Михаил Белозеров
Катарсис

Предисловие

«Черный человек» – второй частью бинера в Арканах Таро является понятие «красный человек». Оба понятия выражают целостность человеческого духа. Черный человек – это развитие снизу вверх на основании сугубо личного опыта, ибо Арканы Таро с религиозных позиций естественно рассматривают вопрос развития личности сверху вниз.

Идея поиска гармонии внутри себя отражается и в китайской поговорке «Потихоньку, потихоньку ловите обезьян», ибо поиск истин для человека сопряжен не только с переработкой большого количества информации, на что требуется время, но и с эстетическими нормами, которые устанавливает для себя человек. Буддийский подход – не спешить – готовит человека не только к осознанию величия духа, но и места, по которому судят о человеке. Говорить или не говорить – критерий пограничного состояния, говорить на половину не у кого не получается. Даже самых скрытных мудрецов вызывали на откровения. Говорить – значит, подставлять себя под критику. Не говорить – значит, тоже подставлять себя под критику. Говорить на половину – значит, хитрить опасаться в открытую. Все три варианта – дань характеру. Однако спешить во всех случаях – значит, проявлять дурные наклонности. Учительствовать – вообще, как частность, стоит немногим, да и только лишь при высоком эстетизме. Великие умы человечества после многих лет поиска приходили к мысли, что они ничего не знают. Автор тоже присоединяется к этой точке зрения, ибо человек сделан так, что все достигнутое, все додуманное, становится обыденным и простым и перед человеком во всей непостижимости всегда стоит Тайна.

Пути неясны… Дороги неведомы… Мысли подобны охотнику… Один из афоризмов Владимира Набокова гласит: «Фантазия бесценна, когда она бесцельна». Задавать себе цель – значит, заранее ставить ограничения. Однако земной мир создан как физическое единое. Причинно-следственные связи неразрывны (не будем отклоняться по поводу аномалий, тем более, что сама проблема, как блок, вполне вписывается в земные законы).

Создать произведение максимально абстрактно и одновременно иметь в нем сюжет – задача из задач. Художники всех поколений, принимаясь за работу, ставили перед собой эту задачу и решали ее с той или иной степенью абстрактности. Приемы известны: это и слабо связанные сюжетом куски, и поток сознания, это и цветистость, это и управление цветом, это и ностальгия по уходящему времени, кстати, наиболее эмоционально насыщенное, это и философские идеи, например, принцип неопределенности, это и темп и многое другое, это и – в результате всего – исследование мира с помощью слов, ибо сказанное приводит не только к расщеплению личности пишущего, но и изменению Пространства.

И второе, легко себе вообразить по принципу бинерности мира, что существуют миры, которые можно описать, с совершенно удивительными свойствами. Например, если существует физический мир, то существует и нефизический мир, если существует мир индивидуалов, то существует мир, где индивидуальности нет. Кроме того, существуют промежуточные миры. Вот кого мы совершенно не поймем и даже не приблизимся. А если предположить, что принцип Банка – накопления информации во Вселенной (ноосфера Вернадского) – един, то сталкиваясь с мысле-формами иного уровня мы будем более чем удивлены, что и происходит. Однако эта задача не так проста в объяснении. Что вы скажете на такое предположение: параномальность сопутствует человечеству с момента зарождения Вселенной или только с появлением избытка абстрактных способностей? В принципе, для нас это играет относительную роль, потому что результат всегда один и тот же – срыв сознания, резкая перестройка поведения. Для этого даже не надо, чтобы параномальность происходила повсеместно. Достаточно того, чего уже достаточно.

Крыловой Наташе

Опыт черного человека
«Черный человек – это эмблема самосознания индивидуальной монады в аспекте второго, минусового, члена бинера, выявляющего великий раскол человеческого духа»
Священная книга ТОТА (Аркан V)
«Потихоньку, потихоньку ловите обезьян»
Китайская поговорка
Пути неясны…
Дороги неведомы…
Мысли подобны охотнику…
«… потому что, мне кажется, из всех приключений, уготованных нам жизнью, самое важное и интересное – отправиться в путешествие внутрь себя, исследовать неведомую часть самого себя. И, несмотря на все опасности, которые оно за собой влечет, какое другое приключение может быть настолько притягательным, замечательно интересным и героическим?»
Федерико Феллини
«… надо научиться – жить в мгновении, в котором ты находишься; ведь прошлого большe нет, будущего ещенет, и единственный момент, в котором ты можешь жить, это теперь…
… вдруг все время, и прошлое, и будущее, собралось в одно это мгновение, в котором я живу, потому что подлинное прошлое, которое на самом деле было, больше не имело права существовать, меня за это прошлое стали бы расстреливать, а того прошлого, о котором я собирался рассказывать во всех деталях, никогда не существовало. Будущего, оказывается, тоже нет, потому что будущее мы себе представляем только поскольку можем думать о том, что через минуту будет. И, осмыслив все это после, я обнаружил, что можно все время жить только в настоящем… И молиться так – страшно легко. Сказать «Господи, помилуй» нетрудно, а сказать «Господи, помилуй» с оглядкой, что это только начало длиннющей молитвы или целой всенощной, пожалуй, гораздо труднее».
Владыка Антоний Блум,
митрополит Сурожский

Участники действа:

Леонт – главный герой.

Калиса – жена Леонта и очень красивая женщина.

Мемнон – Тот, кто живет в простенке, Хранитель.

Ксанф – рыжий человек.

Кастул – непорочный человек.

Мариам – женщина, которая всегда чуть-чуть горькая для героя и которая не прочь превратиться в Ведьму.

Хариса – изящная женщина, больше других покровительствующая Леонту.

Тамила – женщина, которая умеет терзать свою душу, но не забывает при этом и о других.

Анастасия –появляющаяся при самых невероятных событиях и так же невероятно исчезающая.

Моника – просто одинокая натура.

Анга – та, которая берет много, но редко что отдает, в этом она чем-то похожа на глубокий керамический сосуд, в котором что-то блестит, но трудно разглядеть что именно, ибо сосуд темен.

Данаки – маленький курчавый грек, который в жизни обожает три вещи: виноградное вино, женщин и еще кое-что.

Гурей – человек, который так и не вырос из коротеньких штанишек детства.

Аммун – мастер хитросплетения красок и глубокомысленно молчащий человек. «Я могу писать шнурком от ботинок, обмакнутым в смолу или смазочное масло!» – любит заявлять он.

Пеон – человек, который был врачом.

Платон – полный широкоплечий мужчина.

Мелетина – женщина-мед.

Тертий – человек, который слывет всего-навсего третьим, но, тем не менее, не страдает от этого.

И еще:

Море. Город.

Длинноногие девушки.

Капитан с нимбом над головой.

Красавец эрдель, чайки.

Подмигивающий швейцар и

Конь-Пегасий.

Утро.

9 часов.

Дом на берегу озера.

Леонт завтракает на кухне.

Бутерброды, колбаса на тарелке, масло, джем, клубника.

Его жена в тонкой трикотажной рубашке, изящно подчеркивающей грудь ровно настолько, насколько бы это привлекало мужа, что-то без умолку рассказывает.

В комнате и в их движениях еще разлита сонная вялость, за окном по небу плывут облака, и свет сквозь них и сосны и от воды почти вещественен.

На взгляд постороннего мужчины, жена Леонта мила, даже красива. Карие с искоркой глаза, как будто бы говорящие, я знаю нечто такое о вас, о чем вы, мой милый друг, даже не подозреваете, и не можете подозревать, и не должны подозревать (при том при всем, что к вам я расположена), делают ее особенно привлекательной.

