал девочке историю о том, как они с Гозтан спасли носильщиков от плетки капитана Датамы. – С тех пор мы не встречались, но я знаю, что женщина эта хитроумна, как серебристая снежная лисица, и решительна, как огнедышащий гаринафин, – заключил сказитель. – Она отважна, сурова и верна духу льуку, как и все воины, что одолели властителей Дара. Мне хотелось подружиться с ней и назвать са-тааса, но она ни на миг не забыла, что я ее враг.

Гозтан уставилась на Огу, безуспешно борясь с обуревавшими ее чувствами.

– Почему ты не сказал мне то, что я хотела услышать? – Лицо пэкьу-тааса спряталось в тени, а голос ее дрожал от рвущегося наружу гнева. Она с вызовом посмотрела на Огу. – Эта женщина не считает тебя другом. Да ты даже имени ее не знаешь. Зачем ее спасать?

– Потому что несправедливо, когда невинные страдают от прихотей власть имущих. Потакать этому – удел трусов, – ответил Ога. – Пэкьу-тааса, разве вы забыли истории, что я рассказывал вам, вашим братьям и сестрам? О высоком дереве, укрывшем птенцов от бури, несмотря на то что буря разнесла его в труху? Может, я и не читал книг, написанных мудрецами моего народа, но стараюсь жить по их заповедям.

– И это единственная причина? – разочарованно протянула пэкьу-тааса.

Ога перевел дух:

– Пэкьу-тааса, я не просто хочу ее спасти. Я также не желаю, чтобы вы потеряли расположение отца.

– Что это значит?

– Если вы навредите женщине, которая сослужила великую службу вашему народу, или того хуже, убьете ее, ваш отец этого никогда не простит.

– Какое тебе дело до того, что со мной будет? Это ведь я доложила отцу, что ты рассказываешь истории, от которых наш дух слабеет.

– Пэкьу-тааса, вы поступили так, как считали правильным. Эта верность долгу – искра надежды для вашего народа. Если бы вы только пожелали увидеть верный путь…

– Хватит уже запутывать меня лживыми речами! Тебя не волнует судьба льуку. Так почему тебя волнует моя судьба?

Ога внимательно посмотрел на нее. Когда он вновь заговорил, его голос звучал ласково, но твердо, как у терпеливого учителя:

– В Дара считается, что между учителем и учеником существует священная связь. Я ваш раб, пэкьу-тааса, но в то же время и учитель. Мой долг – предостерегать вас от поступков, которые могут привести к тяжким последствиям, и я не отказываюсь от этого долга лишь потому, что вам не понравились мои уроки.

– То есть ты готов пойти на смерть во имя идеалов своей страны, хотя имеешь возможность отомстить мне, унизить меня и обречь на изгнание? Но почему?

– Такова моя природа.

Вадьу уставилась на Огу, стиснув зубы и сощурив глаза. Секундой спустя она тяжело вздохнула:

– Хорошо. Вижу, что тебе по-прежнему можно доверять.

– То есть… – Ога наклонил голову и оценивающе посмотрел на Вадьу. – Вы проверяли меня, а не ее?

Вадьу кивнула:

– Я поняла, что пленница говорит правду, как только она потребовала позвать тебя.

– И каким же образом?

– Пэкьу должен уметь отличать правду от лжи, – ответила Вадьу. – По сравнению с другими рабами у тебя больше привилегий, но при этом за тобой и строже всего следят. У шпиона просто не было бы возможности сговориться с тобой.

– Вот оно что.

– Я решила проверить, какого цвета твое сердце, и узнать, действительно ли ты веришь в свои истории.

– А если бы я не прошел проверку? – осведомился сказитель.

Вадьу описала палицей дугу, и потревоженный ветер подул в лица Оги и Гозтан. Таков был ответ пэкьу-тааса.

Вадьу повернулась к Гозтан и ослабила веревки, удерживавшие во рту кляп, а затем и те, которыми были связаны руки и ноги женщины. Тан пошевелила затекшей челюстью, потом принялась растирать запястья и лодыжки. Все-таки она успеет на встречу с пэкьу.

– Сними с него ошейник. – Вадьу бросила Гозтан потертый костяной ключ. – Когда будешь готова, возьми Огу с собой в Татен.

– А разве он не отправится вместе с экспедицией?

– Я передумала, – важно ответила Вадьу. – Это я потребовала отослать его, но теперь хочу, чтобы Ога остался. Решение за мной.

Гозтан ожидала, что старик начнет спорить – она прекрасно помнила, как сильно он мечтал вернуться к семье в Дара, – но Ога просто поклонился Вадьу. А когда выпрямился, на лице его было заметно облегчение. В ответ на вопросительный взгляд Гозтан он лишь едва заметно мотнул головой.

Гозтан проглотила уже готовые сорваться с языка слова. На нее вдруг ледяным потоком нахлынуло разочарование.

«Еще одна ложь».

– Попрошу отца назначить тебя моим личным перевспоминателем, – сказала Вадьу. – Ты больше не будешь нас учить. Вместо сказочного прошлого Дара станешь перевспоминать насущное настоящее льуку. Веди историю моего отца, Ога-Перевспоминатель, и смотри, рассказывай ее хорошо. Надо сложить подробности отцовской жизни в могучую легенду, которая поразит жителей Дара, когда мы подчиним их себе. Не допускай новых ошибок, не зарывай в землю свой талант.

С этими словами Вадьу развернулась и пошла прочь.

– Пэкьу-тааса, постой! – окликнула Гозтан удаляющуюся фигурку.

Но девочка даже не замедлила шаг.

– Я же сказала: возвращайтесь, когда будете готовы. Я иду домой к отцу.

– А как же твой план? Ты ведь хотела привести меня к пэкьу и рассказать, будто я спасла тебя от Корвы! – крикнула Гозтан.

– Ога напомнил мне, что отец наверняка раскусит мою ложь и перестанет мне доверять. Если я хочу однажды занять его место, то не могу рисковать. Быть может, признав свою ошибку и слабость, я таким образом лишь укреплю его расположение. Ога, я не настолько безнадежная ученица, как ты считаешь.

Она скрылась во тьме. Гозтан разомкнула костяной ошейник Оги. Старик-дара потер шею.

– Столько лет прошло, а язык у тебя по-прежнему без костей, – заметила Гозтан.

Ога замер. Секунду спустя он повернулся к Гозтан и набрал воздуха, как будто собирался приступить к пространным объяснениям.

Однако женщина не дала ему такой возможности, заявив:

– Пусть мы не можем быть вотан-са-тааса, я устала от постоянной лжи. Думаю, мы оба заслуживаем чего-нибудь более или менее правдивого.

Ога тяжело вздохнул:

– Я сказал пэкьу-тааса чистую правду.

– Но не всю, – возразила Гозтан. – Я знаю, как ты скучаешь по семье. Эта экспедиция была для тебя единственной возможностью вернуться домой. Однако ты нисколько не возражал, когда Вадьу разрушила твои надежды. Ты как будто даже обрадовался, что остаешься. Неужели у экспедиции нет ни единого шанса на успех?

– Невозможно описать всю мощь Стены Бурь тем, кто не видел ее. Я хочу узреть свою семью, будучи живым, а не бесплотным призраком, пересекшим Реку-по-которой-ничего-не-плавает. Не заручившись помощью богов Дара, экспедиция не переживет плавание.

Оглядев мужчин и женщин, мирно спящих вокруг костра и убежденных в собственной неуязвимости, Гозтан едва не сорвалась к Большому шатру, чтобы уговорить Тенрьо пересмотреть свой безумный план. Но ей было легко представить, как отнесется пэкьу к тану, распространяющему пораженческие настроения среди воинов, специально отобранных, чтобы воплотить в жизнь величайшую мечту вождя.

Без нее Пять племен Рога вновь начнут междоусобицы. Наро и кулеки, которые лежали сейчас у костра, все равно отправятся в безнадежное путешествие, а тех, кто откажется, пэкьу казнит и заменит новыми добровольцами. Так или иначе, у Гозтан не получится никого спасти.

– Когда нечем остановить большую волну, остается только взять самых близких и подняться как можно выше, – сказал Ога.

Гозтан горько усмехнулась:

– И как это изречение соотносится с басней про дерево, которую ты только что напомнил своей юной хозяйке? Что ближе твоей природе?

– Баснями сыт не будешь, да и вообще: сколько людей, столько и мнений, – ответил Ога. – Ты вправе оценивать мои поступки через призму своих ожиданий. Я же буду просто благодарить судьбу за то, что позволила мне встретить еще один рассвет.

Гозтан вновь обратила внимание на шрамы на теле Оги и кровь, сочившуюся из ссадин на его шее.

«На войне мы уподобляемся нашим врагам. Какое я имею право требовать от этого человека честности и постоянства в суждениях?» – подумала она.

Однажды Ога Кидосу спас незнакомцев – варваров, по его понятиям, – солгав в лицо своему повелителю. Сегодня он спас саму Гозтан, сказав правду, несмотря на угрозу собственной жизни. Однажды он раскусил ее притворство перед Датамой, но не доложил об увиденном, позволив свершиться плану пэкьу, хотя тот был направлен против его соотечественников. Сегодня он кое о чем умолчал, чтобы спасти свою шкуру, тем самым обрекая экспедицию воинов льуку на гибель в неистовой буре.

Гозтан никак не удавалось распутать замысловатый клубок из восхищения, любопытства и ненависти; ее влекло к этому человеку, и одновременно она чувствовала себя виноватой перед ним. Понять чью-либо природу непросто, тем более когда речь идет о дара вроде Оги Кидосу.

– Только не подумай, что я решил напоследок обмануть пэкьу-тааса, – промолвил он. – Я действительно забочусь о ней как о своей ученице. Эта девочка умна и честолюбива, а главное – способна взглянуть на положение вещей чужими глазами.

– Думаешь, она тебя жалеет? – удивленно спросила Гозтан.

– Ну, жалеет вряд ли. – Ога покачал головой. – Скорее… сочувствует. У нее хорошо получается угождать отцу и другим танам, а для этого необходимо уметь оценивать мир с их точки зрения. Может, когда-нибудь, когда пэкьу Тенрьо отправится на облачном гаринафине за горные вершины на Краю Света, Вадьу займет его место, увидит мудрость в моих историях и освободит меня и других пленников. Может, тогда боги Дара откроют проход в Стене Бурь, чтобы мы смогли спокойно вернуться домой.

– Ты возлагаешь слишком большие надежды на одного человека, – заметила Гозтан.

– Что плохого в надежде, когда все, что тебе остается, это жизнь, подобная смерти и полная безысходности?

«Действительно, что в этом плохого? – мысленно согласилась с ним Гозтан. – Ога не пророк. Откуда ему знать, что экспедиция не переживет путешествия? Пэкьу не верит в судьбу. Даже боги Дара могут уступить силе воинов льуку. Пэкьу прав: если льуку хотят начать все заново, нужно смотреть на вещи шире и не довольствоваться прежними достижениями».

Ее собственная бездеятельность лишь подтверждала это.

Гозтан посмотрела на долговязого Огу, на его бледную кожу, блестящую в свете почти потухшего костра, и ей вдруг отчаянно захотелось овладеть им, изучить изнутри, узнать, кто же этот человек на самом деле.

Женщина вздрогнула. Неужто это знак свыше? Безмолвная подсказка богов? Неужели то же самое чувствовали Кикисаво и Афир, влезая на спину гаринафина и осознавая, что впредь уже ничего не будет так, как прежде?

Оге были неведомы политические хитросплетения, в которых запуталась Гозтан. Он был сам по себе, не обладал никакой властью и не участвовал в битве клановых интересов, грозивших разделить Пять племен Рога. Его кожа была почти такой же бледной, как у льуку, что среди дара встречалось редко. Никто не станет задавать вопросов, если она решит воплотить в жизнь свой замысел.

Но прежде всего Ога Кидосу показался ей красивым. В нем не было той молодецкой силы, как в ее мужьях, но, что уж греха таить, влечение Гозтан к каждому из супругов было напрямую связано с их амбициями и тайными намерениями. А вот Ога привлекал ее просто сам по себе. Ей не хотелось ни с кем им делиться.

Возможно, он станет решением проблемы, мучившей Гозтан долгие годы.

– Идем в мой шатер.

Ога послушно последовал за ней.

## Часть вторая. Первые всходы

### Глава 7. Погоня за бурей

Сразу за Стеной Бурь, пятый месяц первого года правления Сезона Бурь (через полгода после гибели императора Рагина и пэкьу Тенрьо в битве в заливе Затин)

Десять кораблей Дара мирно покачивались на спокойных волнах в окружении громадных крубенов, словно китята посреди взрослых особей. Мужчины и женщины плясали на палубах, улюлюкали и смеялись, не веря, что без потерь прошли под легендарной Стеной Бурь.

Погодное чудо нависало на юге подобно горной гряде из вихрей, тайфунов и проливных дождей. Дождевая пелена была настолько плотной, что казалась монолитной, а в клубящихся облаках постоянно сверкали молнии размером с копье Фитовэо. Небольшие вихри – каждый из которых сам по себе мог уничтожить отдельный остров, но здесь, среди достающих до небес бурных столпов, казался крошечным, словно кучка камней на фоне горы Киджи, – то и дело отрывались от стены, отправляясь кружить над открытым морем, развеиваясь по мере отдаления от легендарного природного феномена.

От флотилии городов-кораблей льуку не осталось и следа; Стена Бурь поглотила все: так купологоловый кит проглатывает колонию криля. Она словно бы напоминала: все людские творения ничтожны перед силой природы.

Матросы отвязали от хвостов крубенов толстые буксирные канаты. Величественные чешуйчатые киты синхронно выпустили фонтанчики брызг, и флотилию Дара опутали радуги. Доброе предзнаменование. Что-то прогудев людям на прощание (от низкого гула, усиленного водой, задрожал и заскрипел ладно сбитый палубный настил), крубены дружно повернулись к северу. Они шлепали по воде громадными хвостами; их длинные рога покачивались, словно стрелки божественных компасов, пока не скрылись под водой. На юте «Прогоняющей скорбь», флагманского корабля скромной флотилии, стояли два человека.

– Благодарю тебя, Хозяин Морей, – прошептала женщина, которая прежде была известна как императрица Юна, а ныне снова звалась принцессой Тэрой. Она отвесила волнам поклон-джири.

– Жаль, что мы не можем животных этих на службу принимать, – заметил Таквал Арагоз, несостоявшийся пэкьу агонов, жених Тэры. – Они бы оказали нам непревзойденную неоценимую помощь. Да и спокойнее с ними было бы существовать.

Принцесса с трудом сдержала улыбку. За несколько месяцев в Дара Таквал научился бегло говорить на их языке, но напыщенные речи ему пока не давались.

– Если верить поточникам, есть четыре могучие силы, к которым можно воззвать, но которыми нельзя управлять: мощь крубена, благосклонность богов, доверие народа… – Она остановилась.

– А четвертая? – спросил Таквал.

– Сердце возлюбленного, – ответила девушка.

Они улыбнулись друг другу: робко, неуверенно и сдержанно.

Сердце Тэры защемило от воспоминаний о Дзоми Кидосу – умнейшей и прекраснейшей женщине, которая была ее первой любовью. До сих пор, просыпаясь по утрам, Тэра по привычке искала рядом Дзоми. Она копила истории, надеясь однажды пересказать их ей, и испытывала раздражение, когда писчий нож оказывался тупым – Дзоми всегда вовремя затачивала его. Но сейчас принцесса собрала волю в кулак и прогнала из памяти улыбку Дзоми. Нужно было сосредоточиться на настоящем и будущем.

– Корабль! – нарушил неловкую тишину впередсмотрящий на мачте. Он указал на восток, и его голос тут же дрогнул. – Город-корабль.

Впередсмотрящие на других судах подтвердили новость, и ликование на палубах вмиг сменилось испугом. Откуда вдруг взяться кораблю, когда весь флот льуку был перемолот Стеной Бурь?

Тэра и Таквал подбежали к бизань-мачте и вскарабкались по снастям. Уже на полпути они увидели на горизонте громадное судно – с такого расстояния лишь темное пятнышко на границе моря и неба. Его многочисленные мачты топорщились на горизонтальной палубе, словно длинные волоски на спине гусеницы.

– Гаринафин! Гаринафин! – сообщил впередсмотрящий.

И действительно, над далеким кораблем, вычерчивая детские каракули на гладком листе небес, кружила знакомая крылатая фигура. Издалека было сложно понять, направлялся ли гаринафин в их сторону. Хотя куда же еще, как не к ним?

– Видели, как он взлетел? – спросил Таквал двух моряков на грот-мачте. – Под резким… колким… нет, острым углом?

Матросы не удосужились ответить, продолжая переговариваться между собой. Прикрывая глаза ладонями, они оживленно указывали на крылатого зверя.

– Немедленно доложите, под каким углом взлетал гаринафин, – негромко приказала Тэра.

– Ренга… То есть ваше высочество! – Оба впередсмотрящих разом повернулись к ней. – Мы этого не знаем. Когда увидели корабль, гаринафин уже был в воздухе.

Тэра чувствовала, что Таквал весь кипит от обиды и негодования. Кроме невесты, никто из тысячи с лишним участников экспедиции не хотел с ним знаться. Несмотря на то что он был равноправным командующим флотилией наряду с принцессой Тэрой, матросы-дара либо делали вид, что не замечают Таквала, либо презрительно высказывались о нем за его спиной. Разумеется, это ставило под угрозу союз дара и агонов.

– Угол взлета может многое рассказать о состоянии гаринафина, – хмуро шепнул Таквал Тэре. – Это как с коровами: если лепешки жидкие, быстро не побежит.

Девушка ободрительно тронула его за плечо. Она твердо разъяснила капитанам и офицерам, что приказы Таквала следует выполнять, как ее собственные, и по всем вопросам советовалась с женихом. Но после вторжения льуку предрассудки в отношении степняков еще не выветрились, и команда судна не доверяла чужаку, несмотря на то, что агоны и льуку были врагами. Тэра не могла заставить матросов в один миг зауважать Таквала. Ему предстояло самому заслужить их расположение.

– Почему этот корабль не пошел сквозь Стену Бурь вместе с остальной флотилией? – удивилась принцесса, стараясь думать о насущных проблемах.

– Скорее всего, таков был приказ командующего. Тан-гаринафин Пэтан Тава славится осторожностью и предусмотрительностью, – ответил Таквал. – Я услышал о нем по пути сюда. Говорят, что в любой битве он никогда разом не бросает все силы в атаку, а непременно оставляет резерв.

Сердце Тэры забилось так, что аж в груди заныло. Она еще помнила сражение с одиноким гаринафином, пережившим гибель флота льуку в Стене Бурь. Эта схватка едва не стала для нее смертельной. Теперь, без помощи крубенов, новую атаку крылатого зверя вряд ли получится отразить.

– Может, опять погрузиться под воду? – предложил Таквал. – У нас, агонов, принято прятаться, если оказываешься против гаринафина без гаринафина.

– Это не выход, – возразила Тэра. – Погрузившись на глубину, мы сможем лишь дрейфовать по течению. Город-корабль движется на всех парусах и быстро нас настигнет. Да и нельзя же постоянно оставаться под водой. Рано или поздно придется подняться, и мы станем легкой мишенью.

– Тогда оставим два корабля прикрывать отступление, – настаивал Таквал. – Они погибнут, но остальные успеют уйти.

– Это всего лишь первая стычка с льуку, а ты уже предлагаешь пожертвовать половиной флота? – Девушка возмущенно посмотрела на него.

– Так поступают воины агонов, чтобы спасти племя. Я с радостью возглавлю тех, кто отважится остаться. Мы ляжем костьми и образуем стену, о которой в будущем сложат такие легенды, что истории о Стене Бурь померкнут на их фоне. Мы станем жить в песнях. – Таквал сорвал с шеи кожаный шнурок. – Этот амулет из камней, найденных в печеночно-мочевом пузыре гаринафина, позволит моим соотечественникам…

– Стоп-стоп! Что еще за печеночно-мочевой пузырь?.. Ты имеешь в виду небольшой орган рядом с печенью, похожий на кошель? Желчный пузырь?

– Точно, желчный. Камни из желчного пузыря позволят моим соотечественникам понять, что я передал тебе все свои полномочия перед тем, как испустить дух. Не самый безоблачный выход, но, когда ты окажешься в Гондэ…

– А ну прекрати! – возмутилась Тэра. От некоторых идей Таквала ей одновременно хотелось плакать, смеяться и ругаться. Вдобавок его дара, которому он обучался как у вельмож, так у и простолюдинов из флота Мапидэрэ, пестрил совершенно неуместными идиомами. – Что за навязчивые мысли о продолжении жизни в песнях и легендах? Чем тебя этот мир не устраивает? Мы пребываем здесь и сейчас, между Вуалью Воплощения и Рекой-по-которой-ничего-не-плавает. И в наших силах кое-что в этом мире изменить. Каждый участник нашей экспедиции обладает уникальными знаниями и навыками. И вообще, любой человек незаменим. Самопожертвование – не решение всех проблем. Это самый простой выход. Я собираюсь привести в Гондэ все корабли с полным экипажем, включая и тебя.

Таквал был до глубины души изумлен подобной реакцией: командиры агонов привыкли рассуждать иначе.

– Как же ты собираешься… отбиться от гаринафина?

– Это самое интересное, – с решительным видом ответила Тэра. – В нашем распоряжении есть примерно час. Рассказывай все, что знаешь о поведении гаринафинов во время долгих путешествий.


За свою тридцатилетнюю военную карьеру – сперва он служил под началом хитроумного пэкьу Тенрьо, а затем требовательного пэкьу-тааса Кудьу – Тооф летал на дюжине гаринафинов и побывал в сотне сражений. По логике вещей, он должен был хладнокровно встречать любую угрозу.

И тем не менее в ходе этой разведывательной миссии Тооф испытывал такой же страх, как и в самый первый раз, когда его, пятнадцатилетнего мальчишку, отправили в одиночку разбираться с затаившимися саблезубыми тиграми.

Тана, десятилетняя самка гаринафина, на которой летал Тооф, задрожала под седлом, разминая и растягивая затекшие от длительного простоя крылья. Она как будто тоже волновалась. Команда Тоофа, в целях экономии подъемного газа сокращенная на время морского похода до четырех человек, молча держалась за стропы, надетые на Тану. Никто не болтал попусту, не распевал воодушевляющие боевые песни.

Людям было страшно. Можно ли винить их за это? За всю историю степного народа никто еще не летал на гаринафинах в таких условиях.

По левую руку от них нависала Стена Бурь, непроницаемая искрящаяся водная преграда, в которой сверкали молнии. Только что она, словно ненасытное чудовище, проглотила тысячи соратников Тоофа. Внизу раскинулся бескрайний океан, по которому флотилия льуку шла несколько месяцев, не видя земли. Тоофу казалось, что он участвует в какой-то сцене из древнего мифа или же оказался в кошмарных видениях шаманов, щедро подпитанных тольусой. Он словно бы попал в первобытные времена, когда боги льуку еще не приняли человеческий облик, а постоянно преображались вместе с природой, вылепляя мир, как будто тот был сделан из глины.

По мере приближения к целям – десяти маленьким кораблям, сгрудившимся в море подобно стайке дельфинов, – волнение наездника лишь усиливалось. Он приказал гаринафину снизиться. Тяжело сглотнул, увлажнив пересохшее горло, и прикинул курс, которым можно провести Тану над судами Дара и позволить ей своим огненным дыханием подпалить такелаж и поджарить матросов.

По правде говоря, тревога Тоофа отчасти объяснялась тем, что он не был уверен, что кораблями Дара управляют люди. Иначе каким же образом эти крошечные суденышки, болтающиеся на волнах, будто игрушки арукуро токуа, пережили проход сквозь Стену Бурь? Либо их экипажи состоят из призраков и духов, либо им подчиняются некие могущественные, непостижимые для простых смертных силы. Вдруг огонь гаринафина их не возьмет?

Словно бы в ответ на его распалившиеся фантазии, с палуб в воздух поднялись какие-то громадные плоские фигуры и двинулись навстречу Тане и наездникам. Были ли это легендарные воздушные корабли Дара, о которых предупреждал пэкьу Тенрьо? Или какое-то новое оружие, изобретенное варварами, чтобы уничтожить льуку? После всего увиденного ранее ничто уже не казалось Тоофу невозможным.

Тана вдруг застонала, встревоженно растопырила ноздри и резко подалась вправо, в сторону от неизвестных фигур. Вместо того чтобы пролететь над кораблями, она тратила драгоценный подъемный газ, облетая их по широкой дуге. Теперь атаковать было невозможно.

– О-о-о… э-э-э… – Радия, дозорная-пращница, которая сидела слева, занимая самую выгодную позиции для обзора, потеряла дар речи.

– С-с-с… с-с-саб… – Тооф чувствовал себя не лучше.

– Эй, что вы там бормочете? – спросил Воки, правый дозорный-пращник.

Они с Офлиу, расположившимся сзади дозорным-копьеметателем, поднялись по стропам над правым плечом Таны, чтобы лучше разглядеть, что происходит.

– С-с-с… с-с-саб…

– Л-л-л-л… л-лет-тя-я-я…

– А… о…

– Бу… бу…

Тана фыркнула и резво замахала крыльями, чтобы отлететь как можно дальше. Зрелище над кораблями Дара напугало ее еще сильнее, чем наездников: в воздух размашистыми прыжками поднимались десять ярких саблезубых тигров, каждый почти в двадцать пять футов длиной и в дюжину футов высотой.

Саблезубые тигры были одними из немногих степных хищников, которых боялись гаринафины. Эти гигантские рыжие кошки, каждая размером с нескольких шерстистых коров, обладали парой кривых клыков, способных пронзить толстую шкуру крылатого зверя. Самцы саблезубых тигров обычно вели бродячий образ жизни и охотились в одиночку, а самки с тигрятами собирались в большие группы и преследовали жертв сообща. Благодаря острым когтям, длинным клыкам и развитой мускулатуре саблезубые тигры представляли большую угрозу для молодых гаринафинов, которым не хватало выносливости для долгих полетов, да и взрослого тоже вполне могли одолеть, накинувшись всей стаей. В тигриных клыках не содержалось яда, но микробы из зловонной пасти попадали в раны, отчего те гноились. Некоторые тигры были настолько умны, что перво-наперво прокусывали крылья гаринафинов, после чего в течение нескольких дней и ночей гнали добычу по бескрайней степи, пока ослабевшая от заражения жертва не сдавалась. Но самой страшной была способность тигров вводить добычу в ступор молчаливым рыком. Многое повидавшие на своем веку старики рассказывали, как саблезубые тигры порой окружали целые стада диких быков и открывали пасти. Ни звука не доносилось из их огромных глоток, но зазевавшиеся быки вдруг падали наземь, как будто парализованные некоей невидимой силой. Никто толком не понимал, какой магией владели тигры, и охотники, как правило, избегали встречи с ними, не желая лишний раз рисковать.

Таким образом, нападение гигантских летающих саблезубых тигров было, вне всякого сомнения, самым страшным, что только мог представить себе гаринафин.

Экипаж Таны довольно долго глазел на кошмарные создания, чтобы осознать, что они ненастоящие. Стало ясно, что тигры сконструированы из некоего полупрозрачного материала (возможно, шелка: с ним льуку были знакомы благодаря трофеям, добытым у адмирала Криты), который натянули на прочную раму, привязанную к кораблям длинными тонкими веревками. С помощью этих веревок дара заставляли тигров взмывать в воздух, нырять, кружиться и прыгать.

Эти приспособления, очевидно, не были оружием – Тана одним ударом лапы могла разбить их на куски. Действительно, пока самка гаринафина трусливо держалась в отдалении, наездники увидели, как один «тигр», явно собранный наспех, оторвался от каркаса и, словно опавший с дерева лист, опустился на волны.

Но, как бы Тооф ни пришпоривал Тану, та отказывалась приближаться к искусственным саблезубым тиграм. Несколько раз она даже оборачивалась, выгнув длинную жилистую шею, и с укоризной смотрела на наездника, тихо рыча и по-собачьи скаля длинные и острые верхние зубы.

Тооф был обескуражен и не знал, что делать. Подобное непослушание со стороны хорошо обученного и опытного боевого гаринафина было просто неслыханным. Его прежние ездовые животные не вели себя так даже в кровавых битвах, когда воздух наполнялся запахом горелой плоти, а гаринафины падали с небес огненными метеорами.

– Тана, как и мы, устала и растерялась, – сказала Радия. По опыту она как наездница лишь немного уступала Тоофу. – В таком состоянии даже безобидные шелковые тигры могут напугать. Бедняжка совершенно запуталась и вдобавок выбилась из сил.

Тооф посмотрел на Радию и понял, что разведчица права. После года странствий по бескрайнему океану вся команда льуку здорово устала. Люди давно уже не видели ничего, кроме сушеного мяса и затхлой воды. Такой рацион не утолял голода, не придавал сил. Кожа да кости – так можно было теперь охарактеризовать экипаж города-корабля. Даже в этом коротком простом полете у самого Тоофа началась одышка, а Тане приходилось и того хуже. В целях экономии пищи взрослых гаринафинов держали на колючках и сене; нормы потребления у них были не менее строгими, чем у людей. От такой диеты животные были здорово истощены и не могли накапливать газ, необходимый для продолжительных полетов. Из трех взрослых боевых гаринафинов, находившихся на корабле, два вовсе не могли подняться в воздух, а Тана взлетела с палубы настолько неуверенно и под таким неудачным углом, что команда испугалась, как бы им всем не упасть в море. Почти все время путешествия гаринафины сидели в трюме, их лишь несколько раз выводили на палубу для прогулки. Сегодня Тана впервые за год получила возможность расправить крылья. После гибели флотилии льуку, да еще и на незнакомой территории, гаринафин мог даже потерять рассудок. Немудрено, что Тану напугали шелковые тигры.

– Возвращаемся, – решил Тооф. – Иначе Тана не выдержит.

– Наку не понравится такое оправдание.

– Порадуем Наку известием о том, что корабли варваров движутся медленно, а потому в открытом море он легко их настигнет.


Гаринафин описал над флотилией еще один широкий круг и полетел назад, к городу-кораблю. Когда силуэт крылатого зверя скрылся вдали, экипажи кораблей Дара вновь разразились радостными криками. Они благополучно миновали Стену Бурь, а потом еще и прогнали гаринафина: такое событие надо было отпраздновать.

Вечером на борту «Прогоняющей скорбь» закатили настоящий пир. Офицеры со всех кораблей собрались на палубе флагмана, чтобы отведать свежей рыбы, крабов, теплого рисового пива и охлажденного сливового вина. Закололи нескольких баранов, и принц Таквал лично проследил, чтобы их зажарили, как принято у степного народа. Согласно рецепту мясо полагалось готовить без специй, лишь с морской солью (каковой у них имелось в избытке) и каплей сока тольусы (которого у них не было вовсе).

Несколько офицеров держались особняком, по-прежнему не доверяя Таквалу, но большинство охотно подошли к пылающей бронзовой жаровне, над которой жарилась баранина, и приняли угощение от принца агонов. Таквал показал всем, как нужно есть это блюдо: без палочек, голыми руками отрывая сочные куски. Вскоре все с улыбкой смотрели на свои блестящие жирные пальцы.

– Знаш, че тут не хвата? – с набитым ртом пробубнила Типо То, командор морских пехотинцев, плывущих на «Прогоняющей скорбь». Ей хватило такта дожевать сочное мясо, прежде чем продолжить. – Салата из обезьяньих ягод и ледяной дыни. У нас в деревне на острове Волчья Лапа это коронное блюдо.

– Звучит заманчиво, – ответил Таквал. – Но оно не слишком сладкое… или склизкое?

До этой минуты принц и командор морских пехотинцев обменялись от силы парой слов.

– В том-то и фишка. Нужно сочетать одно с другим, твердое и мягкое, самые разные вкусы… чтобы было сладко, но не приторно, а от соли язык не щипало. – Типо То откусила еще один кусок мяса и с аппетитом прожевала его.

– Не сомневаюсь, что нам еще представится возможность соединить кухни агонов и дара, – с улыбкой сказал Таквал. – Мы создадим такие вкусы, которые поразят и людей, и богов.

Ничто так не сближает людей, как совместная трапеза.

Если Таквал и Типо То общались вполне дружески, то рядом с ними беседа шла в более официальной манере.

– Ваше высочество, идея раскрасить сигнальные змеи под саблезубых тигров была невероятно оригинальной, – одобрительно произнесла Сами Фитадапу, участница программы «Золотой карп» и приближенная покойного императора Рагина. По рекомендации Тэры она работала в тайной лаборатории в Хаане, где препарировала гаринафинов, чтобы узнать их секреты. В благодарность за столь высокую оценку ее таланта Сами вызвалась сопровождать принцессу в поездке в Гондэ. – Вы проявили находчивость.

– Это заслуга пэкьу-тааса, – ответила Тэра.

Она пыталась в короткий срок выучить как можно больше агонских слов и пользовалась ими в повседневной речи, подавая пример остальным. Таквал объяснял, что языки, на которых говорили агоны и льуку, были в целом похожи и понятны обоим народам, но в то же время существовали различия, благодаря которым можно было четко отличить одних от других. Эти различия укрепились в первую очередь из-за того, что льуку преимущественно использовали наречие клана Роатан, а агоны, соответственно, – наречие клана Арагоз. Принцесса рассудила, что для успеха их миссии необходимо овладеть как языком союзников, так и языком врагов.

Тэра поклонилась Таквалу и осталась в позе джири. Спустя несколько секунд другие повторили ее уважительный жест. Таквал застыл у жаровни с шампуром и вилкой в руках, неуклюже улыбнулся и утер пот со лба.

Принцесса широко улыбнулась и промолвила:

– Мы не смогли бы прогнать льуку, если бы не познания Таквала в отношении гаринафинов. Он знал об их извечном страхе перед саблезубыми тиграми и о том, чем чревата для крылатых зверей перевозка через океан. Этот гаринафин истратил остатки своего подъемного газа и в ближайшее время не поднимется в воздух.

Сами кивнула и подняла кубок за принца агонов. Отложив шампур, Таквал поднял кубок в ответ и осушил его одним залпом.

– Хотя задумка принадлежала нам с Тэрой, – обратился он к собравшимся, – мы не добились бы успеха, если бы строители змеев не успели так быстро переделать их. Так выпьем же за всех, кто помогал гнуть бамбук, кроить шелк и рисовать тигриные полоски.

Команда дружно подняла кубки, шепча слова благодарности в адрес принца.

– Он говорит так, будто все было степенно и организованно, – шепнула одна женщина-матрос другой. – А между тем на палубе такой бардак творился, я прямо не знала, куда деваться.

