П. Л. Лихтер
Правовая реальность в пещере Платона
Онтологические основания юриспруденции
Монография
Информация о книге

© Лихтер П. Л., 2024

© ООО «Проспект», 2024

* * *

Изображение на обложке с ресурса Shutterstock.com

Автор:

Лихтер П. Л., кандидат юридических наук, доцент кафедры частного и публичного права Пензенского государственного университета.

Рецензенты:

Гошуляк В. В., доктор юридических наук, доктор исторических наук, профессор, директор Юридического института Пензенского государственного университета;

Синцов Г. В., доктор юридических наук, профессор, проректор по международной деятельности Пензенского государственного университета.

Предисловие

Лауреат Нобелевской премии по литературе Т. Элиот писал: «Между идеей и повседневностью, между помыслом и поступком падает тень»[1]. Опыт социального взаимодействия подтверждает, что с подобной тенью всякий раз сталкивается человек, обнаруживая разрыв между обыденной и правовой реальностью. Любые повседневные действия сами по себе не юридические факты, но становятся таковыми, когда индивид выступает стороной правоотношений. Совокупность явлений объективной действительности обособляется в правовую реальность при определенном качественном своеобразии, которое подлежит изучению.

На первый взгляд, сегодня происходит становление новой правовой реальности, к которой неприменимы подходы античной традиции философии. Однако это не совсем так. Проблемы, связанные с онтологическим статусом правовых институтов, методологией их познания, поиском оптимального баланса юридических принципов и ценностей известны давно. В Древней Греции V–IV веков до н. э. сформировались первые отвлеченные представления об идеальном и материальном, частном и коллективном, эстетичном и утилитарном. Там же зародились первые онтологические и гносеологические вопросы, не потерявшие методологического значения в наше время. Современные глобальные риски, необходимость закрепления новых правовых институтов требуют от юридической науки разнообразных подходов к осмыслению права, в том числе с использованием методов познания, проверенных временем. Особенное внимание в исследовании уделяется концепции объективного идеализма Платона, для которого гносеология, этика и эстетика носят выраженный онтологический характер. Значение платонизма для развития цивилизации Европы показывает, что усердное изучение Платона необходимо для уверенной ориентации не только в онтологических или этических предпосылках, но и в основанных на них феноменах юридической действительности.

Платон в диалоге «Государство» рассказывает миф о пещере, в котором феноменальный мир, чувственно воспринимаемый человеком, сравнивается с тенями на стене[2]. Цель познания заключается в поиске методологии, позволяющей выйти из пещеры и увидеть несокрытое, реальность как она есть. Восхождение и созерцание высших идей возможно за счет подъема души в область умопостигаемого, где обитают причины истинного, справедливого, прекрасного. Понимание правовых феноменов как они есть также требует поиска сущностных предпосылок, формирующих юридические конструкции.

Древнегреческие концепции диалектики, холизма, эстетики позволяют взглянуть на составляющие элементы правовой реальности в иной перспективе. Это объясняется тем, что без «непринужденного пребывания в античности» немыслима европейская культура. Иосиф Бродский говорил, что «в определенном смысле, сами того не сознавая, мы пишем не по-русски или там по-английски, как мы думаем, но по-гречески и на латыни, ибо, за исключением скорости, новое время не дало человеку ни единой качественно новой концепции. Двадцатый век настал только с точки зрения календаря; с точки зрения сознания чем человек современнее, тем он древнее»[3].

Необходимо уточнить, что было бы ненаучно смешивать античные и современные представления о праве, государстве или обществе. Правовые институты в Древней Греции не успели обрести той степени абстрактности и систематизации, которая характерна для нашего времени. Есть мнение, что Платона и Аристотеля в принципе не интересовали юридические вопросы, а внимание их было сосредоточено только на этико-политических[4]. Однако это не совсем так: холистическое мировоззрение не позволяло рассматривать юридические вопросы в чистом виде, в отрыве от политики, этики и эстетики. Подобный экстернализм определил развитие фундаментальной юриспруденции вплоть до так называемого антропологического поворота XX века.

Античная теория познания заложила основные методологические подходы, используемые для формирования правовой реальности, разделения сущностных основ и построенных на них феноменов. Согласно платонизму, феноменальный мир всевозможных (в том числе правовых) явлений как таковой представляет собой неупорядоченный поток ощущений, поэтому требует рациональной идентификации базовых юридических конструкций. Сегодня в науке не определены четкие критерии разграничения феноменов и ноуменов, объективных и субъективных категорий.

Диалектические и эстетические методы, предложенные мыслителями Древней Греции, позволяют рассматривать правовую реальность как холистическое целое, не сосредотачиваясь на изучении разрозненных элементов. Это не свойственно современному миру с его последовательным отчуждением и отделением – человека от природы, человека от труда, человека от общества, человека от человека. Подобное отчуждение ведет к парадоксам при теоретических изысканиях и сущностным рискам в повседневной практике. По этой причине юридическая наука отказывается от ряда этических и эстетических ценностей, индивидуальные интересы провозглашены высшей целью, а идеалистические парадигмы подменены утилитаристскими концепциями.

До тех пор, пока юридическая наука сосредотачивается на изучении единичных проявлений права, научное познание останется несовершенным, поскольку в таком случае она представляет собой лишь искусство систематизации, обреченное на отставание от реальных процессов окружающего мира. Соответственно, отражаются только внешние признаки; фиксируются состояния без различения необходимости и случайности, внешних проявлений и сущности.