Но еще чуть-чуть, и в ее чертах должны произойти изменения, характер которых от начала до конца не ясен, некая абсолют-монада, в которой явно соперничают два стремления –отягощение жизнью, капитал лет, имеющий столь очевидные признаки опытности, что это не может не отразиться на лице, и тот неуловимый налет шарма, игры ума, делающий женщин в этом возрасте столь безупречно тонкими и проницательными, создающими вокруг себя ту ауру, по которой судят об изящности души. Пожалуй, глядя на жену Леонта, больше склоняешься ко второму. Уж не является ли ее словоохотливость ширмой, за которую прячется умная женщина, которая не прочь казаться глуповатой (заметьте, – самую малость, что вполне достаточно в ее ситуации) при знаменитом муже.

Но эта проблема Леонта интересует мало. Вернее, он продумывает ее наполовину, относясь ко второй с легкой ленцой владельца призовой лошадки – ведь пока сохраняется такое положение вещей, он никогда не будет в проигрыше, стоит только чуть-чуть поддерживать равновесие, только-то и всего. Кажется, он пресыщен. Но разве эта открытая шейка и милые ключицы, что выглядывают так трогательно из-под почти несуществующей ткани, не созданы для него?

Увы, увы… не каждому из мужей дано знать это. Впрочем, он не настолько глуп, чтобы тешить себя стопроцентной иллюзией. Хотя, если бы кто-нибудь сообщил ему, что его Калиса порой не та, за которую себя выдает, он бы страшно удивился.

Ее тонкие руки так и мелькают над столом. Она то берет брикет с яблочным джемом, то мажет хлеб и отщипывает крохотный кусочек, то лакомится ярко-красной клубникой. Но между делом взгляд ее нет-нет да и скользит по сосредоточенно-отрешенному лицу мужа. Кажется, она решает несложную задачу с двумя неизвестными, исходные данные которой начертаны на лице Леонта. Она находит его забавным и даже смешным, немного наивным и самодовольным (боже упаси думать, что последнее присуще всем мужчинам), ласковым любовником и расчетливым эгоистом во всем том, что касается его личных дел. Правда, сегодня сюда прибавилось и нечто другое – Леонт явно чем-то озабочен и, вот уж задача, пробует спрятаться под маской молчания. «Как же тебе это удается?..» – Калиса не склонна к самообольщению и прекрасно знает, что атака в лоб не приведет к мгновенному успеху, а лишь раскроет карты. «Тешься, тешься, мой милый, я все знаю наперед!» – говорит ее взгляд.

Так думает Калиса. Все это она сопровождает легкомысленным щебетом, и видно, что Леонт давно привык к этой ее манере и не обращает внимания, а думает о чем-то, что не относится к настоящему моменту. Порой по его губам пробегает странная улыбка, и Калиса находит это забавным.

Сам он одет в ночную пижаму и бос. Пяткой чешет бок белой лохматой собачонке, которая поглощена выпрашиванием подачек у хозяйки и Мемноном – Тем, кто порой показывается из простенка между ножкой стола и плитой и ловко щелкает ее по носу, и от этого она ворчит на ногу хозяина.

В окно поверх сосен, сквозь ватные разрывы туч, падают первые лучи солнца, и Мемнон, или Тот, кто живет в простенке, отдергивает занавеску.

– Милый, налей, наконец, мне чаю! – слышит внезапно Леонт. Оказывается, он так задумался, что пропустил ответственный момент в утреннем моционе, к тому же Мемнон, заигравшись с Лючией, не упредил такой поворот событий.

Калиса на момент умолкает, смотрит удивленно и требовательно (но это всего лишь легкий пируэт, движение брови, за которым скрыта своя игра) и тут же переходит на прерванную фразу.

– О чем же это я – ах да, – о вчерашней вечеринке, украшением которой был один из умнейших людей. Как он трактовал Кардама, а его мысли о Канте и Ямвлихе! Да и имя у него редкое, но кого теперь этим удивишь – Арест. Может быть, стоит познакомиться поближе? Конечно, это не Гурджиев и, возможно, не так интересен, но все равно пригодится в работе. В конце концов, все новое – не самое худшее.

Ее мелко завитые колечками волосы мило подрагивают в такт фразам.

Леонт морщится. Попытки навязать чужое мнение всегда его раздражают.

Он убирает ногу с ноги, тянется за чайником, и собачонка под столом безмолвно скалит белые зубы.

Разумеется, он поухаживает за женой и даже сделает это с удовольствием и галантностью. За два года семейной жизни он не утратил желания нравиться ей. Он даже знает, что сейчас наклонится и поцелует жену в сгиб локтя, туда, где кожа пахнет нежно и приятно розовым мылом, и этот жест – само собой разумеющееся, ведь Леонт основательно вышколен, хотя это всего лишь ритуал, привычка, не более. И он отдает себе отчет в той мере, в которой мужчины, вообще говоря, способны на подобный анализ.

Чай налит. Леонт припоминает, сколько должен положить ложек сахара и сообщала ли сегодня жена что-либо по этому поводу, отмеряет положенную порцию и, приподняв чашку и непринужденно улыбаясь, передает жене.

В следующий момент что-то происходит: то ли дрожащий блеск зайчиков на стене меняет ритм, то ли ветер прорывается сквозь стекла и топорщит волосы, то ли стены на мгновение теряют геометрически правильные очертания. Даже Мемнон невольно оборачивается и оставляет Лючию в покое.

Леонт инстинктивно закрывает глаза, а когда открывает, то обнаруживает, что мягко подпрыгивает на заднем сиденье мчащегося автомобиля.

В первый момент у него такое ощущение, что он посреди необъятного кожаного поля, холмы которого перетянуты пологими оврагами с отвесными склонами. Тени от вершин бесконечно долго вытягиваются вдаль и с пугающим безразличием несутся по кругу в хаосе симптоматического калейдоскопа сменяющихся цветов, вспышек предсознания ложных образов, слишком коротких, чтобы оформиться окончательно, теней, блеска полунамеков и тональностей, трепета воображения и сожаления о немыслимом. Он, как завороженный, поглощен свистопляской фантазии. Ему начинает казаться, что все его страхи безотчетно повинуются этому дикому, нелогичному ритму с жестокостью необходимого условия подчинения, в котором невозможно найти опору сознанию, и он с удовольствием оставил бы это занятие, если бы знал, как из него выбраться. Он даже забывает, что где-то рядом должен быть всезнающий Мемнон, его хранитель и вечный спутник, и что стоит только захотеть, как все кончится, подобно вспышке молнии.

Наконец Леонт добирается взглядом до водительского места. В зеркальце его разглядывают смеющиеся глаза, слишком знакомые, чтобы удивить.

– Долго же ты просыпаешься, мой дорогой, – слышит он из прекрасных уст, обжигающих, как огненный коралл, и узнает Мариам.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он начинает соображать. Лицо у него изумленное и одновременно не потерявшее выражения отрешенности, которое владело им за столом. Пожалуй, он еще видит жену, сидящую напротив. Мысли его скачут со скоростью мелькающих кустов по обочине дороги. Реальность еще не предстала в удобоваримой форме, и, бесспорно, он даже испытывает минутную досаду оттого, что все так быстро произошло и нельзя если не остаться, то, по крайней мере, задержаться в пограничном состоянии.

– К-к-к… – прочищает горло Леонт. – Так можно получить инфаркт.

«От этого еще никто не умирал, – напоминают прекрасные губы, – но ты можешь быть первым, если будешь капризничать, киска…»

Что касается Мариам, то ей он, безусловно, рад, как, впрочем, и ее подружке, которая, развернувшись и облокотясь на спинку сиденья, говорит, обдавая его целым ворохом женских прелестей: от тонкой, лучистой кожи – цвета молочного фарфора – чересчур кукольной, чтобы казаться земной, до грациозной ладони (столь изящной формы, сравнимой лишь с совершенством лотоса, что Мариам, несомненно, должна учитывать это в бесконечном стремлении к лидерству), которой она нежно, как лепестком, дотрагивается к руке Леонта. Томность не чужда ей.