– Удивительно, что эти штуки вообще взлетели, – ответила ее подруга. – Надеюсь, впредь мы все будем делать по плану.

– Цыц, болтушки! – Командор Типо То бросила на парочку испепеляющий взгляд.

Таквал слегка покраснел, но продолжил речь как ни в чем не бывало:

– Экипаж гаринафина – грозная и хорошо обученная боевая единица, гораздо опаснее, чем каждый его член по отдельности. Пока мы считаем друг друга братьями и сестрами, в битвах нас ждет успех.

Тэра была довольна. Таквал – молодой и еще не слишком опытный вождь, но у него, безусловно, есть чутье. Она намеренно отметила его вклад в сегодняшнюю победу, и он сразу сообразил, что должен разделить почести с другими. Маленький шаг к тому, чтобы сплотить участников экспедиции из двух разных народов в одну большую семью, в единое племя.

– Однако опасность еще не миновала, – сказала Тэра, разбавляя бочку меда ложкой дегтя. – Когда город-корабль мчится на всех парусах, он быстрее нас. Если будем просто убегать, нас рано или поздно настигнут, и тогда мы уже не сможем отпугнуть гаринафинов тиграми из шелка и бамбука. Наши маленькие суда недостаточно вооружены, чтобы биться с городом-кораблем. Они по-прежнему остаются охотниками, а мы – добычей. Поэтому давайте вместе подумаем, как найти выход из этого положения.


Наку Китансли, тан племени Второго Пальца и капитан «Бескрайнего простора», единственного корабля льуку, пережившего трагическую попытку пройти сквозь Стену Бурь, никак не мог уснуть. Его команда была на грани мятежа.

Поначалу воины радовались, что уцелели, в то время как остальные погибли, считая это знаком богов Укьу и Дара – кто бы ни правил этими водами. Но после известия о том, что единственный способный летать гаринафин был напуган шелковыми саблезубыми тиграми и вынужден вернуться восвояси, боевой дух на корабле упал ниже некуда.

Нужно было как-то поднять его, но никакого надежного способа капитан придумать не мог.

О том, чтобы добавить корма норовистым гаринафинам и опять атаковать, когда животные накопят достаточно газа и вновь преисполнятся уверенности, не могло быть и речи. В степи любая затянувшаяся снежная буря может привести к голоду, и всякий льуку знал, что и человеку, и зверю нужно много времени, чтобы набраться сил после долгого голодания. Да к тому же после года плавания на «Бескрайнем просторе» не осталось достаточно провианта, чтобы прокормить команду на обратном пути в Укьу. Тут уж не до гаринафинов.

В этом-то и заключалась главная проблема Наку. Он ясно понимал, что провианта не хватит, даже если урезать пайки в шестнадцать раз. Экспедицию снарядили из расчета, что в Дара ее встретят обосновавшиеся там соотечественники, воины пэкьу Тенрьо. Бесцельное двухгодичное скитание по морям в их изначальные планы не входило. И теперь на горизонте явственно замаячил призрак каннибализма, а то и чего похуже.

Наку уже пришлось выпороть и выбросить за борт нескольких матросов, пойманных за попыткой украсть из трюма тольусу и сушеное мясо. «Давайте же умрем красиво! Устроим последний пир перед тем, как соединимся с облачными гаринафинами! – призывал главарь злоумышленников. – Потешим себя напоследок, погибнем с полным брюхом, созерцая чудесные видения!»

Последним лучом надежды для тана-тигра оставался флот Дара. Корабли, явившиеся из-за Стены Бурь, могли направляться только в одну сторону: на родину льуку. Если захватить содержимое их битком набитых трюмов, Наку сумеет довести свой корабль до дома. Образно выражаясь, флотилия Дара была отарой откормленных овец, а город-корабль льуку – голодным волком, которому крайне необходимо нагулять жир перед наступлением зимы.

Наку Китансли приказал достать и установить все имеющиеся у них паруса и латы[2]. Лес мачт «Бескрайнего простора» оброс новыми ветвями и листвой, ловившей мельчайшие дуновения ветра. Бесчисленные трюмсели, мунсели, паруса-гребни и паруса-бабочки, даже «осенние коконы» – огромные шарообразные паруса без лат, которые крепились только на леерах и подходили исключительно для плавания в спокойном море при попутном береговом ветре, – выжимали все доступные капли скорости, чтобы помочь городу-кораблю преследовать флотилию противника. Даже старые морские волки, учившиеся управляться с этими рукотворными островами непосредственно у прежних экипажей императора Мапидэрэ, невольно вздрагивали, когда им приходилось устанавливать такую оснастку вблизи от Стены Бурь. Но с каждым днем «Бескрайний простор» приближался к своей добыче.


С каждым восходом солнца город-корабль становился все ближе. Тэра и Таквал оживленно обсуждали план дальнейших действий.

– Нужно драться, – настаивал Таквал.

– И как? – спросила Тэра. – Даже самые большие наши камнеметы не пробьют такую плотную обшивку.

Она была права. Город-корабль настолько превосходил размерами их суда, что сражение с ним напомнило бы штурм укрепленной городской стены с помощью нескольких телег.

Тэра вызвала на «Прогоняющую скорбь» самых опытных капитанов и морских офицеров. Начался военный совет.

– Может, мы найдем еще какое-нибудь применение воздушным змеям? – первым предложил Таквал. После истории с летучими саблезубыми тиграми воздушные змеи не давали ему покоя.

Принц пояснил, что он имеет в виду. На его взгляд, большое количество парусов превращало город-корабль в удобную движущуюся мишень для лучников, если привязать тех к воздушным змеям и вооружить огненными стрелами.

– Если мы сблизимся на дистанцию полета такой стрелы, льуку смогут послать лодки и коракли на абордаж, – заметил адмирал Миту Росо, главнокомандующий вооруженными силами экспедиции и второй по старшинству после принцессы Тэры (теоретически, с принцем Таквалом он тоже был обязан советоваться). – Кроме того, они получат возможность воспользоваться своими камнеметами. Не сомневаюсь, льуку освоили орудия захваченных судов. А благодаря преимуществу в высоте корабля они сумеют стрелять даже с большего расстояния. – Адмирал пренебрежительно посмотрел на Таквала. – Ваше предложение лишь доказывает, как мало вы понимаете…

– Как говорят мудрецы ано, – перебила Тэра, – дорога к нефритовым залежам иногда начинается с простого булыжника. Даже непрактичная на первый взгляд идея может стать основой более надежного плана.

Миту Росо фыркнул, но ничего не ответил.

Вдохновленные примером Таквала, капитаны и офицеры принялись сыпать предложениями. Тэра нарочно воздерживалась от выражения собственного мнения, позволяя присутствующим свободно дискутировать, ведь, как известно, в споре рождается истина. Но, увы, после подробного обсуждения ни один вариант не выглядел приемлемым.

– Позвольте мне процитировать старинную пословицу агонов, – вновь выступил Таквал. – «Попавшись в капкан, волк откусывает себе лапу…»

– Нет, – перебила его Тэра. – Я знаю, что ты хочешь предложить разделить флотилию и отправить половину кораблей, оснащенных воздушными змеями, чтобы остановить или хотя бы задержать город-корабль, пока другая половина уходит. Это не годится. Мне нужен план, при котором спасутся все до единого.

– Мы не можем уплыть от льуку, драться с ними тоже не можем. Какие у нас еще варианты? – возразил Таквал.

– Кто сказал, что мы не можем драться? – ответила Тэра. – Мы не можем драться с ними в открытую; даже если победим, потери будут большие.

– Я кое-что придумала, наблюдая за китами в поверхностном течении, – вмешался в их спор женский голос.

Все разом повернулись к говорившей – это была Сами Фитадапу.

Клан Фитадапу с острова Руи славился своими китобоями. Дядя Сами был капитаном китобойного судна, и в детстве она вдоль и поперек исходила с ним все прибрежные воды, охотясь на купологоловых и гребнистых китов. Наблюдения за этими величественными и разумными существами отвратили Сами от их убийства и подтолкнули к изучению их повадок. В частности, на Дворцовой экзаменации она, в отличие от большинства испытуемых, представила доклад на нестандартную тему, в котором доказывала, что у китообразных распространено акушерство.

Попав в число фироа (сотни лучших выпускников по итогам Великой экзаменации в Пане), она ходатайствовала перед высочайшим престолом о принятии новых правил охоты на китов. Согласно этим правилам, охотники теперь не убивали жертву, а изматывали ее долгой погоней до тех пор, пока беднягу не вытошнит живым янтарем – так называлась мягкая вязкая субстанция, выделяемая железами купологолового кита. Она ценилась очень высоко и использовалась как компонент при изготовлении духов, благовоний и лекарств, а также для иных нужд.

Стена Бурь, эта природная граница, игравшая столь важную роль в судьбе людей, китам была нипочем. Обросшие морскими ракушками киты, водившиеся в этих неизведанных водах, совершенно не отличались от тех, что плавали вокруг островов Дара. Никто не обращал на них внимания – кроме Сами.

Сами Фитадапу понадобилось немало времени, чтобы подробно описать свой план, вдохновленный наблюдениями за китами. Ей пришлось даже наглядно проиллюстрировать его с помощью массивной восковой таблички и тонких кистей, символизирующих корабли.

Капитаны и офицеры аж обомлели, пытаясь переварить столь оригинальную идею.

– Таких маневров доселе никто не проделывал, – заметил Нмэджи Гон, капитан «Прогоняющей скорбь». – Даже и не знаю, выдержит ли корабль.

– Наши корабли уникальны, а потому нельзя с уверенностью сказать, на какие маневры они способны, – парировала Сами. – По правде говоря, я обдумывала несколько планов, и этот самый простой из них. Но, если хотите, я могу озвучить действительно новаторскую идею…

– В другой раз, Сами, – перебила ее Тэра. – Давайте сперва обсудим этот план.

– Обсуждай не обсуждай, у нас в любом случае нет времени, чтобы обучить офицеров и матросов таким новшествам, – заявил адмирал Миту Росо.

– Маршал Гин Мадзоти любила повторять, что для подготовки солдат времени никогда не бывает достаточно. Воевать всегда приходится теми силами, какие у тебя есть, а не теми, что тебе хотелось бы иметь, – возразила Тэра. – Плюс нестандартного подхода в том, что льуку тоже не будут ожидать ничего подобного, несмотря на то что, благодаря пленникам из числа участников экспедиции Криты, они прекрасно изучили тактику дара. Вы ведь не утверждаете, адмирал, что план принципиально неосуществим?

– Честно говоря, он меня одновременно восхищает и пугает, – признался Миту Росо. – Я вижу потенциальные плюсы, но наряду с ними есть также и множество неизвестных.

– В этом-то и прелесть, – заключил Таквал. Они с Тэрой мимолетно улыбнулись друг другу. – Не скрою, чем больше я думаю, тем больше мне нравится эта затея!

– Легко вам говорить, – бросил капитан Нмэджи Гон. Когда-то он командовал одним из механических крубенов, сыгравших важную роль в восхождении Куни Гару, уроженца крошечного острова Дасу. – Не вам же придется заставлять этот корабль делать то, для чего он не предназначен.

– А я согласна с принцем. Во время нашего путешествия, капитан, всем придется делать то, о чем мы прежде и не помышляли, – сказала Типо То, командор морских пехотинцев. Прежде чем вызваться добровольцем в экспедицию принцессы Тэры, она долгое время командовала воздушным кораблем. Поскольку во флотилии таковых не было – обслуживать воздушные суда в длительном походе накладно, да и подъемный газ взять неоткуда, – то ей вместе с другими ветеранами воздушных сил пришлось перевестись в пехоту. – Или «Прогоняющая скорбь» не готова к такому вызову?

– О, корабль-то готов, – сквозь зубы процедил капитан Гон. Он мог бы снести личное оскорбление, но говорить плохо о своем судне никому не позволял. – Просто боюсь, что хилые ласточки вроде вас, привыкшие к просторным роскошным каютам имперских воздушных кораблей, не выдержат качки и будут блевать после ужина, обеда и даже завтрака…

– Если вы называете качкой легкий спуск вашего гнилого корыта на несколько ярдов ниже уровня моря, то позвольте заметить, что полет в десять раз…

– Хватит! – перебила Тэра. – Если хотите продолжать этот глупый спор, можете после выполнения задания сыграть в дзамаки и таким образом выяснить, кто крепче – моряки или воздухоплаватели. А я лишь хочу знать, справитесь ли вы оба с тем, что предлагает Сами.

– Разумеется.

– Да мне это раз плюнуть.

– Я проведу корабль так гладко, что вы подумаете, будто отправились в лодке на озеро Тутутика за лотосами…

– Мои солдаты даже без воздушного корабля врагов в капусту покрошат…

– Хватит уже петушиться и носы задирать! – взмолилась Тэра, потирая виски. – Лучше поищите пробелы в тех частях плана, выполнять которые предстоит не вам. Нужно понять, сработает ли вообще замысел Сами.

Капитан Нмэджи Гон и командор Типо То шаг за шагом изучили план Сами, переставляя восковую дощечку и кисти на полу. Они пытались превзойти друг друга, придумывая все новые варианты неудачного исхода, и хмуро дорабатывали различные идеи, чтобы исключить вероятность неудачи.

К принцессе Тэре приблизился адмирал Миту Росо.

– Я служил императору Рагину в войне с Гегемоном. Участвовал в подавлении восстания герцога Тэки Кимо на Арулуги, сражался с льуку, – шепотом произнес он. – Ваш отец всегда умело использовал конкуренцию среди офицеров, обращая ее на пользу своим планам. Мое сердце радуется, что вы идете по отцовским стопам.

Тэра кивнула в благодарность за комплимент, но ее собственное сердце всколыхнулось от воспоминаний о погибшем отце. «Задача правителя – во всем искать равновесие», – учил дочь Куни Гару. Она надеялась, что сможет уравновесить враждующие фракции, умиротворить завистников, развеять взаимное недоверие, заставить сотрудничать все силы, которые грозили выйти из-под контроля, и объединить их энергию ради будущей победы. Тэра молилась, чтобы отец присматривал за ней и помог найти мудрые решения, которые станут залогом успеха.

Нмэджи и Типо немного успокоились, обдумывая задачи, поставленные перед каждым из них. Они напоминали игроков в кюпу или дзамаки на решающей стадии напряженной партии, когда идет упорная борьба и любой ход может перевернуть игру. Другие офицеры и капитаны следили за этой волнительной дуэлью, наперебой предлагая советы.

– А почему ты сама не прорабатываешь план? – шепнул Таквал на ухо Тэре. – Подчиненные утратят веру в тебя, если будешь избегать ответственности.

– Я не воин и не тактик, – прошептала в ответ Тэра, едва заметно качнув головой. – Верх глупости – брать бразды правления в тот момент, когда не видишь дороги. Отец учил меня различать, когда следует быть решительной, а когда спрашивать совета у других.

Таквал был поражен. Среди агонов и льуку считалось неслыханным, чтобы вождь не разбирался в военном деле – или хотя бы не притворялся, что разбирается. Он вновь засомневался, не ошибся ли, вверив будущее своего народа принцессе Дара, ничуть не стыдившейся признаться, что она не является умелой воительницей.

Но почему он вообще обратился за помощью к дара? Не потому ли, что они не были степным народом? Их обычаи отличались от обычаев агонов и льуку, и именно эти различия сулили перемены. Да и сама по себе Тэра была весьма интересным человеком.

Так или иначе, теперь их судьбы были переплетены, и оставалось лишь ждать и наблюдать.

Нмэджи и Типо закончили свою партию. Отложили в сторону восковую дощечку и кисти и хмуро уставились друг на друга.

Все остальные офицеры затаили дыхание в ожидании вердикта.

– Ну и? – первым не выдержал адмирал Миту Росо. – Кто победил? Кто из вас нашел недостатки в плане?

Нмэджи Гон и Типо То синхронно улыбнулись, схватили друг друга за руки и от души расхохотались.

– Мы оба проиграли, – сказала Типо.

– И оба победили, – добавил Нмэджи.

– Несите пива! – потребовала Типо. – Я хочу выпить с этим ворчливым ублюдком. Может, у него хоть рыбой изо рта вонять перестанет…

– Посмотрим, пьешь ли ты так же хорошо, как планируешь абордаж города-корабля, – парировал Нмэджи. – Откровенно говоря, я в этом сильно сомневаюсь, уж больно ты худосочная…

– Гм… – перебила его Тэра. – Следует ли понимать это таким образом, что вы пришли к выводу, что план сработает? Уверены, что каждый из вас справится? И может в полной мере положиться на другого?

Нмэджи и Типо этот вопрос как будто оскорбил.

– Да я с этим мужиком поплыву хоть в водоворот над дворцом Тацзу…

– А я с этой бабой дворец Маты Цзинду пойду штурмовать…

– Ага, в бумажной лодке. Готова поспорить, он справится… И я тоже.

– Ну-ну, вооружившись шпилькой для волос. Представляю, как ее враги будут молить о пощаде…

– Ваши доводы мне предельно понятны, – с улыбкой ответила Тэра, жестом призывая обоих остановиться.

На всех лицах читались облегчение и радость. На столе появились бутылки, и вскоре рисовое пиво уже текло рекой.

– Только, пожалуйста, не зазнавайтесь и не расслабляйтесь раньше времени, – попросила Тэра. – Даже придумать план непросто, а уж воплотить его в жизнь в десять раз труднее.

Военный совет не расходился, пока звезды не закончили свой ночной путь по небу. На рассвете ялики унесли офицеров и капитанов обратно на их корабли, но никто не лег спать. В ближайшие дни предстояло много работы.

### Глава 8. Игра теней

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

Ох, недаром пэкьу Тенрьо предостерегал своих танов: ни в коем случае нельзя недооценивать дара. Да, всем было хорошо известно, что их народу присущи слабость и моральное разложение, однако смекалке этих трусов можно было только позавидовать: они изобретали фантастические механизмы (вроде городов-кораблей) и плели коварные интриги (о чем рассказывали их шаманы-историки).

Испугавшись, что подлые варвары придумают очередную хитроумную стратегию, Наку Китансли приказал впередсмотрящим ни днем ни ночью не сводить глаз с кораблей дара.

Солнце заходило за горизонт перед «Бескрайним простором». В «вороньем гнезде» на фоке – простой площадке, где едва могли примоститься двое матросов, чтобы без помех оглядывать окрестности – Радия пихнула локтем задремавшего напарника.

– Эй, чем это они там заняты?

Спросонья Тооф запнулся и покачнулся, замахав руками, чтобы удержать равновесие в сотнях футов над морем. Он выругался.

Радия усмехнулась.

– Будешь знать, как спать на посту.

Ее не беспокоило, что Тооф может разбиться насмерть. На уровне груди к мачте были прикреплены четыре широких железных кольца, напоминавших лепестки цветов. Как и Радия, Тооф стоял внутри одного из этих колец и был привязан к нему веревкой.

– Стар я уже, чтобы на мачту лазать, – посетовал он.

Как правило, наездников гаринафинов и их команды освобождали от неприятной обязанности карабкаться в шаткое «воронье гнездо» и сидеть там под дождем и ветром, раскачиваясь в нескольких сотнях футов над бурными волнами. Но тан Наку так разгневался после неудачного вылета Таны к флотилии дара, что экипаж лишили всех привилегий.

– Радуйся, что тебя сюда пускают. Будешь спать, скоро придется вместе с рабами-агонами вкалывать.

– Им хотя бы позволено видеть Тану, пока они за ней навоз убирают, – ответил Тооф. – Надеюсь, она жива-здорова.

Наку обвинил экипаж Тоофа в «трусости» Таны и поручил уход за ней и кормежку другим наездникам. Помимо этого, Тоофу и его команде строго-настрого запретили даже приближаться к гаринафинам.

При пэкьу Тенрьо тесная дружба между наездниками и гаринафинами оказалась под запретом; в профессиональной армии и те и другие должны были быть легко заменимы, как детали механизма. Но старые привычки живучи, и Тооф, воспитывавший Тану с младенчества, был очень к ней привязан.

– Не беспокойся о Тане: она сможет за себя постоять. И не принимай обиды близко к сердцу. – Радия вытянула руку, указывая на горизонт. – Смотри! Смотри!

Тооф прищурился. В нескольких милях впереди флот Дара разделился на две параллельные колонны. Город-корабль, впрочем, был настолько высок, что с мачты дозорным льуку все было видно как на ладони. Между фок-мачтами двух замыкающих кораблей растянули прямоугольный кусок белой парусины, в несколько сот длиной и не меньше сотни футов шириной. Громадная завеса раздулась от ветра и скрыла из виду остальные корабли.

– Что это за парус такой странный? – спросил Тооф, удивленно сведя брови. – И зачем он понадобился дара?

– Наверное, чтобы двигаться побыстрее и убежать от нас, – предположила Радия.

– Но он же чересчур громоздкий! Где это видано, чтобы одним парусом соединяли два корабля? – Тооф попробовал вспомнить, слышал ли о чем-нибудь о подобном. – Вряд ли он им поможет. Скорее уж, наоборот.

– Может, опять готовят засаду с разукрашенными тиграми? – продолжила гадать Радия.

Однако ее напарник с сомнением покачал головой.

Варвары-дара наверняка задумали что-то новенькое.

Тооф слез с мачты, чтобы доложить Наку Китансли о необычном поведении врага. Вскоре на такелаж забралось еще несколько воинов; другие высыпали на ют, вглядываясь в горизонт. Даже те, кто спали в каютах, проснулись и присоединились к товарищам.

Солнце к тому времени уже почти скрылось за волнами, и гигантская ширма отражала его последние лучи, легко трепыхаясь между мачтами двух отстающих кораблей дара.

На ширме появились и задвигались громадные тени. На левой стороне ее был виден плоский город: дома с кривыми, угловатыми, изогнутыми крышами и высокими массивными стенами. В верхнем правом углу возникло огромное крылатое существо из острых треугольников и неровных, соединенных вместе кругов – очевидно, то было стилизованное изображение гаринафина. Гаринафин пролетел над городом, выпустив треугольное рыжее пламя. Но город устоял перед его огненными языками.

Затем над городом замерцали тени, похожие на плавающих медуз с невесомыми щупальцами. Они атаковали гаринафина своим огнем, заставив его ретироваться.

Наро и кулеки на борту города-корабля льуку взволнованно перешептывались, гадая, что символизировали эти медузы. Вероятно, легендарные воздушные корабли дара?

На ширме между тем разыгралось поистине эпическое сражение. По мере того, как на темнеющем небосводе проступали первые звезды, ширма становилась все ярче. Этот прямоугольник света над винно-темным морем заворожил всех зрителей. Герои спектакля, созданные из теней простых геометрических фигур – грубых, плоских и почти бесцветных, если не считать редких ярких штрихов, – как будто жили своей собственной жизнью, мало отличающейся от жизни настоящих людей в реальном мире.

Воздух стал свежее; над водой разнеслись звуки музыки – барабанов, рожков, даже колокольчиков, звонивших на разные голоса. Акустическое сопровождение придало спектаклю некую объемность. Рожки гудели, словно раненые гаринафины; колокольчики вызванивали боевой марш; перестук барабанов то ускорялся, то замедлялся в соответствии с действием на ширме, пробуждая чувства и вызывая восхищение у зрителей-льуку.

– Как они это делают? – вырвалось у заинтригованного Тоофа.

Зачарованная игрой теней Радия лишь помотала головой.


Примерно в десяти ярдах за ширмой, между мачтами «Семени одуванчика» и «Плавучего лотоса», протянулись толстые канаты, сплетясь в сложную паутину веревочных мостов и платформ с бамбуковым настилом. На них взобрались команды из самых сильных мужчин и женщин со всех десяти кораблей. В руках каждый держал длинные бамбуковые шесты, к ним были привязаны огромные марионетки – переделанные воздушные змеи, тени которых и двигались на ширме. Чтобы канаты и платформы не провисали, два судна специально сбалансировали, переместив весь тяжелый груз – балласт, бочки с питьевой водой и вяленым мясом, живых овец и коров, мешки риса и муки, переносные печи и очаги – к внешним бортам. Даже якоря подтянули на одну сторону и перекинули через планширы.

На баках обоих кораблей весело плясали огни. Горели конопляные фитили, опущенные в бочки китового жира. Как бы Сами ни любила китов, ничто иное не горело так ярко. Свет отражался на ширму при помощи надраенных бронзовых зеркал, расставленных дугой; для проекции теней для спектакля освещения было более чем достаточно.

А тем временем команда «Прогоняющей скорбь», шедшей впереди двух кораблей-сцен, помчалась в трюм, чтобы приготовиться к осуществлению следующего этапа хитроумного замысла.

Группа старших советников и офицеров собралась на вздернутом юте флагмана; Таквал и Тэра стояли в самом центре, глядя на громадную ширму, скрывающую их от глаз льуку. Отсюда им были прекрасно видны мельчайшие детали организованного хаоса, благодаря которому спектакль теней стал возможен. Тэра кривилась всякий раз, когда кто-то действовал невпопад или сталкивался с соседом-кукловодом. Даже после длительных напряженных репетиций актерам не удалось добиться синхронности. Тэра не винила их. Времени на подготовку было крайне мало, и всем удавалось поспать от силы пару часов за ночь. Чтобы не выдать свои планы, нельзя было репетировать за настоящей ширмой; приходилось пользоваться парусами идущих впереди кораблей (причем только днем, когда можно было скрыться за парусами замыкающих судов). Но, по крайней мере, у актеров получилось порепетировать, в отличие от других участников этого грандиозного замысла.

Тэра понимала, что буквально ходит по лезвию ножа. Слишком многое необходимо было исполнить просто идеально. А как же иначе? В этом-то и заключался нестандартный подход.

– Агоны и льуку никогда не видели ничего подобного, – восхищенно прокомментировал стоявший рядом Таквал. Он улыбался до ушей, словно ребенок, впервые попавший в театр. – Нашим шаманам понравится такое искусство.

– В детстве мы с братьями и сестренкой тайком сбегали из дворца, чтобы послушать сказителей и посмотреть на представления театра теней, – с ностальгией промолвила Тэра. – Теперь нас разбросало по разным уголкам мира, словно семена одуванчика по ветру, и вспоминать о тех временах все слаще.

– Я не смогу восполнить то, чем ты пожертвовала, – ответил Таквал, ободряюще положив руку ей на спину, – но моя семья станет твоей семьей, а мой народ – твоим народом.

Девушка молча кивнула. Тепло руки Таквала успокаивало, но сейчас было не время для утешений.

Наблюдая за громадными пляшущими тенями, она с беспокойством вспомнила о родных: начитанном Тиму, искусном фехтовальщике Фиро и маленькой Фаре, обожавшей романтические истории. На самом деле принцесса сконструировала некоторых марионеток по уникальным рисункам Фары, в которых упор делался на четкие абстрактные фигуры, в большей степени отражавшие не внешний вид объекта, а его дух. Таким образом она почтила сестру. Получится ли у них свидеться вновь? Или оба брата и сестра со временем растают в памяти, превратившись в такие же геометрические абстрактные фигуры?

А как насчет Дзоми – умной, отважной, прекрасной Дзоми? Тэра вспомнила ту волшебную, почти бессонную ночь, что они напоследок провели в номере «Трехногого кувшина». Вместо слов на прощание они при свете свечи показывали друг дружке тени на стене, переплетая свои руки до тех пор, пока стало невозможно понять, где чья.

«Уместится ли в моем сердце больше одной любви? Смогу ли я остаться верна родным и близким?»

Команды актеров на канатах заставили гаринафина спикировать на два воздушных корабля, но те сделали петли, ловко увернувшись, и зашли на гаринафина с флангов, обжигая ему крылья огненными копьями. Разумеется, настоящие воздушные корабли были на такое не способны, но у фантазии есть свои преимущества – законы физики ей не указ.

По замыслу Тэры грандиозный спектакль с музыкой и тенями должен был отвлечь преследователей от истинных намерений флотилии дара, и раз уж она взяла сценарий на себя, то решила повеселиться как следует.

«Политика и война – тоже игра теней, спектакль, в котором у каждого из нас есть своя роль. Никто не знает, что получится в итоге – трагедия или комедия».

Ее размышления прервала короткая барабанная дробь.

– Пожалуй, это моя любимая музыка, – произнес Таквал. – Обычно в Дара исполняют такие мелодии, от которых клонит в сон, как после обильного ужина. Но эта… под нее так и хочется пуститься в пляс!

– Ты уверена, что на городе-корабле ее слышно? – спросила Тэра у Сами. – Надеюсь, все наши труды не напрасны.

– Не волнуйтесь, ваше высочество, – ответила та. – Звук хорошо разносится над водой, особенно в сумерках. Опытным китобоям известно, что кораблям лучше всего обмениваться сигналами на рассвете и на закате. Точно не знаю, как это работает, но очень удачно, что вы выбрали для нападения именно это время.

– На рассвете и на закате? – Тэра задумалась. – Может, все дело в температуре воздуха? Когда солнце заходит, воздух над поверхностью воды охлаждается, но чем выше, тем он теплее. Возможно, звук отражается и как бы отскакивает… – Она умолкла и вновь погрузилась в размышления, что-то тихо бормоча про себя.

– Это как? – не понял Таквал. – По-твоему, звук ведет себя так же, как и камушки, которыми кидаются дети?

– Не важно, – отмахнулась Тэра. – Сейчас недосуг размышлять, как это работает. Я выбрала это время, чтобы тени было лучше видно, но рада, что и для музыки оно тоже подходит. Сами, как хорошо, что ты с нами. Моя мать говорила, что для того, кто много знает о мире, даже травинка может стать оружием. Твои познания о китах превратились в копье хитроумия.

Сами улыбнулась, но не стала намеренно принижать свои познания, как это часто делали ученые в Дара. Она и впрямь приложила много труда, чтобы заработать знания, и гордилась этим. Излишняя скромность казалась ей особенно слащавой разновидностью хвастовства.

– Что ж, близится кульминация, – сказала Тэра. – Пора приступать к осуществлению основной части твоего необычайного замысла.

Она повернулась к офицерам и матросам, собравшимся на корме:

– Просигнальте адмиралу Миту Росо на «Плавучем лотосе», что командование флотилией переходит к нему. Опустить мачты! Задраить люки! Приготовиться к погружению!


– Дерись! Ах ты, жвачный мешок, лысая степная куропатка, мягкотелая улитка-переросток! Ну же, дерись! – размахивая руками и притопывая, кричала Радия далеким, мерцающим на серебристой ширме теням.

Их с Тоофом сменили на посту впередсмотрящих, но они, как и все дозорные, не собирались отправляться спать. Спектакль театра теней был в самом разгаре!

Борьба созданных из геометрических фигур гаринафина и жителей города шла с переменным успехом. Совсем недавно крылатый зверь отправился за помощью к легендарному наезднику, а хитрецы-дара атаковали его с помощью воздушных змеев. Гаринафин пролетал над угловатым ландшафтом из треугольных гор, а также волн и лесов, состоящих, соответственно, из двойных и тройных треугольников. Пейзаж развертывался, словно бесконечный свиток, пока гаринафин стремился улететь от преследующих его воздушных змеев.

Тем временем в реальном мире с кораблей дара поднялось несколько громадных змеев, к которым были привязаны барабанщики, звонари и горнисты. Теперь зрители на городе-корабле могли еще лучше оценить их звуковое сопровождение. Распространившаяся над морем музыка была мрачной и подчеркнуто печальной: гаринафин из театра теней потерял волю к сражению.

Воины льуку принялись кричать и свистеть по примеру Радии. Они не могли дождаться, когда легендарный наездник сядет уже наконец на гаринафина и покажет подлым варварам, где раки зимуют.

Однако Наку Китансли, тан племени Второго Пальца, наблюдал за спектаклем со все нарастающей тревогой.

«Что вытворяют эти варвары? Чепуха какая-то».

Он не сомневался, что это представление – хитрая уловка. Очевидно было, что тени служили для отвлечения внимания. Он приказал дозорным не смыкать глаз и бдительно смотреть по сторонам, а не только на флотилию дара. Но вокруг было лишь бескрайнее море. До Дара множество миль; если варвары и ждали подкрепления, тому предстояло сперва пройти сквозь Стену Бурь.

Наку не знал, что задумали варвары, но понимал, что должен как-то отреагировать.

– Распорядитесь, чтобы все, кроме дозорных, разошлись по каютам, – велел он наро-вотану – женщине-офицеру, которая несла вахту.

– Вотан, не стоит сердить людей, – ответила она. – Воины давно не развлекались, все измотаны до предела…

Наку обдумал это ее заявление. В самом деле, неудачный вылет гаринафина подорвал боевой дух подчиненных и его собственную репутацию. Он так опасался мятежа, что не осмелился сократить пайки, убеждая себя в том, что неминуемо захватит флотилию дара и их запасы провизии.

Так что спектакль, который неожиданно устроили варвары, пришелся кстати. Наку уже давно не видел свою команду такой воодушевленной и полной энергии.

– Общеизвестно, что овцы часто ложатся и блеют о пощаде, когда чувствуют за спиной дыхание волка, – сказала наро-вотан.

«А и правда, что, если дара хотят этим спектаклем вымолить пощаду, осознавая, что вскоре станут нашими пленниками?» – подумал Наку и кивнул сам себе. Дара были очень хитрыми, но в то же время и трусливыми. Наверняка решили, что потешить преследователей – наилучший выход.

– Раз так, давайте устроим настоящий праздник, – объявил Наку.

Тан приказал вынести остатки воды и кьоффира и раздать всей команде. Даже нескольким рабам-агонам, обычно выполнявшим самую тяжелую и неприятную работу, было позволено отнести сосуды с водой и бочки с едой на палубу и подышать свежим воздухом.

Наро и кулеки восторженно закричали:

– Да снизойдет на тана Наку милость богов!

– Слава щедрому дарителю кьоффира!

– Вотан! Вотан! Вотан!

Обрадованный таким приемом Наку приказал принести немного драгоценной тольусы и раздать ее особенно отличившимся наро-вотанам и наро. Обычно тольусу курили только на больших пирах и праздниках, но тан решил использовать все средства для подъема боевого духа.

Кьоффир лился рекой, листья тольусы раскуривались тут и там, и команда города-корабля становилась все более шумной и веселой. Тем временем гаринафин на далекой ширме одержал верх над бестолковыми преследователями и ликующе танцевал, покачивая из стороны в сторону своим гибким телом, состоящим из кругов. Музыканты, привязанные к воздушным змеям, играли все более звонко, напыщенно и бравурно. Музыка идеально соответствовала настроению, в котором пребывали льуку.

Тоофу и Радии кьоффира и тольусы не досталось. Все знали, что они утратили расположение Наку, и наро-вотан, распределявший угощение, обделил обоих.

Тяжело вздохнув, Радия попыталась хотя бы втянуть немного дыма от трубки соседа-наро. Тот пренебрежительно взглянул на нее и отодвинулся. Тооф зачарованно смотрел представление и ничуть не переживал по поводу очередного унижения. Он радостно ухал, глядя на танец гаринафина, которым тот подзывал легендарного наездника.

– Поверить не могу, что так сопереживаю теням, – пробормотал он. – Колдовство какое-то.

– Дело не в этом, – ответила Радия. – Просто ты даже ненастоящих гаринафинов любишь больше, чем людей.

Тооф ухмыльнулся. Другие, отличающиеся честолюбием наездники, скорее всего, восприняли бы слова Радии как оскорбление, но Тооф давно уже нашел свое место в жизни и успокоился. Простой наро, без кланового имени и впечатляющей родословной, он всегда больше беспокоился о здоровье своих животных, чем о славных победах и поверженных противниках. В армии Тенрьо, где гаринафины считались всего лишь расходным материалом вроде стрел, с таким подходом сложно было сделать карьеру. Тооф служил в армии уже не один десяток лет и достиг того возраста, когда жениться поздно, но его до сих пор так и не произвели в наро-вотаны.

– Да если бы меня посадили на того гаринафина… – начал было он, но не договорил и охнул: – Ого, ничего себе…

Тооф внезапно ощутил, как планшир, на который он опирался, содрогнулся, словно бы город-корабль наткнулся на что-то под водой. Мужчина вгляделся в рябь под бушпритом, но ничего не увидел.

– Ты тоже это почувствовала? – спросил он Радию.

– Ты о чем говоришь? – Радия все старалась унюхать еще тольусы и ни на что более не обращала внимания.

– Сам не знаю… похоже, корабль обо что-то ударился. Пойду скажу тану.

– Брось. – Напарница схватила его за руку. – Не время теребить тигру усы. Он нас на дух не переносит!

Тооф задумался.

– Смотри-ка! А вот и легендарный наездник! Чем-то похож на пэкьу Тенрьо!

Тооф прищурился. В самом деле, на ширме появилась угловатая голова, а затем и человеческая фигура целиком. За плечом у наездника была огромная секира, лезвие которой напоминало коготь. Сходство с великим пэкьу определенно имелось. Очевидно, даже варвары-дара уважали вождя льуку. Что, как не его грозная репутация, заставило их изготовить куклу Тенрьо размером почти с гаринафина?

Воины льуку затаили дыхание; их сердца забились в унисон с далекими барабанами. Всем не терпелось увидеть, как легендарный наездник поведет гаринафина к победе над варварами-дара. Тооф напрочь позабыл о странном толчке.


А тем временем «Прогоняющая скорбь», которую было не видно за ширмой, начала погружение.

Тэра c Таквалом находились в капитанской каюте в кормовой части судна. Принцесса волновалась. «Прогоняющая скорбь» была флагманом их флотилии, и сейчас адмирал Миту Росо, капитан Нмэджи Гон и другие офицеры разошлись по каютам, оставив капитанскую принцессе и ее жениху.

Это была самая удобная каюта на судне. Несколько толстых водонепроницаемых иллюминаторов вдоль ригеля превращали ее в прекрасное место для наблюдений, когда корабль погружался под воду.

Чтобы свет случайно не выдал их, все огни внутри были погашены, а потому и снаружи тоже царила темнота. За иллюминаторами стоял чернильный сумрак; лишь изредка мимо проплывали бледные медузы да мерцали огоньки других подводных жителей, освещая это мрачное царство подобно звездам в безликом небе.

Вспышка. Мерцание. Искра. Редкий свет тускло очерчивал лица людей, в напряжении прильнувших к иллюминаторам.

– Жаль, что почти ничего не видно, – прошептала Тэра. – Я чувствую себя беспомощной, когда не могу вести корабль. Даже не вижу, как приближается город-корабль. Может, надо было начать на рассвете, а не на закате?

Дзоми Кидосу перестроила корабли из флотилии Тэры, что позволило им погружаться под воду, как механическим крубенам, но времени установить подводную тягу не было. Суда могли двигаться под водой лишь на буксире. В ином случае они просто плыли по течению, перемещаясь по инерции туда, куда направлял их руль перед погружением.

– Оставь сомнения, – произнес Таквал. Он тоже говорил шепотом, чтобы не услышали офицеры и матросы, собравшиеся полукругом за их спинами. – Я считаю, ты была абсолютно права, решив, что дневные маневры позволят вражеским дозорным заметить «Прогоняющую скорбь». Когда гаринафин начинает пикировать, наездник не должен ему мешать, иначе вся команда может погибнуть. Так что не переживай понапрасну.

– Легко сказать: не переживай, – ответила Тэра. – Мое решение тоже может привести к гибели людей. Эх, если бы только знать, правильно ли я поступаю!

С самого детства она получала уроки управления государством от императора Рагина, а во время войны с льуку помогала Дзоми с исследованиями, но никогда прежде не оказывалась в положении, когда требовалось отправить других людей на смерть.

– А как тут узнаешь? – возразил Таквал. – Я тоже никогда не поднимал боевую палицу пэкьу и не знаю, можно ли к этому привыкнуть. Но я слышал множество историй о великих пэкьу агонов, чья мудрость до сих пор направляет нас. Не позволяй сомнению отразиться на твоем лице. Ноша правителя везде одинакова – в Дара, в Гондэ, под водой.

– Пора! – Адмирал Миту Росо подошел к Тэре и Таквалу.

– Вернись целым и невредимым, – шепнула принцесса жениху, крепко пожала ему руку и отпустила. – Поднимайся к абордажной команде, – произнесла она вслух, стараясь не выражать эмоций.

Таквал настоял на том, что должен участвовать в самой опасной миссии – как, по его мнению, подобало настоящим вождям, – и Тэра не смогла его разубедить.

Полукруг наблюдателей расступился, пропуская Таквала. Тот повернулся, на ощупь нашел выход из капитанской каюты и взобрался по внутренней лестнице в конусообразную рубку, поднимающуюся над ютом. Сейчас, когда мачты сложили, эта рубка была самой высокой частью корабля и единственной, которая частично выступала из воды. На время погружения в ней размещался запасной капитанский мостик.

Внутри дожидались десять самых проворных и крепких моряков, включая командора Типо То. Они лишь едва заметно кивнули принцу агонов, когда тот появился. Их лица слабо освещало бледное пламя разожженной внизу масляной лампы. Здесь не было ни иллюминаторов, ни люков, поэтому можно было светить без опаски.

Они почувствовали, как «Прогоняющая скорбь» замедлила ход. Невидимый под водой корабль уже должен был отстать от остальной флотилии. Матросы мысленно представляли, как город-корабль льуку неотвратимо приближается. Подобно тому, как шахтеры под завалом льнут к вентиляционным стволам, выходящим на поверхность, моряки и Таквал вглядывались в тонкие бамбуковые трубки посередине рубки, прислушиваясь к малейшему стуку и скрежету. Они вслепую двигались навстречу городу-кораблю и могли контролировать лишь глубину своего погружения.

От инженеров в трюме требовалось крайне осторожно регулировать эту глубину, ведь от этого зависел успех операции. Опустишься недостаточно глубоко, и «Прогоняющую скорбь» при столкновении сомнет массивным килем города-корабля. Погрузишься слишком глубоко – и разминешься с целью.

После тихого удара, который в тесном пространстве рубки все равно показался оглушительным, бамбуковые шесты завибрировали, издавая ритмичный хруст.

Эти шесты выполняли роль усиков-антенн, как у омаров или насекомых. Выступая над рубкой, они задели подводную часть города-корабля, позволив команде «Прогоняющей скорбь» понять, что те находятся сейчас прямо под вражеским судном.

– Есть контакт! – крикнула вниз командор Типо То.

– Начать медленный подъем, – приказал капитан Нмэджи Гон с мостика под рубкой.

Его приказ был шепотом передан по цепочке матросов от мостика к трюму, где инженеры поддали воздуха в балластные цистерны, благодаря которым корабль поднимался и опускался. Палуба слегка наклонилась, когда «Прогоняющая скорбь» начала подъем. Маневр был сложным и требовал предельной аккуратности.

При чересчур медленном подъеме судно могло оказаться в кильватере города-корабля, разминувшись с целью, а при слишком быстром – удариться о вражеское судно, получить повреждения и выдать себя. Инженерам удалось всего лишь несколько раз попрактиковаться перед отплытием из Дара, а на открытой воде и вовсе не вышло – нельзя было выдавать бдительным льуку секретные возможности судна. Дабы удостовериться, что команда сможет выполнить маневр в напряженной ситуации, капитан Гон провел ряд учений, в ходе которых матросам и инженерам позволялось прикасаться к рычагам управления, не приводя их в движение. Для лучшего понимания функциональности корабля он соорудил модель «Прогоняющей скорбь», погрузил ее в корыто с водой, попросил ученых через соломинки накачать воздуха в балластные цистерны и продемонстрировал команде, как даже самые незначительные изменения плавучести влияют на положение корабля.

А тем временем в сумраке капитанской каюты Тэра скрывала бурлящие эмоции под маской невозмутимости. Ее судьба всецело зависела от мужчин и женщин, управляющих балластными цистернами. Те продолжали облегчать судно, подавая в цистерны воздух под мерный стук деревянных клапанов, гибкими полыми тросами соединенных с мостиком, откуда капитан Гон раздавал приказы. Чтобы корабль не потерял баланс, нужно было строго следить как за скоростью, с которой подавали воздух, так и за его объемом.

Рубка громко ударилась о дно города-корабля, отчего у всего экипажа клацнули зубы. Несколько непристегнутых матросов полетели на пол. Следом всех едва не оглушили громкие отрывистые удары – это рубка билась о киль.


– Да хранят нас Луто и Тацзу, – прошептал адмирал Росо. – Надеюсь, наверху ничего не заподозрили!

Тэра не ответила. Представление театра теней должно было не просто помешать экипажу льуку заметить, что флотилия Дара уменьшилась на один корабль, но и собрать всех вражеских матросов на верхней палубе, как можно дальше от днища. Они специально рассчитали время так, чтобы «Прогоняющая скорбь» очутилась под городом-кораблем в кульминационный момент спектакля, в надежде, что никто из врагов не почувствует контакта между кораблями.

Тэра сжала кулаки до крови. Как бы тщательно они все ни спланировали, фактор неопределенности сохранялся. А вдруг в трюме остались больные? Что, если капитан льуку догадался о способности кораблей Дара погружаться под воду, ведь это был единственный способ без повреждений миновать Стену Бурь? Ей оставалось только ждать и верить, что небольшой отряд, собравшийся в рубке, выполнит свою задачу как можно быстрее.

«Или… Я могу еще что-нибудь сделать?» – подумала она. И повернулась к Сами:

– Давай еще раз проверим слуховую трубу и бамбуковые шесты.

– Разве вы не хотите посмотреть, как…

– Ожидание и молитвы капитану Гону и командору То не помогут, – решительно ответила Тэра. Любая деятельность успокаивала ее нервы.

Принцесса окинула взглядом собравшихся в каюте. Благодаря слабому свечению планктона за стеклом иллюминаторов она заметила, какой встревоженный вид у всех офицеров.

– Пусть Сами останется со мной, – прошептала Тэра адмиралу Росо, – а остальным нет нужды стоять здесь и понапрасну волноваться.

Адмирал Росо понял и принялся командовать:

– Мне нужна группа на юте под рубкой, чтобы следить за насосами, и еще одна, чтобы устранять возможные повреждения. Остальные пусть сменят инженеров…


«Прогоняющая скорбь» продолжала подъем, пока ее рубка плотно не прижалась к днищу вражеского корабля. Пугающие удары замедлились и в конце концов прекратились. Острые крюки, установленные с двух сторон от наружного люка рубки, глубоко вонзились в трухлявое дерево днища справа от киля. Но они не могли надолго удержать «Прогоняющую скорбь» в неподвижном положении.

Моряки в рубке принялись за дело.

– Крутим! – прошептала командор Типо То. Прикрепившись к городу-кораблю, шуметь было нельзя – любой звук распространялся по корпусу судна.

Четыре пары матросов бросились к четырем ручным колесам, размещенным под потолком по углам рубки, и начали их крутить. Каждое колесо было примерно два фута в диаметре.

Специально для этой операции крышу рубки «Прогоняющей скорбь» переделали. Вместо обычных цилиндрических поручней, за которые держались дозорные во время качки, кузнецы смонтировали над люком короткую трубу наподобие дымовой, со скосом. Скос нужен был для того, чтобы плотно присоединиться к покатому днищу вражеского судна; с этой же целью трубу можно было поворачивать в зависимости от того, с каким бортом будет стыковка. Вокруг трубы намотали канат, из-за чего ее конец стал похож на присоску осьминога. Кроме того, она обладала достаточной гибкостью, чтобы сразу не отсоединиться при сильной качке.

Когда бригады моряков начали крутить колеса, из крыши рубки выдвинулись четыре длинных толстых винта и впились в днище города-корабля. Чем глубже они входили, тем выше поднималась труба, пока наконец плотно не прижалась к днищу. Скрученные канаты образовали нечто вроде водонепроницаемой прокладки.

Закрутив винты до предела, матросы дали немного передохнуть натруженным рукам. Теперь «Прогоняющая скорбь» прицепилась к гигантскому городу-кораблю, как рыба-прилипала к киту – а точнее, как морской желудь: именно они и вдохновили Сами Фитадапу на этот план.

– Готовы? – спросила Типо То.

Моряки и Таквал дружно кивнули и прислонились к стенкам рубки. У одних в руках были клинья и молотки, у других – мягкие пеньковые веревки.

Командор То набрала в грудь воздуха, потянулась и крутанула большое центральное колесо, открывающее верхний люк.

Как только круглый люк открылся, в рубку хлынула вода и потекла вниз, на ют и мостик, так что все промокли до нитки.

– Качаем! – скомандовала Типо То, присев у лестницы и глянув вниз.

Команда капитана Гона уже принялась вычерпывать воду и сбрасывать ее в водоотлив. Матросы во главе с Таквалом боролись с водой, пытаясь заткнуть течь. Но как бы сильно они ни закручивали винты, труба так и не прильнула достаточно плотно к обросшему морскими желудями днищу города-корабля. Так что выход был один: как можно быстрее заделать щель между импровизированной присоской и днищем, прежде чем море сведет на нет все их усилия. Подобное развитие событий тоже было предусмотрено планом, и трубу изготовили так, чтобы в нее единовременно мог поместиться только один человек. Типо То выбрала для этой работы Таквала, как самого высокого и стройного. Он хоть и не был опытным моряком или плотником, но зато мог дотянуться до самого верха. Двое матросов присели и сцепили руки, чтобы поднять принца агонов в трубу.

Холодная морская вода так и хлестала вокруг, и Таквалу на миг показалось, будто он тонет. Но многочасовые тренировки под руководством опытных моряков научили его справляться с паникой. Чтобы надежно заделать щель, он принялся методично прокладывать ее просмоленными веревками. Когда ему требовалось отдышаться, он шевелил коленями, таким образом подавая матросам сигнал опустить его. Если ломался клин или заканчивалась пенька, другие моряки сразу же вручали новые.

Постепенно потоки воды превратились в ручейки, а потом и вовсе исчезли. Таквалу передавали ведерки горячей смолы, чтобы промазать пеньку и сделать прокладку между рубкой «Прогоняющей скорбь» и днищем города-корабля полностью водонепроницаемой.

Наконец принца опустили, и он облегченно перевел дух. Моряки с улыбками хлопали его по плечу и тихо радовались, что все получилось. Хорошие новости разнеслись по всему судну. Пока операция проходила успешнее, чем кто-либо надеялся.

– Теперь дело за малым, – улыбнулся Таквал. – Проникнуть в чрево чудовища.

Взяв в руки большое сверло, он вновь поднялся к новому потолку рубки – трухлявому, покрытому морскими желудями днищу города-корабля. Просоленное дерево невыносимо воняло, и ему пришлось задержать дыхание. Таквал приложил сверло к потолку, и остальные матросы принялись крутить большой лучок.


– Что за подлые фокусы! – закричала Радия. – Все-Отец покарает вас!

Другие воины льуку, собравшиеся на носу города-корабля, одобрительно загудели и застучали палицами и секирами.

В театре теней между тем происходило следующее. Гаринафин, объединив силы с легендарным наездником, вернулся к угловатому городу варваров-дара. Но громадный наездник оказался скорее обузой: с этим необъятных размеров пассажиром бедный гаринафин едва держался в воздухе. Кроме того, варвары-дара неустанно посылали ему воздушные змеи со всевозможными деликатесами: корзинами округлых фруктов, свиньями из двух колец, отарой сферических овец и даже непомерно раздутой коровой. Наездник-обжора проглатывал все, что ему присылали, и теневая кукла вскоре раздулась, как гигантский воздушный мешок.

Аккомпанемент стал легкомысленным и насмешливым; звон колокольчиков напоминал смех, рожки имитировали выход кишечных газов, а вялый перестук барабанов изображал урчание в набитом животе.

Воины льуку в ярости смотрели, как гаринафин на ширме еле-еле плелся под тяжестью бесполезного пассажира. Боевые воздушные змеи – квадраты с длинными развевающимися хвостами – атаковали никчемного наездника и его несчастное животное, словно стая стервятников незадачливого издыхающего быка.

Горнисты на змеях заиграли траурный марш, насмехаясь над жадным, ненасытным Тенрьо.

Злость льуку стала почти осязаемой. Спектакль импровизированного театра теней, начавшийся в духе эпического повествования о героических подвигах одинокого гаринафина, теперь превратился в явный фарс, высмеивающий пэкьу Тенрьо, а заодно и весь народ льуку. Столь грубую клевету невозможно было стерпеть. Зрителей переполняли эмоции, проклятия неслись по всей палубе и такелажу. Некоторые воины швыряли все, что попадет под руку – кубки, тарелки, объедки, мусор, – в направлении далекой светящейся ширмы. Другие молотили палицами и секирами по мачтам и палубе города-корабля, как будто нападение на собственное судно могло подстегнуть вымышленного пэкьу и помочь ему выйти из бедственного положения. Кое-кто взобрался по канатам и пытался сломать реи и латы. Факелы, освещавшие палубу, замерцали, словно бы напуганные внезапной переменой настроения экипажа.

Глядя на этот хаос, Наку Китансли не верил своим глазам. Буйное веселье вкупе с горячительными напитками, дурманящими ягодами и листьями вскружило воинам головы, сделало их уязвимыми, излишне чувствительными к поворотам сюжета. Тан глубоко пожалел о том, что позволил команде смотреть представление, а тем более поощрял это.

Но было уже поздно. Несколько кулеков швырнули за борт бочку с вяленым мясом, заулюлюкали и затопали ногами, как будто совершили великий подвиг, от которого всем станет лучше. Одна наро в пьяном угаре разбила другой нос, после чего завязалась потасовка с участием нескольких десятков человек. Все забыли про спектакль театра теней; в памяти остались лишь приводившее в ярость ощущение унижения и чувство вины за неотмщенную гибель множества товарищей.

– А ну прекратите! – Наку громогласно призывал дерущихся дебоширов к порядку. – Успокойтесь! Мы должны следить за дара!

Но никто не хотел ему подчиняться.

– Эй, тан-тигр, а почему тебя оставили в резерве? – выкрикнул один из дерущихся наро.

Лицо Наку помрачнело. Он и сам не раз задавался этим вопросом. По какой причине тан-гаринафин Пэтан Тава выбрал именно его, чтобы прикрывать тыл? Почему распорядился, чтобы его корабль последним прошел сквозь Стену Бурь? В наказание? От недостатка веры в способности Китансли? Из презрения к племени Второго Пальца? Команда «Бескрайнего простора» всегда чувствовала, что остальные глядят на них свысока, ибо их тан унаследовал свой титул тигра, а не завоевал его в битве. Наку постоянно переживал, что другие таны-гаринафины и таны-тигры не доверяют ему, ведь он не осмелился открыто выразить поддержку ни Танванаки, ни Кудьу – двум потенциальным наследникам пэкьу Тенрьо.

После катастрофы, постигшей остальную флотилию, Наку был благодарен судьбе за то, что не разделил с ними водяную могилу. Но сколько бы он ни убеждал себя, что его спасение было знаком расположения богов, мысль о том, что его оставили позади, пока все прочие корабли рвались к завоеваниям, не давала покоя. Сидеть в лагере, пока все племя воюет, было уделом стариков, калек и малых детей – то есть тех, кто не мог считаться великим воином.

За глаза Наку Китансли называли «овчаркой» – в противоположность волку, которого почитали и идеализировали все таны льуку.

– Ты вечно призываешь соблюдать дисциплину и сохранять спокойствие, а ведь этим за товарищей не отомстить! – выкрикнул другой воин, простой кулек. – Недаром варвары нынче устроили для нас это представление! Они видят, какого цвета у тебя печень, потому и насмехаются над нами!

Слова эти уязвили Наку. Все похвалы, которые команда еще недавно возносила тану, мигом сдуло, как морскую пену капризным изменчивым ветром. Тан Наку понял, что ему бросили вызов – самый серьезный за все время плавания.

– Всех бунтовщиков в трюм! – рявкнул он ближайшим наро-вотанам, большинство из которых принадлежали к племени Второго Пальца, и лишь несколько – к другим племенам: их силой вынудили предоставить воинов для экспедиции. – Посадить под арест на три дня, без пищи и воды!

Наро-вотаны медлили, раздумывая, следует ли выполнять приказ тана, который очевидно потерял уважение команды. Большие племена льуку, вроде племени Второго Пальца, на деле состояли из нескольких меньших племен, а те, в свою очередь, из многочисленных кланов. Так что все наро-вотаны были либо вождями малых племен, либо главами кланов, и среди бунтовщиков у них имелись родственники.

– Думаете, вас пощадят, если начнется настоящий мятеж? – процедил тан Наку. – Или, может, кто-то из вас помышляет занять мое место? Не забывайте: здесь собраны воины из семи разных племен, и они подчиняются мне только потому, что меня лично назначил пэкьу-тааса Кудьу. Не будет меня, и на корабле вновь установят порядки, которые царили в степи до объединения. Племя Второго Пальца окажется в меньшинстве.

Наро-вотаны переглянулись, подняли палицы и повернулись к подстрекателям беспорядков.

Наро и кулеки между тем продолжали буйствовать. Под влиянием кьоффира и тольусы они уже успели поколотить кулаками и палицами все, что только попадалось им на глаза, и теперь готовы были проделать то же самое с наро-вотанами и другими верными тану воинами. Вскоре на палубе разразилось настоящее сражение: люди выли, кричали, стонали под аккомпанемент глухих ударов палиц о тела.

– Ну просто безумие какое-то, – произнесла Радия, спеша убраться подальше от места драки.

Если кто-то из красноглазых бойцов приближался к ней, женщина их отталкивала.

– Говорил же тебе, колдовство! – ответил Тооф.

Вынужденная трезвость уберегла их обоих от всеобщего помешательства.

– Лучше слинять отсюда подобру-поздорову и спрятаться. – Радия увернулась от просвистевшей в воздухе костяной палицы. Палица гулко ударила в грудь зазевавшегося кулека, и тот упал как подкошенный.

Не только Радию и Тоофа посетили такие мысли. Многие наро и кулеки не желали ни принимать участия в стихийном бунте, ни подавлять его, а потому потихоньку направились к люкам, ведущим на нижние палубы, чтобы укрыться там от рукотворной бури. По одному, по двое или по трое они собирались у люков и шли вниз по лестницам к своим каютам и кладовым с провизией.

Не успели Радия и Тооф тоже спуститься и оказаться на безопасном расстоянии от побоища, как из недр корабля раздался приглушенный взрыв, а вскоре послышалось тревожное мычание гаринафинов.

### Глава 9. Кит и морской желудь

Посреди океана по пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

Изнурительная работа, казалось, продолжалась целую вечность, но абордажная группа командора То наконец пробила внешний слой обшивки днища, пролезла в отверстие между шпангоутами – им повезло, что труба прикрепилась между шпангоутами, а не к одному из них – и принялась сверлить внутреннюю обшивку, постоянно заменяя затупившиеся сверла новыми. Немалую помощь им также оказывала вонючая смесь, специально приготовленная корабельными алхимиками. Эта смесь быстро разъедала и ослабляла древесину. Склизкая трюмная вода стекала из города-корабля в рубку, и оставшейся внизу команде снова пришлось взяться за ее откачивание. Некоторое время казалось, что этой трюмной воды хватит, чтобы полностью затопить «Прогоняющую скорбь», но адмирал Росо, знаток истории судостроения, убедил всех, что в городах-кораблях трюм делился на отсеки, и вода из одного никак не могла проникнуть в другие. Вскоре поток зловонной липкой жидкости в самом деле остановился, и все вздохнули с облегчением.

Таквал первым пробрался через отверстие в темные недра города-корабля, словно исследователь в неизведанную пещеру. Обширное пространство слабо освещали лучи света, падающего из рубки; они рассеивались во тьме, не успев достигнуть высокого потолка.

Таквал немного постоял на скользком полу, прислушиваясь. Очевидно, льуку не услышали их. Единственным звуком, поприветствовавшим его, был слабый плеск волн о борт корабля.

– Все чисто, – сообщил он в рубку.

– Живее, живее! – скомандовала Типо То.

Сложно было сказать, как долго «Прогоняющая скорбь», которая прилепилась к днищу города-корабля, словно морской желудь, сможет оставаться незамеченной.

Морские пехотинцы, матросы и даже добровольцы из числа гражданских по одному поднимались в узкий проем, таща с собой масляные лампы, которыми осветили огромный, сырой и вонючий трюм. Но они, образно выражаясь, пока еще прогрызли только кожуру яблока. Теперь же им, если продолжить сравнение с гусеницами, предстояло проделать проход к сердцевине и нанести противнику максимальный ущерб.

Тихо, крадучись, моряки рассредоточились по нижним палубам в поисках узких проходов, где проще всего было разделаться с льуку, если те вдруг придут узнать, что здесь происходит. Пока команда города-корабля была увлечена спектаклем, не следовало ожидать всеобщего сопротивления. Но важно было перехватить случайно забредших сюда льуку, чтобы те не забили тревогу.

Тем временем другие участники абордажной группы залезли в соседние отсеки трюма и поднялись на палубы повыше, чтобы просверлить больше отверстий в тех местах, где древесина была изношена. Когда отверстия были готовы, стройные танцоры, акробаты, разведчики, бывшие воздухоплаватели и даже несколько худосочных ученых, изъявивших желание поработать не только головой, но и руками, пробрались между шпангоутами в тесное пространство между внешней и внутренней обшивкой. Их задачей было осмотреть все возле ватерлинии и ниже нее и отыскать наиболее слабые и прогнившие участки.

На этих участках они установили пробивные бомбы – небольшие керамические цилиндры, наполненные порошком для шутих, который при поджоге взрывался ярким цветком. Изначально эти бомбы использовались для подрыва земляных валов и вражеских воздушных кораблей, но при правильной установке они вполне могли стать действенным средством и против деревянного судна тоже. От бомб в глубину трюма протянули длинные фитили, чтобы поджечь их, когда команда будет готова эвакуироваться.

Несколько дней назад один молодой ученый по имени Радзутана Пон, приверженец так называемой школы Возделывания, пожаловался принцессе Тэре на военных, участвовавших в экспедиции:

– Они просто невыносимы!

– Что они натворили? – спросила Тэра.

Возделыватели следовали одной из младших ветвей Ста школ философии. В основном они изучали историю и различные способы земледелия и скотоводства, методы увеличения поголовья скота, выведения новых сортов сельскохозяйственных культур и так далее. Тэра надеялась, что в неизведанных землях их познания окажутся чрезвычайно полезны, а потому включила нескольких возделывателей в состав экспедиции.

– Солдаты, моряки и бывшие воздухоплаватели разгуливают по палубам и коридорам, как у себя дома, отказываясь пропускать ученых. – Радзутана отчаянно жестикулировал, рассказывая о снесенных им оскорблениях.

– Мы готовимся к боевой операции, – спокойно объяснила ему принцесса, – и бойцам нужно в сжатые сроки выполнить множество приказов. Уверена, у них и в мыслях не было вас оскорблять. Просто они слишком торопились по делам.

– Ваше высочество, не нужно оправдывать военных! Неужели, если бы я участвовал в операции, мне тоже было бы позволено расхаживать гоголем по кораблю и злобно зыркать на всех, кто не успел убраться с пути?

– Вы ученый, а не воин. – Тэре оказалось непросто представить себе эту картину.

– А кто сказал, что храбрость присуща лишь мускулистым солдатам? Сам император Рагин, между прочим, был ученым. Более того, можно найти доказательства, что он, как и я, был возделывателем. Он ведь сеял рис прямо в дворцовом саду.

– Ну… – Тэра едва сдержала смех, представив, как отреагировал бы Куни Гару, узнав, что молодой философ считает его образцом для подражания. – При всем уважении к отцу и премудрым возделывателям, общеизвестно, что император Рагин не принадлежал ни к одной из философских школ, да и вообще не слишком примерно учился.

– Это правда, ведь покойный император так и не достиг звания фироа…

– …и даже токо давиджи. По правде говоря, не думаю, что отцу вообще было присуще стремление к учебе…

– Ваше высочество, позвольте мне закончить. Принадлежность императора Рагина к той или иной философской школе, равно как и его научные достижения, к делу не относятся. Суть в том, что слова Кона Фиджи еще в отрочестве вдохновили покойного императора защитить своего друга Рина Коду от падающих стрел. Этот случай известен сказителям во всех чайных домах Дара. Из этого следует, что ученость и храбрость идут рука об руку. Величие воина измеряется числом прочитанных книг.

– Знаете, а отцу понравилось бы с вами общаться, – ответила Тэра, прилагая все усилия, чтобы сохранить серьезный вид. – Он бы оценил… ход ваших мыслей.

Однако возделыватель не ушел, пока не убедил принцессу включить его в состав абордажной группы.


Радзутана Пон вызвался участвовать в абордаже, чтобы продемонстрировать свое мужество, но, как выяснилось, реальность не имела ничего общего с его представлениями. Признаться, он никак не ожидал такого беспорядка и суматохи! Все шло не по графику. Да, ему поручили всего лишь откачивать воду, но он и подумать не мог, что в трюме города-корабля так воняет! Хуже, чем в гальюне, который не чистили неделю. Пробираться по узкой трубе было ужасно; Радзутана понял, что боится тесных пространств. В панике он зацепился пучком волос за какую-то щепку и не смог двигаться дальше. Когда сзади начали нетерпеливо толкать, пришлось прикусить язык, чтобы не закричать от боли, и двинуться вперед, оставив на щепке клок вырванных с корнем волос.

Но это было еще не самое худшее. Подошла его очередь проползать между внешней и внутренней обшивкой, чтобы установить бомбу.

– А если там к-к-к-крысы?! – взвыл бедняга, вглядываясь в узкий темный проем, словно бы ожидая, что оттуда в любой миг на него бросится какое-нибудь чудовище.

Морячка, прежде бывшая танцовщицей, рассмеялась и покачала головой.

– Пон-джи, позвольте мне, – язвительно произнесла она, добавив к его имени «джи», что вроде бы означало «учитель»: так было принято обращаться к великим мудрецам.

Девушка легко и смело скользнула в дыру. Солдаты, которые сверлили отверстия, с усмешками косились на Радзутану. От унижения тот поспешил убраться с глаз долой. Ему стала невыносима компания товарищей. Пряча лицо в рукав, ученый отошел в сторону и шмыгнул в ближайший коридор. Он лез все выше и убегал все дальше, пока не остыл достаточно, чтобы трезво обдумать свои дальнейшие шаги.

«Раз я уже все равно на верхних палубах, осмотрю корабль».

Быть может, ему удастся спасти свою репутацию, отыскав что-нибудь интересное. А может, когда придет время возвращаться, о происшествии уже забудут.

Не выпуская из рук масляную лампу, прикрытую так, что от нее только спереди исходил тонкий луч света, ученый шел по пустынным коридорам громадного судна. Он не боялся наткнуться на варвара-льуку – все они кутили на верхней палубе, наблюдая за представлением, устроенным принцессой Тэрой.

По обе стороны длинного коридора располагались отдельные парадные каюты. Во времена первой экспедиции императора Мапидэрэ здесь размещались ремесленники и умелые мастера. Каюты были небольшими, но оборудованными задвижными дверями и ширмами, которые делили их на общественное и личное пространство. Благодаря такому устройству жильцы могли украшать каюты на свой вкус, превращая их на время долгого и опасного путешествия в своего рода духовные приюты.

Двери и ширмы давным-давно снесли. Льуку набивались в эти каюты по четверо. Полы были усыпаны костями и мусором, стены исцарапаны и проломлены. А некоторые каюты были настолько раскурочены – то ли во время запланированных тренировок с оружием, то ли в приступе белой горячки: небось эти варвары под завязку кьоффиром накачались – что более походили на свалку. Почувствовав шаги Радзутаны, туда-сюда забегали крысы. Луч фонаря выхватил из полумрака каких-то личинок, похожих на ожившие зерна риса.

Для льуку эти каюты не были домом – лишь временным лагерем, который можно было забросить, как только найдутся охотничьи угодья и пастбища получше. Не ждет ли та же судьба и острова Дара?

Радзутана вздрогнул. Предаваться мрачным мыслям ему хотелось не больше, чем гоняться за крысами. Он ничего не мог сделать, чтобы напрямую помочь своим престарелым родителям и новорожденным племянницам, оставшимся за Стеной Бурь под угрозой льуку. Но он готов был внести свой вклад в экспедицию принцессы Тэры и не позволить врагу прислать новое подкрепление.

Повернув за угол, ученый очутился в проходе высотой в добрых три палубы. С противоположного конца его находился широкий ангар, а справа в стене виднелись массивные раздвижные двери. Они не были плотно закрыты, в щель можно было легко заглянуть. Исходя из размера дверей Радзутана предположил, что прежде тут было хранилище осадных и военных машин, которыми экспедиция Мапидэрэ рассчитывала устрашить бессмертных.

«Но что здесь теперь? Какое-нибудь тайное оружие?»

Радзутана с любопытством подкрался к щели. Из-за дверей исходил резкий животный запах, и ученому пришлось прикрыть нос рукавом. Подняв лампу другой рукой, он заглянул внутрь.

Изнутри на него смотрел гаринафин. Глаз размером с обеденную тарелку, без зрачка, блестел в луче масляной лампы злобным солнечным диском, не отсвечивая, а как будто поглощая свет. Удивленное существо фыркнуло широкими, словно водосточные трубы, ноздрями и обдало незваного гостя зловонным дыханием и липкими соплями.