– Здорово мы тебя вытащили, да?

– Как из грядки… – соглашается Леонт и с облегчением вздыхает.

Кто-кто, а Мариам все же лучше, чем любая другая неожиданность, к которым он так и не может привыкнуть. Хотя вот уже три года, как они расстались, он теперь не представляет, что когда-то был увлечен этой брюнеткой. Впрочем, он давно знает цену подобным воспоминаниям, ибо с некоторых пор женщины волнуют его все меньше и меньше.

В отличие от смуглокожей Мариам, Хариса – яркая блондинка с миндалевидными серыми глазами, в которых иногда мелькают чертики насмешки – не дай бог попасться ей на язычок. Как всякая красивая женщина, она знает себе цену, хотя порой Леонту кажется, что за этой самоуверенностью скрывается болезненная ранимость.

В первый же день знакомства (он великолепно помнит) она заявила своей подруге, но так, чтобы он мог удостовериться, что не ослышался:

– А он не глуп…

Но это никогда не толкало их на путь ссор.

А теперь:

– Признайся, ты совсем не ожидал?

Хотя с тех пор прошла целая вечность и их отношения претерпели изменения в лучшую сторону, он не может чувствовать себя свободно в ее присутствии.

У нее голодная впадина на щеках и яркие чувственные губы. Всякий раз, когда Леонт касается их взглядом, в нем просыпается желание попробовать их на вкус. Если бы не его добровольно-вынужденное затворничество, кто знает, чем закончилась бы эта симпатия к подружке Мариам. К досаде, в такой же мере он зависим и от Мариам. Стоило им встретиться втроем, как он начинал испытывать чувство раздвоенности, от которого так же трудно избавиться, как от какого-нибудь порока, приобретенного в детстве.

– Что там у тебя? – спрашивает Мариам с той интонацией, которая должна оцениваться вполне однозначно – я ничего не забыла, но не надо переступать рамки дозволенного и, пожалуйста, оставь свои фантазии при себе, они мне до чертиков надоели.

Значит, я ей для чего-то нужен, думает Леонт.

Она всегда завладевает очередной жертвой, не очень заботясь о будущем, и, может быть, в этом и состоит ее счастье. Что ж, Леонту остается только надеяться, что он ее правильно понимает. В ее непосредственности больше от улитки, чем от женщины, ведь даже самая лучшая выдержка – это еще не ум, а неизвестно что, возможно, просто обостренное противоречие или тайная убежденность в правоте. Кто знает.

Лишь теперь он замечает, что держит в руках чашку с чаем, что на нем его любимый свитер и домашние туфли с истоптанными задниками.

Пока Хариса дегустирует напиток, Мариам успевает построить серию мордочек в зеркальце, не забывая при этом следить и за движением на дороге. Наконец чашка передается Мариам, и Леонт осваивается на сиденье – он всегда тушуется и недоверчиво относится к подобным знакам внимания. Может быть, она хочет доказать, что его личные мотивировки не так уж верны, и объявить об этом всему свету, – за ошибки всегда тяжело расплачиваться, тем более, если они сознательны и несут в себе элемент разрушения личности и отступления, – Леонт подозревает, что это мало кому интересно и может служить лишь пищей для сплетен. К тому же, стоит добавить, что ему вовсе не безразлично мнение Калисы – единственной женщины, с которой он чувствует себя уверенно, и если в душе всегда возвращается к ней, то, конечно, не только из-за ее способности прекрасно готовить, но и оттого, что жена обладает даром природного ума – уж этого у нее никак не отнимешь. Поэтому он так же боится потерять ее привязанность, как и расположение приятельниц, хотя, разумеется, первое не идет ни в какое сравнение со вторым. Правда, если быть честным, совсем недавно он думал совсем наоборот.

– Без сахара… – разочарованно надувает губки Мариам и бросает взгляд, полный игривости.

Хотел бы он знать, что это значит.

Чашка возвращается. Она по-прежнему наполнена горячим чаем. Леонт тоже пробует на вкус, находит полное соответствие словам приятельниц и взглядом соглашается с Харисой – она всегда на его стороне. Мариам как раз занята обгоном машины. Потом опускает стекло и выбрасывает чашку наружу.

Звука удара не слышно. Что-то мелькает позади и подпрыгивает, словно теннисный мячик.

– Почему ты не интересуешься, куда мы едем? – спрашивает Хариса.

– Не имеет значения… – Леонт знает, как их рассмешить.

Мариам улыбается и кивает головой, а глаза Харисы блестят еще лучистее.

Одна подруга, при скрытом сходстве, дополняет другую. Хорошо, что и сегодня они не изменили привычке говорить загадками.

– Наша общая знакомая организует презeнтацию твоей книги, –сообщает Хариса. – Она решила заработать миллион.

Теперь ее глаза излучают просто божественный свет. Впрочем, уже не для Леонта, потому что ему есть отчего удивиться.

– Кроме того, там будет еще кое-кто, – говорит в зеркальце Мариам.

– Неужто наш общий знакомый? – осведомляется Леонт, намекая на того режиссера, к которому она улизнула.

На самом деле получается, что он спрашивает о Гурее – друг детства, который пробует водить тебя за нос, заслуживает самого пристального внимания.

– И он тоже, – отвечает многозначительно Хариса.

Пока он гадает, кто же из двоих, подружки наблюдают его реакцию. О чем думает Мариам, Леонт понять не может, а вот Хариса… – на лице у нее написано: «А ты-то здесь при чем?!»

Чувства, цементирующие их союз, для Леонта полная загадка. Силы, удерживающие одну женщину в орбите другой, часто похожи на соперничество.

– Тебе должно понравиться, – убежденно сообщает Мариам и переключает скорость.

Машина на холостых оборотах несется с холма.

Леонт счастлив, что от него отстали – хоть на несколько минут. Каждый раз, когда черные бархатные глаза касаются его лица, внутри у него прокатывается холодная волна. Правда, она слабеет по мере того, как он привыкает к обществу подружек. Он давно подозревает, что Мариам, несмотря на невинный взгляд, отлично осведомлена о его страсти. За время их романа они так и не достигли глубины взаимопонимания.

– Ты еще не знаешь самого главного, – дразнит его Мариам, ловко объезжая островки льда на сером асфальте, где разделительная линия даже в февральскую непогоду поражает своей белизной.

Теперь они собираются его мучить. Все как прежде, как с первого дня знакомства, когда их свели совершенно случайно – верный знак преднамеренности, в чем у него позднее появились причины убедиться.

Кажется, был какой-то скучный прием, где он откровенно зевал и ждал завершения официальной части, избежать которой никак нельзя было ввиду того положения, в котором он неожиданно очутился после своего первого нашумевшего романа. Немного полета воображения и чуть-чуть откровения – вот и все ремесло. Газеты дружно называли его «последней надеждой интеллектуальной прозы». Слава богу, у него хватило ума не попасться на приманку искушения и бежать последним трусом. Теперь, живя уединенно за городом, он может испытывать удовлетворение и одновременно зависть к тем, кто не заражен вирусом литературного зуда.