Радзутана отшатнулся и шлепнулся на пол. Каждую клеточку его тела пронизал ужас, притупив все иные чувства. Он уже мысленно представил, как сгорает в огненном дыхании гаринафина. Бедняга инстинктивно пополз назад, но вдруг уперся спиной в нечто твердое и вскрикнул. Пошарил рукой за спиной, однако нащупал только керамический цилиндр за поясом. Он настолько поспешно скрылся с места своего унижения, что забыл отдать солдатам взрывчатку.

Гигантский зверь опустил голову и зарычал, отчего у Радзутаны волосы встали дыбом. Жуткое существо злобно посмотрело на него одним глазом и навалилось на двери. Щель расширилась; дверные панели затрещали, грозя выскочить из пазов.

«Ну все, мне конец…»

Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, перепуганный Радзутана вытащил цилиндр, поджег фитиль и бросил бомбу в раскрытую щель, прямо в морду любопытного гаринафина. Бомба щелкнула того по носу, упала на пол и откатилась зверю под ноги. Радзутана забыл обо всем вокруг, видя перед собой лишь искрящийся фитиль.

Чудище опустило голову, чтобы внимательнее рассмотреть яркий предмет.

Радзутана вскочил и бросился обратно в коридор, откуда пришел. От ужаса он не мог даже кричать. Как только ученый свернул за угол, палуба содрогнулась от громкого взрыва.

Но он не остановился.

Секундой спустя раздался разъяренный болезненный рев, пространство за спиной озарилось, как будто там взошло солнце, и отчетливая дрожащая тень Радзутаны побежала впереди его ног.


– Что это громыхнуло?! – воскликнула Радия.

– Что бы ни было, гаринафины перепугались! – ответил Тооф.

– Слышишь? Еще какой-то шум!

Весь корпус корабля содрогался от ритмичных толчков, как будто некто бил по нему громадным молотом. Воины льуку, собиравшиеся спрятаться внизу от драки, застыли, не понимая, в чем дело.

Удары прекратились.

Теперь до их ушей донеслись новые стоны, крики, протяжный печальный рев.

На «Бескрайнем просторе» было всего три взрослых гаринафина. Среди тревожного рева двух из них Тоофу и Радии слышались также сердитый вой и крики Таны, их прежней боевой подруги.

Тооф схватил факел со стены возле открытого люка и помчался на шум.

– Ты куда? – окликнула его Радия. – Кто знает, что там творится?!

– Тана – мое племя! – воскликнул Тооф в ответ, не сбавляя шаг.

Радия сердито топнула ногой. Но она не могла бросить напарника одного перед лицом опасности, а потому после недолгих раздумий побежала за ним. Другие воины бросились им вслед, недоумевая, что же происходит.

Миновав темный лабиринт коридоров, люков, лестниц и узких сходней – факелы и жир для фонарей расходовали в ограниченном количестве, вследствие чего значительная часть города-корабля вовсе не освещалась, – Тооф довел свою пеструю компанию до широкого прохода, который тянулся к загону Таны. До того, как здесь поселили гаринафинов, это был погрузочно-разгрузочный ангар с огромным люком, соединявшимся с верхней палубой. Когда громадные створки люка открывали, гаринафины могли воспользоваться ими как взлетной полосой.

Тооф распахнул последнюю дверь на своем пути и замер. Радия с остальными едва не налетели на него. Причина остановки стала ясна сразу. В лицо им ударила горячая волна; в загоне напротив полыхал пожар, а раздвижные двери были разбиты. Дым быстро заполнял ангар, преграждая людям путь. У нескольких воинов моментально начался кашель.

– Что, во имя Все-Отца, здесь случилось?! – воскликнула Радия.

Тооф пожал плечами:

– Что-то сильно напугало Тану.

– Хвала Пэа, ее здесь нет, да и других гаринафинов тоже не видать. Но я слышу, как она стонет… наверное, забилась вглубь корабля.

– Мы должны ее разыскать, – твердо сказал Тооф.

– Но как мы пройдем сквозь дым?

– Нужно распахнуть люк, чтобы дым выветрился.

Как правило, люк открывали с верхней палубы при помощи лебедки. Однако в экстренных случаях можно было открыть его изнутри, повернув два ворота, которые приподнимали двери на тонких шестах. Пока спутники Тоофа ждали его у воротов, сам он вскарабкался по высокой лестнице сбоку ангара. Пробиваясь сквозь удушливый дым, он наконец добрался до толстых канатов, которыми были привязаны двери. И, достав из ножен кремневый нож, принялся кромсать канаты.

Воздух в ангаре так нагрелся, что двери распахнулись под давлением, как только Тооф перерезал последний канат. Густой дым заклубился, вытягиваясь наружу, но хлынувший ветер также раздул пламя в загоне, и огонь гулко заплясал, взлетев почти до потолка.

Прищурив глаза от слепящего пламени, Тооф всмотрелся в сумрачное пространство внизу, и у него отвисла челюсть. Он увидел, как в ангар из бокового прохода входит целая группа варваров-дара.


Услышав сверху приглушенный взрыв, командор Типо То сразу поняла, что абордажной команде пора возвращаться. Невозможно было поверить, что льуку ничего не заподозрят.

Она протянула руку Таквалу:

– Пора.

– Мы можем немного подождать? – спросил принц агонов.

– Принцесса твердо распорядилась лишний раз не рисковать, – покачала головой Типо.

Таквал неохотно передал ей тяжелую боевую палицу. В отличие от традиционного костяного оружия степняков, эта палица была из железного дерева, с бронзовым набалдашником и двумя изогнутыми металлическими штырями, похожими на клыки степного тигра. Это был подарок принцессы Тэры по случаю помолвки, призванный также продемонстрировать мастерство литейщиков и кузнецов Дара, которое должно было помочь агонам в войне с льуку.

Ухватив палицу обеими руками, Типо трижды стукнула ею по ближайшему шпангоуту, делая паузу после каждого удара. Выждав несколько секунд, она быстро ударила еще пять раз. Спустя еще немного снова последовали три удара с равномерными паузами.

Затем она вернула палицу Таквалу.

Звук распространился по деревянному остову корабля. Это был привычный способ обмена сигналами между членами экипажа. Особый стук служил кодом, сообщавшим всем, кто оставался между внешней и внутренней обшивкой, а также тем, кто выбрался наверх на разведку и для наблюдения за узкими проходами, что нужно возвращаться.

Танцоры, акробаты, ученые, бывшие воздухоплаватели и разведчики выползли из дыр в корабельной палубе, словно крысы из нор, таща за собой длинные фитили. Они быстро подбежали к точке сбора над рубкой, где соединялись десятки фитилей.

– Молодцы! – крикнула Типо То. – Подожгу, как только все вернутся на «Прогоняющую скорбь».

– Постойте! – воскликнул Таквал. – Думаете, нам хватит бомб, чтобы потопить корабль? На подготовительном этапе планировалось, что у нас будет больше времени.

– Ничего не поделаешь, – ответила женщина. – Даже лучшие планы иной раз рушатся при столкновении с врагом. Остается надеяться, что мы успели сделать достаточно.

– А как долго горят фитили? – спросил принц, не разбиравшийся в методах ведения войны дара.

– Самые длинные – примерно столько, сколько варится яйцо.

– То есть льуку могут успеть потушить их, если спустятся, – уточнил Таквал. – Как и прибывающая вода.

– Мы с капитаном Гоном все предусмотрели, – нетерпеливо пояснила командор. – Включая и то, что некоторые бомбы не взорвутся.

– Но раз их меньше, сработает ли теперь наш план?

Типо То промолчала.

– Даже если бомбы взорвутся, льуку могут успеть заделать течь, если вода будет прибывать слишком медленно, – не унимался Таквал.

Командор заскрежетала зубами:

– Да, теоретически это возможно. Умелые специалисты-дара способны устранить течь, вызванную несколькими бомбами, если вовремя обнаружат ее. Но льуку не специалисты. Они вообще не моряки, да и корабли были построены не ими.

Типо То терпела эти вопросы только из уважения к принцессе Тэре. Вся ее симпатия, которую принцу удалось завоевать за последние несколько дней, постепенно улетучивалась. Этот знатный чужак, похоже, совершенно не понимал, что они оказались в чрезвычайной ситуации, когда медлить нельзя.

– Не стоит недооценивать «варваров», – возразил Таквал. – Я знаю, что вы невысокого мнения о степняках, будь то льуку или агоны. Но воинам пэкьу Тенрьо удалось захватить ваши города-корабли, переплыть весь океан и пройти сквозь Стену Бурь. Так что они отнюдь не дураки.

– И что я теперь должна с этим делать? – вскипела Типо То. – Слышите? – Она указала наверх.

Все умолкли. Откуда-то сверху доносились медленные гулкие шаги, то и дело сопровождавшиеся низким стоном или протяжным клекотом.

– Гаринафин шастает, – пробормотал Таквал. – Почему они его выпустили?

Только что вернувшийся Радзутана стыдливо потупил взор.

– Нужно срочно убираться отсюда, – заявила Типо То. – И молиться, чтобы у нас все получилось.

– Нет! – воскликнул Таквал. – Мы можем сделать больше. Я пойду и порушу все, что смогу, и одолею всех, кто спустится на разведку. Чем дольше мне удастся сдерживать льуку, тем больше бомб взорвется и тем больше воды просочится в дыры. Каждая дополнительная секунда повысит шансы на успех.

– Но это не по плану. Принцесса особо отметила, что никто…

– Я не подчиняюсь принцессе, – с волчьей ухмылкой перебил ее Таквал. – У нее свои методы, а у меня свои. – Он повернулся к морским пехотинцам, остановившимся посреди лестницы, чтобы понаблюдать за спором. – Есть желающие пойти со мной?

Все хором выразили согласие.

– Вы не успеете вернуться на «Прогоняющую скорбь», – предупредила их Типо То. – Не факт, что вообще уйдете с корабля, по крайней мере живыми.

Пехотинцы не подали виду, что услышали ее предостережение. Они уже полезли наверх к Таквалу.

– Я прямо сейчас могу вырубить вас и затащить обратно на корабль. – Типо То сжала руку на мече и гневно посмотрела на Таквала. – Принцессе не нужны такие жертвы. Ваша жизнь – залог ее будущего.

– Принцесса Тэра прекрасно понимает, когда следует спрашивать совета, а когда самой принимать ответственные решения. И я тоже, – парировал Таквал. – Ее хитроумные замыслы, тяжелая работа, которую команда проделала за последние дни, – все это может пойти прахом. Жизнь мужчин и женщин, участвующих в этой экспедиции, как и дальнейшая судьба моего народа, зависят от того, что случится сегодня, прямо сейчас.

Они уставились друг на друга и вскоре, кажется, достигли взаимопонимания.

Таквал повернулся и, не оглядываясь, побежал к проходу на верхнюю палубу, держа в одной руке фонарь, а в другой – боевую палицу.

Типо То шагнула за ним, однако меч не выхватила.

– За вами рецепт того салата из обезьяньих ягод и ледяной дыни! – крикнул Таквал, поднимаясь по ступенькам.

Пехотинцы, вызвавшиеся добровольцами, переглянулись и обратились к Типо:

– Простите, командор.

Типо То махнула рукой.

– Ступайте. Да хранят вас боги Дара… – добавила она спустя секунду, – и боги Гондэ.


Наку Китансли не знал, благодарить или проклинать богов за очередной сюрприз. Его настроение за прошедший день менялось уже столько раз, что он сам ощущал себя кораблем, захваченным Стеной Бурь, которая еще маячила по левому борту. Он то как будто поднимался на гребне волны, то вдруг падал в бездну.

Как только передний люк раскрылся и изнутри повалил густой дым, бунтовщики и верные капитану наро-вотаны и воины прекратили драться и удивленно отскочили. Их словно бы окатил холодный ливень, смыв дурман и заставив позабыть о жажде крови. Все замерли в молчаливом замешательстве, не понимая, почему и зачем только что дрались.

Прекратился даже спектакль теней на гигантской ширме, натянутой между кораблями дара, как будто варвары тоже не знали, как воспринимать дым, поваливший из города-корабля. Громадное судно на глазах превращалось в вулкан, готовый вот-вот извергнуться.

Тана Наку привели в чувство крики и визг беснующихся в трюме гаринафинов.

– Спасите корабль! – закричал он. – Потушите огонь, если вам жизнь дорога!

Команда принялась за дело. Сложно было представить себе на судне нечто более опасное, чем взбесившийся гаринафин. Если не усмирить животное и не погасить огонь, всех ждет гибель.

Воины, еще минуту назад вцеплявшиеся друг другу в горло, теперь совместными усилиями прикручивали шланги к составленным на палубе бочкам, черпали корытами морскую воду и передавали из рук в руки ведра, заливая палубу, прежде чем огонь перекинется на такелаж и паруса.

Сердце Наку трепыхалось от радости, когда он думал о том, что боги решили положить конец бунту, пусть и при помощи новой угрозы. Капитан подбежал к люку и заглянул внутрь. Сквозь дым и воздушную рябь он увидел там группу воинов льуку – и откуда только они взялись? – сражающуюся с незнакомцами в одежде дара.

– Варвары! Шпионы на борту! – истошно завопил Наку, ничуть этого не стесняясь, и замахал руками, как ребенок, впервые в жизни увидевший степную гадюку.

– Вотан! – подскочил к нему один из кулеков. – Вот так ужас! Какое коварство! Да хранит нас благословенный свет Кудьуфин! Какое вероломство! Настоящее колдовство! Да пребудет Нальуфин…

Увидев человека, перепугавшегося пуще него самого, тан пришел в себя.

– В чем дело? Говори!

– Я… мы… – Испуганный кулек кивнул на группу воинов льуку, появившихся у правого борта. Те оживленно переговаривались и дружно куда-то указывали. – Мы поднимали корыто с морской водой, чтобы потушить огонь, и, кажется… кажется, увидели кита…

– Что ты несешь?! – прикрикнул на него Наку. – Какое нам сейчас дело до китов? Спускайся и дерись с этими варварами…

– Об этом я и говорю! – Кулек подскочил, яростно жестикулируя. – На самом деле это был не кит, а корабль дара! Он прилепился к нашему днищу под водой!

«Прогоняющая скорбь» прицепилась к городу-кораблю справа от киля. От качки крюки отсоединились, и матросы города-корабля, перегнувшись через борт, смогли заметить маленькое суденышко дара.

С тех пор как «Бескрайний простор» начал погоню за флотилией Дара, Наку почти не мог сомкнуть глаз, терзаясь кошмарами: он постоянно думал о варварах и их волшебных кораблях, способных обойти Стену Бурь, попросту растворившись в воздухе. Осознание, что его смутные догадки оказались верны, добило тана Китансли.

– Уничтожить корабль-кит! – взревел он. – Убить их всех!

– Но как? – изумленно уставился на него кулек.

– Все равно как! Если придется, срубите мачту и проткните ею корабль дара. Убейте их немедленно!


Раздался оглушительный треск. «Прогоняющая скорбь» задрожала от носа до кормы, словно загарпуненная рыба.

– Что случилось? – Принцесса Тэра с трудом, на ощупь, поднялась с пола капитанской каюты.

– Нас ударили! – закричал капитан Нмэджи Гон. – Что-то ударило по носу сверху!

– Нас обнаружили, – уточнила Сами Фитадапу, указав на поперечные окна.

Действительно, в воде отражалось красноватое сияние – это означало, что льуку наверху зажгли факелы и держали их над бортом города-корабля.

– Каковы повреждения? – осведомилась Тэра.

– Трещина и течь в полубаке, – ответил капитан Нмэджи Гон. – Небольшая, можно заделать. Похоже, льуку сбрасывают на нас все, что подвернется под руку. – Он замолчал, услышав в рубке шаги. – Абордажная группа возвращается. Говорят, в городе-корабле сбежал гаринафин, и нужно как можно скорее отсоединяться.

– Зажгите свет! – приказала Тэра. – Нет смысла сидеть в темноте, раз уж нас все равно заметили.

Корабль содрогнулся от нового мощного удара. Принцесса прижалась к переборке, чтобы не упасть.

– Опять по полубаку, – доложил капитан Нмэджи Гон. – Повезло, что прошло по касательной. Учитывая высоту их корабля, одно удачное попадание может нас потопить.

Тэра с трудом забралась на мостик и тревожно смотрела, как мужчины и женщины по одному спускаются со ступенек из рубки и бегут к носу, чтобы помочь заделывать течь.

– Все вернулись? – спросила принцесса, когда на лестнице никого не осталось. – Где Таквал?

– Не ждите его, ваше высочество, – отозвалась Типо То, свесив голову из рубки. Она спускалась последней. – Он с группой морских пехотинцев отправился на верхние палубы, чтобы задержать льуку, пока взрываются бомбы.

– Я же велела ему не геройствовать! – разъярилась Тэра. – Возвращайтесь и притащите его назад!

– Мы не переживем еще одно попадание, – заметил капитан Нмэджи Гон. – Впередсмотрящие докладывают, что с города-корабля уже спускают шлюпки. Если они возьмут нас на абордаж и откроют люки, нам крышка.

– Я уже подожгла фитили, – добавила командор Типо То. – Если бомбы взорвутся, пока мы еще здесь, тонущий город-корабль нас раздавит.

Тэра зажмурилась, про себя проклиная богов.

Согласно плану, абордажная группа должна была в полном составе вернуться на «Прогоняющую скорбь», после чего корабль под покровом тьмы отплыл бы, прежде чем взорвутся бомбы. Но все пошло кувырком; ничего не получилось так, как было задумано.

А теперь все ждали, что решит принцесса.

– Ваше высочество, – сказал адмирал Росо, – вы должны учесть пожелания принца Таквала и тех, кто отправился вместе с ним. Даже самый лучший в мире план не всегда справляется с непредсказуемым вихрем действительности. Принц решил отдаться на волю ветров, и вы должны поступить так же.

Другие офицеры согласно закивали.

Тэра почувствовала себя брошенной.

«Они советуют мне или указывают? Ставят под сомнение мой авторитет? Таквал, будь ты проклят! Почему ты ослушался? Даже в спокойных водах непросто принять верное решение, а уж посреди бури сомнений и подавно».

– А если я прикажу оставаться здесь, пока Таквал и его воины не будут спасены? – прищурив глаза, спросила Тэра. Ей было непросто унять дрожь в голосе.

Офицеры молча посмотрели на нее, в свете факелов на их лицах заплясали тени.

– Тогда я лично организую и возглавлю новую абордажную группу, – ответил адмирал Росо. – Ренга, хоть вы сейчас и зоветесь принцессой, в моем сердце вы навсегда останетесь императрицей Юной, законной наследницей своего отца.

– Раз так, то «Прогоняющая скорбь» будет удерживаться, пока может, – выпятив грудь, произнес капитан Гон. – Даже если это судно разнесут в щепки, я останусь и буду ногтями и зубами цепляться за город-корабль.

– А я поведу воинов сквозь горящие палубы, чтобы найти принца Таквала, – добавила командор То. – Я буду убивать людей, гаринафинов и даже богов, если те преградят мне путь. Подданные должны быть готовы отдать жизнь за своих повелителей, если те оценивают их по достоинству. Император Рагин назначил меня командовать воздушным кораблем, хотя я родилась в простой крестьянской семье. Погибнув за его дочь, я не отплачу и десятой доли того, что должна ему.

Тэра всмотрелась в их энергичные лица. Неужели решение Таквала все-таки было правильным, а она сердилась лишь потому, что искренне верила в возможность достичь успеха без потерь? Или потому, что он ослушался ее? Нужно было дать всем понять, что она здесь главная, но тот ли метод выбрала Тэра? Ее мать, императрица Джиа, повторяла, что хочет для жителей Дара только лучшего, но при этом полагалась лишь на себя и разносила в пух и прах чужие идеи. А вот ее отец, Куни Гару, напротив, всегда прислушивался к советникам. Чьему примеру последовать – матери или отца?

При любом раскладе кто-нибудь да погибнет.

«Эти люди готовы умереть за меня не потому, что верят в мою правоту, а потому что я дочь своего отца. Нельзя их в этом винить. Я и сама себе не доверяю».

– Отделяемся от города-корабля, – сухо приказала Тэра. – Поднимаемся на поверхность и уходим отсюда.

Капитан Гон принялся отдавать приказы экипажу, а командор То с несколькими пехотинцами вернулась в рубку, чтобы задраить люк и отцепить «Прогоняющую скорбь» от города-корабля.

Спустя несколько минут, длившихся, казалось, целую вечность, «Прогоняющая скорбь» отсоединилась от судна льуку. Город-корабль продолжал идти вперед, и подводный корабль дара опустился глубже, чтобы вынырнуть за его кильватером. После этого можно было всплыть и удалиться, пока бомбы не начали взрываться.

Но тут раздался новый оглушительный удар, громче прежних, и корабль задрожал, словно спущенная стрела. Палуба резко накренилась, нос опустился вниз под острым углом. Все попадали на пол.

– Доложите обстановку! – выкрикнула Тэра, не успев подняться.

– Льуку сбросили на полубак огромный камень, – ответил капитан Гон, оценив ситуацию. – Четверо погибших, шестеро раненых. Полубак затоплен, мы теряем плавучесть.

– Всплываем! – скомандовала Тэра. Даже не будучи опытным мореплавателем, она понимала всю серьезность положения.

Капитан Гон торопливо просигналил матросам с помощью системы деревянных колотушек. Ремонтные бригады помчались на полубак с досками, гвоздями и мешками с песком, надеясь хотя бы немного замедлить течь. Регулировщики балласта выкачали из резервуаров всю оставшуюся воду, чтобы оставить кораблю шанс вырваться из оков смертоносного царства владыки Тацзу.

Палуба накренилась еще сильнее, когда корма, где находились капитанская каюта, мостик и ют, поднялась к поверхности. Все, что было на столах, полках и прочих горизонтальных поверхностях, полетело на пол, вдруг превратившийся в почти отвесную скалу. Все, от простых моряков до принцессы, судорожно хватались за что только могли, чтобы не вылететь из каюты на нос.

Подняв шумный фонтан брызг, «Прогоняющая скорбь» выскочила из воды кормой вперед, словно некий удивительный кит, вдруг решивший вынырнуть хвостом вперед, и улеглась на бурные волны. Вода каскадом хлынула из полубака; матросы сражались со стихией, чтобы заделать неровную пробоину.

Не успела Тэра облегченно выдохнуть и подняться с пола, как корабль вздрогнул от нового громкого удара. Хруст дерева едва не оглушил всех на мостике, и капитан Гон побледнел.

– Мы потеряли мачту, – сообщил он, выслушав доклады о повреждениях. – Льуку дорвались до камнеметов и сломали наш фок. Они убрали паруса, чтобы не оторваться от нас. Мы не сможем установить две оставшиеся мачты под непрерывным огнем камнеметов и пращей. Матросов просто перебьют.

– Значит, мы всплыли, но с места сдвинуться не в силах? – уточнила Тэра.

– Да, и веслами тоже не воспользоваться, – кивнул капитан Гон. – Та же беда. Еще одно прямое попадание из камнемета почти наверняка нас потопит.

Принцесса раздосадованно стукнула кулаком по переборке. Ее колебания стоили им драгоценного времени, позволив льуку нанести решающий удар. А теперь и единственный путь к спасению был отрезан.

– Когда взорвутся бомбы?


Объезжая гаринафинов для пэкьу Тенрьо, Таквал повидал множество кровавых и суматошных сражений, но битва на борту города-корабля была самой необычной из всех. Сквозь дым Таквал набросился на первого встречного льуку, соскользнувшего с лестницы, которая вела в открытый люк погрузочно-разгрузочного ангара. Глаза мужчины покраснели и слезились от густого дыма, и Таквал счел его легкой добычей.

Но противник ловко увернулся, и палица принца ударилась в пол. Один металлический шип застрял в доске. Несмотря на жару, дым и только что проделанный путь в несколько палуб, воин льуку оказался ловок и прекрасно держался на ногах. Таквал догадался, что он, должно быть, наездник гаринафина.

Палица никак не хотела освобождаться. Рабам-агонам в Татене не позволялось носить оружие, и Таквал практиковался втайне, используя вместо палиц собранные в мусорной яме кости. Боевого опыта как такового у него практически не было, а уж с металлическим оружием и подавно.

Льуку достал свое оружие – боевую палицу из коровьей кости и волчьих зубов. Таквал наконец вырвал свою палицу и замахнулся на противника; металл и кость столкнулись. Волчьи зубы в набалдашнике палицы льуку раскрошились, одна из костей треснула.

Сердце подпрыгнуло в груди у Таквала, и он заливисто рассмеялся. Ему, совсем неопытному бойцу, удалось сразу обезоружить наездника гаринафинов.

Металлическое оружие превосходило костяное. Вот чем полезен оказался альянс агонов и дара.


Парировав удар незнакомца, Тооф отскочил. Удар был такой силы, что рука едва не отнялась. С изумлением взглянув на останки своего оружия, он присмотрелся к противнику. Высокий молодой мужчина был облачен в доспехи дара, но свободная прическа, бледная кожа и боевая стойка выдавали в нем степняка.

– Ты что это творишь, парень?! – крикнул ему Тооф. – Ты же льуку!


Этот нежданный возглас всколыхнул чувства Таквала. Для порабощенного агона не могло существовать худшего оскорбления, чем если его вдруг перепутают с ненавистными льуку. Но Таквал почему-то обрадовался… как будто снова вернулся домой, в знакомые края.

Несколько месяцев он прожил среди дара, странного народа, обладавшего тайными знаниями и могучими машинами. Эти люди свысока глядели на степняков, хотя некоторые и пытались скрыть пренебрежение. Таквал не мог поговорить на своем языке ни с кем, кроме принцессы Тэры, когда давал ей уроки, но и та была слишком занята подготовкой к экспедиции, чтобы полноценно выучить язык агонов.

Знакомые слоги степного наречия, пусть и из уст льуку, прозвучали для Таквала, словно прекрасная песня. Он и сам не подозревал, как соскучился по дому. Ему захотелось услышать еще что-нибудь.

– Я Таквал, – произнес он. – Агон.

– Вот оно что? А я Тооф.

Обмениваться приветствиями посреди ожесточенного сражения казалось сумасшествием, и оба мужчины замешкались, раздумывая, следует ли далее сказать что-нибудь вроде «очень приятно» или «рад знакомству».

Первым опомнился Тооф. Он отбросил разбитую палицу, отступил к стене ангара и снял с крюка лопату. Рукоять ее была широкой и прочной на ощупь, и Тооф надеялся, что металлический штык окажется более стойким к ударам палицы Таквала. Изначально лопаты взяли в экспедицию Криты, чтобы продемонстрировать бессмертным познания дара в земледелии, но льуку нашли им более прозаичное применение: убирать за гаринафинами навоз.


Таквал тоже пришел в себя и погнался за Тоофом. Принц был выше и сильнее – его все-таки хорошо кормили в Дара и позволяли как следует отдыхать, в то время как льуку на протяжении долгого плавания питались одним лишь сушеным мясом, – но дрался вполсилы.

– Как же ты снюхался с этими варварами? – спросил Тооф.

– Так я тебе и сказал.

Они кружили туда-сюда и парировали выпады друг друга на фоне пылающего загона. Дым клубился вокруг, пот блестел на коже, волосы тлели от невыносимого жара. Палица ударялась о лопату, как тигриный клык о коготь гаринафина.

– Сколько вас здесь?

– Сотни, – соврал Таквал. – Вашему кораблю конец.


Тооф не знал, что и думать. Трудно было поверить, что их давние враги агоны каким-то образом преодолели океан, чтобы объединить силы с варварами-дара. Однако это представлялось не большей чепухой, чем волшебное перемещение дара на несколько морских миль и их проникновение на борт «Бескрайнего простора».

Противники вновь схлестнулись. Они делали выпады и использовали различные приемы, пытаясь обмануть друг друга, прыгали, уклонялись, пинались, сталкивались, размахивали руками и ногами. Силы были равны, и оба почувствовали, что бой продлится долго.


А вот у пехотинцев Таквала дела, к сожалению, обстояли хуже. Многие из них, будучи прежде воздухоплавателями, обладали небольшими габаритами и ловкостью, однако особой физической силой похвастаться не могли. Напористые воины льуку, хотя и утомленные долгим морским походом, были заведомо сильнее и опытнее в рукопашной, а потому довольно быстро оттеснили их. Тонкие мечи морских пехотинцев с трудом отражали удары тяжелых костяных палиц. Дара сгрудились спина к спине, чтобы держать оборону, но воинов льуку было больше, и сверху прибывали все новые подкрепления.

Одна женщина из числа морских пехотинцев закричала. Двое льуку нашли брешь в ее обороне и ранили в руку, заставив выронить меч. Товарищи не сразу пришли к ней на помощь, и сама она не успела отступить, прежде чем две боевые палицы ударили несчастную в голову с обеих сторон, забрызгав все вокруг ошметками мозгов и костей.

Таквал пал духом. Он привел сюда моряков, но в таком сражении его союзники-дара не могли рассчитывать на победу. Нужно было импровизировать. Он отскочил подальше от лопаты Тоофа.

– Сдаешься? – крикнул Тооф.

– Еще чего! – ответил Таквал. – И не зазнавайся! Невелика заслуга одержать победу при подобном численном превосходстве! Если вы такие храбрые, то спускайтесь вниз, где вас встретят мои братья и сестры!

Он ворвался в кольцо льуку, которые окружили моряков дара, словно волк в собачью стаю, прокладывая кровавый путь своей металлической палицей. А затем повел оставшихся пехотинцев в проход, откуда они чуть ранее пришли.


Радия и другие льуку собрались вокруг Тоофа, негласно избрав его вожаком.

– Что, если это ловушка?

Тооф обдумал ситуацию. Он видел, как сражались морские пехотинцы дара, и не опасался их. Но вдруг агон не шутил, говоря о подкреплении?

Из глубин корабля донеслись сотрясающие палубу стоны и хрип.

Тана заблудилась и была ранена.

– Нужно найти ее, – сказал Тооф.

– В узких проходах мы не сумеем воспользоваться численным преимуществом, – предупредила его напарница.

– Нужно найти ее, – упрямо повторил Тооф.

Он отослал одного кулека доложить о происшествии тану Наку, а половину воинов отправил тушить пожар в загоне. Оставшиеся отправились вместе с Тоофом в темный коридор по следам врагов.

– Будьте осторожны.

Отряд льуку методично, отсек за отсеком, настигал Таквала и его пехотинцев. Дара то и дело оборачивались и давали отпор, но вскоре вновь убегали вглубь корабля.


– Нужно задержать льуку, насколько возможно, – приказал принц морским пехотинцам. – Бомбы еще не скоро взорвутся!

Отступая по лабиринту узких коридоров и тесных кают, Таквал с пехотинцами поджигали все, что успевали, расставляли ловушки, а, оказавшись прижатыми к стенке, отбивались, как дикие волки, которым уже нечего терять.

Оказавшиеся на свободе гаринафины были для них немалым подспорьем. Крики Таны всполошили двух других гаринафинов, и те тоже вырвались из загона, учинив беспорядок и десятикратно увеличив масштаб разрушений. Огромные звери легко проламывали переборки, как будто те были ширмами из шелка и бамбука, разделявшими комнаты в домах дара.


Тооф и Радия пытались успокоить взбесившихся животных свистом и гудками своих костяных горнов, но звуки не достигали слуха далеко разбежавшихся гаринафинов.

– Ничего не выходит, – задыхаясь, произнесла Радия. – Так мы Тану не догоним.

Тооф кивнул. Дара, пытавшиеся взять их на абордаж, вели себя внутри города-корабля так, словно бы оказались в настоящем городе с улицами и переулками. К подобной манере ведения боя льуку были непривычны.

– Она наверняка ранена и не понимает, где находится, – предположила Радия. – Иначе давно бы уже нашла дорогу на верхнюю палубу.

– Вот что, нужно искать Тану, – решил Тооф. – Тут и без нас хватит бойцов, чтобы справиться с варварами.

В результате Тооф и Радия постепенно отделились от группы, преследующей дара, и скрылись в первом же боковом проходе. Оставив других льуку сражаться с варварами, двое наездников быстро отыскали свою питомицу, которой, судя по всему, приходилось несладко.

Но тут коридор вдруг изогнулся, деревянные стены застонали, и Тооф с Радией рухнули на пол. Громкие взрывы сотрясали их до костей, заставив плотно заткнуть уши.

Звук разрывающихся бомб напоминал раскаты грома в Стене Бурь. Он доносился из глубин корабля, из пространства между внутренней и внешней обшивкой, и город-корабль заходил ходуном, как при непрекращающемся землетрясении.

### Глава 10. Зов племени

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

Команда «Прогоняющей скорбь» с ликованием наблюдала через иллюминаторы и искажающие свет зеркальные трубки, как на расплывшемся во мраке силуэте города-корабля распустилось множество ярких цветов. Красные, белые, рыжие, фиолетовые – взрывы над ватерлинией сложились в полотно, напоминающее весенний цветочный луг у подножия гор Даму, а ниже ватерлинии походили на ярких медуз и морских анемонов, вальяжно шевелящих прекрасными разноцветными щупальцами.

Цветы и анемоны быстро потухли; на их месте остались лишь рваные дымящиеся дыры, в которые хлынуло безжалостное море.

Льуку побросали пращи и копья и в панике побежали прочь от камнеметов. Подставив разорванные бока холодным волнам, сгорая изнутри от пламени гаринафинов, город-корабль погибал. Тэра забралась на ют, чтобы посмотреть, как великолепное судно погружается в пучину.

– Боги на нашей стороне, – шептали моряки и солдаты, не сводя глаз с трагической сцены.

Принцесса приказала капитану Гону начать ремонт корабля.

– Поставьте мачту. Нам нужно повысить маневренность судна!

– У нас есть весла, – напомнил капитан Гон. – Разумнее будет уйти как можно дальше, пока по нам не стреляют, разве не так?

Тэра помотала головой:

– Не отходим далеко. Нужно спасти морских пехотинцев, которые остались там.


Встав с раскачивающегося пола, абордажная команда радостно заулюлюкала. Звук прибывающей снизу воды был для них словно освежающая музыка водопадов Руфидзо.

– Надо скорее подняться, – поторопил их Таквал. – Еще есть надежда спастись, прежде чем корабль потонет.

Они услышали удаляющиеся шаги преследователей. Те бросили погоню. На уме у всех воинов льуку было сейчас лишь одно: убраться как можно дальше от смертоносной воды.

Пехотинцы полезли по лестнице. Таквал шел последним. Он бросил взгляд в боковой проход и увидел, как с другой стороны два каких-то человека идут вниз.

Он остановился.

Возможно, эти двое просто заплутали в поисках выхода на поверхность, но они также вполне могли спускаться намеренно, чтобы попытаться спасти корабль.

Любопытство в душе Таквала начало борьбу с инстинктом самосохранения. Представлялось почти невозможным, чтобы два человека спасли обреченный город-корабль. С другой стороны, ничуть не легче было поверить, что немногочисленная абордажная группа окажется в силах потопить такую громадину.

В жизни многое зависит от умения пользоваться любыми возможностями, которые тебе представляются. Именно так самому Таквалу удалось выжить в чреве кита и достичь берегов Дара. Кто знает, каких божеств или чудовищ можно призвать, чтобы спасти этот корабль?

– Идите дальше! – крикнул он пехотинцам, уже добравшимся до следующей палубы. – Я хочу кое-что проверить.

– Мы с вами.

– Нет. Вам нужно подняться и найти способ покинуть корабль, – ответил Таквал. – Захватите шлюпку или коракль. Я догоню вас, как только смогу. Это приказ.

Принц сомневался, что пехотинцы послушаются его, как послушались бы Тэру. Он ведь не был дара. Но солдаты удивили его.

– Будет исполнено! Мы вас дождемся! Хорошей охоты! Берегите себя!

Спускаясь вслед за двумя незнакомцами, Таквал впервые почувствовал себя настоящим пэкьу-тааса агонов.


Тан Наку истерично скакал по верхней палубе, требуя, чтобы наро-вотаны немедленно уничтожили волшебный корабль дара. Когда раздались взрывы, его сбило с ног; он ударился головой о твердое дерево и лишился чувств.

– Очнитесь же! Очнитесь!

Он пришел в сознание и увидел перед собой лицо наро-вотана, покрытое запекшейся кровью и сажей.

– Вотан, мы тонем! Забирайтесь в шлюпку!

Наку с трудом сел. Палуба стояла под углом, но он не понимал, действительно ли она накренилась или у него просто кружилась голова.

– В шлюпку?! – В голове Наку стучало, и все звуки казались ему тихими. Он сам не понимал, что кричит. – Какой в этом прок, если с одной стороны у нас Стена Бурь, а с другой – бескрайнее море? Заделайте течь! Заколотите пробоины! Ну, чего стоите?

– Мы не можем попасть в трюм, – с досадой ответил наро-вотан. – Гаринафины почти полностью спалили проходы на нижние палубы, а враги убивают всех, кто осмеливается спуститься там, где еще можно. С ними больше сотни взбунтовавшихся рабов!

Корабль снова покачнулся, и стало ясно, что палуба постепенно приближается к уровню моря. Паруса бесполезно трепыхались, такелаж пришел в беспорядок. «Бескрайний простор» больше не шел по ветру, а бесцельно дрейфовал по течению. Воины высыпали из открытых люков, словно перепуганные крысы, и бежали к спасательным шлюпкам и кораклям. Наро и кулеки снова принялись драться, отвешивая друг другу тумаки, кусаясь и переругиваясь за право попасть в оставшиеся утлые лодчонки из кожи и кости, которые унесли бы их подальше от погружающегося в пучину плавучего острова.

От ужаса и ярости тан Наку засверкал глазами. Но когда он внимательнее осмотрел царящий на палубе хаос, животная паника отступила. Невероятная череда неудач преобразила его. Когда твои худшие кошмары воплощаются в жизнь, бояться уже больше нечего.

Опираясь на верного наро-вотана, он приподнялся, схватил свой сделанный из кости гаринафина горн, по сигналу которого крылатые звери поднимались в воздух, а воины бросались в бой, и изо всех сил дунул.

Протяжный, леденящий кровь гудок заставил всех замереть. Наро и кулеки прекратили мутузить друг друга и ошеломленно уставились на своего полузабытого тана.

– Вотан-ру-тааса, вота-са-тааса, – произнес тан Наку. – Этого мига мы все ждали. Коварные варвары-дара обманом затуманили нам разум, проникли на наш корабль и посеяли раздор в наших рядах. Но они также принесли нам цепи, в которые мы их закуем. «Бескрайний простор», за последние годы ставший нам домом, тонет. Однако по правому борту от нас вражеский корабль. Взгляните, и вы поймете, что он отличается от прочих их кораблей. Он выкрашен в другой цвет, у него более широкий бимс. Это флагман дара: на нем находится вожак этого овечьего стада. Если мы захватим это судно, остальные тоже сдадутся, чтобы сохранить жизни заложников. Только представьте, сколько еды и питья мы добудем в их трюмах! На родине нас встретят как героев! Благодаря этой победе пэкьу-тааса Кудьу не станет так сильно горевать по нашим безвременно ушедшим товарищам. Обману и колдовству не сломить дух льуку! Мы одолели презренных агонов, захватили суда варваров. Пусть наша битва с этим новым кораблем станет войной в миниатюре; мы заберем его в качестве трофея в знак неминуемой победы великого народа льуку. Пэкьу Тенрьо смотрит на нас. Так пусть же он гордится нами!

Речь вышла довольно корявой, но воодушевляющей. Воины на палубе осознали, что тан Наку прав. Чем болтаться по волнам в шлюпках и не предназначенных для плавания по морю кораклях, лучше попытаться захватить судно дара, державшееся прямо позади города-корабля. Со сломанными мачтами и разбитым полубаком оно представлялось легкой добычей, вряд ли экипаж будет способен оказать сопротивление.

В рядах воинов льуку вновь воцарилось некое подобие порядка. Пока они готовили шлюпки и коракли к штурму вражеского судна, несколько бдительных наро заметили нечто любопытное. Вскоре по палубе прокатился взволнованный шепот.

– Мы больше не тонем!

– Город-корабль выживет!

– Диаса с нами! Ясноокая Палица-Дева спасла корабль!

– Мы вновь повели себя как волки, и пэкьу Тенрьо пришел на помощь!

И в самом деле, город-корабль восстановил равновесие.

Несколько отважных льуку смогли проскользнуть мимо убийц-дара и не сгореть в пламени. Они нашли проход в темные недра «Бескрайнего простора» и вернулись доложить, что вода, затопившая нижние палубы, больше не прибывает. Более того, когда верхняя палуба сблизилась с водой, стало легче спускать коракли и шлюпки, на которых предстояло атаковать корабль дара.

Словно шайка кровожадных пиратов, льуку вознесли хвалу богам Укьу и принялись грести к беспомощному судну дара, чтобы захватить ненавистных варваров, которые принесли им столько горя.


– Они перестали тонуть, – заметил адмирал Росо, наблюдавший за городом-кораблем в зеркальную трубку, пока остальная команда ликовала.

– Почему? – насторожилась Тэра. Упустить в последний момент победу, которая уже, считай, была у них в кармане, гораздо хуже, чем сразу потерпеть поражение. – Как им удалось так быстро заделать столько пробоин?

– Не думаю, что причина в этом, – ответил адмирал. – Полагаю, все дело в конструкции городов-кораблей. Судостроители императора Мапидэрэ считались лучшими в Дара, и император не жалел средств на подготовку флотилии, отправившейся на поиски бессмертных. Помните, я рассказывал, что палубы состоят из множества водонепроницаемых отсеков с прочными переборками, благодаря чему одна пробоина не станет роковой?

– Почему же мы этого не учли?

– Учли! Наш план подразумевал, что абордажная команда рассредоточится и установит бомбы по всей длине корабля.

– Но нам не хватило времени, – с сожалением закончила за адмирала командор Типо То.

– Похоже, что большинство взрывов произошли в одном или двух отсеках, – добавил Росо. – Корабль набрал воды, но отсеки, куда вода не проникла, держат его на плаву.

Тэра беспомощно посмотрела на звезды сквозь открытый люк. Получается, что их перехитрили свои же соотечественники, кораблестроители из прошлого. Неужели боги в самом деле благоволили жестоким варварам?

Однако времени горевать не было.

– Они отправили лодки на абордаж, – сообщила командор То. – Ваше высочество, прошу вас, закройтесь в каюте. Мы будем сражаться за каждый уголок этого судна. Не сомневайтесь, все моряки и солдаты выполнят свой долг. Никто не намерен сдаваться.

– Я подготовлю «Прогоняющую скорбь» к затоплению, – добавил капитан Гон. – Враги хотят захватить нас в качестве трофея, но не получат ничего, даже рисового зернышка.

– Попробую найти способ просигналить остальным кораблям, чтобы они продолжали отступление, – проговорил адмирал Росо. – По крайней мере, нам удалось достаточно повредить город-корабль, чтобы он не догнал флотилию.

Тэра закрыла глаза. Неужели это конец? Неужели ей, как и отцу на острове Руи, придется приказать всем прекратить сопротивление, чтобы выжить? Или, может, последовать примеру матери, которая в битве в заливе Затин решила красиво встретить смерть, обставив ее, словно в театре? Как обидно, что они придумали хитрый план, принесли столько жертв, а в результате все обернулось пшиком и теперь им осталось лишь отдать себя в рабство или погибнуть?

«Хватит жить в тени родителей. Их битвы остались в прошлом, а моя собственная идет прямо сейчас», – сказала себе Тэра.

– Капитан Гон, доложите о ходе ремонтных работ, – попросила она.

– Течь в полубаке почти заделали. А вот мачту не починить. Можем посадить гребцов, но они будут уязвимы…

– Я не собираюсь бежать. Погружение возможно?

Удивленный подобным вопросом, капитан Гон немного подумал и ответил:

– Да, но лишь на небольшую глубину и ненадолго. Чтобы не затонуть, придется постоянно откачивать воду.

– Тогда погружайтесь! – скомандовала Тэра. – Оставайтесь на такой глубине, чтобы функционировали дыхательные трубки, но не выпускайте их, пока не останется иного выхода.

– Однако так мы времени не выиграем, – возразил моряк. – Лодки и коракли льуку окружат нас, и деваться будет некуда!

Тэра посмотрела мимо капитана на Сами Фитадапу:

– Есть у меня одна мысль. Попробуем еще кое-что.


– Стоять! – крикнул Таквал в темный проход.

Он потушил факел и прятался в тени, чтобы лучше видеть двоих льуку, которые держали свои факелы высоко над головами. Оба остановились у лестницы, ведущей в трюм корабля.

Принц мог бы просто подкрасться и размозжить им головы боевой палицей. Но в сердце его проснулось желание вновь услышать знакомый степной говор, и Таквал решил, что дарует этим двоим почетную смерть – лицом к лицу с врагом, с оружием в руках.

– Опять ты! – выпалил Тооф, увидев, что навстречу ему из сумрака вышел уже знакомый долговязый агон. Он хотел было поднять лопату, но сделать это одной рукой оказалось непросто.

– Видно, Дева Ветра пожелала, чтобы мы снова встретились, – произнес Таквал. – К несчастью, это наша последняя встреча. Кто-то из нас не уйдет отсюда живым.

– Нас двое, а ты один, – заметила Радия, перекладывая в правую руку костяную палицу:

– Чем больше народу, тем интереснее, – парировал Таквал.

Но Тооф вдруг опустил лопату:

– Зачем нам драться? Ты один, да и мы никому не сказали, что идем сюда.

Он что-то торопливо шепнул Радии, и та, немного помешкав, тоже опустила оружие.

– На что ты намекаешь? – спросил Таквал, подозрительно щурясь.

Из вертикального проема неподалеку раздался протяжный болезненный стон, в котором сквозили одиночество, страх и отчаяние.

– Это Тана, мы растили ее с младенчества, – объяснил Тооф.

– Она сирота, – добавила Радия. – Ее родители погибли в бою, и другие гаринафины отказались принимать малышку. Мы тайком таскали молоко, предназначенное для кьоффира, и кормили ее.

Таквал обомлел. Крупные племена держали небольшие стада гаринафинов – для размножения и в качестве личных ездовых животных танов и старших наро-вотанов. Однако большинство этих зверей принадлежало пэкьу Тенрьо, их выращивали для участия в сражениях. У льуку (и у агонов, когда те еще властвовали над степями) было принято убивать гаринафинов-сирот, которых не принимали новые семьи. Считалось, что сговорчивость боевого гаринафина можно обеспечить, лишь держа в заложниках его родню. Поэтому поступок Тоофа и Радии можно было приравнять к измене.

– Но почему вы так поступили?

– Мне не давало покоя то, что сделали с Кидией, – ответила Радия. Кидия была личным гаринафином пэкьу Тенрьо, сиротой, которая помогла ему в юности сбежать из плена агонов. Позднее Тенрьо убил Кидию, дабы продемонстрировать, что для достижения высшей цели – объединения всех племен льуку – готов пожертвовать даже своими близкими. – Мы спасли Тану, чтобы хоть как-то загладить перед богами грехи пэкьу, – закончила женщина.

– А мне вообще не нравится, что гаринафинов муштруют, – добавил Тооф. – Эти звери способны чувствовать, как мы с тобой. Неправильно относиться к ним словно к неодушевленным арукуро токуа.

Таквал не нашелся с ответом. «Муштру», о которой говорил Тооф, ввел еще пэкьу Нобо Арагоз, достопочтенный дед Таквала. Это он первым начал пренебрегать особой связью между гаринафином и наездником, заменив ее кабальной системой, построенной на угрозах и наказаниях. За непослушание боевых гаринафинов карались их престарелые или юные родственники. Однако благодаря такому подходу агонам удалось одолеть льуку. Ну а пэкьу Тенрьо попросту перенял идеи врагов и развил их. Таквал толком не знал, как ему следует относиться к методам деда: он ведь и сам, находясь в рабстве, несколько лет ухаживал за гаринафинами.

Из шахты снова донесся болезненный стон.

– Тане страшно. Она не может выбраться, – сказала Радия. – Мы должны ей помочь. Кроме нас, у нее никого нет. Может, отложим драку… до тех пор, пока не найдем ее?

Таквал понимал, что должен испытывать к этой парочке ненависть. Но, услышав их историю, почувствовал, что должен напоследок помочь им. Иначе было бы неправильно.

– Идемте, – кивнул он, – пока ваша Тана не провалилась в самую глубь и не утонула.


Судно дара постепенно погружалось под воду, будто раненый кит, не способный удержаться на волнах. Преследователи-льуку в кораблях и шлюпках рассы́пались в проклятиях и быстрее заработали веслами, но дозорные с города-корабля убеждали их, что варвары никуда не денутся.

Корабль дара не скрылся из виду, он завис поблизости от поверхности воды.

Вдалеке флотилия Дара, очевидно, поняла, что их атака провалилась. Освещенная ширма провисла, актеры театра теней исчезли. Вместо того чтобы воспользоваться задержкой города-корабля, суда дара зарифили паруса и шли по течению, не зная, что делать, когда их флагман оказался в беде.

– Смо́трите, да? – довольно пробормотал тан Наку на борту «Бескрайнего простора». – Вот и славно. Строптивого барана нужно резать на глазах у всего стада. Не волнуйтесь; когда мы разделаем этого на мясо, и до вас тоже очередь дойдет.

Разношерстная флотилия маленьких судов собралась вокруг погрузившегося корабля дара, как ялики китобоев. Море озарилось светом факелов и ламп. Большинство льуку жили не на побережье и не обладали соответствующим опытом. Они не знали, что нужно делать, когда добыче некуда деваться – не станешь ведь брать на абордаж погрузившийся под воду корабль?

Одни предлагали закинуть веревки с крюками и сети, чтобы не дать кораблю уйти; другие советовали пробить длинными копьями стеклянные иллюминаторы, чтобы заставить врагов всплыть, избегая затопления.

Споры и болтовня резко прекратились, когда из подводного судна вдруг полилась странная музыка. Одновременно траурная и бравурная, она резонировала в воде, напоминая нечеловеческое пение. Поверх вибрирующих низких нот раздавались мелодичные свистки и трепетные трели, звучал выразительный, скорбный напев на никому не понятном языке.

Тонкие корпуса кораклей и шлюпок завибрировали в единстве с этой неземной музыкой. Само море, казалось, задрожало, когда звук достиг его темных глубин, опустился на многие мили под световым куполом из горящих факелов льуку.

Вдруг тьму пронзил яркий свет из поперечных окон корабля дара. Он унесся далеко в океан, будто луч миниатюрного солнца. Этот луч перемещался из стороны в сторону, задерживаясь то на коракле, то на шлюпке, мерцал и продолжал движение, словно бы устраивал какое-то гипнотическое представление.

– Это еще что такое?

– Опять колдовство?

– Откуда исходит этот звук?

– Какая красота!

– Вы только посмотрите на это сияние! Как будто Око Кудьуфин качается на волнах.

Льуку на «Бескрайнем просторе» и во всей флотилии кораклей не знали, как реагировать, и лишь благоговейно перешептывались. Возвышенная музыка наполняла весь океан, пробуждая неземные чувства. Льуку не понимали, что задумали дара, и беспокоились, но в то же время ощущали себя свидетелями некоего чуда.


Внутри «Прогоняющей скорбь» группа инженеров под руководством принцессы Тэры раздувала мехи, которыми обычно закачивали воздух в балластные цистерны. Теперь они были присоединены к комплекту трубок, по которым сжатый воздух поступал в бамбуковые стебли, заставляя те вибрировать, как мундштуки духовых инструментов, и издавать низкий, гармонически сложный гул. Эти бамбуковые мундштуки соединялись с большим чугунным котлом, в котором прежде готовили пищу для команды. Теперь котел выполнял роль резонатора.

Вокруг котла по параболе были расставлены зеркала и гладкие доски, снятые со стен капитанской каюты. Они перенаправляли басовую партию на нос корабля, откуда звук распространялся в море.

Сами Фитадапу утерла пот со лба, отдышалась и дунула в бронзовую трубу. Шевеля губами и зажимая кнопки, Сами фактически пела вместе с трубой. Мелодия, усиленная другим резонатором, наспех сделанным из умывальника, соединялась с басовой партией и тоже уносилась в океан.

На корме, в капитанской каюте, капитан Гон руководил другой группой матросов. Те с помощью громадной параболической тарелки, склеенной из маленьких личных зеркал членов экипажа, направляли луч света от нескольких составленных вместе масляных ламп. Поворачивая и наклоняя тарелку, они перемещали луч, заставляя его злобным оком глядеть из поперечных окон то на одну, то на другую лодку льуку.

– Ослепите ублюдков, – прошептал капитан Гон. – Светите им прямо в глаза.


Устройство, а также способ извлечения звуков и передачи музыки в море были основаны на познаниях Сами относительно анатомии китов и их пения. Принцесса Тэра, будучи талантливым музыкантом, помогла найти способ подручными средствами воспроизвести то, что китам было даровано природой. Тэра была не новичком в акустической инженерии; во время войны с повстанцами Туноа ее заинтриговал эксперимент с пластинами моафьи, и с тех пор она экспериментировала над собственными звуковыми системами.

Из-за нехватки времени их устройство вышло грубым, собранным наугад. Тэра и Сами пользовались любой свободной минутой, чтобы проработать в мыслях план этого эксперимента. Идея давно занимала их обеих, но девушки и предположить не могли, что обстоятельства заставят их применить ее на практике.

«По правде говоря, я обдумывала несколько планов, и этот самый простой из них. Но, если хотите, я могу озвучить действительно новаторскую идею…»

«В другой раз, Сами, – перебила ее Тэра. – Давайте сперва обсудим этот план».

После военного совета Тэра проявила интерес к новаторской идее Сами, и та буквально захватила воображение принцессы.

С тех пор она размышляла, как воплотить ее в жизнь.

Покойный император Рагин как-то рассказывал дочери о своей беседе с Луаном Цзиаджи, великим мудрецом, который одним из первых поверил в идею Куни Гару о новом Дара. Луан и Куни тогда находились в Пане и готовились штурмовать дворец императора Эриши после смелой и неожиданной атаки с воздуха. Луан предлагал остаться на воздушных кораблях с ротой солдат, на случай, если штурм провалится.

«Ты всегда думаешь о худшем, даже когда успех совсем близок?» – спросил Куни.

«Да, и это вполне разумно».

«Благоразумие не всегда достоинство, – возразил Куни. – В молодости я уделял много времени азартным играм и могу с уверенностью сказать, что Тацзу веселее Луто. Когда делаешь ставку, получаешь гораздо больше удовольствия, если ничего не придерживаешь».

С тех пор Тэра постоянно обдумывала этот урок. В чем тут заключалась мораль? Действительно ли отец не считал благоразумие добродетелью? Он верил, что в определенных обстоятельствах нужно положиться на удачу и надеяться, что вселенная вознаградит за это тебя и тех, кто следует за тобой?

Но Тэра была другим человеком и видела здесь иной смысл. Планы не всегда работают так, как мы хотим, и поэтому важно порой проявлять благоразумие. Однако, когда имеешь дело с капризами богов, лучше не прятаться за ложным ощущением безопасности, а смело бросаться вперед.

Применять новаторские идеи хорошо и полезно, но иногда нужно быть готовым совершить нечто совсем уж безумное.


В начале своей жизни купологоловые киты окружены матерями, тетушками, бабушками, сестрами и братьями. Слушая песни и мифы своей древней цивилизации, которая существовала еще до появления человека, они учатся пению и обычаям открытых морей.

Они плавают в океане стадами по сто особей, погружаются в темные глубины, чтобы ловить гигантских кальмаров со множеством щупалец и вкусных осьминогов. Там, в чернильной мгле, освещенной лишь холодным сиянием подводных существ, коим неведом солнечный свет, киты и их добыча сходятся в противостоянии, которое может посоперничать с легендарной битвой Маты Цзинду и Мокри Дзати. Там зубастые челюсти бьются о кинжалоподобные клювы, медно-голубая кровь головоногих смешивается с ярко-алой жизненной влагой, струящейся по жилам китообразных; там присоски находят места, не обросшие броней из морских желудей, и вырывают у противников куски плоти.

Извечная борьба, облеченная в один затаенный вдох.

Становясь старше, самки продолжают традицию своего племени, в песнях передавая молодым китам знания и верования предков. Самцы, напротив, покидают стадо, чтобы скитаться по морям. Одиночество и воспоминания о доме – вот единственные спутники этих бесприютных охотников. Лишь время от времени, когда их охватывает желание спариваться, они возвращаются к цивилизации и поют серенады самкам.

Киты хорошо знакомы с лодками и кораблями и стараются обходить подальше эти неодушевленные создания. Но в последние годы некоторые суда стали опасны; они убивают матерей и тетушек, оскверняя их тела. С долговязыми обитателями кораблей, этими варварами-полуосьминогами, невозможно договориться. Их копья острее рога крубена, а лебедки сильнее хвоста любого самца, но даже годовалому китенку больше известно о нравственности, чем этим существам.

Поэтому, когда незнакомый, наполовину подводный кораблик по соседству с гигантским кораблем-островом вдруг запел на китовом языке, матриарх ближайшей стаи насторожилась. Песня звучала со странным акцентом, была местами нечленораздельной и некрасивой. Но по ней тем не менее можно было составить грубое представление о разуме этих незнакомых, дышащих воздухом прилипал, почувствовать не только их интеллект, но и эмоции.

На памяти стаи ничего подобного не случалось, и матриарх не знала, как поступить. Киты не вмешиваются в дела кораблей, как странствующие черепахи не вмешиваются в дела креветок, обитающих на коралловых рифах. Однако песня корабля-кита звучала все громче, настойчивее, и в ее трелях матриарх слышала смерть и страдание, ужас и величие. Извечную борьбу. Корабль погибал, но непокорные души на его борту отказывались повиноваться судьбе.

Когда матриарх приблизилась, чтобы лучше разглядеть этот странный корабль-кит, ее древним глазам открылось зрелище, которое убедило мудрую самку вмешаться. С корабля-острова отплыли десятки крошечных лодок, окружив корабль-кит. Тот едва погрузился под воду и был неподвижен, как выброшенный на берег самец.

Матриарху была знакома эта сцена: она знала, что будет дальше. На носы маленьких лодок поднимутся гарпунеры и метнут в корабль-кит свои смертоносные колючки. Так погибло множество членов стаи; их ощипанные и обглоданные останки медленно погрузились в морскую бездну.

Луч света протянулся от корабля-кита к окружившим его лодкам, указывая на опасность. Для матриарха этот луч служил как предупреждением, так и обвинением: «Готова ли ты совершить правое дело?»

В природе китов не вмешиваться в непостижимые их разуму дела. Но сейчас матриарх переживала непривычные глубокие эмоции: она испытывала предчувствие чего-то печального, мучительного, горького.

Нужно было что-нибудь сделать.

«Сестры и дочери, племянницы и внучки, услышьте мою песнь…»


– Киты! Киты! – закричали впередсмотрящие на «Бескрайнем просторе».

В бледном свете луны над океаном поднялись характерные фонтанчики, окатив экипажи кораклей, выстроившихся на периферии кольца.

Киты были обычным явлением в мощном океаническом течении, которое принесло города-корабли льуку в Дара. Большинство матросов «Бескрайнего простора» родились не на побережье, однако и они давно уже привыкли к этим огромным, но ласковым и безобидным существам. Обычно киты не подходили так близко к лодкам льуку, но, вглядываясь в водную гладь, чтобы рассмотреть нежданных гостей, никто из моряков не чувствовал страха.

Океан вздыбился, когда первый кит вынырнул из воды прямо под скоплением лодок. Сломанные доски и разбитые весла взлетели в воздух вместе с истошно вопящими воинами льуку. Громадный кит описал широкую дугу и рухнул на шлюпку, разломив ее пополам.

Второй кит ворвался с противоположного края флотилии, потопив и расколотив несколько кораклей.

Киты выпрыгивали один за другим.

Странная музыка продолжала литься из подводного корабля дара, но теперь ей вторили новые голоса: одни низкие, другие пронзительные, третьи напоминали переливчатый цокот деревянных трещоток в подводной пещере, четвертые звучали как долгие свистки пастухов где-то в горной долине.

Луч света из подводного корабля указывал наверх, словно бы клинком рассекая морскую тьму, останавливаясь то на одном, то на другом скоплении лодок. И туда, куда указывал луч, сразу же врывался кит, круша шлюпки, ломая коракли, калеча людей. Крики перепуганных льуку заполонили все вокруг. Выжившие отчаянно гребли назад, к городу-кораблю.


Таквал, Тооф и Радия очутились по пояс в воде. Факел освещал сломанные переборки и дыры в полу. Самка гаринафина промчалась здесь как ураган, не обращая внимания на то, что коридор был ей явно не по размеру.

Последний стон донесся с этой палубы, но откуда-то издалека. Они пробирались сквозь холодную воду, руками и палицами отталкивая с пути обломки.

– Должен сказать, – произнес Тооф, – что вы с вашими приятелями-дара здорово придумали выпустить гаринафина.

– Эта похвала не по адресу, – криво улыбнулся Таквал. – Ничего такого мы не задумывали, просто хотели разложить бомбы. Для нас это оказалось точно такой же неожиданностью.

– Нет, ты только послушай этого парня, – пробормотала Радия, качая головой, и добавила, подражая интонации Таквала: – «Мы просто хотели незаметно вас всех взорвать». Говоришь как типичный варвар-дара.

– Значит, Тана сорвалась, чтобы предупредить нас, – заключил Тооф.

Таквал рассмеялся:

– Ну ты и фантазер. Придет же такое в голову!

– Ты просто не знаешь Тану, – парировал Тооф.

Палуба под ногами накренилась вперед, и вода подступила к груди.

– Что это за звуки? – насторожилась Радия.

Все остановились и прислушались к разнесшейся по кораблю китовой песне.

– Как будто кто-то воет на луну.

– Скорее уж, в горн дует.

– Скорее, ревет и при этом сопливым носом шмыгает.

Что-то большое и тяжелое плюхнулось в воду в нескольких десятках футов впереди и обдало всех троих тучей брызг. Раздался страшный болезненный рев. Факел Радии погас.

– Тана! – крикнул Тооф, бросаясь вперед с высоко поднятым факелом.

Тана лежала в воде, наполовину погрузив голову. На месте левого глаза кратером зияла ужасная рана, сочащаяся кровью и гноем.

– Бедняжка! – дрожащим голосом воскликнула Радия. – Что с тобой случилось?

Тооф и Радия с большим трудом, крайне медленно проковыляли сквозь воду к гигантскому зверю.

– Дай-ка я осмотрю твое… личико, – сказал Тооф. – Жаль, тольусы нет, чтобы боль унять.

Тана зарычала и подняла голову. Ледяная морская вода водопадом хлынула с ее рогов. Самка гаринафина повернулась и посмотрела на приближающихся людей уцелевшим глазом без зрачка. Она их не узнала.

– Стойте! – крикнул Таквал. – Не подходите к ней!

Но было уже поздно. Обезумевший зверь мотнул головой, клацнул зубами и бросился вперед.

Люди дружно нырнули под воду, и последний факел погас.

Под водой Таквал жестами указал своим спутникам направление, и вся троица поплыла прочь от разъяренного гаринафина.


Сами Фитадапу несколько лет собирала и расшифровывала песни китов. Она продвинулась настолько, что даже составила на слух нотную грамоту, с помощью которой записывала их. Когда принцесса спросила у Сами, какие еще есть альтернативы плану «Морской желудь», та предложила спеть китам, которые постоянно появлялись в зоне видимости флотилии.

– Китобои рассказывают, что стаи купологоловых китов организованно атакуют их суда, – пояснила Сами.

– Думаешь, этому можно верить?

– Ну да, насколько вообще можно верить россказням пьяных матросов в кабаках в перерыве между плаваниями. – Сами развела руками. – В вине и пиве, как известно, кроется не только истина, но и многое другое.

Полагаться на эту идею в качестве основного плана было рискованно – от этого зависела судьба всей флотилии. Но принцесса решила взять ее на вооружение про запас, оставив на самый крайний случай, если вдруг все пойдет прахом и останется лишь молиться Тацзу. В конце концов, по народному календарю дара на дворе был год Кита, а значит, киты должны были приносить удачу!

Пока лодки льуку ретировались обратно к городу-кораблю, оставив за собой обломки, трупы и умирающих, команда «Прогоняющей скорбь» даже не выказала особой радости – настолько люди были ошеломлены тем, что натворили киты. Да и времени ликовать не было. Все матросы бросились устранять усилившуюся течь. От спертого воздуха становилось все труднее дышать.

– Мы больше не мо… – с мрачным видом обратился к принцессе капитан Гон.

– Вижу, – перебила его Тэра. – Поднимаемся!

Засвистели мехи; все свободные матросы принялись закачивать воздух в балластные цистерны. Но корабль не поднимался, а продолжал медленно тонуть. Еще чуть-чуть, и под водой окажутся даже дыхательные трубки, и тогда «Прогоняющая скорбь» навсегда погрузится в водную могилу.

– Ничего не могу поделать, – повесив голову, сообщил капитан Гон. – Судно набрало слишком много воды.

– Это не ваша вина, – ответила Тэра и, повернувшись, грустно улыбнулась Сами. – По крайней мере, мы попытались.

Сами жестом попросила принцессу замолчать. Ее брови задумчиво нахмурились. Вдруг она бросилась к трубе.

– Что ты собралась делать? – окликнула девушку Тэра.

– Я вспомнила кое-что из своего доклада на Дворцовой экзаменации! – на ходу ответила Сами.

Офицеры растерянно переглянулись, но принцесса вдруг вытаращила глаза, сообразив, в чем дело, и рассмеялась.

– Продолжаем дуть в мехи, – приказала она капитану Гону.

По морю снова разнеслась искусственная песня китов, исполненная на трубе и стеблях бамбука.

– Хотите созвать китов для решающей атаки на лодки льуку? – спросил адмирал Росо с воинственной улыбкой. – Вы достойная наследница своих родителей. Мы погибнем, сражаясь.

– Не стоит говорить о смерти, если остается хотя бы слабая надежда на спасение, – помотала головой Тэра.

Песня Сами продолжала звучать, и некоторые киты развернулись в направлении «Прогоняющей скорбь». Команда напряглась, но киты не напали на корабль, а осторожно обступили его и принялись толкать.

Судно перестало тонуть. Последовало несколько новых толчков, и моряки затаили дыхание.

«Прогоняющая скорбь» начала медленно подниматься.

– Таким образом киты помогают раненым или несмышленым детенышам, – объяснила Сами после того, как вынула изо рта мундштук и перевела дух. – «Прогоняющая скорбь» крупновата, но я убедила их, что мы – просто хорошо откормленный китенок.

Недаром Сами представила на Дворцовой экзаменации доклад об акушерстве среди китов. Тот самый, что привлек внимание Тэры во время вторжения льуку, когда принцесса искала талантливых ученых для наблюдений за гаринафинами.

– Опасность еще не миновала, – предупредил их капитан Гон. – Когда льуку вернутся на город-корабль, то наверняка решат потопить нас, раз уж не вышло захватить.

Сами снова поднесла к губам трубу и задула сильнее прежнего.


Сбежавшие воины льуку карабкались по канатным лестницам обратно на город-корабль. Одни поспешили к камнеметам, а другие принялись кидать копья и топоры во всплывающих китов. Тан Наку был настолько ошарашен непредвиденным развитием событий, что не мог ни организовать бойцов, ни произнести новую воодушевляющую речь.

Пока на городе-корабле царили сумятица и хаос, восемь оставшихся пехотинцев-дара пробились на верхнюю палубу. Там они нашли всеми забытый коракль. Спустив его на воду, они могли сбежать с корабля.

– Но он больше не тонет…

– Мы ничего не можем поделать…

– Может, спуститься обратно и разбить…

– А где Таквал?

– Как же быть?..

Обсуждение стоило им драгоценного времени. Оставшиеся без руководства воины льуку наконец заметили у планшира незнакомцев и, словно рой назойливых мух, с леденящими кровь воплями облепили их.

– Садитесь скорее в коракль! – велела одна из пехотинцев товарищам. – А я дождусь Таквала!

– Бежать нельзя! – возразил другой пехотинец. – Если мы не дождемся принца, то как потом будем смотреть в глаза товарищам?

Моряки понимали, что Таквал, скорее всего, погиб, но ни один из них не бросился к кораклю. Поставив лодку как баррикаду, они отбивались из-за нее от настойчивых льуку.

Все пехотинцы были люди неграмотные, и никто не мог поднять боевой дух товарищей цитатой из мудрецов ано. Вместо этого они скандировали: «В моем сердце никогда не было сомнений!» По свидетельствам очевидцев, именно эти слова произнес перед смертью легендарный Мата Цзинду, Гегемон Дара, почитаемый полубогом всеми солдатами.

Кровь заливала их доспехи и лица, орошала доски под ногами.

Тридцать шесть воинов льуку были мертвы, прежде чем пал последний пехотинец-дара.


Матриарх удовлетворенно осматривала море: повсюду перевернутые лодки и тонущие люди, остатки лодок стремительно удаляются.

Она приказала стаду спасти корабль-кит и удерживать его на плаву, как детеныша, еще не научившегося правильно дышать. Но корабль-кит не щебетал с облегчением; вместо этого он запел еще громче, а его обвиняющий луч остановился на гигантском корабле.