Несмотря на то что тогда он чувствовал себя на вершине славы, они держались так, словно были приобщены к чему-то такому, о чем приходилось только догадываться. Позднее он понял, что Мариам нуждалась в нем не меньше, чем он в ней. Мир, в котором он жил до этого, был заполнен однообразной работой по шестнадцать часов кряду. Хорошо еще, что он успел написать роман и ровно через неделю начать новый. Порой он был склонен думать, что Мариам желает только одного – быть первой статс-дамой в его окружении, но без дальнейшего покушения на ее свободу, в общем, прямая противоположность Калисе, которая не прочь была остаться дома со своими журналами (которые, несомненно, вдохновляли ее больше – …отправиться в маленькое путешествие вдвоем, рука об руку – двойное наслаждение! Вы не пожалеете, если остановите свой выбор на спортивном плаще из жатой ткани, а ваш спутник – на пиджаке-сакко из ткани в клетку «куриная лапка» и однотонных брюках из саржи» (Ха-ха-ха!)), если он умел объяснить цель своей отлучки. Правда, последний год и в ней проснулись диктаторские замашки, но это не так важно, лишь бы ему давали возможность работать. «Я делаю из тебя человека. Ох, кому-то ты достанешься…» – часто поговаривает она.

– Может, мы едем на твою свадьбу? – спрашивает Леонт вполне серьезно.

Предположение не лишено основания. Зачастую в пылу ссор Мариам сама признавалась в случайных связях во время гастролей труппы и умела это делать самым коварным способом – когда чувствовала его слабость, и с той интонацией в голосе и выражением жестоких глаз на сразу темнеющем лице, делающими ее похожей на ведьму, словно само признание блуда доставляло ей удовольствие.

– Кто же счастливчик?

Теперь ему совсем не больно.

– Разве я похожа на невесту? – удивляется Мариам. – В этом-то… – и кивком скромницы отсылает его на спинку сиденья, где, как некое исключительно привилегированное существо, претендующее на самостоятельность, небрежно, сама по себе, возлежит огромная вишневая шаль с махровыми кистями, покачивающимися в такт движения машины.

Позднее увлечение – художник, рисующий с одним глазом, и это, конечно, не считая Тертия.

– Значит, место еще не занято? – подыгрывает Леонт. Ему кажется, что он имеет право вспомнить старые обиды даже через столько времени – и лоно еще не остыло? – старые обиды всегда горячи.

Хариса не в счет – почти адвокат или семейный врач, которому можно, не стесняясь, говорить о болячках. Диагноз будет поставлен позже, при обсуждении.

Вместо ответа он получает долгий, затянувшийся лукавый кивок, слишком длинный, чтобы получить представление, о чем подумала Мариам, но достаточно короткий, чтобы успеть скрыть собственные мысли.

В выдержке ей не откажешь. Он всегда поражался ее самообладанию (даже когда умело направлял процесс под названием соитие –»позиция партнеров номер три», первый пас делает активная сторона, а на счете два – нежнейшие воротца сокращаются, и на двадцать пятом такте ваше либидо удовлетворено), потому что при кажущейся невозмутимости, прежде чем она успевала отреагировать, проигрывал в голове два-три варианта, и в них она была более чем очаровательна и не похожа на себя. В этом заключался источник его вдохновения и более-менее какой-никакой привязанности. В сущности, они так и не достигли полной гармонии, и их роман теперь, после осмысления оскудевших взаимоотношений, больше похож на затянувшуюся интрижку, в которой в конце концов он и сам должен был искать выгоду. Но теперь ему так же трудно играть в подобные игры, как, к примеру, признаться кому-нибудь, что он до сих пор неравнодушен к Мариам. Теперь так просто он не попадется. И Леонт старается убедить себя, что с нею все кончено, тем более, что когда она наконец поворачивается, чтобы дернуть еще раз за ниточку, он успевает заметить, что прошедшие тридцать шесть месяцев не пошли ей на пользу – крупные черты еще более утяжелились за счет второй складки подбородка – точная копия с фотографии ее матери, которую Леонт хорошо изучил, когда еще посещал уютную квартиру на набережной родного Квинта.

Город.

Набережная с уходящими в даль пальмами.

Ослепительно белая гостиница в стиле ампир.

Жаркий день.

Провалы окон и дверей объединяет только одно – густые длинные тени.

По тротуару движется человек в черной накидке. Лица его не видно. Различимы только общий контур фигуры под тканью, край которой расписан ярким восточным орнаментом, и смуглая рука, в диссонанс движению застывшая неподвижно. Небо над человеком ярко-синее, и витрины блестят так ослепительно, что на них больно останавливать взгляд.

Человек движется с неспешной отрешенностью, не поворачивая головы и не выказывая своей причастности к этому миру. Кажется, что отрешенность проистекает от каждого его шага и что она более вещественна, чем листья на деревьях.

Он проходит мимо кафе под раскидистым платаном, где вечерняя публика пожирает его взглядами с любопытством дикарей. Не реагируя на сигналы светофора, переходит улочку и ступает на брусчатку площади. Нагретые камни излучают послеобеденный жар.

Под накидкой у него голубая хламида с истрепанными краями, а на ногах грубые сандалии на толстой подошве. Скорее всего он похож на паломника, который направляется в Мекку и для которого площадь этого городка – всего лишь сменяющиеся декорации длинного пути.

Публика под платаном все так же неотрывно следит за ним. У нее нет причин не доверять происходящему – слишком резкий контраст картинки с реальностью.

Человек минует площадь и выходит к морю.

Его невозмутимость действует вызывающе – женщина с толстым носом, мужеподобными замашками и в платье с декольте, открывающим мужским взглядам безбрежный океан, начинает истерически смеяться. Мелкие рыхлые волны сбегают в лощину полушарий и гасятся тектоническим напряжением масс. Веки полузакатившихся глаз напоминают перезрелые вялые сливы, которые так долго провисели на ветке, что утратили первоначальную свежесть и превратились в вожделение параноика. Ее спутник, похожий на старого актера не у дел, одетый, несмотря на жару, в яркую клетчатую пару и цветастый шарфик на шее, пользуется моментом безнадзорности, чтобы заговорить с девушкой, которая сидит за соседним столиком совершенно одна и давно портит кровь его спутнице своим присутствием.

– Вы не прочь осмотреть мой номер в «Палац»? – спрашивает он, заглядывая ей в глаза.

– Обычно я снимаю в «Ривьере», – лениво отвечает девушка и откидывает со лба мокрые волосы. Лучи желтого солнца пурпурной проволокой свиты в ее прическе. Молодое женское тело составляет ее главную тайну.

Это действует на актера, как приманка на глупого зайца. Он с жадностью пуританина-вероотступника ловит полоску светлой кожи, мелькающую в разрезе широкого рукава, где неопределенность игры света и тени заставляют работать его воображение со скоростью расщепления ядра атома. Чресла издают почти слышимый стон, и ноги под столом вытягиваются, чтобы подавить спазм.

Мужеподобная женщина поглощена странником. Ее смех висит над площадью, как хохот демиурга в чаще, чьи когти вцепились в нечто, что лишь отдаленно напоминает былое вожделение старого актера.

Блеск чечетки, музыка и капельку шампанского, – даже не ощутишь перемен, словно тебе безразлично, рассматривают твое лицо или нет, – пристально и внимательно, чтобы решить, отдавать ли предпочтение и каков конечный выбор.

Внезапно вся улица вместе с домами, небом и витринами начинает колебаться, словно кто-то невидимый гнет и колышет ее. Радужные сполохи пробегают по горизонту. Перспективы искажаются с невероятной парадоксальностью: тени, дома, окна, небо становятся похожими на отблеск зеркального отражения и скользят вдоль набережной.

Леонту ужасно хочется разглядеть лицо человека. Он завороженно тянет шею и упирается лбом в стекло.

Картинка поворачивается боком – вначале чуть-чуть, словно дразня, потом все больше и больше и, наконец, превратившись в запоздалый рефлекс человеческого свинства и став не более чем проекцией по оси зет, проваливается в даль черточкой и исчезает на голубом небосводе. Остается только ослепительно белая улица перед гостиницей, залитая жарким желтым светом и наполненная густой тенью парадных и окон.

Если бы по площади полз панцирный цератопс и на набережной превратился в рой пестрых бабочек, это не вызвало бы столько изумления. Спокойны лишь глубокомысленно молчащий молодой человек и девушка. Она поднимается, надевает солнцезащитные очки, подхватывает пляжную сумку и бросает на ходу распаленному актеру:

– Триста третий номер. Мелетина.

Мужеподобная женщина все еще заламывает руки. Старый актер жадно разглядывает удаляющуюся девушку.

Хариса отрывается от окна.

– Видел?! – спрашивает она. – Ужасно, правда?! – и отпускает руку Леонта, которую сжимает в течение всего представления. – А между тем, у него рыжая борода и голубые глаза. Это Ксанф – Тот, кто вещает.

Леонт разглядывает улицу и потирает руку, на которой крохотные ноготки оставили нервный след. Вряд ли он поражен меньше Харисы, но ему кажется, что он пропустил что-то очень важное. Правда, Мемнон молчит и приходится довольствоваться увиденным.

– Он живет в старом монастыре, – говорит Хариса, – и появляется совершенно непредсказуемо. Рассказывают, что он питается одной рыбой и водорослями и умеет летать.

– Вот как! – удивляется Леонт.

– Анга делает на нем большие деньги…

И это не новость.

– Но кто он? – спрашивает Леонт.

– Человек, который убил свое прошлое. Поговаривают, что Гурей и Данаки через него даже пытались обстряпать свои делишки.

– И, конечно, у них ничего не вышло?

– Гурей еще сильнее позеленел.

– А Данаки?

– Ему повезло больше. Какая-то из его тетушек отдала концы…

– … и похороны сопровождались буйным весельем…

– Он вложил деньги в издательство и теперь печатает не только пошлые анекдоты на оберточной бумаге. Если ты хочешь знать, он привлек в компанию Тертия.

– Но ведь…

– Да, да… – многозначительно соглашается Хариса. – С ним каши не сваришь…

Импульсивность Тертия всегда – притча во языцех.

– После шести месяцев воздержания от спиртного, – рассказывает Хариса, – врач пожал руку Тертию, а на следующее утро его снова нашли под забором.

– Не может быть! – удивляется Леонт.

Человек судит человека от невежества.

– Он пьет с восьми утра, – объясняет Хариса, – и к вечеру допивается до ручки.

Ее это совершенно не волнует.

Они стоят у окна.

Вот уже с четверть часа, как Леонта оставили в покое, и они с Харисой улизнули за штору.

Презентация книги прошла на редкость успешно. Даже появление рыжебородого Ксанфа не вытянуло людей на жару. Как всегда, масса улыбок и поцелуев, репортеры местных газет, один довольно знаменитый гитарист в костюме попугая, пара снобов-критиков, скучающих даже в толпе, и великолепный полнеющий Платон, слишком широкий для своих костюмов. А книгу покупают даже те, кто читает только в отпуске перед сном, и все – стараниями преданной Анги, которую Леонт терпеть не может. Но может быть, сегодня он несправедлив к ней? А Платон хорош, раскинул сети, как обожравшийся паук – слишком лениво и бестолково, но зато прочно. Уж не по наущению ли Анги? Теперь Леонт и шага не может ступить от стыда – слишком много лести вылито на его пирог. Кроме того, пропала Мариам. Как только в фойе гостиницы Леонт оказался в плотном окружении всей этой братии – только и ждущей, что из его уст посыплятся прописные истины, – он заметил, как она, мило улыбаясь той же улыбкой, которой одаривала его в автомобиле и все эти годы, беседует с красавцем гитаристом, копна черных волос которого похожа на гриву льва. Потом, кажется, они поднимались по лестнице и этот гривастый поддерживал ее под локоток.

Теперь они с Харисой стоят и разглядывают публику в щелочку штор. Сверху спускаются отдыхающие, официанты снуют с прохладительными напитками, красавец эрдель, слишком независимо для окружающих, сидит в центре зала, а Платон и Анга фланируют вокруг внутреннего фонтана, в котором плавают золотые рыбки, и явно выжидают, когда появится Леонт. Где-то у стойки бара торчит Аммун – великий художник с тюбиком в кармане. Сегодня у него залеплен левый глаз, и он предпочитает синие тона. Как знать, быть может, вечером на собеседника он будет глядеть уже правым глазом. «Я хочу полнее познавать перспективу…» – любит пояснять он всем желающим, многозначительно вздымая брови. – «Возможно, я переплюну великих», – любит шутить он. Кастул, очень серьезный человек, застегнутый на все пуговицы, даже не смотрит на женщин. Род занятий его не известен. Пеон – нынешний покровитель Мариам, тихо напивается за стойкой. Не хватает только Гурея для полноты счастья.

«Но ведь здесь ничего не изменилось – ни в самом городе, ни люди», – думает Леонт. Мир, который он для себя придумал, гораздо интереснее, хотя искусство – это самая большая ложь в человеке.

Ему даже кажется, что сомнения, которые чувствуются в подсознании, имеют свойство со временем подтверждаться, и тот рыжий, который прошествовал апостолом по площади, более закономерен, чем окружающее. Не является ли реальность дьявольской мистификацией, устроенной с божественным совершенством, дабы ежеминутно, ежечасно вводить человека в заблуждение, не рискуя при этом быть разоблаченной?

А как же, – отзывается Мемнон, – рационализм – это высшая зависимость от этого мира. Но это не все. Имеется еще кое-что.

Наконец-то, – восклицает Леонт, – где ты пропадаешь?

– Смотри, смотри! – Хариса хватает за рукав и тянет к шторе. – Видишь женщину в красном? Значит, где-то здесь и Гурей.

Она стоит совсем близко, и Леонт чувствует тонкий запах косметики. Стоит сделать простое движение, и он действительно попробует эту детку на вкус.

Колодец достаточно глубок, чтобы ты погрузился с макушкой, – напоминает Мемнон. – У тебя нет шансов выбраться, хотя тебе это ровным счетом ничего не будет стоить – она и так влюблена в тебя по уши. Забей же золотой гвоздь и не мучайся.

Ты непоследователен, – возражает Леонт. – К тому же Хариса так совершенна, что одного того, что я пялюсь на ее грудь и каждые пять минут вхожу в противоречие с самим собой, достаточно, чтобы выбить меня из колеи на ближайшие два часа.

Красота женщины – это не что иное, как ловушка для мужчин. Только немногие из женщин в зрелости сотворяют из нее нечто большее, – замечает Мемнон.

Боюсь, что твои доводы носят чисто умозрительный характер. Хотя… может, стоит попробовать?

Но вместо этого произносит:

– Если этот тип не явится, я не особенно расстроюсь. Из-за того, что когда-то мы сидели с ним за одной партой, он готов сесть на голову, и это называется дружбой?!

– Хочешь, я вас помирю? – спрашивает она чуть-чуть легкомысленно, как способна спросить только женщина, которую после тридцати пяти волнует не будущее, а настоящее, которая уже успела стряхнуть усталость под душем и сменить дорожный костюм на легкое платье цвета морской волны, обрести шедевр ловкого парикмахера в гостиничном кабинете, и вообще, произвести над собой ряд изменений, сродни загадочным метаморфозам женской души, которые так волнуют Леонта. Ему даже кажется, что он чувствует воздушность ее платья, и на мгновение представляет ее бездумно податливой с запрокинутой головой и полуоткрытыми влажными губами.

Не то, не то, – напоминает Мемнон. – Мечтательность губит не одного тебя. Стоит ли тратить время впустую?