Матриарх мешкала. Одно дело потопить несколько лодчонок, а совсем другое – атаковать корабль, который превосходил китов размерами настолько, насколько сами они превосходили рыб-прилипал. Инстинкт подсказывал, что нужно уводить стадо подальше, в надежде никогда больше не увидеть этот плавучий деревянный остров смерти.

Но корабль-кит призывал настойчиво, подгонял и торопил: «Убейте его. Убейте его. Убейте его».

По городу-кораблю сновали крошечные фигурки, налаживая свои смертоносные орудия. Раненому кораблю-киту не спастись, если его бросят.

Матриарх вспомнила о крубенах, громадных чешуйчатых китах, которые правили морями. Была какая-то история о состязании двух великих крубенов. В ней, кажется, говорилось о том, что начатое важно доводить до конца и поверженного противника непременно следует добить.

Она как будто вновь очутилась в непроглядной бездне, окруженная щупальцами беспощадных врагов. Чтобы выпутаться, нужно было решительно рубить. Ее кровь закипела древней яростью, которую матриарх не чувствовала вот уже много лет.

Она исполнила длинную затейливую песню, ветхую эпическую балладу о героизме и отваге, о стремлении защищать свое племя, даже когда племя – это лишь мифическое смутное воспоминание. Песню подхватили ее дочери, внучки и даже недавно родившиеся правнучки.

В далекой тьме воинственные голоса предков услышал одинокий охотник-самец.


Словно брошенный над степью рукой пэкьу Тенрьо топор Лангиабото, самец помчался к кораблю, островом маячившему на горизонте. Размером этот самец был вдвое больше матриарха. Он один раз обогнул корабль, высматривая уязвимое место. Топоры, палицы, обломки балок сыпались на голову кита, но отскакивали от его поросшей морскими желудями кожи, не причиняя вреда. Огромный самец ничего не боялся. Он пережил бесчисленные встречи с китобоями и мог доказать это своими шрамами. Будучи загарпуненным, он не убегал, а мчался прямиком на шлюпки, заставляя китобоев обрубать канаты. От коварных гигантских кальмаров, что порой пытались утащить его в бездну, он спасался, перекусывая их щупальца. Из его тела до сих пор торчали несколько гарпунов – военных трофеев, кожа вокруг которых зажила и стала лишь крепче прежнего.

Матриарх попросила этого кита пойти на войну, сразиться за свое племя. Он с интересом откликнулся на ее призыв. Никогда еще ему не приходило в голову напасть не на шлюпки, а на само китобойное судно. Но почему бы и нет?

Камни сыпались с корабля, вздымая вокруг кита фонтаны воды. Огромный самец с ловкостью избегал их, но атака укрепила его решимость. Он нырнул.

На городе-корабле, кажется, сообразили: что-то не так. На мачтах взметнулись паруса, и судно двинулось вперед, спасаясь бегством.

Этого-то и хотел кит-самец. Он не был уверен, что даже на полной скорости пробьет плотную обшивку судна. Но когда корабль сдвинулся с места, все изменилось.

Самцы китов порой дрались друг с другом, и он по собственному опыту знал, что сила удара возрастает, если оба противника находятся в движении.

Кит обогнал корабль, развернулся и нацелился прямо на нос. Его крепкая круглая голова, наполненная жиром, стремительно рассекала волны.


Таквал, Тооф и Радия бежали прочь от того места, где нашли Тану. Они карабкались, плыли, прыгали, постоянно лишь на несколько шагов опережая громоздкого зверя, крушившего все за их спинами.

Наконец все трое очутились в просторном трюме для скота.

Посреди города-корабля располагалось огромное сводчатое помещение, один из крупнейших отсеков на судне.

Высоко под потолком находились узкие окошки для проветривания. Участники экспедиции, отправленной императором Мапидэрэ, держали здесь свиней и овец – источник свежего мяса для аристократов и чиновников; а потом пэкьу-тааса Кудьу поместил сюда живых коров для своих воинов. Теперь, конечно, ни одной коровы уже не осталось, и напоминали о них лишь соломенные подстилки да запах мочи и навоза.

Трое беглецов пересекли открытое пространство и достигли крепкой дубовой стены, которая также служила переборкой, разделявшей корабль на водонепроницаемые отсеки. Дальше можно было пройти лишь через расположенную почти под самым потолком дверцу, к которой зигзагами вели лестницы и платформы. Дверь эта выходила в соседнее помещение, где хранилось продовольствие. В экстренных случаях ее можно было загерметизировать, чтобы вода не попала из одного отсека в другой.

Люди подбежали к лестнице и полезли вверх. За плотной переборкой они должны были оказаться в безопасности. Тане потребовалось бы много времени, чтобы проникнуть туда. Ей пришлось бы либо карабкаться высоко наверх, либо пробивать крепкую дубовую стену.

Тана вломилась в трюм. Началась гонка на выживание. Успеют ли люди вовремя добраться до двери? Или разбушевавшийся гаринафин настигнет их прежде?

Корабль тряхнуло так, будто сам Фитовэо вонзил в борт копье, подобно тарану. Обшивка загудела, доски согнулись и хрустнули от напора. Под сильным давлением весь трюм как бы сжался.

Бамбуковые лестницы повыскакивали из кронштейнов, крепежные винты разлетелись в стороны. Оглушенные люди рухнули на палубу.

С ног сбило даже гаринафина.

– На риф, что ли, налетели? – прохрипела Радия.

Таквал и Тооф не ответили. Из пробоин в палубе хлынула вода. Город-корабль вновь начал тонуть.

Троица с трудом поднялась и осмотрелась. От удара все лестницы оказались выбиты и теперь валялись на полу, словно палочки после обеда. Платформы, ведущие к двери в соседний отсек, тоже вылетели из кронштейнов. Одни беспомощно повисли на разболтавшихся винтах, другие свалились в кучу у стены.

Тана поднялась, заверещала и шагнула вперед. Ослабшие доски заскрипели под ее весом.

Люди заметили уцелевшую длинную лестницу и попытались установить ее под дверцей.

– Тооф, ты самый легкий из нас. Заберись и сбрось нам веревку, если найдешь, – предложил Таквал. – А мы с Радией подержим тебя. Живее!

С каждым шагом гаринафина пол содрогался, и Таквалу с Радией было непросто удерживать лестницу. Тооф карабкался по шаткой конструкции, изо всех сил цепляясь за перекладины.

Наконец он добрался до вершины. Дверь была от него в пятнадцати футах.

– Не достать! – крикнул он вниз.

– Попробуем приподнять лестницу, – отозвался Таквал.

– Все равно не хватит! – ответил Тооф. – Слишком далеко!

– А если приставить еще одну?..

Корабль снова содрогнулся, и, несмотря на все усилия Таквала и Радии, лестница не устояла. Пальцы Тоофа разжались; он отчаянно попытался ухватиться за перекладины, но потерпел неудачу и рухнул к подножию лестницы, прямо на своих спутников.

Они с трудом поднялись и прижались к стене.

Тана надвигалась на них, гневно сверкая глазом без зрачка. Самка гаринафина тяжело пыхтела.

Ей оставалось сделать последний шаг.


Наку Китансли не верил своим глазам. Злобный кит, беспощадно сверкая глазами, мчался прямиком на его корабль. Тан скомандовал рулевым наро поворачивать, уходить с пути обезумевшего животного. Он приказал воинам не сдаваться и дать отпор, срубить мачту и пронзить ею кита, как копьем. Но никто ему не ответил. Оглядевшись, Наку понял, что на носу судна остался лишь он один. Все наро-вотаны, наро и кулеки бросили его. Сквозь густые клубы дыма, поднявшиеся над палубой, он увидел, как его команда, словно напуганные дети, жмется к корме.

Наку осознал, что обречен. Он мог справиться с невиданными орудиями, волшебными подводными кораблями, бешеными китами и врагами, появлявшимися из воздуха. Но не в его силах что-либо поделать, когда дух воинов сломлен.

Им не суждено вернуться домой.

Китансли безумно расхохотался и метнул топор в громадную голову надвигающегося кита. Топор крутился, поблескивая в свете луны и факелов.

Он отскочил от головы огромного самца, как камушек от скалы.

Кит врезался в корабль подобно тарану из плоти и крови, и во все стороны брызнули фонтаны щепок. Одна острая кривая щепка насквозь пробила шею тана Наку.


Команда «Прогоняющей скорбь» наблюдала, как кит-самец продолжает неутомимо атаковать город-корабль льуку.

После каждого удара кит останавливался в воде, как контуженый, и некоторое время приходил в себя. Но не сдавался. Он отплывал от корабля по широкой дуге, разворачивался и снова бросался на плавучий остров.

По всему периметру города-корабля зияли рваные пробоины. Вода хлынула внутрь. Судно осело и прекратило движение. Спасательные шлюпки и коракли осыпались в море, как пельмени в котелок. Отчаявшиеся льуку попрыгали с горящей палубы, пытаясь добраться до лодок.

– Запустите воздушного змея с фонарем и просигнальте флотилии, – приказала Тэра. – Залатайте корабль, насколько получится. Подойдем на веслах и поищем наших товарищей.

Капитан Гон был уверен, что найти Таквала и пехотинцев живыми не удастся, но подчинился.


Таквал улыбался. Сняв со спины боевую палицу, он шагнул вперед. Для воина-агона – особенно для того, кто должен был стать пэкьу, – нет ничего почетнее, чем погибнуть в бою с врагом.

Радия и Тооф потеряли свое оружие при бегстве.

– Отломайте бамбуковые жерди у лестницы и держите их как копья, – предложил Таквал.

Но наездники-льуку не слушали его, они хлопотали вокруг самки гаринафина.

– Ну что же ты, милая, – ворковала женщина. – Не узнаешь свою Радию? Моя славная девочка. Принюхайся. Чуешь? Мы не причиним тебе вреда.

– Я понимаю, тебе страшно, – добавил Тооф. – Хочется бесноваться и кого-нибудь покусать. Но я же тебе не враг. Пойдем отсюда, малышка. Время еще есть.

Единственный глаз Таны ненадолго прояснился, но затем она фыркнула, и пелена болезненной ярости вновь окутала темную сферу. Гаринафиниха помнила лишь то, что ее ослепил человек, такой же, как эти трое. В голове пульсировала неимоверная боль, какой она не чувствовала за всю свою тяжелую жизнь. Тане было сложно судить, как далеко она находится сейчас от трех фигур, стоявших впереди, и она неуверенно шагнула к ним, вытянув шею, и зарычала. Доски застонали под ее когтями. Тана израсходовала весь свой подъемный газ, выдыхая пламя, и теперь была еще тяжелее обычного.

Радия и Тооф зажмурились и раскинули руки. Они помнили Тану совсем маленькой, такой, что можно было качать ее на руках. Им не хотелось, чтобы бедняжка погибла, чувствуя себя одинокой сиротой.

Работа наездника всегда сопряжена с риском быть убитым собственным гаринафином, но им от этого было не легче.

Город-корабль содрогнулся от нового могучего толчка. Потолок над головами затрещал и обвалился. Сквозь дыру и дым были видны звезды.

Доски под когтистыми лапами Таны проломились, и в пробоину хлынула вода. От постоянных атак кита корабельный каркас ослаб, и шпангоут в трюме не выдержал тяжести зверя. Беспомощно хлопая крыльями, гаринафиниха частично провалилась в зияющую дыру, едва зацепившись когтями за уцелевшие доски. От толчка людей снова бросило на пол. Между ними и Таной преградой встала морская вода.

Тана жалобно скулила. Она вновь почувствовала себя крошкой, только что выбравшейся из яйца и очутившейся в холодном безжалостном мире под звездами. Морская вода прибывала, соленая, как околоплодная жидкость, укутывавшая ее до рождения. Она вновь почувствовала себя ребенком, лишенным матери, которого не принимала ни одна семья. Боль в голове грозила утопить ее быстрее, чем вода.

И тут Тооф запел:

– Далекие звезды холоднее, чем слезы тигра,
И ветра порывы горше, чем печень мертвого волка.
Прижмись ко мне ближе, дитя мое, слушай мой голос.
Племени песня не оставит тебя одинокой.

– Она животное, – со вздохом сказал Таквал. – Звериная природа всегда берет верх.

– Все-Отец и нас тоже создал животными, – возразила Радия, – но Пра-Матерь подарила нам надежду на большее.

Тана вытянула шею, прислушиваясь.

Вода все прибывала в бывший загон, расширяя границу между Таной и тремя людьми. Гаринафина понемногу уносило прочь; Таквал воспользовался моментом, чтобы поставить новую лестницу, и полез по ней.

Тооф запел громче, заглушая шум волн:

– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки.

Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одинокой.

Пелена спала с единственного глаза Таны. В тусклом свете звезд она увидела трех человек по другую сторону водного потока. Принюхалась, и радостный стон вырвался из ее груди. Она заблеяла, как ягненок, ищущий мать.

Еще удар, и новые доски осыпались с корабельного скелета, явив взору больше звезд, пляшущих за дымовой завесой. Волна сбила лестницу; палуба накренилась, и люди оказались в воде.

Тана со стоном выбралась из ямы, неуклюже зашлепала вперед и плюхнулась в море, вытянув шею в направлении своей семьи.

Сам тому не веря, Таквал вслед за Тоофом и Радией вскарабкался на шею гаринафина, и Тана сквозь рушащийся корабль поплыла к звездам.


Наполнившись водой, деревянный остров развалился на части. Почти не поврежденная задняя часть встала вертикально и начала тонуть кормой вниз, создав вокруг себя гигантский водоворот.

Двух других гаринафинов, что были не в силах взлететь, затянуло в воронку. Еще державшиеся на воде льуку старались как можно дальше уплыть от этого бурлящего, пенистого водяного вихря.

Тана широко размахивала хвостом, молотила лапами и хлопала крыльями, продираясь сквозь плотную и бурную стихию, столь не похожую на привычный ей воздух. У нее не осталось запаса подъемного газа, а легкие наполнялись водой. Ее движения становились все более скованными и медлительными. Но она не опускала голову, удерживая наездников над бушующими волнами.

А потом гаринафин издал последний сиплый стон, как бы извиняясь, и прекратил борьбу с беспощадным морем. Тана начала тонуть, и люди соскочили с нее в воду.

– Тана, Тана! Не сдавайся! – кричал Тооф, плавая у ее головы.

Тана посмотрела на Тоофа одиноким глазом, не закрыв его, даже когда полностью скрылась под водой.

– Эй, есть кто живой? – донесся до них тихий окрик. Вопрос этот был задан на языке дара.


«Прогоняющая скорбь» шла по обломкам города-корабля. В лучах восходящего солнца все золотилось. Стадо китов вместе со страдающим от головной боли самцом ушло на новые пастбища. Далеко на юге Стена Бурь по-прежнему надменно демонстрировала свою сверхъестественную мощь. Природу как будто не волновали ни разыгравшееся сражение, ни погибшие в нем люди. Пестрые волны стирали последние следы битвы.

– Зачем мы ищем выживших льуку? – спросил Таквал, которого достали из воды вместе с Тоофом и Радией.

– Мы делаем это потому, что перед лицом моря все люди – вотан-ру-тааса, – холодно ответила Тэра.

Таквал чувствовал, что невеста искренне рада его спасению – он заметил, с каким облегчением она встретила его на борту, дрожащего, не способного ни пошевелить конечностями, ни даже сесть. Он подозревал, что политика сыграла в этом определенную роль – без него Тэра вряд ли заручилась бы доверием агонов из Гондэ и заключила с ними союз. Но ему также показалось, что за то короткое время, что они были вместе, девушка прониклась к нему искренним участием. Она поспешила заботливо обернуть его одеялом и согревала своим телом.

Но, как только стало понятно, что Таквалу ничто не угрожает, к принцессе вновь вернулась прежняя формальная сдержанность. Она покинула его, чтобы проследить за поисками остальных выживших.

Таквал чувствовал, что Тэра винит его в гибели отправившихся вместе с ним морских пехотинцев. Он вздохнул. Не было смысла объяснять, что они остались, чтобы задержать разведчиков-льуку до тех пор, пока не взорвутся бомбы, иначе весь план рухнул бы. Доводы из разряда «что, если…» в любом споре доступны обеим сторонам, а они с принцессой слишком расходились в вопросах о необходимости самопожертвования, да и понятия о милосердии у них тоже были разные.

Тем не менее Таквал не стал предлагать выбросить Тоофа и Радию обратно за борт. Не только потому, что Тэра наверняка бы ответила отказом. Он чувствовал, что просто не может… ненавидеть их так, как бы ему хотелось. Это было весьма непривычное ощущение.

В конце концов Радия, Тооф и Таквал оказались единственными спасенными. Трупы плавали вокруг, золотясь в лучах утреннего солнца, словно хризантемы на лугу.

Когда остальная флотилия подошла к «Прогоняющей скорбь», моряки потратили целый день на то, чтобы отыскать и поднять на борт тела пехотинцев. Всех найденных похоронили по морскому обряду со всеми почестями. Связанные Тооф и Радия сидели на палубе, молча оплакивая своего гаринафина и погибших товарищей.

Таквал уговорил Тэру поднять на борт кое-что из останков города-корабля. Почти все съестные припасы испортились в морской воде, но удалось найти несколько сундуков и мешков с полезными материалами и ценностями льуку, которые могли пригодиться в Гондэ: костями гаринафина, кубками из черепов, бурдюками, палаточными шестами, воздушными пузырями и так далее.

На ремонт «Прогоняющей скорбь» ушло несколько дней. Вместо ширмы между «Семенем одуванчика» и «Плавучим лотосом» наладили бамбуковые леса и с помощью лебедок подняли флагманский корабль из воды, чтобы заделать все пробоины. Матросы работали глубоко в днище и по всему корпусу.

Тэра стояла на юте «Семени одуванчика», когда к ней подошел взволнованный адмирал Росо:

– Ваше высочество, мы обнаружили на борту судна «зайца».

### Глава 11. «Заяц»

Посреди океана на пути в Укьу-Гондэ, шестой месяц первого года правления Сезона Бурь

«Пой, память, пой».

Острова россыпью драгоценных камней сверкали в винно-темном море. Их окружала мерцающая вуаль бурь – шелковая маска, прицепленная к ободу короны, чтобы скрыть лицо того, кто ее носит. В масштабах мира империя Дара была лишь крошечным уголком, не более значительным, чем любая звезда на бесконечном небосводе, чем фонтан одинокого кита на просторах океана.

Но на таких высотах течение крови застывает, а от сторонних наблюдений сердце и разум преисполняются одиночеством, и потому нам следует спуститься, приблизиться и прислушаться. Динь-динь, кап-кап: как будто весенний дождь хлещет по бамбуковым листьям.

– Брат мой, что ищешь ты в этом небывалом путешествии?

Старческий смех: жесткий, надтреснутый, мудрый, обладающий текстурой и цветом прибрежных вод у черных пляжей старого Хаана.

– Если бы я знал ответ, о моя юная сестра, последний отпрыск богов, то никуда бы не отправился. Я плыву в неизведанные края.

Два голоса: бурлящая лава и медленно сползающий ледник. Пар шипит, когда огонь встречается со льдом.

– Мы против. Нам было вверено наставлять и защищать Дара и не уходить от ответственности при малейших трудностях.

Дикий хохот, подобный громовым раскатам волн у скал Волчьей Лапы.

– А я за! Пусть Луто обернется человеком! Зрелище, я вам скажу, то еще, но каждый волен поступать, как ему нравится. Хочется старой черепахе пойти по стопам Мапидэрэ и его глупцов и искать бессмертных за Стеной Бурь – пусть ищет. Эти острова, не говоря уже о той богоподобной фигуре, что притащили льуку, для нас двоих маловаты.

И снова прибрежные воды: сотни существ, этакий микрокосм в вечной борьбе, миниатюрный мир в динамическом равновесии, миллион пересекающихся волн, превращающихся в миллиард мыслей, произвольных и самокритичных, полных самосозерцания.

– Одни за, другие против! У нас тут не голосование. Вот что, дорогие братья и сестры, не стоит силой и уговорами подавлять нашу природу. Мне свойственно тянуться к новым знаниям, как подсолнух тянется к небесной золотой сфере. Следуя божественной воле, вложенной в меня нашими родителями, благородным Тасолуо и великодушной Дарамеа, я не отрекаюсь от своих обязанностей хранителя Дара, равно как Тэра не отреклась от своих обязанностей наследницы, отправившись через океан на поиски тех, кто причинил зло ее народу.

Завывание ветра, подобное крикам тысячи соколов-мингенов, затем – нежное журчание горячих источников, подобное блеянию тысячи новорожденных ягнят.

– Не забудешь ли ты нас, обратившись в смертного?

– Не забудешь ли ты за Стеной Бурь пейзажи и звуки Дара?

– Брат, оставишь ли ты нам на память мудрые слова?

– Брат, должны ли мы завершить за тебя неоконченные дела?

– Когда и как ты вернешься?

Вдали загремел прибой, принимая все новые обличья, приобретая новые запахи и вкусы, создавая новую жизнь. Потоп разрушал прибрежную заводь, одновременно перерождая ее, как перерождается старый диран, нырнув в подземный вулкан.

– Братья и сестры, хоть я и бог знаний, мне неведомо будущее. Не ждите от меня ответов. Однако… перед уходом я хочу поведать вам вот что: родители поручили нам охранять Дара и его народ, но мне начинают претить наши методы.

– Что ты хочешь этим сказать, о мудрейший брат?

– Были времена, когда мы прямо вмешивались в дела смертных, разжигая среди них рознь, словно великаны-ратоборцы. Были времена, когда мы наставляли смертных, являя душеспасительные чудеса и предзнаменования. Порой это шло им на пользу, порой – во вред. Но теперь я задумываюсь, верно ли мы истолковали намерения наших родителей.

– Так, ну-ка, ну-ка! И что, по-твоему, нам следует делать, старая черепаха?

– Хороший родитель чувствует нрав своего ребенка и не подавляет его, а, напротив, поощряет. Хороший опекун должен поступать со своим подопечным точно так же. Смертным свойственно непрерывно расширять сферу своих знаний и стремиться подчинить себе судьбу. Возможно, нам следует позволить им это.

– Что? Хочешь сказать, нам нужно оставить их в покое?

– Нет. Но быть может, нам лучше отдалиться и впредь проявлять свою божественную сущность только в тех сферах, за которые каждый из нас отвечает. Не нужно заставлять смертных из-под палки, не стоит давать им нерешаемых задач: толку от этого все равно не будет. Пусть люди научатся взвешивать решения и самостоятельно познавать вселенную. Когда они вырастут духовно, то смогут защитить себя лучше, чем мы.

Возмущенный гул возражений: громы, молнии, бури, извержения вулканов…

Но Луто уже не ответил братьям и сестрам.

Богам Дара не позволено покидать свои владения. Чтобы последовать за принцессой Тэрой сквозь Стену Бурь, Луто потребовалось стать смертным. А уши смертных глухи к голосам божеств.

Звон оружия, скрежет пластинчатых доспехов и стук щитов постепенно слились в металлическую музыку моафий, бронзовых пластин, в которые били молоточками. Музыка отражалась от гор и морской глади, эхом возвращаясь к исполнителю, пока уже не становилось невозможным разделить звук и свет.

– Ступай с нашего благословения, брат. Пусть тебе повезет найти то, что ты ищешь, сам того не зная. Чтобы прозреть, мне пришлось сначала ослепнуть. Быть может, и тебе нужно пройти сквозь забвение, дабы обрести новую мудрость.


Песнь памяти превратилась в какофонию, в которой невозможно было различить ни единого внятного такта. Свет и тени путались в ее мыслях, не складываясь в фигуры или предметы. Она была безмолвным существом, ведомым ощущениями и инстинктами.

Она находилась в сумрачном месте, которое, как ей еще не было известно, называлось корабельным трюмом. Ее ноги бултыхались в чем-то мокром и холодном, что, как ей опять же еще не было известно, называлось морской водой. Она испытывала незнакомые чувства, не зная пока, что одно из них именуется голодом, а другое – жаждой. В ее голове не было ни тени воспоминаний об этих чувствах, ибо в прежней жизни она ничего подобного не ощущала.

У нее над головой открылась дверь. Свет хлынул во тьму, явив глазам углы, грани и плоскости. Раздались шаги. Она не шевелилась. Шаги стихли. Дверь закрылась. Свет погас, и вселенная опять погрузилась во тьму.

Движение. Снова свет и тени. Что-то мельтешило за границей видимости.

К ней подступили какие-то существа с длинными хвостами и красноватыми глазами, но она не почувствовала ни отвращения, ни страха, ибо еще не знала, что они зовутся крысами.

Существа глядели на нее с любопытством; затем повернулись и выронили предметы, которые держали в зубах, прямо на скамеечку, где она сидела. Она подняла эти предметы, сунула их в рот, пожевала. Они были вязкими и солеными. Она проглотила их и почувствовала, как пустота в животе заполняется.

Она попробовала опустить губы в прохладную жидкость у ног, думая, что эта мягкая, податливая субстанция поможет отлепить опухший язык от нёба. Но горькая жидкость сделала только хуже. Ей пришлось научиться слизывать капли с потолка этого темного помещения, поскольку они не обладали той пресловутой тошнотворной горечью.

Существа приносили ей все новые предметы. На этот раз – нечто круглое и мясистое. Она впилась в это зубами и впервые ощутила на языке сладость. Пламя у нее в горле угасло.

Она пробовала понять окружающий мир при помощи чувств, сама не зная почему. Ей смутно вспоминались какие-то разрозненные мысли об оценке и взвешивании, об измерении той холодной ускользающей истины, что мелькала во тьме подобно чешуйчатым существам, время от времени задевавшим ее ноги.

Она изучала поверхности предметов, гладила грубые доски, пока не сдирала в кровь ладони. А потом зачарованно разглядывала раны на коже. Ощущение боли было для нее в новинку. Сперва оно даже понравилось ей, но, чем дольше не проходило, тем менее приятным становилось. Терпеть его бесконечно было невозможно, и она решила в будущем избегать боли.

Ей стало понятно, что внутрь вещей заглянуть невозможно, и она начала группировать предметы по различным признакам: текстуре и массе, теплу и холоду.

Во сне ей являлись черные и белые вороны, акулы и черепахи, голуби и рыбы, птицы, стремительно снующие в небе. Она не знала, как их зовут, и не понимала, почему они ей снятся.

Красноглазые длиннохвостые существа вернулись и принесли ей нечто большое и мягкое. Она попробовала это съесть, но вкус не понравился. Тогда она обернула это вокруг себя. Стало тепло, дрожь унялась. «Какое приятное ощущение!» – подумала она про себя. Надо же, она и не знала, что ей было холодно, пока ей не перестало быть холодно. Знание приходило с переменами.

Она впитывала в себя любые запахи и вкусы: соленый аромат моря, кислоту заплесневевшего хлеба, таинственное благоухание, что проникало в трюм неизвестно откуда. Она задумывалась о том, возможно ли понять суть предмета, не видя и не ощущая его.

Но больше всего ее потрясал слух. Звуки отличались от того, что можно было увидеть или потрогать. Они исходили не только от поверхностей. Звуки шли изнутри предметов, из-под кожи окружающего мира.

Щебет, стоны, жалобные крики. Она не знала, что это зовется музыкой или песней, но чувствовала, что тело ее движется в такт, дыхание и сердцебиение сливаются в едином ритме. Песня не была воспоминанием, но воодушевляла. Ей впервые захотелось спеть самой; она открыла рот и научилась дышать по-новому, управлять гортанью, языком и связками, имитируя услышанную музыку. Она открыла в себе голос.

Стук, удары, громкий треск. Бульканье и плеск воды. Крики. Испуганный лепет. Она пыталась вообразить источники новых звуков, но не могла.

Вода прибывала в трюм. Длиннохвостые существа падали в воду и плыли к стенам, карабкались по скользким доскам. Мир пошатнулся, накренился, и огромная волна смыла со стены всех существ, столкнула ее саму со скамьи и придавила к полу.

Она не боялась, потому что не знала, чего нужно бояться.

Вода заполняла ей рот и ноздри. Она закашлялась. Вода обжигала глотку и легкие. Она поняла, что не может дышать.

Ее охватило чувство, которое, как ей еще не было известно, называлось паникой. Она барахталась, размахивала руками, изо всех сил стремясь вытолкнуть себя из воды. Но податливая холодная субстанция не слушалась; всплыть не получалось. У нее закружилась голова, мысли как будто замедлились. Ее сущность угасала, как свет, время от времени создававший из тьмы вселенную.

Ее рука что-то нащупала. Одно из хвостатых существ. Она крепче сжала пальцы. Эти существа помогали ей, приносили подарки. Наверняка и сейчас они снова придут на помощь? Существо в ее руке яростно извивалось; она почувствовала острую боль, когда крошечные зубки вонзились ей в палец. Открыв рот, чтобы закричать, она проглотила еще больше горькой холодной воды, но не выпустила существо. Ей почему-то казалось, что, лишь удерживая его, она сможет спастись. Она все сжимала и сжимала руку, пока не почувствовала, как хрустнули тонкие нежные косточки. Существо перестало сопротивляться.

Мир снова покачнулся и накренился, но теперь уже в противоположную сторону.

Волна отступила так же стремительно, как и нахлынула.

Она снова очутилась на скамье; вода стекала с нее ручьями. Она кашляла, давилась, задыхалась, цепляясь за скамью всеми клеточками своего тела.

Затем она выпрямилась и разжала пальцы. Посмотрела на существо на ладони. То не шевелилось. Она наклонила ладонь, и существо мягко упало на скамью. Она нагнулась и прижалась щекой к крошечному носику. Дыхания не было. Она подняла существо и бросила его в убывающую воду, надеясь, что оно оживет. Оно ведь до этого плавало!

Но вода унесла существо вместе с мусором. Теперь оно ничем не отличалось от щепок и пробок из корки, от черпака из кокосовой скорлупы. Оно было безжизненно. Она с ужасом осознала, что это значит. Оно умерло. Ему больше не вкусить сладость и горечь, не испытать жажды и голода, не сплясать на грубых досках своими цепкими лапками, не почувствовать сквозь одышку ароматы и вкусы окружающего мира, не погрузиться во вселенную приятных, жутких и таинственных ощущений.

Она достала существо из воды и уставилась на него. Ее переполнила неведомая прежде боль; эта боль зародилась в груди и поднималась все выше, пока не ужалила ее в голову, позади глаз. Перед глазами встала пелена, дыхание участилось и стало неровным. Так она узнала о печали, сожалении и смерти.

Она запела единственную известную ей песню, ту, что позволила ей обнаружить свой голос. Это был скорбный плач, это было воспоминание, это было дерзкое признание жизни. Пока она пела, она дышала. Ей было невдомек, что в прежнем состоянии смерть была вовсе ей не знакома. Но она осознавала, что в этой жизни смерть будет ее постоянным спутником и учителем.


Тэра внимательно осмотрела «зайца».

Девочка лет двенадцати, смуглокожая и длинноногая, с ярко-зелеными глазами, типичными для хаанцев. Она не обращала внимания на Тэру; ее взгляд был прикован к морю, метался от одного корабельного обломка к другому. Всякий раз, когда глаза девочки замечали мертвое тело, она издавала испуганные гортанные всхлипы.

Она жалась к высоченному адмиралу Росо, покровительственно стоявшему сзади, и щурилась от солнца, прикрываясь руками, напоминая Тэре испуганного крысенка.

– Мы нашли ее в трюме. В холодильном отсеке с продовольствием. Повезло, что она так одета, – сказал адмирал Росо, имея в виду плотную пушистую шубу, в которую куталась девочка. – Отсек был заперт снаружи, а коки, очевидно, не заметили ее, когда спускались за провизией.

– Кто-нибудь знает, кто она? – осведомилась принцесса.

– На «Прогоняющей скорбь» – никто. Я приказал нарисовать ее портреты и послал ялики на другие корабли, но сомневаюсь, что она кому-нибудь знакома.

– Сестренка, как тебя зовут? – ласково и добродушно спросила Тэра девочку, которая была примерно ровесницей Фары.

– Мы уже спрашивали, – промолвил адмирал Росо. – Она не разговаривает.

– Глухонемая?

– Нет. Слышит девочка превосходно и даже поет. Заливалась в трюме, как кит. Иначе мы бы ее не нашли. А вот человеческого языка как будто не знает.

– Как это? – удивилась Тэра. – Она что, росла в диком лесу? Дитя богов, как говорят в народе?

– Дитя богов, – вдруг повторила девочка, в точности имитируя Тэру. Она опустила руки и с любопытством уставилась на принцессу.

– Ах ты, малявка! Обманула нас! – взревел адмирал Росо. – Ракушка прилипучая! Хитрушка этакая! Притворилась, что говорить не умеешь? Да как ты…

– Мы уже спрашивали! Притворилась! Малявка! Как тебя зовут? Глухонемая. Как это? – произнесла девочка, поочередно копируя Тэру и Миту Росо. Голос ее был звонким и мелодичным, напоминая журчание ручейка.

Адмирал Росо покраснел, как спелая обезьянья ягода, и готов был уже взорваться, но Тэра жестом предостерегла его, заметив:

– Не думаю, что она над нами издевается.

– Почему вы так решили, ваше высочество? – поинтересовался Росо.

Принцесса повернулась к Таквалу, который стоял рядом и молча наблюдал.

– Можешь произнести какую-нибудь скороговорку на своем языке?

– Что такое «скороговорка»?

– Выражение, которое трудно выговорить, не запнувшись, – объяснила Тэра, – даже если язык агонов для тебя родной.

– Ага… – Таквал ненадолго задумался. – Диа диа диаара кулек, алли алли аллиури рупэ.

Девочка, внимательно наблюдавшая за Таквалом и Тэрой, немного помолчала, а потом сказала:

– Даже если язык агонов для тебя родной. Ага. Диа диа диаара кулек, алли алли аллиури рупэ.

Тэра попыталась повторить.

– Диа диа диа а а… диа-а-ра-ра… тьфу! Произнеси-ка еще раз, только помедленнее.

Таквал принялся оживленно говорить с девочкой на языке агонов. Девочка отвечала, и у них как будто завязался диалог, но Тэра быстро поняла, что маленькая незнакомка лишь повторяет отдельные фразы собеседника. Постепенно воодушевление Таквала сошло на нет, уступив место глубокому замешательству.

– Она неправильно произносит слова? – спросила Тэра.

– Отнюдь. Она говорит так, будто выросла в моем родном племени. Я общался в Гондэ с некоторыми пленниками-дара, которые выучили степной язык, но они всегда говорили с причудливым акцентом, примерно как ты. А эта девочка произносит все так… словно бы родилась в Гондэ.