– Совсем недавно Анга устроила ему маленький скандал, – рассказывает Хариса, – из-за того, что он не уступил в споре. Она способна поссориться даже с телефонной трубкой. Иногда она их разбивает о собственную голову.

Кажется, что Хариса абсолютно равнодушна к его мыслям.

И, слава Богу, – говорит Мемнон, – если нет собственных. Умных женщин слишком мало, и они предпочитают держаться в тени.

– И с тех пор он носа не показывает? – спрашивает Леонт, сглатывая слюну и с трудом обходя взглядом мраморную шейку.

– Но из-за этой он точно появится.

Теперь уже и Леонт с любопытством рассматривает зал. Меньше всего его волнует в нем публика.

Хотя…

– Постой… постой… – озадаченно спрашивает он, – кто, ты говоришь, эта женщина?

Что-то в его интонации настораживает Харису. Она отрывается от шторы и бросает на него взгляд, полный удивления и тревоги. Конечно, ей тоже хочется иметь что-то взамен своей душевной невинности.

– Кажется… – произносит растерянно Леонт, – я ее хорошо знаю. Было бы неучтиво торчать здесь. Извини.

Хариса уступает его с сожалением. Как всякой женщине, ей грустно оставаться в одиночестве даже наедине со своими мыслями, которые не отличаются полной ясностью и для нее самой представляют едва ли доступную загадку.

Если мужчины для достижения своих целей пользуются абсолютно логическими доводами, и довольно часто, это может в конце концов навести на некоторые размышления, например, о форме носика или достаточно ли хорошо сидит на вас костюм, или о вздорности характера; но, может быть, все дело в том, что вы чересчур чопорны и не позволяете даже намека на вольность, а мужчины так недогадливы, что не пробуют взять вашу крепость штурмом.

«Ну их всех, – думает в отчаянии Хариса, – чем я хуже Мариам; в конце концов, я тоже могла бы быть более неразборчивой в мыслях и поступках. Женщины только выигрывают от этого».

Она так расстроена, что не замечает, как рядом с нею появляется мужчина с зеленым лицом.

У него крупный нос и вывернутые толстые губы. Он достаточно высок, чтобы наклониться под весом пиквикского брюшка и поцеловать Харису в шею.

– Какая душистая, – бормочет он, близоруко рассматривая кожу на ее плечах.

– Ах, Гурей! Вечно ты со своими шуточками, – ежится Хариса. От отвращения ее почти передергивает, хотя при всей своей наглости Гурей довольно беспомощен, и сочетание неуверенности с апломбом делают его похожим на побитую собачонку.

– Не огорчайся, крошка, ничего не потеряно, лучше спроси у меня что-нибудь.

Как всегда, у него на лице кислое выражение, а зеленые щечки подрагивают при каждом слове, но теперь в них есть что-то от зазнайства, словно их владелец потенциально способен на подвиг и даже не во имя одной славы.

– А что спросить? – Хариса отрывается от щелочки, в которую следит за Леонтом, и с любопытством разглядывает Гурея.

Этот заплывающий жиром человек, бывший в прошлом звездой первой величины по кличке Зеленый Верзила, играл центровым в университетской команде Квинта, и она даже помнит время, когда ходила на игры с его участием. Но с тех пор прошло столько лет, что сами воспоминания кажутся придуманными.

– Всю жизнь мечтал, чтобы меня полюбила такая женщина…

Еще не окончив фразы, он сбивается под ироническим взглядом.

Хариса ни на мгновение не упускает из поля зрения удаляющегося Леонта.

– Спроси, что у меня в кармане, – уныло просит Гурей.

– Гурей, что у тебя в кармане?

– А в кармане у меня план новой книги! – Он рад, как ребенок, которому показали волшебное зеркальце.

– Ты все еще играешь в эти штучки, – Хариса сразу теряет к нему всякий интерес и возвращается к шторе.

Порой он снимается голым в сомнительных журналах, полных такого натурализма, что они больше напоминают мясную лавку.

Гурей беспомощно переминается позади.

– Что ты! что ты! – уверяет он ее. – Теперь все будет по-иному: я все продумал, отличные идеи, а сюжет!.. Все в наших руках, никакого популизма, и главное – авторы…

Она смотрит на него с сомнением. Чувство юмора изменяет ей.

– Что, авторы? – переспрашивает Хариса.

– Я мечтаю… я мечтаю…

Он так старательно бормочет в ухо, что с его губ летит слюна. Он старается внушить ей то, что носит в себе, как хрустальное яйцо, как мечту – слишком хрупкую, чтобы ее можно было доверять кому попало.

– … о новых шедеврах! – бросает раздраженно Хариса. – Не понимаю!

Она слишком презрительна и скептична. Крылатый ум не посещает ее. Она всегда боится чужого мнения.

– Нет! – пугается ее взгляда Гурей.

Она не верит. Ей хочется спросить: как та швабра, к которой направляется Леонт, спит с таким нудным типом? Но вместо этого спрашивает следующее:

– Не понимаю, как тебе не надоело? – Она кипит от возмущения. Пожалуй, она наперед знает все, что может сказать этот вечный прожектер.

«Я возмущаюсь лишь ситуацией, – вторит она сама себе. –Конечно, одно это только и оправдывает».

– Помню, что когда-то что-то умел. – Губы шмякаются, как сырая глина, складки пористой кожи обвисают, как на трагической маске.

«Надо прекращать пить, – думает он, – вечно меня заносит в крайности».

Хариса явно озадачена. Откровения ей совершенно ни к чему – труднее найти им достойное применение в женском своекорыстии, – чуть позднее, когда наступит срок, когда можно будет приложить их к чему-то конкретному.

– Ты что, белены объелся?

Она груба, но едва ли осознает, словно ей не хватает лености понять свои поступки. Впрочем, она прекрасно знает, что способна любить саму себя только по выходным.

– Главное – верить в свою судьбу. Кто никогда не роняет, ничего не поднимает, – не слушая ее, твердит Гурей. – Такова жизнь, детка. Упавшему всегда надо подать руки… руку.... – Он теряет нить рассуждений, почти тушуется, ищет спасение в смущении.

– М-м-м… – мычит он.

Такое ощущение, что слишком высокопарная и пламенная тирада дается ему с большим трудом – гораздо больше энергии он тратит, чтобы произнести слова в нужной последовательности, словно для него они нанизаны на стержень.

– Поговаривают, что и в семьдесят можно сотворить гениальное…

Голос у него вовсе не уверен, а глаза полны страдания.

– Сомнительные надежды… – Хариса даже не затрудняется развить мысль. Да и способна ли она на нее? Вполне достаточно удовлетворить собственную забывчивость, к чему копаться в непонятном, да еще в мужском? Пусть этим занимаются другие.

– Но мне не хочется ждать!.. – Гордость всплескивает в нем. – Я все время жду, – отваживается он на откровение, – вначале денег, потом удачи, иногда – женщину. Все время откладываю на потом…

Он заглядывает ей в глаза, как ворона в надколотый орех.

– А когда же жить? Вот если бы кто-то помог…

Она радуется. Теперь он попался – слабость всегда питает ее недостатки. Она мстит – даже молча, инстинктивно, без мысли, прикидывая чужую оборону – совсем не чуждую глупости.

«Я зарабатываю в день миллион, – любит говорить Гурей, – и могу себе позволить некоторую пошлость».

«Не так-то ты и шикарен, – думает Хариса, – и гонора в тебе – крохи».

Часть своих доходов он тратит на скупку произведений малоизвестных авторов, кроме того, он имеет литературное агентство, где несколько бедняг трудятся над прославлением его имени.

– Если ты надеешься на Леонта… – Хариса даже забывает, что совсем недавно желала примирить их.

Гурей проявляет столько поспешности, что прерывает ее на слове:

– Мне бы очень хотелось… Мне бы хотелось, чтобы ты повлияла… – жует он слова, – подружка… приятельница…

Хариса хмыкает и отворачивается. Плевать ей на чужие горести.

– Я вовсе ему не враг, – твердит Гурей.

– Разбирайся сам, – отвечает Хариса.

– Я ему почти друг, – скулит он.

Складки вдоль рта обвисают до самой земли. В них полно вселенской скорби.

– Ничем не могу помочь…

Она наслаждается паузой.

– Я хорошо заплачу…

– Сомнительно, – Хариса начинает нервно дергать штору.

– Нет, правда, – Гурей трясет черным портфелем, как гусь испачканной лапой.

«Шедевры» Гурея похожи на кирпичи, положенные нерадивой бригадой в страшной поспешности и безо всякого знания дела, словно отвес – самое простое – им не известен.

– Я люблю его как брата, – объясняет Гурей. – Даже больше. Но по секрету – в школе он был не на первом месте. Серость. Посредственность.

Хариса только дергает плечами.

– Правда, правда, он получал двойки по физике. Да!

Гурей торжествует – наконец-то он высказался достойно.

Истинная правда – она таковой и останется, даже после смерти.

– Ну и что? – спрашивает Хариса.

Хотела бы она знать чужие тайны, но так, как если бы их раскладывали в явном порядке.

– А то, что не такой уж он гениальный! Да!

– Ну и скромности в тебе! – удивляется Хариса.

– Но если он будет цепляться к Тамиле, я откручу ему голову, –Гурей тоже приникает к щелочке и смотрит в зал в тот самый момент, когда Леонт приближается к группе беседующих, в центре внимания которых находится высокая худощавая женщина в белой плиссированной юбке, делающей похожей ее на теннисистку, только что вернувшуюся с корта.

– Тас-с!!!

Эти три буквы, произнесенные так, что слышатся только два высоких звука, заставляют женщину встрепенуться и растерять то высокомерное выражение на лице, которым она вознаграждала нескольких молодых людей, судя по всему – начинающих авторов, окруживших ее плотным кольцом и с покорностью стада внимающих каждой фразе.

– Леонт! – восклицает Тамила. Лицо от волнения бледнеет и покрывается пятнами.

Но, бог мой, как она изменилась!

– Тас-с… – повторяет Леонт, но теперь в его словах слышится больше грусти, ведь они не виделись так долго, что это, несомненно, наложило на обоих неизгладимый след.

Несмотря на волнующую минуту, он спокоен, как закланный бык, и замечает малейшие изменения в этой женщине.

Вот глаза у нее широко открываются, и из них льется тот свет, который Леонт помнит так же хорошо, как и самого себя. Потом уголки рта начинают неудержимо расползаться (рот у Тамилы несколько большеват для такого лица, но зато это делает его беззащитным и обескураживающе-опасным для мужчин) и ползут кверху до тех пор, пока свет не набирает высшую тональность, потом все это концентрируется, и фокус наводится с достаточным красноречием, чтобы сообщить нечто важное то ли о прекрасном закате, предвестнике отличной погоды, то ли о жемчужной георгине, которая цветет, наклонившись над асфальтовой дорожкой вашего сада (ибо, что еще желать от такой женщины), но обязательно – сообщить или подарить – как больше нравится, потом начинает меркнуть, а в памяти остается то, что запечатлелось за момент до этого, и вы принимаете все за чистую монету, как путеводную звезду во взаимоотношениях.

– Я хотела сделать тебе сюрприз, – жеманно признается Тамила.

– Я так и думал… – соглашается Леонт.

– Я прекрасно все устроила, не правда ли?

– Ничуть не сомневаюсь…

Она краснеет до корней волос.

– Ты мне не веришь?

– Верю, тем более, что ты едва не забыла мое имя. – Укор более чем вежлив.

– …

Она краснеет еще больше, она умоляет одними глазами, она переплетает пальцы и с их помощью пробует убедить его в обратном. Ее улыбка и смущение подобны пламени для воска.

Он покорен.

Он добровольно покорен, как только увидел ее из-за шторы, как только вспомнил ее имя.

Тамила нежно обвивает его руку и выводит из почетного круга.

Сплошная идиллия, – хихикает Мемнон.

Пошел к черту, – огрызается Леонт.

– Ах, Леонт! Прошло столько лет… – вздыхает Тамила.

Пусти кроткую слезу, – советует Мемнон, – и глубоко вздохни, ибо в следующий момент тебя постигнет разочарование. Разве женщины не надоели тебе?

Не все, конечно, – отвечает Леонт,– но мы разберемся сами.

Темные глаза окутывают его в кокон. Он чувствует себя личинкой в мягкой сладкой вате.

– Ничто так не украшает женщину, как неожиданное признание, –говорит Леонт.

Пламя победно гудит над испаряющимся воском.

– Ах! Леонт… – соглашается Тамила и подставляет губы для поцелуя.

Нельзя сказать, что Леонт ждал этого все эти двадцать лет, но тем не менее сердце его сладко сжимается, и на мгновение чудится, что он вернулся в дни своей молодости.

В юности она была хитра, как лисенок, и страдала нервной анорексией, так что посещение с нею ресторана превращалось в затянувшуюся пытку. Куда как лучше она была в постели, потому что от природы, на удивление, была мягка и пластична. А живости в ней было столько, что хватило бы на нескольких человек. И при этом достаточна умна, быть может, только с маленькой червоточиной, которую узнаешь через год или два после женитьбы, но разве такой срок не оправдывает ее и не делает более совершенной в твоих же глазах, сотворяя жизнь настолько привлекательной, даже в чисто умозрительном плане, что ты готов любоваться женой всю жизнь. Ах, не о многих скажешь такое. Правда, уже тогда Леонт чувствовал, что порой она становится несгибаемо упрямой во всем том, что касается ее планов. Идея-фикс стать журналисткой порой приводила его в отчаяние. Мчаться куда-то ради вторичных целей… Он никогда не понимал этого, предпочитая обществу одиночество. Уже тогда он был явным собственником – хотя бы самого себя и был не прочь обратить кого-нибудь в свою веру. Возможно, именно это его качество в конце концов развило в ней независимость от этого мира и сделало истинной женщиной. По крайней мере, Леонт чувствует это сейчас, когда целует ее в чуть обветренные, суховатые губы. Губы узки и похожи на две половинки приоткрытой раковины, в которой пульсирует розовая мантия. Недаром он вспоминает ее тогда, когда хочет отвлечься от забот о хлебе насущном. От тех лет в памяти осталась пушистая челка (слишком пушистая, чтобы казаться натуральной), которой она любила игриво встряхивать, худые, тонкие руки с длинными сухими пальцами, выступающие ключицы и матовый цвет лица в лучшие моменты ее жизни. И парой они были на загляденье, хотя на каблуках она казалась чуть выше. Мать даже не преминула намекнуть, что все это кончится пустым хлопком. Действительно, роман продолжался целых два лета (Леонт уже стал привыкать к своему положению) – достаточный срок, чтобы успеть остыть, и недостаточный, чтобы решиться на что-то серьезное. Даже расстались они вяло, без бурных сцен и упреков, словно по молчаливому договору. Возможно, они были слишком пресны друг для друга и им не мешало бы быть более осторожными в своих слабостях.

Но теперь Леонту кажется, что челка не так шикарна и в ней просвечивают крашеные волосы, хотя общий рыжий тон подобран удачно. В общем, словно ничего не произошло – Тамила осталась Тамилой, той Тамилой, которую он хорошо знал.