– Если бы она притворялась и обманывала вас, с Таквалом у нее бы этот номер не прошел, – обратилась Тэра к адмиралу Росо. – В нашей экспедиции никто не владеет в совершенстве языком степей и уж тем более не говорит на нем без акцента. Думаю, девочка в самом деле не знает человеческого языка, но прекрасно умеет подражать звукам.

– Полагаю, нужно заковать ее и отправить под стражу, – отчасти смягчившись, предложил адмирал Росо. – Мы не знаем, кто она такая и что у нее на уме. Вдруг шпионка? Или…

– Я не чувствую исходящей от нее угрозы, – перебила его Тэра, качая головой. – Иногда боги посылают непрошеных гостей, чтобы испытать нас.


Свет. Столько света. Столько пространства. Она не могла поверить, каким ярким и огромным может быть мир, сколько в нем всяких разных цветов и форм. Она была поражена.

Но тут она заметила в воде какие-то продолговатые предметы. Пригляделась. Они были той же формы, как она сама, и стало ясно, что они воспринимают мир так же, как она сама. Вот только они не шевелились. Да и вообще ничем не отличались от сломанных рей, разбитых бочонков, бултыхающихся кувшинов и густой белой пены на гребнях волн. От того длиннохвостого существа, которое плавало в холодной воде в трюме.

Они были мертвы.

Она оплакивала их. Разрушение вызывало у нее отвращение. Смерть – самое страшное, что есть на свете, и нет хуже зла, чем причинить смерть другому.

Вокруг были и другие существа одной с ней формы. Они не были мертвы. Они пели ей, но эти песни отличались от той, что она знала. В этих песнях слышались красота, любовь, тоска, понимание внутреннего устройства вещей, того, что крылось под поверхностью. Эти песни трогали сердце и ласкали его, заставляли легкие, глотку и язык трепетать от сопереживания. Она поняла, что смерть не приблизится к ней, покуда звуки пробуждают в ней эти чувства, а она сама пробуждает своими звуками чувства других.

И больше всего на свете ей захотелось научиться так петь.


Когда ремонтные работы на «Прогоняющей скорбь» были завершены, флотилия покинула водное кладбище и продолжила путь.

Экспедиция дара направилась на запад, а затем на юг, следуя океаническому течению. Все это время девочка училась говорить.

Тооф, Радия и Таквал учили ее языку степняков. Девочке предстояло жить в Укьу и Гондэ, а потому выглядело вполне логичным, что ей пригодится знание тамошних наречий. Тэра также приставила к девочке ученых мужей, которые обучали ее языку дара. В числе наставников был и возделыватель Радзутана Пон, которого остальные невольно зауважали, когда разошлись слухи о его отваге и находчивости: ведь именно он во время абордажа принял решение выпустить на городе-корабле гаринафина.

– Когда девочка научится говорить, – рассуждала Тэра, – то, быть может, расскажет нам, как оказалась здесь и что ей нужно.

Принцессе хотелось узнать, откуда взялась незнакомка, но у нее были дела поважнее. Впрочем, появление девочки позволило решить одну проблему, давно мучившую Тэру. Многие участники экспедиции, будучи людьми весьма образованными и заслуженными, неохотно учили язык степей. Они чересчур дорожили своей репутацией и принимали уважение окружающих как нечто само собой разумеющееся, а потому не желали заниматься столь пустяковыми, по их мнению, делами, опасаясь выставить себя глупыми или неспособными. Они считали, что им ни к чему осваивать язык варваров, прикладывать лишние усилия, чтобы выразить свои мысли. Да и вдобавок им не хотелось показаться беспомощными, как дети.

Даже самой Тэре приходилось бороться с подобными чувствами. Но она понимала, что нет такого мудреца, который во время учебы не попадал бы впросак.

А вот у девочки, ехавшей зайцем на их корабле, таких психологических преград не было, и участники экспедиции, присутствуя на уроках, предназначенных для маленькой незнакомки, учились вместе с ней.

Тэре пришло в голову, что для овладения новыми знаниями требуется забыть многое из того, что ты знал до этого.

Учителя, конечно же, нередко спорили между собой. Таквал и объездчики гаринафинов из числа льуку не могли решить, какому из степных наречий отдать предпочтение. Наставники, назначенные Тэрой, тоже были из разных областей Дара, и каждый настаивал, что именно его говор единственно правильный. Девочка, впрочем, успешно имитировала любые акценты и быстро научилась называть одни и те же предметы на разных наречиях.

Главные споры шли о том, какое имя дать найденышу.

– Нельзя же всю жизнь звать ее «девочкой», – заметил Радзутана. – Как говорил Поти Маджи: «Рэфигэрука кадаэ фа тикрую ко мапидатинэло», то есть: «Надлежащее имя есть первый шаг к познанию».

– Право выбрать для нее имя должно принадлежать людям степей, – заявил Таквал, – ибо состояние девочки стало понятно лишь тогда, когда она заговорила на нашем языке. Давайте назовем ее Рьояной, в честь Торьояны, милосердного бога целителей. Пусть она станет первым вестником целительного ветра, что неминуемо придет в сте́пи.

Тооф и Радия дружно поддержали его. Наро льуку еще на городе-корабле прониклись симпатией к принцу агонов, а Таквал, в свою очередь, настоял, чтобы им разрешили обучать девочку их (по большей части) общему языку. Теперь пленникам было позволено относительно свободно ходить по «Прогоняющей скорбь».

Предложение Таквала было весьма удачным. Принц выбрал не воинственное имя, отсылающее к грядущему противостоянию льуку и агонов, о неизбежности которого можно было судить столь же уверенно, сколь о том, что океаническое течение доставит их к месту назначения. Он решил отметить таким образом период относительного мира и покоя.

– Почему это мы должны называть ее варвар… именем, которого не существует в классическом ано? – возразил Радзутана. – Она родом из Дара. Лучше дадим ей имя в честь Луто, бога мудрости, и будем звать Йемилуто. Пусть она станет предвестником просвещения, которого так долго ждали жители степей.

– С чего это вы взяли, что девочка родом из Дара? – парировал Таквал. Он заметил, что Радзутана едва не допустил в своей речи оскорбление, и разгневался.

– Но… ее ведь нашли на этом корабле, – ответил ученый. – Откуда же еще ей быть?

– Мы тоже находимся на этом корабле, – вставила Радия. – По крайней мере, сейчас. По вашей логике, мы теперь тоже из Дара?

Тооф и Радия презирали Радзутану за то, что он стал виновником гибели Таны, и ни в чем с ним не соглашались.

– Ну не из Укьу или Гондэ же она сюда приплыла! – скептически отозвался возделыватель. – Это выглядит неправдоподобно.

– А чем ваши домыслы лучше? – парировала Радия. – Мы не знаем, откуда девочка, но она говорит на идеальном льуку.

– Торьо.

Все повернулись к девочке, которая указывала на себя.

– Торьо, – повторила она.

– Но у дара нет такого имени! – фыркнул Радзутана. – Я даже не знаю, как записать его логограммами.

– У льуку тоже, – проговорила Радия. – Звучит как-то по-варварски.

– И у агонов нет, – сказал Таквал. – Но, по-моему, звучит… неплохо.

– Что ж, раз мы не знаем ни ее родителей, ни других предков, то единственная, кто может дать имя Торьо, – это сама Торьо, – заметила Тэра. – Поскольку девочка не льуку, не агонянка и не дара, то пусть сама определяется, кто она такая.


«Меня зовут Торьо. Я плыву на корабле „Прогоняющая скорбь“. Я живая».

Она повторяла это про себя; сперва на двух наречиях степного языка, затем на множестве наречий дара и, наконец, на смеси слов и грамматических форм из всех этих языков. Она ощупывала слоги языком, как ощупывала руками поверхности предметов, найденных в трюме: мягкий мех мертвой крысы, обжигающий холод морской воды, острые края необработанного дерева.

В материальном мире у всего были имена; из имен сооружались также и нематериальные конструкции. Умение рассуждать и чувствовать при помощи этих конструкций, переводить в мысли свет и тени, звуки и запахи, вкус и осязание казалось Торьо величайшим волшебством.

Разумеется, как и умение говорить – придавать форму дыханию при помощи губ и языка, артикулировать, собирать звуки в слоги, составлять из предложений словесную песню, исполнять написанную мысленно музыку на живом инструменте своего тела.

Еще чудеснее было умение слушать, без которого невозможно доносить свою музыку до других, заставлять другие тела сочувственно трепетать, позволять другим разумам увидеть, услышать, понюхать, попробовать на ощупь и на вкус то, что видела, слышала, обоняла, трогала и пробовала ты сама.

При помощи речи она узнавала содержимое другого разума, примеряла на себя окружающий мир, сохраняла воспоминания, многократно проговаривая настоящее, и то постепенно становилось прошлым, теряя яркость и живость до тех пор, пока от него не оставались одни лишь слова. Но стоило ей вновь произнести эти слова, как воспоминания оживали.

Волшебство речи было эфемерным: оно исчезало, как только слова были услышаны. Все, что ты произносишь, умирает сразу после рождения. Жить – значит дышать, а быть человеком – значит мыслить. Таким образом, речь, будучи дыханием мысли, была смертна, как и сам говорящий. Речь невозможно удержать на месте, как ни старайся.

За это Торьо любила ее еще сильнее.


Флотилия шла по океаническому течению тем же путем, которым десятилетия назад к берегам Укьу и Гондэ направлялся Луан Цзиа.

Ученые ежедневно изучали положение звезд, проводили измерения и отмечали в дневниках все чудеса, что видели вокруг. Сами забиралась в «воронье гнездо» на мачте, чтобы зарисовать пускающих фонтаны китов. В сети матросов то и дело попадались невиданные доселе рыбы, креветки, медузы, морские звезды, а изредка даже мелкие киты и акулы, которые не водились ни в Дара, ни в Укьу-Гондэ. Художники, гончары, мастера, работающие с керамикой, и резчики искали, куда приложить руки, и в конце концов тоже занялись зарисовками и сооружением анатомических моделей. Радзутана придумывал новым видам вычурные имена, записывая их классическими логограммами. Онэ ги офэго гинпен захугара («развевающийся гинпенский кушак» – медуза с очень длинными щупальцами), крупа ковин («тусклый глаз» – весьма устрашающего вида рыба с непропорционально большими глазами), джиджимору ви туто рэ визэта («скрипучая прялка увядшего бога» – вероятно, неизвестная прежде разновидность водорослей, поставившая ученых в тупик) и так далее.

Большинство моряков, впрочем, предпочитали оценивать эти новые дары моря с гастрономической точки зрения. В этом деле тон задавали капитан Нмэджи Гон и командор Типо То. Они испробовали все доступные способы приготовления этих незнакомых существ и называли их по вкусу: «рыба-вонючка», «щипучее желе», «морской чернослив» и тому подобное.

Как правило, чревоугоднические названия оказывались популярнее, из-за чего Радзутана Пон постоянно страдал и проклинал недостаточную утонченность своих товарищей.

Учеба Торьо шла бойко, и она уже могла легко объясниться с любым членом команды, будь то льуку, дара или агон. Некоторые моряки тоже делали успехи, но никто не мог тягаться с девочкой в овладении языками, и особенно в умении безошибочно воспроизводить любой акцент.

Торьо удивляла моряков рассказами о том, как она выживала в трюме, питалась едой, принесенной крысами, и редкими рыбешками, пойманными в набравшейся туда воде. В историю о том, что шубу ей тоже принесли мохнатые грызуны, верили далеко не все, но никто не упрекал девочку во лжи: все были привычны к рыбацким байкам, в которых не обходилось без преувеличений. Однако Торьо так и не могла вспомнить, как попала на корабль. Не помнила она ни своих родителей, ни откуда была родом – вообще ничего, что происходило с ней до тех пор, пока она не очутилась в трюме. Она как будто появилась из ниоткуда.

– Знаете, что бы я сейчас с удовольствием съел? – произнес как-то Тооф, когда группа доморощенных лингвистов расположилась на баке после очередного урока. Солнце стояло высоко, на небе не было ни облачка, паруса слабо колыхались на прохладном ветру.

– И что же? – спросил капитан Гон, приглядывавший за тем, как моряки устанавливали на баке жаровню, чтобы приготовить новый улов.

– Муфлонью губку, – ответил Тооф.

– О, и я тоже, – согласилась Радия.

Даже Таквал кивнул и облизнул губы.

– А как вы ее готовите? – заинтересовался капитан Гон.

Находясь рядом с Торьо, они общались на смеси разных языков, при этом льуку и агоны старались как можно больше говорить на дара, а наставники-дара – на языке степей.

– Горячей, – ответил Тооф, – прямо в жбане, не извлекая.

– Холодной, – ответила Радия. – Тонко нарезанной, в собственном соку.

– Сушеной, – ответил Таквал. – Лучше соленой, хотя и сладкая тоже ничего.

– Только агону может прийти в голову засушить муфлонью губку. – Тооф усмехнулся.

– Только льуку может прийти в голову сожрать все самому, не поделившись с соплеменниками, не ходившими на охоту, – парировал Таквал.

– Э-э-э… А где вообще берут эту муфлонью губку? – Капитан Гон озвучил вопрос, волновавший всех дара.

Тооф и Радия, еще достаточно плохо владевшие языком дара, порой совершали вопиющие ошибки. Гон не был уверен, что Тооф произнес правильные слова.

Трое любителей муфлоньих губок разом повернулись к капитану.

– Вы что, звериные губки не едите? – удивилась Радия. – Это же самое вкусное!

– Может, и едим, – раздраженно бросил капитан Гон. – Знать бы еще, что вы имеете в виду!

– Самые вкусные губки, будь то муфлоньи, оленьи или коровьи, получаются, если не извлекать губку наружу, а готовить прямо в черепушке, как в котелке, на углях, – ответил Тооф и жадно сглотнул, вспоминая свой любимый деликатес. – Потом нужно немножко ее посолить, плеснуть пару плошек кактусового сока и есть роговой ложкой.

– То есть «губкой» вы именуете… муфлоньи мозги? – Командор То аж побелела.

– Ну да! – подтвердила Радия. – Но за едой их никто мозгами не называет. Это самая питательная часть животного. Тооф совершенно напрасно считает, что губку нужно есть горячей. Надо вынуть ее и тонко нарезать острым каменным ножом. Есть лучше всего сырой, чтобы не перебить вкус приправами. Разве что в кровь можно макнуть. Губка, разумеется, должна быть очень свежей. В идеале ее надо достать, пока у муфлона сердце еще бьется.

– Какое варварство! – воскликнула командор То.

– Что в этом варварского? – не понял Таквал.

– Есть мозги муфлона, пока его сердце еще бьется… – Командора То едва не стошнило от одной лишь мысли об этом.

– Вы что, не забиваете животных на мясо? – удивилась Радия.

– Забиваем, – кривясь от отвращения, ответил капитан Гон, – но нам это не доставляет удовольствия.

– Ученые и добродетельные мужи, особенно возделыватели, даже близко не подходят к кухне, – добавил Радзутана. – Моралист Поти Маджи говорил, что истинной добродетели можно достичь, только держась подальше от тесака и разделочной доски, от кровавой скотобойни и дымящейся сковороды. Лицезрея смерть таким образом, чувствительная душа, стремящаяся к росту и развитию, оказывается запятнана.

– Выходит, ученые и добродетельные мужи должны голодать? – уточнил Таквал.

– Отнюдь! Но пища перед употреблением должна быть приготовлена слугами цивилизованным образом. Рыбу следует выпотрошить и очистить от костей, мясо нарезать на удобные для пережевывания кусочки, а птицу нельзя подавать с головой и лапами.

– Если ты, конечно, можешь себе это позволить, – пробурчала Типо То. – Большинство из нас с удовольствием ест и рыбьи головы, и куриные лапы.

– Я говорю об идеале, к которому нужно стремиться, – изрек Радзутана.

– То есть еду надо подавать так, чтобы она не была похожа на еду, – пренебрежительно заметил Таквал.

– Я такого не говорил…

– Но именно это и вытекает из ваших рассуждений, – перебил его Таквал. В этом споре льуку и агоны объединили усилия против дара. – Звучит так, будто ваши моралисты и приверженцы школы самосовершенствования – лицемеры, закрывающие глаза на то, что живут благодаря убийству животных. По мне, куда более цивилизованно принимать пищу такой, какая она есть: чувствовать горячую кровь, погружая зубы в умирающую плоть, и благодарить слабых за их дар сильным, поглощая все питательные части тела до единой.

– В любом случае, – возразил Радзутана, – есть разница между наслаждением предсмертными судорогами жертвы и стремлением уменьшить ее боль и страдания. Единственный Истинный Мудрец Кон Фиджи говорил: «Если бы человек мог питаться только воздухом и росой, ему следовало бы так и делать». Однако мы, увы, не можем придерживаться подобного рациона, и это величайшая беда смертных. Но люди лучше зверей, коим ведом один лишь закон: зуб за зуб. По крайней мере, мы должны стремиться быть лучше них.

– А я все равно считаю, что нет хуже варварства, чем есть мясо, притворяясь, будто это и не мясо вовсе! – Таквал покраснел и едва не сорвался на крик.

– Прекратите, – грозно произнесла Тэра, которая решила наконец вмешаться.

Ей было не по душе, что безобидная беседа о еде так быстро скатилась к обвинениям в варварстве и взаимному презрению. Стало понятно, что в их дружной, на первый взгляд, команде существовали серьезные трения.

Никому не хотелось прекращать дискуссию, но временное затишье позволило спорщикам услышать тихий плач.

Все повернулись и увидели, как Торьо плачет над жарящейся рыбой.

– Что случилось? – спросила Тэра.

– По-моему, величайшее варварство – это неизбежность смерти, – ответила девочка. – Вы спорите о том, как более цивилизованно убивать и есть, но чем вы отличаетесь от этой рыбы? Ничем. И сильные, и слабые, и цивилизованные, и дикари – все в конце концов станут для кого-нибудь кормом. Зачем же тратить драгоценное время, доказывая свое превосходство над другими? Это все тщета.

– Но мудрецы ано говорят, что есть вещи поважнее жизни… – начал было Радзутана.

– Однако боги сулят смелым и достойным облачных гаринафинов… – начал было Таквал.

– С какой стати мне слушаться мудрецов ано или богов? – воскликнула Торьо. – Дыхание мудрецов давно остановилось, а боги не говорят с нами по душам. Что они знают о телах, разбросанных на воде после битвы? Что они знают о бесконечных чудесах разума, которым со смертью приходит конец? Что они знают о том, каково это – жить?


Дни становились то длиннее, то короче, солнце перемещалось от одного борта к другому, звезды сменялись на небосводе. Флотилия вошла в неведомые, зловещие воды.

Время от времени впередсмотрящие объявляли, что видят на горизонте землю, искристые города и мчащиеся повозки. Однако Тэра и Таквал понимали, что это всего лишь миражи.

Флотилия также прошла над обширными подводными рифами. Яркие лучи солнца играли на разноцветных кораллах, и морякам показалось, будто под водой тоже находится город. «Прогоняющую скорбь» привязали к двум другим кораблям, чтобы увеличить ее скорость, и флагман погрузился под воду, чтобы исследовать это удивительное явление.

Офицеры наблюдали из капитанской рубки, как судно скользит над затонувшими руинами.

– Мы как будто по небу летим, – прошептала командор То.

Все, кому доводилось летать на воздушных кораблях, согласно кивнули.

Внизу виднелись разбитые колонны древних храмов; коралловые колонии отмечали давно затопленные дороги. Развалины зданий стояли, открытые морю, а останки их остроконечных крыш лежали на дне. Крабы шустро бегали во дворах с мозаичными полами, на которых даже спустя тысячелетия после затопления можно было различить изображения.

Моряки видели горы камней, разрушенные стены и портики, сквозь которые по-хозяйски проплывали косяки рыб, мнивших себя наследниками этой утраченной цивилизации. Когда тень корабля, словно тень облака, падала на рухнувшие башни, оттуда выскакивали мурены, словно бы защищая затерянный город от предсказанного в пророчествах вторжения. Медузы плясали на ярусах восьмиугольных театров, как будто бы давали спектакль для призрачных зрителей.

– Говорят, что ано пришли с запада, когда их родина погрузилась под воду, – прошептала Тэра. – Вдруг это руины их загадочного царства?

Ей никто не ответил.

С наступлением вечера «Прогоняющая скорбь» всплыла, и флотилия продолжила путь. Но никто не мог спокойно уснуть той ночью, размышляя об увиденном.

Таквал услышал, как в дверь его каюты кто-то тихонько скребется. Открыв дверь, он с удивлением увидел на пороге Тэру и пригласил ее войти.

– Что тебя беспокоит? – спросил он.

– Не знаю, как объяснить, – нерешительно ответила девушка, – но мне страшно. Я боюсь, что эти руины – дурное предзнаменование.

– Почему?

– Ано были удивительным народом, утонченным и мудрым. Но их терзали внутренние противоречия. В древних сагах говорится, что они не объединились против общей угрозы, когда их земли начали уходить под воду, а принялись воевать за оставшиеся клочки земли. В конце концов у них не осталось иного выбора, кроме как отправиться к новым берегам. Выжившие беглецы нашли новый дом в Дара.

– И какое отношение это имеет… к тебе?

– Ано – мои предки. Мы почитаем их. Но что, если в наследство нам достались не только их цивилизованность и утонченность, но и тяга к саморазрушению?

– Мои предки тоже были удивительными, но и после них остались истории, предостерегающие от внутренних распрей.

Таквал поведал Тэре легенду о Кикисаво и Афир, об их невиданной дружбе, об их победах над богами, о зависти и предательстве Кикисаво и о том, как неохотно Афир решилась пойти на него войной.

– Некоторые шаманы утверждают, – сказал Таквал, – что Кикисаво и Афир были не просто друзьями, но и любовниками. Она не смогла его простить, но и забыть тоже не могла. Побежденный Кикисаво был сослан за море, но Афир продолжала посылать ему пищу на спинах черепах.

– Посылка из дома, – с улыбкой произнесла Тэра.

Таквал не понял, чему она улыбается, и Тэре пришлось объяснить, что у женщин дара было принято посылать мужьям, ушедшим на войну, удобное исподнее и связанные своими руками теплые носки. А родители часто посылали домашнюю еду своим детям, отправившимся на учебу в Гинпен или проходящим экзамены в Пане.

– Я не большой знаток обычаев Дара, – ответил Таквал, – но понимаю, что значит любовь мужа к жене, родителей к ребенку, брата к сестре, людей одного народа друг к другу.

– Но спасет ли нас эта любовь? Выдержит ли Дара вторжение льуку? Получится ли у нас воодушевить твой народ на борьбу за свободу? Или мелкая зависть и личные амбиции перечеркнут все, к чему мы стремимся? Разве не могли подводные руины быть намеком на то, что ожидает нас?

– Вовсе не обязательно уподобляться своим предкам, – ответил Таквал. – Нам следует поступать так, как мы считаем правильным.

– Не уверена, что правильные поступки помогут преодолеть человеческую природу, превратности судьбы и причуды богов. Мне страшно, Таквал. Я боюсь.

– Тогда останься со мной, и давай расскажем друг другу много счастливых историй. Я не шаман и не умею толковать знамения, но вспомни, какими прекрасными были эти руины! Насколько полными жизни! Их новых плавучих и чешуйчатых обитателей не волнуют события прошлого.

– Как мило! – Тэра улыбнулась. – Рыбки действительно выглядели счастливыми.

– Пусть мое дыхание разума утешит твое сердце, и наоборот.

Тэра кивнула и прижалась к нему. Таквал в ответ обнял невесту – уже не так неуклюже, как прежде.


Торьо продолжала стремительно осваивать языки. Когда она стала уверенно изъясняться, то попросила наставников рассказать ей историю трех народов, среди которых оказалась. Она учила легенды дара и мифы льуку, слушала истории о мудрецах ано и героях агонов. При этом девочка не выносила никаких суждений об услышанном, просто впитывала информацию, как губка.

– Почему во всех историях боги теряют силу? – спросила она как-то вечером, вместе с учителями разглядывая незнакомые звезды и пытаясь составить из них созвездия.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Таквал.

– Во всех легендах говорится, что боги создали небо, землю, людей и прочих живых существ. От скуки они могли создать новые звезды из других ненужных богов и новые виды существ из неподвижной материи. Но теперь они живут за горами на краю света и выглядывают оттуда лишь изредка, когда нужно наслать бурю или перевести стадо муфлонов из одной степной области в другую.

Таквал, Радия и Тооф задумались над этим и надолго умолкли.

– А в ваших историях, – Торьо повернулась к Тэре, Радзутане и другим дара, – боги превращали свои слезы и пот в острова, долины – в горы, а пустыни – в озера. Они сражались плечом к плечу с героями ваших саг и одним махом могли убить тысячу врагов. Но теперь они не появляются в вашем мире, не дают вам прямых указаний и общаются лишь посредством оракулов, толкования которых всегда запутанны.

– Я и сама об этом задумывалась, – ответила Тэра. – Уже давно философы бьются над вопросом, почему боги перестали вмешиваться в людские дела.

– А если никаких богов на самом деле нет? – предположила Торьо. – Если их выдумали? Если они лишь метафоры и аллегории, образное воплощение явлений, которым не нашлось разумного объяснения? Что, если древние легенды – это просто сказки?

Услышав подобное заявление, Тооф, Радия, капитан Гон и командор То – наиболее религиозные из собравшихся – прошептали молитвы своим богам и вопросительно посмотрели на остальных. Повисла неловкая тишина.

– На этот вопрос почти невозможно дать ответ, – первым заговорил Радзутана. – Лучше всего здесь подойдет афоризм Кона Фиджи. Он советовал уважать богов, не подпускать их слишком близко.

– И что конкретно Кон Фиджи хотел этим сказать? – осведомился адмирал Росо. – Сколько я ни думал, но так и не понял это его изречение.

– Думаю, он имел в виду, что нам никогда не дано узнать наверняка, метафоричны или истинны боги, – пояснил Радзутана. – Но раз уж боги решили оставаться в тени, лучше уважать их желания и самим искать ответы на интересующие нас вопросы.

– То есть боги обленились? – спросила Торьо. – Создали мир, населили его, а потом он им надоел?

– Я бы не назвал это леностью, – возразил Радзутана. – Родители всячески опекают своих детей, когда те появляются на свет, но отдаляются, когда дети вырастают. Быть может, боги сочли, что более активное вмешательство требовалось, пока человечество было юным, а теперь, когда мы выросли, они предоставили нас самим себе. Нам больше не нужно цепляться за них, как ребенок цепляется за материнский передник.

– Меня не удовлетворяет такой ответ, – заявила Торьо. – В легендах агонов, льуку и дара боги представлены завистливыми, тщеславными, самовлюбленными. Они почти во всем хуже людей. Родители из них никудышные, и я не вижу, почему мы должны считать, что они изменились. Гораздо вероятнее, что богов не существует: они были придуманы людьми по своему образу и подобию, а не наоборот.

Религиозным наставникам снова стало неловко, но они не были умелыми ораторами, а потому осторожничали со словами.

– Подобная позиция также распространена среди философов, – промолвила наконец Тэра. – Например, Худзо Туан, основоположник школы скептиков, утверждал, что вера в богов – источник всех наших бед. Но я лично ощущала присутствие богов, поэтому не могу принять теорию полного отрицания. По-моему, с богами мир интереснее, чем без них.

– Тогда почему боги сейчас далеки и слабы? – не унималась Торьо.

– Я не жрица и не философ, – ответила Тэра, – и не могу сказать, что тщательно это обдумывала. Возможно, боги подобны играющим на берегу ребятишкам, которые лепят из песка чудесные замки и фигуры животных, а потом предпочитают разглядывать их со стороны, а не топтать ногами.

– Интересная мысль, – согласилась Торьо. – То есть в вашем понимании боги – это не родители, а такие же дети, как и люди.

– Нам свойственно любоваться прекрасными творениями рук своих, – отозвалась принцесса. – Думаю, что и богам ведомы такие же чувства.

– Когда я был маленьким, – добавил Таквал, – мы с другими детьми строили миниатюрные палаточные города и панорамы из травы, ила, костей, кожи и жил. Иногда ловили полевок и ящериц и селили их в наши лагеря. Наблюдали, как они бегают и дерутся, и сочиняли целые эпические истории о доблестных завоеваниях. Я понимаю, о чем ты говоришь.

Тэра улыбнулась, представив своего суженого шаловливым богом, который распоряжается собственноручно созданным царством.

– Мы в детстве тоже строили домики из веточек и травы в дворцовом саду. Фара делала крыши из банановых листьев. Фиро и Тиму рвали посаженные нашими матерями цветы и выкладывали ими широкие проспекты, а по обочинам сооружали дворцы из гальки. Мы селили туда муравьев, гусениц и черепашек из садового ручья, и даже птенцов, найденных в траве.

– А я в детстве лепил огромные дворцы из ила и песка, – признался капитан Гон. – Украшал их водорослями и возводил заборы из ракушек. Крестьяне-улитки возделывали мои поля, прокладывая длинные борозды, а помещиками были юркие крабы, постоянно сновавшие туда-сюда, подгоняя работников.

Все начали предаваться воспоминаниям, рассказывая о своих детских подвигах. Оказалось, что даже прилежный Радзутана делал бумажные домики для мышей в доме своего учителя.

– Но разве можно утверждать, что песчаные замки и дворцы из травы и веток так же удивительны, как весь наш мир? – спросила Торьо. – Испытывают ли существа, которых там поселили, то же удовлетворение, что и их создатели?

Все разом умолкли.

– Опять вопрос, над которым я никогда прежде не задумывалась, – призналась Тэра. – Не знаю… Пожалуй, птенцам было довольно страшно, а гусеницы с муравьями постоянно норовили уползти и сбежать.

Остальные согласились с принцессой. Дети не всегда принимают в расчет чувства тех существ, которых используют в своих играх.

– Плохо, что боги не вмешиваются в дела мира, который не устраивает его жителей, – заключила Торьо. – Вы рассказали мне множество историй о борьбе и невзгодах, что царят в этом мире, и я чувствую, что люди в нем несчастны.

– Сложно разрушить то, что сам построил, даже если получилось не идеально, – заметил Таквал.

– Никогда не представляла нас на месте крабов, птиц и мышей, против своей воли вынужденных жить в фантазиях богов, – промолвила Тэра. – Быть может, нам стоит последовать примеру животных из наших детских городков и сбежать, чтобы построить себе жилища, соответствующие нашим собственным идеалам. Вдруг именно поэтому ано покинули свою древнюю родину и отправились к новым берегам, позволив утонуть своему прошлому, которое им не подходило?

– Может быть, не только боги строят такие жилища, – ответила Торьо. – В ваших рассказах говорится о великих правителях, которые подобны колоссам в глазах низкорожденных и простых людей. Возможно, эти великие правители так восхищены творением рук своих, что слышат только те истории, которые нравится рассказывать им самим.

А корабли между тем продолжали свой путь во тьме, неся на бортах столь же много разных жизней, сотканных из дыхания разума, сколько звезд на небе.

### Глава 12. Луродия Танта

Где-то в Укьу-Гондэ, в бескрайней пустыне Луродия Танта. Пятый месяц второго года после отбытия принцессы Тэры из Дара (известного в Дара как второй год правления Сезона Бурь)

Мир сузился до клочка рыжей земли под ногами, обрамленного черным контуром капюшона.

Шаг. Другой.

Тэра сбилась со счета. Солнце едва взошло, но они, казалось, шли уже не первый час. От жары невозможно было думать ни о чем ином, кроме как о том, чтобы переставлять ноги.

Она вновь принялась считать. Установила себе правило: после каждой тысячи шагов можно глотнуть воды. Бурдюки у нее за спиной были полны, когда они начали путь, но теперь опустели и сплющились. Тэра опасалась, что, если они вскоре не доберутся до лагеря агонов, придется поменять правило и пить через каждые две тысячи шагов.


Два месяца назад сильное течение и ветра привели флотилию во главе с «Прогоняющей скорбь» к берегам Укьу-Гондэ. Но вместо того, чтобы встать на якорь в море Пэа, где в свое время пристали города-корабли адмирала Криты и куда Луан Цзиаджи пригнал свой плот, флотилия осталась в океане за линией горизонта и медленно направилась на юг. Путешественникам не хотелось привлекать внимание, высаживаясь у богатых рыбных угодий и зеленых пастбищ, возделываемых льуку. Они шли на юг, пока берег не превратился в безжизненную пустошь Луродия Танта, куда льуку выселили большинство агонских племен.


Лошади, которых они привезли с собой, как и следовало того ожидать, умерли несколько дней назад. Тэре не хотелось вести вьючных животных на верную смерть, но Таквал разумно заметил, что у них не получится утащить всю воду на себе. За неимением привычных к пустынному климату гаринафинов или короткошерстных коров пришлось взять лошадей.

– Пока кони живы, нужно успеть преодолеть как можно большее расстояние, а там уж как-нибудь дойдем, – говорил Таквал. – Хотя нас и всего десять человек, иначе никак не получится.

Тэра неохотно согласилась и настояла на том, чтобы отправиться с Таквалом. Раз уж она была вынуждена обречь этих лошадей, проделавших путь в несколько тысяч морских миль, на гибель в чужой пустыне, ей хотелось быть с ними рядом, посмотреть животным в глаза и прочувствовать всю тяжесть решения спасти себя за их счет. Таквал упорно возражал, утверждая, что в его родной стране Тэра обязана подчиняться ему.

– Нельзя рисковать твоей жизнью! Твоя безопасность – залог нашего союза.

– В браке наши жизни равны, – парировала Тэра, намеренно уводя аргументы вдаль от политики.

За год совместной жизни, совместных сражений, трапез, бесед они сблизились и стали делить постель. Тэра по-прежнему не была уверена, сможет ли полюбить его так, как любила Дзоми, но, по крайней мере, у нее не осталось сожалений о принятом решении.

– Но тебя никем не заменить… – Таквал запнулся.

Тэра решила, что он осознал, как глупо звучат его слова, но его странный взгляд невозможно было истолковать. Он отвернулся.

– Тебя тоже некем заменить, – ответила она, хотя это было и так ясно.

– Я должен идти, потому что мой народ мне доверяет. Я приведу гаринафинов для защиты кораблей.

– А я должна идти, потому что твой народ не примет будущую правительницу, если та останется ждать спасения у моря, – резонно возразила Тэра. – Только представь: принцесса Дара сидит на своем роскошном корабле и гоняет пэкьу-тааса агонов туда-сюда, рискуя его жизнью. После адмирала Криты о дара тут и так невесть какого мнения, а теперь станут думать о нас еще хуже.

– Я не знаю, найду ли свое племя. Последний раз я видел мать и отца в оазисе Слиюса-Ки, когда был еще ребенком. Надеюсь, они до сих пор там.