Какая милая встреча, – шепчет Мемнон, – не будь так сентиментален, мужчины от этого кажутся смешными.

Сегодня я не подаю, – парирует Леонт, – поэтому проваливай и не мешай.

Даже если былое пьянит тебя, не теряй головы, – советует Мемнон.

Лиха беда начало, – думает Леонт, – человек должен испытывать минуты слабости, чтобы не казаться надутым индюком.

Ты неадекватно оцениваешь обстановку, – заключает Мемнон, – и скоро пожалеешь об этом.

– Я хочу познакомить тебя кое с кем, – говорит Тамила и прижимается так, что Леонт чувствует ее бедро и то место, которое от природы должно быть у женщин пышнее, а у нее осталось, как у семнадцатилетней девочки. Он знает еще и то, что у нее крепкое спортивное тело и кожа на ногах едва шершава от ежедневных занятий теннисом, а углы, там, где им положено выпирать, выпирают по-прежнему остро и не заплыли жиром. Пожалуй, только руки и морщинки в уголках глаз выдают возраст. Но то, что компенсирует годы, сейчас заслуживает большего доверия.

– Я только поднимусь к себе, – говорит Тамила, и улыбка чуть большеватого рта на тонком лице, и мягкий наклон, словно оценка прошлому, и разбегающиеся морщинки убеждают Леонта, что он не ошибается. И он, как абсолютное большинство мужчин, не может удержаться, чтобы не проводить ее взглядом, и ее ноги восхищают его по-прежнему.

Он не находит, что она изменилась сильно, но тем не менее теперь в ней чувствуется та сила, которая копится в женщинах годами разочарований и работы. Женщины-профессионалы чем-то однозначно похожи на мужчин. В них появляется та отточенность, которая делает их похожими на бегуна перед финишем – не способного замечать что-либо, кроме гаревого покрытия под ногами.

«Интересно, какая она теперь в постели», – невольно думает Леонт.

Она уходит, и он рассматривает ее ноги и ступни в белых пляжных туфлях.

Каково женщине всю жизнь произносить одно и то же имя и ворочаться в одной постели? Он променял бы правую руку на истину.

Как это ни странно, в нем опять просыпаются собственнические чувства. Он даже предается на мгновение туманным мечтаниям, – слишком размытым, чтобы быть уверенным в их осуществимости, и слишком обольстительными для сознания, чтобы устоять перед ними.

– Слава богу, наконец-то! – гневно восклицает, подлетая, Анга. Где-то позади волочится Платон. – Как можно злоупотреблять чужим временем! – Кивок в сторону удаляющейся Тамилы более чем красноречив.

Злость кипит в ней выше всякой меры. Манометры явно зашкаливают.

Прямая противоположность Тамиле – она похожа на фонтанирующий гейзер.

– Может быть, она думает, что для нее открыты все двери?!

Лязг зубов.

– Мы знакомы со школы… – пробует вставить слово Леонт.

– Хорошенькое дельце, если мы все будем строить глазки кому ни попадя.

Неврастеническая маска. Обезьяньи ужимки слишком явно бросаются в глаза.

– Вероятно, ты в чем-то права, – соглашается Леонт.

– Тебе не следует пропадать, – добродушно откуда-то сверху гудит Платон, – сегодня твой вечер.

Нелепая фигура – быть одновременно толстым и плоским.

– Да разве я способен? – оправдывается Леонт.

Явный напор его всегда смущает.

– Человек, да смири гордыню свою! – заявляет Анга. – Всю жизнь подозревала, что ты липнешь к каждой юбке!

Немыслимый оскал.

– Нет ничего странного, ведь он же мужчина, – неуклюже защищает Леонта Платон.

Пальцы широких ладоней у него похожи на жирные сосиски.

– Всего лишь оправдывание собственного распутства! – яростно сообщает Анга. – А сам ты! – Взгляд, острый, как рапира, упирается в Платона. – Уж не хочешь ли ты мне что-нибудь сообщить?! А? – глаза ее пылают, как угли в глубине камина. –Может, тебе тоже хочется пощупать чужие ляжки?

Она мала ростом и едва достигает ему до подмышек, но размеры, заложенные природой, обратно пропорциональны силе характера – все знают, что Анга держит этого беднягу под каблуком; и, кажется, это нравится ему точно так же, как и карамельки, которые он периодически достает из кармана и бросает в рот.

– Все мужчины одинаковы. Только и ждете, как заглянуть кому-нибудь под подол! – кипит Анга.

Леонт сокрушенно разводит руками – в ее словах доля истины.

Платон заговорщически подмигивает, и на его лице разъезжается самодовольная ухмылка.

– Дорогая, это не самое страшное! – пряча взгляд, заверяет он.

Его оправдание похоже на тихий печальный бунт. Покорности в нем, – как в отчаявшемся проповеднике.

«Бедняга, – думает Леонт, – ты действительно даже не подозреваешь, какими могут быть женщины».

– Как ты планируешь провести вечер? – спрашивает Анга, не обращая внимания на мужа, но ясно, что даже тон не упускается из виду. – Было бы глупо торчать в номере. Ты ведь завтра уезжаешь? – Она прицеливается и откусывает заусеницу на ногте. Кажется, это ее немного отвлекает.

Леонт пожимает плечами. Откуда ему знать. Сейчас его больше заботит появление Тамилы и что в связи с этим может выкинуть Анга.

– Ты мне все время кого-то напоминаешь… – Она опять сосредоточивается на заусенице.

Мужчины для нее представляют такую же опасность, как Эверест для начинающего альпиниста. Она регулярно в кого-нибудь влюбляется. Правда, слишком чистосердечно, чтобы молчать об этом.

Наверное, у Леонта слишком скучное лицо, потому что Анга многозначительно качает головой:

– Нет в тебе кошачести… – И точит своими глазками, похожими на маслины, посаженными в оправу не очень искусного ювелира. –Черная неблагодарность, – бурчит после секундной заминки и уступчиво, как делают это некоторые женщины, прячет своего бесенка с тайной надеждой, что сейчас вдруг откроется ларчик и она заглянет туда и увидит нечто, чем просто «фасад» разговора. Если его вообще можно увидеть. Но ей так хочется. Сомнение грызет червячком.

Но, увы, Леонт находит это всего лишь забавой, не требующей слишком пристального внимания.

Затем она поворачивается и проверяет, что делает Платон.

Платон перекладывает во рту карамельку, и глаза его за стеклами очков полны торжествующей хитрости. Что он еще может сказать в свое оправдание, разве что: человеку, которому затыкают рот всю жизнь, нечего сообщить и в конце ее.

Наконец она расправляется с ногтем и говорит, снимая что-то с губы:

– Мы как всегда собираемся «Под платаном» и не думаем отпускать тебя до самого утра. Потом едем к Данаки. Ты знаешь Данаки? Очень жаль. – Впрочем, момент слабости прошел и теперь мнение Леонта ее не интересует, кажется, что она рассматривает его так, словно он прилюдно уличен в безверии. – У него изумительная вилла на берегу и огромный парк. Потом отправимся на катере в Большой Анатоль… – С каждым словом она вдохновляется все больше и больше, словно зажигает внутри себя гроздья серных спичек. – Потом будем нырять с моста-а, потом…

– Право, я даже не знаю… – прерывает ее Леонт, потому что видит, как в глубине холла появляется Тамила. Он способен узнать ее среди сотен других женщин по энергичной, упругой походке. Она улыбается гостям, поглощающим свое шампанское, она обходит их, неся свои плечи под белым жакетом-кардиганом, как боевой флаг умницы, она говорит: вот я здесь, среди вас, смотрите, я не обман, я живая. Но боже упаси вас от самонадеянности или глупости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.