– Мы ни в чем не можем быть уверены, кроме одного! Ты не можешь запретить мне поступить так, как я считаю нужным.

– Ну почему ты такая упрямая? – Таквал раздраженно схватился за голову.

– Просто не хочу быть ханжой, – медленно проговорила Тэра. – Если из-за меня кто-нибудь погибнет, будь то лошади, ты или кто-то еще, я не стану делать вид, что ничего не произошло. Это варварство.

Таквал посмотрел невесте в глаза. В его взгляде промелькнул сложный калейдоскоп эмоций. Затем он преклонил одно колено и сложил руки на другом – этот жест агоны адресовали только близким и уважаемым людям.

– Принцесса Дара, ты столь же дорога мне, как Афир была дорога Кикисаво.


Таквал решил, что для продолжения пути слишком жарко, и они разбили лагерь в тенистом пересохшем овраге. Примерно в трехстах шагах от лагеря виднелись заросли кулачкового кактуса, и Таквал с двумя матросами отправился собрать немного.

– Все хорошо? – спросила Тэра, расстилая на земле покрывало, которое днем защищало от знойного песка, а ночью согревало от холода.

Торьо кивнула, усевшись на покрывале. Она упросила принцессу взять ее с собой в качестве служанки, но вышло так, что Тэра больше ухаживала за девочкой, а не наоборот.

– Не хочу с вами расставаться, – сказала Торьо с ноткой паники, крепко цепляясь за руку молодой женщины.

Тэра с Таквалом были первыми, кто по-доброму отнесся к ней, когда ее достали из трюма «Прогоняющей скорбь», и теперь их связывали узы, по прочности не уступающие кровным.

Капитан Гон заявил, что Торьо не обладает никакими полезными навыками, а командор То заметила, что девочка слишком слаба для такого путешествия, но Таквал и Тэра все равно согласились взять ее с собой. Это противоречило здравому смыслу, однако оба считали загадочную девочку своим талисманом, полагая, что она принесет им счастье.

– Ты пила так, как я тебя учила? – спросила Тэра, обратив внимание на пересохшие губы Торьо.

Та кивнула, затем задумалась и помотала головой.

Тэра сняла с ее спины сплющенный бурдюк, открыла его и поднесла к губам девочки. Из сосуда не пролилось ни капли. Тогда она взяла свой, почти такой же плоский, и выдавила последние капли в рот Торьо. Девочка жадно и благодарно проглотила их.

– Я выпила слишком много вначале, – тихо призналась она. – Потом пришлось пить крохотными глоточками.

– Если тебе трудно считать, то пей одновременно со мной. Запомни: тебе нужно делать большие глотки. От маленьких будет плохо.

Девочка кивнула, и Тэра ласково погладила ее по щеке. Беспомощность Торьо напомнила ей о младшей сестренке Фаре. Тэра не сомневалась, что ее младший брат, Хадо-тика, найдет свой путь в жизни. Но как будет выживать при дворе матери Ада-тика, которая больше всего любит рассказывать истории и рисовать? А ведь был еще и Тото-тика, не видевший разницы между книгами и реальностью…

Таквал с матросами принесли полные мешки листьев кулачкового кактуса. Они спилили иголки и нарезали листья брусками, прежде чем уложить их обратно в мешки. Затем мешки с двух сторон сдавили камнями, чтобы выжать как можно больше сока. В бескрайней пустыне Луродия Танта кактусы были заменой колодцам.

Сок слили в чашу из черепа. Вышло не слишком много; водянистое содержимое мясистых листьев не заполнило чашу до краев. Таквал бросил в жидкость щепотку порошка из кровяного коралла. Шаманы верили, что этот порошок нейтрализует яды, и степные жители пользовались им, чтобы сделать воду, добытую из кактусов, пригодной для питья.

Жидкости дали отстояться, затем еще раз процедили ее и пустили чашу по кругу.

Заметив, как Торьо облизывает губы, Тэра передала чашу процеженного сока девочке.

– Пей медленно, – наказала она, – и оставь вдоволь другим.

Тэре было неприятно пить из черепа тюленя, пойманного в ходе путешествия, но она была вынуждена согласиться с Таквалом, что в степи костяные приборы легче и практичнее незаменимых реликвий дара.

Торьо послушно выпила. Она отказывалась охотиться и рыбачить, плакала, когда забивали животных, но, когда животные уже были мертвы, не противилась их разделке и последующему использованию органов.

Однажды Тэра спросила девочку, не страшно ли ей находиться в окружении большого количества изделий из останков зверей, ведь Торьо жутко боялась смерти. Ответ Торьо удивил ее: «Когда я вижу эти кости, мое воображение сохраняет их живыми».

В Дара забой скота, выделка шкур и искусство погребения считались необходимыми, но нечистыми и сулящими невезение занятиями. Торьо говорила на языке дара не хуже урожденных островитян, но была при этом свободна от тамошних предрассудков. «Везет же тебе, – думала Тэра. – Ты открыта всему». Она согласилась взять Торьо с собой не только из-за ее сходства с Фарой, но также и потому, что девочка одним лишь своим присутствием напоминала: на все мирские явления можно смотреть с разных ракурсов.


Переждав дневную жару, они снялись с лагеря на закате. Вечером идти было легче, чем утром, потому что солнце оказывалось у них за спиной. Даже после наступления темноты песчаные дюны в свете звезд переливались серебром, словно морские волны.

Однако температура воздуха после заката резко падала, и вскоре пришло время вновь сделать привал.

Тэра улеглась в один спальный мешок с Таквалом, но не успела она задремать, как жених ткнул ее под ребра.

– Тсс! – Он поднес палец к губам, когда ее глаза распахнулись, выполз из мешка и жестом поманил Тэру за собой.

Отойдя на сто шагов от лагеря, чтобы их никто не услышал, Таквал остановился.

– Мы идем слишком медленно, – сказал он.

Тэра пала духом. С каждым днем Таквал становился все более мрачным и угрюмым, и она подозревала, что что-то не так, но не спрашивала напрямую, словно бы опасаясь накликать беду.

– Я не учел того, что никто из вас прежде не бывал в пустыне, – продолжил Таквал. – Даже Тоофу не доводилось.

Тэра понимающе кивнула. Тооф родился и вырос в степи, но никогда не жил на пустошах Луродия Танта. Это было уделом побежденных агонов.

Они взяли с собой Тоофа, а Радию оставили на корабле. По официальной версии Таквалу был нужен умелый наездник, чтобы вести гаринафинов, когда он заручится поддержкой своего племени. Это было правдой, но лишь отчасти, ибо существовала и другая причина: Таквал намеренно разделил двух льуку, чтобы каждый из них оставался, по сути, заложником и ничего не натворил, опасаясь навредить товарищу. Хотя парочка уже почти год прожила с ними на правах полноценных членов команды, Таквал по-прежнему не доверял Тоофу и Радии. Тэра не разделяла его мнения. Она достаточно близко познакомилась с обоими во время языковых уроков и прониклась к ним симпатией. Логика Таквала, по мнению принцессы, граничила с манией преследования, которой страдала ее мать, но Тэра все равно была рада, что Тооф отправился с ними.

– Даже если мы движемся медленнее запланированного, нам все равно ведь идти осталось уже недалеко? – спросила Тэра.

– Не уверен. – Таквал покачал головой. – В Луродия Танта ориентироваться не легче, чем в океане. И вода на исходе.

– Запасы воды можно пополнить, – ответила Тэра. – Мы каждое утро собираем росу, да и кактусы наверняка еще попадутся.

– Росой даже один бурдюк не наполнить, – возразил Таквал. – А соком кактуса злоупотреблять нельзя. Мы и так пьем его больше допустимого. Кровяной коралл делает кактус менее ядовитым, но без чистой воды мы наверняка погибнем.

Напуганная отчаянием, прозвучавшим в его голосе, девушка заявила:

– Что бы ты ни предложил, я не соглашусь.

– А что, по-твоему, я собирался предложить? – Таквал посмотрел на нее непроницаемым взглядом.

Тэра глубоко вдохнула:

– Ты собирался предложить нам с Торьо забрать остатки воды и двинуться на восток, оставив вас на произвол судьбы. Раз воды на всех не хватает, ты решил пойти на жертву.

– Почему Торьо? – подозрительно спокойным тоном спросил Таквал.

– Я уже хорошо изучила тебя и не сомневаюсь, что ты намерен пожертвовать собой, – дрожащим голосом пояснила Тэра. – Ты согласился взять Торьо, потому что предвидел подобное развитие событий. Предполагал, что не дойдешь до родного дома. Торьо не умеет искать воду и добывать пищу, она не в силах нести большой груз, но она владеет вашим языком не хуже урожденного агона. Даже я не могу в совершенстве выразить свои мысли на языке агонов, хотя регулярно упражняюсь. Она может быть моим переводчиком.

Таквал тихо усмехнулся.

– Что здесь смешного? – Тэра была готова разрыдаться.

– Я рад, что ты разделяешь мой образ мыслей. В тебе я вижу… отражение своей души.

– Прекрати смеяться. Я уже сказала, что не приму твой план.

– Знаю, – кивнул Таквал. – Поэтому я ничего такого и не предлагаю.

– Неужели?

– Думаешь, за то время, что мы вместе, ты научилась понимать мои мысли, а я твои – нет? Должен быть другой способ выжить.

Тэра не нашлась, что ответить.

– Ты напрасно считаешь меня упрямцем, я готов рассмотреть самые разные варианты, – продолжил Таквал. – Мне просто хотелось, чтобы ты понимала всю тяжесть нашего положения, чтобы мы вместе смогли найти выход.

Поеживаясь от холода, Тэра и Таквал прижались друг к другу. Звезды смотрели на них с бархатного небесного купола. Крепко обнявшись, чтобы согреться, юноша и девушка с разных концов земли шепотом обсуждали все возможные варианты, какие только могли придумать. Два разума работали в едином направлении, стремясь найти приемлемое решение.

Но, увы, они так и не придумали, как выпутаться из передряги.


Наутро, еще до восхода солнца, Таквал снова взял двух матросов и отправился собирать с кактусов утреннюю росу. Хотя влаги в результате хватило лишь на пару глотков каждому, он не собирался жертвовать ни единой каплей.

– Вставай, соня. – Тэра осторожно растолкала свернувшуюся калачиком Торьо. – Нужно успеть побольше пройти, пока жара не вернулась.

Девочка неохотно высунула голову из спального мешка:

– Остаться бы тут навсегда.

– Глупышка, – ответила Тэра. – А пи́сать ты прямо в мешок будешь? Давай, поднимайся.

– Если я не буду выпускать из себя воду, то, может, и пить не придется.

– Это так не работает. Таквал с моряками принесут еще кактусов. Даже если не получится добыть много воды, можно пожевать мякоть, чтобы увлажнить рот.

– А мочу пить нельзя? – спросила Торьо.

– Что за омерзительные мысли! – скривилась принцесса.

– Что в этом такого омерзительного?

Тэра вновь напомнила себе, что у девочки совершенно иные представления о правилах приличия.

– Это…

– Это не просто мерзко, – ответил за Тэру вернувшийся Таквал, – но и бесполезно. На своей моче больше пары дней не протянешь. В ней образуется какой-то яд, поэтому, если пить ее, то заболеешь и умрешь.

– Эх, – разочарованно вздохнула Торьо, но глаза ее тут же вновь загорелись. – А нельзя обезопасить мочу, как кактусовый сок?

– Если и можно, то я не умею, – покачал головой Таквал.

– Когда я сидела в трюме, – сказала Торьо, – то поначалу меня тошнило от морской воды. Но потом я слизнула капли с балок, и все было хорошо. Это ведь одна и та же вода? Просто она почему-то стала безопасной для питья.

Тэра ошарашенно уставилась на Торьо.

– Может, роса – это просто кактусовый сок, очищенный солнцем? – продолжила рассуждать девочка. – Вот бы уметь самим делать росу!

– Ты только что решила нашу проблему! – Тэра обняла Торьо.


Полуденное солнце в пустыне бывает просто убийственным. Обычно к этому часу экспедиция Тэры и Таквала пряталась в овраге или под скалистым отрогом, сохраняя силы и воду до вечера, когда вновь совершала короткий рывок по смертоносной пустыне.

Однако в тот день путники еще с рассвета оставались на месте.

Чтобы ожидание не свело людей с ума, Таквал повел Тоофа и матросов собирать кулачковые кактусы. Имея в распоряжении больше времени, они могли выбирать только самые нежные листья и корни, сок которых был менее ядовит.

В лагере принцесса Тэра и Торьо, укрывшись за каменистым уступом, внимательно разглядывали прозрачный пузырь, выросший посреди пустыни, будто удивительный гриб.

Пузырь этот был бурдюком, с которого содрали верхний кожаный слой, оставив лишь внутреннюю стенку овечьего пузыря. Его подставили прямым лучам солнца, и теперь он прогревался исходящим от песка жаром.

Поодаль, под кучей песка, лежал другой такой же бурдюк. Два бурдюка были соединены трубкой, чтобы испаряющаяся влага из открытого пузыря поступала в закопанный.

Утром, когда Тэра придумала эту систему, закопанный бурдюк был пуст. Другой же, греющийся под солнцем, наполнен. Но не водой.

– Давайте без меня! – возмущался Таквал. – Вы не первые, кому пришло в голову пить мочу. Такие умники находились в каждом лагере, уж поверьте. Решат перейти Луродия Танта без достаточного запаса воды, а потом умирают в муках, наглотавшись мочи.

– На этот раз будет не так, – возражала Тэра. – Поверь мне.

Для начала она уговорила всех, кто еще не справил нужду после сна, помочиться в бурдюк. Затем аккуратно выкопала в песке ямку, чтобы жар солнца отражался от песка в направлении бурдюка со всех сторон, помогая жидкости испаряться. Второй бурдюк, напрямую соединенный с первым, она зарыла под песчаным холмиком. Небольшое возвышение нужно было для того, чтобы очищенный пар из первого бурдюка наверняка поступил во второй, а песчаная насыпь обеспечивала внутри второго сосуда пониженную температуру, вследствие чего пар конденсировался и превращался в воду. Горлышко второго бурдюка было изогнуто таким образом, чтобы носик оставался как можно выше и очищенная вода не потекла обратно в первый.

– В Дара дистилляцию давно применяют для очистки воды от загрязнений, – объяснила Тэра.

Услышав ее объяснения, Тооф предложил натыкать в горку вокруг второго бурдюка трубки из тонких пустых костей с крыльев гаринафина, которые обычно использовали в качестве колышков для палаток. По его замыслу более тонкие трубки должны были смыкаться у основания холмика, а посередине наподобие дымовой трубы следовало вставить более широкую трубку.

Тэра последовала его совету не без сомнений. Когда солнце поднялось выше, трубки начали свистеть, тихо и протяжно. Наклонившись, принцесса почувствовала, как из них выходит теплый воздух. Холмик как будто дышал.

– Что еще за колдовство? – удивилась она.

– Никакого колдовства нет, – ответил Тооф. – Вы ведь хотели, чтобы внутри холма было как можно холоднее? Более тонкие кости на солнце нагреваются быстрее, чем толстая кость посередине, поэтому горячий воздух выталкивается более прохладным и свежим, который поступает по центральной трубе.

– Как ты до этого додумался? – изумилась Тэра. У нее просто в голове не укладывалось, как люди, не имеющие имперского академического образования, представители народа, у которого не было не только лабораторий, но даже письменности, могли придумать подобную систему?

– Я неоднократно видел, как гаринафины складывают такие горки, чтобы держать свои яйца в прохладе, пока самки не будут готовы их высиживать… Разумеется, они не используют для этого кости, а прокапывают небольшие туннели. Говорят, муравейники устроены таким же образом. Да и Большой шатер в Татене оборудован охлаждающими трубками.

Тэра мгновенно прониклась к Тоофу уважением. Какими еще знаниями обладали степняки? Чему у них можно было научиться?

После полудня принцесса объявила, что эксперимент завершен. Они с Торьо бережно выкопали бурдюки, чтобы содержимое ненароком не перемешалось. Запах пропаренной солнцем мочи был почти невыносим.

– Я это пить не буду, – с отвращением проговорил Тооф.

Даже Таквал и Тэра не решались отпить из второго сосуда.

Но Торьо с улыбкой выхватила у Тэры бурдюк и недолго думая сделала глоток.

– На вкус как свежая вода, – объявила девочка, окинув взглядом окружающих ее скептиков. – Вы что, боитесь очищенной мочевой водицы? Интересно, кто смелее – льуку, агоны или дара?

Моряки, Таквал и Тооф переглянулись и едва не подрались за право первым взять у Торьо бурдюк.


Изнуренные солнцем путники приготовились сделать очередной пятнадцатиминутный привал. Таквал решил перебраться через ближайшую дюну и укрыться в ее тени.

Но, едва достигнув вершины, он замер.

– Что случилось? – спросила Тэра.

Поднявшись к нему, она тоже застыла.

Остальные участники экспедиции взобрались следом и тут же принялись улюлюкать, скакать и обниматься. Кто-то плакал, кто-то смеялся. С другой стороны дюны им открылось невероятное зрелище: посреди пустыни как будто раскинулся бархатный зеленый платок, в центре которого сверкало изумрудное озеро. Его берега покрывали пальмы, кактусы, густые зеленые кустарники и островки камышей. Птичьи стайки кружили над озером и весело брызгались в его водах.

Но приятнее всего было увидеть белые шатры, грибами выросшие у озера. Вдали от берега паслись стада длинношерстных и короткошерстных коров. Еще дальше разгуливали несколько гаринафинов, с любопытством вытягивая шеи в сторону неожиданных гостей.

### Глава 13. Нерадушный прием

Укьу-Гондэ, оазис Слиюса-Ки, пятый месяц второго года после отбытия принцессы Тэры из Дара (известного в Дара как второй год правления Сезона Бурь)

– Принцесса Дара, приветствую тебя в Слиюса-Ки, первом оазисе агонов, – произнес седовласый мужчина, сидевший во главе соплеменников у костра под открытым небом. – Я Вольу Арагоз, сын Нобо Арагоза, сына Акиги Арагоза – того самого Акиги, которого величают Гордостью Степей. Я пэ-Афир-тектен, слуга своего народа. Сегодня ты, странница, наша гостья. Пусть твое сердце будет так же легко увидеть, как дно этого сосуда.

«Пэ-Афир-тектен» означало «вождь детей Афир». Старый титул, которым пользовались многие легендарные герои, считавшие себя потомками Афир.

Не сводя глаз с Тэры, Вольу поднял наполненный кьоффиром бычий череп и осушил его одним долгим глотком. Затем он наклонил чашу и показал принцессе, что та пуста.

– Кьоффир! Кьоффир! – скандировали десятки вождей и наро-вотанов, рассевшихся вокруг пиршественного костра.

Они также осушили свои чаши и продемонстрировали всем пустое дно.

– Благодарю тебя, вождь Вольу Арагоз, – коротко ответила принцесса Тэра, сидевшая напротив, и опасливо сглотнула.

Формальная речь агонов была непривычна Тэре, и ей приходилось уделять все внимание незнакомым словам и составлению предложений. Она боялась упустить нюансы, неверно истолковать намерения, не соблюсти правила.

«Я принцесса Дара. У меня все получится».

Уняв дрожь в руках, Тэра подняла свою чашу-череп и принялась пить. Но вместо того, чтобы залпом проглотить крепкий спиртной напиток, она сделала лишь небольшой глоток, после чего продемонстрировала чашу Вольу. Звезды и отблески костра замерцали на хмельной жидкости, которой кубок был полон почти до краев.

– Утонченная дева! – воскликнул Вольу, презрительно ухмыльнувшись. – Ничего, не спеши.

Другие агоны посмеивались над неспособностью гостьи пить наравне с ними. Такими темпами Тэре предстояло сделать сотню глотков, чтобы соответствовать пожеланию Вольу. Все ждали, пока она соберется с силами и продолжит пить.

Но принцесса и не подумала вновь поднести чашу к губам.

Ожидание затянулось; толпе агонов стало уже не смешно. Улыбка застыла на губах Вольу. Физиономии вождей сделались как будто каменными. Кое-кто из воинов позволил себе изумленные возгласы. Ревущий костер освещал их обветренные лица и растрепанные волосы, словно заходящее солнце трещины в сухих оврагах Луродия Танта. Наро-вотаны зашептались, вопросительно глядя на молодую принцессу Дара, только что оскорбившую пэ-Афир-тектена.

– Что же ты медлишь? – окликнул Тэру сидевший рядом Таквал. Он говорил на дара, полушепотом. – Пей давай! Обязательно нужно выпить все до конца!

– Меня от кьоффира пучит, – шепнула в ответ девушка. – Большинство дара не переносят кьоффир. Либо им становится плохо, либо они начинают буянить. Мой брат Тиму на этом погорел.

– Сунешь потом два пальца в рот, и дело с концом! А сейчас пей, иначе все решат, что ты намеренно оскорбляешь моего дядю.

– Он хочет показать свою власть надо мной, – шепнула Тэра.

От нее не ускользнуло, что Вольу в своем тосте упомянул лишь ее одну, ни слова не сказав про возможный союз дара и агонов.

– Не выдумывай, это просто напиток.

Тэра почти незаметно помотала головой. Родительские наставления не прошли даром; она прекрасно знала, что императоры и пэкьу не устраивают пиры просто так. Это было своего рода театром, где всякое выступление вертелось вокруг власти. Прописные истины, которые едины в Дара и Укьу-Гондэ.

– Ты в стране Гондэ, – снова прошептал Таквал. – Прошу тебя.

Если бы юноша был знаком с классикой ано, он бы, наверное, процитировал знаменитую сцену кровавого пира Илутана. Во время войн Диаспоры герой Илутан на острове Волчья Лапа съел сердце поверженного врага, чтобы продемонстрировать местным свое уважение к их законам и традициям. Подобное проявление каннибализма широко осуждали жрецы и союзники Илутана, но благодаря этому поступку ему удалось заручиться верностью берсерков Волчьей Лапы.

Моралисты в Дара десятилетиями преподносили эту историю как иллюстрацию беспринципности Илутана – предвестие падения нравов и беспорядка, возникшего в обществе в отсутствие добрых правителей Тиро и их наставников-философов. Но некоторые поточники оспаривали закостенелость классического морализма (особенно его крайней ветви, у истоков которой стоял Поти Маджи, самый известный ученик Кона Фиджи) и утверждали, что эта история доказывает, что любая мораль не безусловна. Для них прагматизм Илутана означал, что даже священные запреты были лишь следствием традиций и привычек, а отнюдь не очевидными принципами.

Будучи дочерью Куни Гару, Тэра, разумеется, не признавала обе упомянутые трактовки и имела собственное мнение по данному вопросу. Она полагала, что Илутана не волновала абстрактная этика: он просто стремился обрести больше власти ради достижения своих грандиозных целей.

– Позволь мне поступить по-своему, – прошептала девушка Таквалу.

Но не успел тот ответить, как его дядя громогласно произнес:

– Принцесса Дара, неужели ты действительно так нежна для грубого напитка степей? Или ты столь высокомерна, что не желаешь делить кьоффир с вождем варваров?

Воцарилась абсолютная тишина. Внимание всех присутствующих было приковано к гостье.

Тэра посмотрела через костер в глаза дяди Таквала, мужчины пятидесяти с небольшим лет. Он был худощав и постоянно сутулился, как будто ожидая невидимого удара. Оазис позволял его племени выживать, но не процветать, и за годы, проведенные на пустошах, этот человек лишился присущей воинам энергичности, которую некогда унаследовал от своего отца, последнего пэкьу агонов. Вольу Арагоз еще не был стар, но лицо вождя настолько покрылось морщинами, что трудно было прочитать его выражение в тусклом свете костра.

Принцесса понимала, что пэкьу не следует недооценивать. Вольу был единственным выжившим сыном правителя агонов, и, несомненно, показная трусость была для него лишь средством выживания.

– Вождь Арагоз, вы ошибочно истолковали мое поведение, – почтительно произнесла Тэра. – Я сделала всего лишь глоток из уважения к нашим народам.

– Объясни. – Вольу с любопытством вздернул брови.

– И ваши, и мои соплеменники почитают богов и верят в предзнаменования, – сказала принцесса. – Сегодня мы торжественно празднуем союз агонов и дара, заключенный с помощью династического брака. Надеюсь, брак и союз окажутся долговечными; ими не должны двигать кратковременные интересы и мимолетная выгода. Я отпила совсем немного, ибо желаю почтить богов и продемонстрировать им, что дружба между нашими народами должна продлиться долго, как кьоффир в моей чаше.

Собравшиеся вожди и воины одобрительно зашептались. Несколько женщин даже скрестили перед собой руки в знак того, что слова Тэры пришлись им по душе.

Таквал с восхищением посмотрел на Тэру, и та улыбнулась в ответ. С тех пор как племена агонов рассеялись по дальним уголкам степи и большинство из них стали рабами льуку, оазис Слиюса-Ки, где поселилось племя Вольу, превратился в своего рода резиденцию пэкьу в изгнании. Здешние вожди исполняли роль великих танов времен империи Гондэ, и их расположение могло серьезно укрепить репутацию Тэры среди народа Таквала.

– Хитро, хитро. – Вольу громко рассмеялся. – Принцесса Дара, в степи мы называем то, что ты сейчас сделала, «продажей слепой коровы в безлунную ночь».

Девушка залилась краской:

– В степи принято оскорблять тех, кто пришел с предложением дружбы? Я надеялась, что наши народы станут вотан-са-тааса, как Кикисаво и Афир в стародавние времена.

– Я вижу, что ты хорошо подготовилась. – Вольу покачал головой. – Но мой племянник договорился о союзе без моего ведома. Ты ведешь себя так, будто мы друзья, хотя мы еще не знакомы. Панибратство – это тоже оскорбление.

– Я вовсе не намеревалась вас оскорбить…

– Каждое твое слово показывает, что ты держишь меня за дурака! Не важно, сколь красивы твои речи и как изящно ты преподносишь лживые доводы. Важна только сила. Союз выгоден лишь в том случае, когда обе стороны становятся сильнее.

«Так я и знала», – подумала Тэра, ничуть не обрадовавшись тому, что догадки ее оказались верными. А вслух произнесла:

– Вы сомневаетесь, что мой народ сделает агонов сильнее? Мы обладаем знаниями, умениями и оружием. Таквал расскажет, насколько сильнее станут ваши воины, вооружившись металлическим оружием…

– Не пытайся водить меня за нос! – прогремел Вольу. – Таквал говорил, что на ваших крошечных кораблях всего тысяча мужчин и женщин и ни одного гаринафина. Адмирал Крита привез на своих городах-кораблях, подобных плавучим островам, в десять раз больше, но пэкьу Тенрьо все равно убил или поработил их всех. Хочешь сказать, ты сильнее Криты? Дара нечего нам предложить!

Тэра на миг зажмурилась, чтобы унять нарастающую тревогу. События развивались наихудшим образом. Вероятность того, что Дара за десять лет сможет вырастить из птенцов армию гаринафинов и противостоять опытным наездникам льуку, которые под предводительством бесстрашной Танванаки вторглись на ее родину, была ничтожно мала. А если льуку пришлют подкрепление на городах-кораблях, когда в Стене Бурь вновь откроется проход, Дара падет. Льуку, правда, не знали, когда именно Стена станет проницаемой, – эту тайну Тэра поведала только Таквалу, и даже другие участники экспедиции дара не были в нее посвящены. Они знали одно: льуку нужно победить как можно скорее. Существовала вероятность того, что льуку сами откроют секрет временных проходов. Циркулировали слухи, будто Кудьу заполучил копии расчетов Луана Цзиаджи, и разгадка кода, при помощи которого Луан зашифровал правду, была лишь делом времени. Даже не разгадав код, Кудьу мог раз в несколько лет отправлять новые экспедиции, как делал Тенрьо до прибытия Луана. Тэра отправилась в Укьу-Гондэ, чтобы подтолкнуть агонов к восстанию и помешать льуку прислать подкрепление, но для этого нужно было убедить агонов, что помощь дара не пустой звук.

– Ах да, принцесса, – продолжил Вольу. – Таквал рассказывал о вашем чудесном оружии и несравненном богатстве. Но оружие и богатство не есть сила. Сила подобна воде: она течет сверху вниз, повинуясь одним и тем же законам как в выжженных пустошах Луродия Танта, так и в туманных лесах на склонах Края Света. Вы с Таквалом умело плетете паутину лжи, но мне-то известно, что Дара сейчас барахтается в грязи, а льуку попирают ее своей пятой.

– Если бы вы только знали, как уязвимы льуку и каким потенциалом обладает Дара… – В голосе Тэры промелькнула мольба. Она предупредила Таквала, что ни в коем случае нельзя выдавать дядюшке, что союз – отчаянная мера со стороны Дара, но Вольу не позволил племяннику провести себя. – Вы же наверняка понимаете…

– Вот что я понимаю, – перебил ее Вольу весьма зловещим тоном. Вожди и наро-вотаны обратились в слух, затаив дыхание. – Дара оказались на грани уничтожения, как стадо овец перед волками. Льуку вот-вот одолеют их, и молодая принцесса цепляется за последнюю возможность спасти свой народ. Я не встречался с Критой и властителями Дара, но истории об их высокомерии и тщеславии известны всем степным шаманам. Ваш народ никогда бы не согласился послать дочь императора через океан в неизведанные земли и выдать ее замуж за одного из тех, кого вы считаете «дикарями», если бы существовал другой выход. Мы нужны тебе, принцесса Дара, а вот нам от тебя нет никакого проку.

Тэра потеряла дар речи. Таквал не делился с дядей подробностями того, как обстоят дела в Дара, но проницательный Вольу рассуждал так, будто лично побывал в Пане.

– Дядя! – не выдержал Таквал. – Ты не понимаешь…

– Молчать! Ты не пэ-Афир-тектен! – прикрикнул на племянника Вольу. – Как ты смеешь ставить жизнь нашего народа под угрозу…

– Тэра поможет нам! Я видел, что она умеет…

– О, не сомневаюсь, что ты много чего видел… или вообразил. Ты привел в дом дикого гаринафина, необъезженного и непокорного. Ничего, я ее приручу.

Вожди и воины громко расхохотались. Лицо Таквала залилось краской. Он едва не вскочил, но Тэра удержала его за руку.

– Сиди! – шепнула она. – Одному тебе со всеми не справиться…

– Ты не поняла, что дядя сейчас сказал, – дрожащим от ярости голосом ответил Таквал. – Если я не вызову…

– Может, я чего-то и не понимаю, но знаю, что ни к чему яйцу биться о камень…

Таквал не получил возможности ответить Тэре, потому что вновь заговорил Вольу:

– Принцесса Дара, я сочувствую вашей беде. Пусть равноправный союз между нашими народами невозможен, я готов предложить другое решение.

– И что это за решение? – спросила Тэра.

– Вы передадите все свои владения под наше управление и станете нашими вассалами. С завтрашнего дня ты будешь не принцессой Дара, а моей верной подданной.

Другими словами, армия агонов не помешает льуку отправить в Дара еще одну захватническую флотилию.

– Я не могу на это пойти, – решительно заявила Тэра.

– У тебя нет выбора. Я настаиваю, чтобы ты навсегда усвоила сегодняшний урок. Допивай свой кьоффир; я с удовольствием посмотрю, как ты растянешься в блевотине у моих ног.

Девушка глубоко вдохнула.

«Что мне делать? Как в моем положении поступили бы родители? Что бы сделала маршал Гин Мадзоти? А Илутан?»

Ответы не приходили к ней. Она плавала в неизвестных водах. Таквал смотрел на невесту с мольбой, призывая ее выпить кьоффир. Тэре была понятна его логика: подчинись, добейся, чтобы Вольу принял тебя, а потом уже ищи возможность обратить ситуацию в свою пользу. А вот если прямо сейчас воспротивишься, то последствия могут быть непредсказуемыми.

Тэра покосилась на Торьо. Та понемножку отхлебывала из своей чаши-черепа. В свете костра на ее лице проскальзывали самые разные эмоции: удовольствие, блаженство, удивление, сомнение. Девочка впервые в жизни пробовала кьоффир и с головой погрузилась в это новое ощущение, не беспокоясь об опьянении, о состоянии тела и политических толкованиях своих действий. Она беззаботно наслаждалась моментом.

«Какими же глупцами нужно быть, чтобы искать мотивы в каждом жесте и движении, каждом принятии пищи и каждом глотке, будто в логограммах, в то время как наши чувства удивительны сами по себе. Какими глупцами нужно быть, чтобы задумываться над каждым шагом, когда способность ходить, дышать, жить и быть свободным – сама по себе чудо. Жизнь под властью Вольу равносильна пребыванию Торьо в темном трюме, без красок, без понимания, без разнообразия. Это вовсе не жизнь, а нечто омерзительное. Всему свое время. Есть время читать, а есть время действовать».

Тэра подняла чашу, полную кьоффира. Бычий череп взметнулся в воздух, озаренный золотисто-алым светом костра. Собравшиеся вожди и воины принялись восхвалять Вольу, и вождь агонов победоносно улыбнулся.

Тэра шевельнула руками.

Вместо того чтобы поднести чашу-череп к губам, она выплеснула ее содержимое себе под ноги и продемонстрировала Вольу пустое дно.

Отовсюду понеслись удивленные и возмущенные крики. Несколько наро-вотанов вскочили и принялись орать нечто нечленораздельное, указывая на принцессу.

Тэра заговорила. Она намеренно не повышала голоса, чтобы собравшиеся были вынуждены замолчать, прислушиваясь к ней.

– Я пью только с героями, а не с трусами, присвоившими себе славу героев. – Несмотря на новые сердитые и гневные возгласы, принцесса говорила по-прежнему негромко. – Я взываю к духам великих пэкьу прошлого: к Того Арагозу, первым объединившему племена агонов и изготовившему Лангиабото; к Акиге Арагозу, первым помыслившему о победе над льуку; к Нобо Арагозу, который осуществил мечту отца и держал в узде сотни сотен гаринафинов. Они отправились на спинах облачных гаринафинов за горы Края Света, где пируют теперь с богами. Я пою этим кьоффиром землю в их честь, чтобы напиток не пропал даром.

Она умолкла, и глаза всех присутствующих устремились на Вольу Арагоза.

– Значит, выпитый со мной кьоффир пропадает даром? – спросил тот угрожающе спокойным тоном.

– Вы именуете себя сыном Нобо Арагоза, сына Акиги Арагоза, Гордости Степей, но даже не отваживаетесь назваться пэкьу, хотя клянетесь, что происходите от Того Арагоза, самого первого пэкьу.

# Примечания

1

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, стихотворения переведены Верой Браун.

2

Латы – полосы-пластины из упругого материала, помогающие парусам держать форму.