Основной целью работы является поиск методологической возможности выявления сущностных качеств и эссенциальных элементов правовой реальности, определения их онтологического статуса, возможности структурирования выявленных элементов в контексте объективного идеализма, а также выработка предложений по поиску оптимальной методологии для преодоления рисков субъективизации. Отдельные задачи исследования состоят в изучении гносеологических, этических, аксиологических и эстетических аспектов юридической действительности.

Исходя из поставленных целей и задач, предлагается следующая структура монографии.

Первая глава посвящена исследованию вопросов о том, что собой представляют феномены права и как они доступны для восприятия человеком. Особое внимание уделяется признаку супервентности как сложной детерминированности, обеспечивающей связь правовых феноменов с идейными, социально-экономическими и эстетическими предпосылками. Феномены юридического мира разделяются на эссенциальные, торсионные и реификационные. Рассматривается тезис о том, что правовым элемент делает независимое от каких-либо мнений объективное присутствие в нем идеи права; предлагается пятиуровневая модель правовой реальности.

Во второй главе исследуются гносеологические аспекты понимания правовой реальности. От правильно выбранной методологии исследований зависит единое терминологическое, формальное и смысловое понимание базовых феноменов права. Диалектика сохраняет значение при формировании объяснительных стратегий сложных систем, объединяющих противоречивые правовые ценности, принципы, цели. В главе осуществляется поиск актуальных точек применения диалектического метода в фундаментальной юриспруденции.

В третьей главе анализируются риски появления фиктивных и торсионных феноменов правовой реальности, в том числе из-за аномии, то есть такого состояния, при котором происходит дезинтеграция определенной системы устоявшихся идеалов и принятых государством легальных норм. Актуализируются концепции Платона о справедливости и неизбежной политико-правовой деградации. По Платону, правовая реальность идеального государства должна обеспечивать формирование и функционирование таких институтов, при которых режим отодвинутой справедливости в принципе будет невозможным. Другими словами, эйдос «государство» и все его публично-правовые институты должны быть буквально озарены светом эйдоса «справедливость». Чем дальше государство отпадает от этого эйдоса, тем больше в нем феноменальных искажений юридической действительности.

В четвертой главе рассматриваются этические проблемы формирования правовой реальности. Сравниваются положения консеквенциальных концепций с положениями деонтологической этики, изучается инструментальная значимость последних для юридической науки за счет идеи общего блага и принципа «золотой середины». Определяются риски искажения правовой реальности при утилитаристском подходе в зависимости от произвольных релятивистских представлений индивида. Сравниваются интернализм, где главной движущей силой отраслевой науки выступают ее собственные потребности, и экстернализм, при котором признается влияние внешних факторов (философских, экономических, технических и т. д.).

Минимизация рисков искажения правовой реальности возможна за счет оптимального баланса ее ценностей и целей. Эссенциальными элементы правовой реальности становятся, если они соответствуют бытийственному порядку вещей, природе человека как разумного общественного существа, в то время как смешение правовой реальности с индивидуальным правосознанием приводит к тому, что ее понимание утрачивает объективный масштаб. Осмысление аксиологических аспектов правовой реальности исключительно с позиций индивидуализма и либерализма влечет игнорирование базисных социокультурных факторов жизни населения, искажение правосознания.

В последней главе на основе античных концепций эстетики юридические конструкции рассматриваются не как неподвижные формы, но живые пульсирующие структуры, создающие логическое пространство деятельности субъектов права по формированию реальной действительности с учетом категорий баланса, ритма, гармонии и других эстетических модификаций. Выделяются структурный, динамический, контекстуальный, рецептивный уровни эстетики; постулируется возможность логической супервентности правовых феноменов на ряде идеальных категорий. Применяется концепция онтологической относительности Куайна для определения самостоятельного статуса объектов реальности и поиска методологии объединения онтологических единиц права с эстетическими модификациями в гармоничное целое.

Задачи исследования разрешаются с помощью диалектического, нормативно-ценностного, социологического, системного, логического, структурно-функционального методов. При анализе действующих нормативных актов и правоприменительной практики используются историко-правовой, формально-юридический, теоретико-прогностический и другие методы познания. Нормативно-ценностный метод применяется при рассмотрении аксиологических аспектов формирования правовой реальности; социологический – при выяснении зависимости правовых феноменов от социально-экономических, социокультурных предпосылок. С помощью функционального метода изучается зависимость между правовыми явлениями, проявляющимися в опыте, и институтами, закрепленными в нормативных актах. Сравнительная методология необходима для сопоставления различных элементов юридической действительности в разных странах и исторических периодах, но обладающих общими признаками.

Эмпирической базой монографии стали работы мыслителей Древней Греции и более поздних периодов, а также различные элементы правовой реальности, в том числе юридические ценности, принципы, нормы, решения судебных органов.

Глава 1. Проблема онтологического статуса правовой реальности

1.1. Сущностные признаки правовой реальности

Понятие «правовая реальность» активно используется в философско-правовом дискурсе, при этом остается неочевидным его содержание и сущностные признаки. Условно можно выделить три подхода к категории «правовая реальность» в юридической науке. При узкой трактовке термина ученые пытаются увязать его с другими категориями: «правовая действительность»[5], «правовая жизнь»[6], «правовое пространство», «правовая картина мира», «правовое поле»[7]. Второй подход предполагает определение нескольких сущностных критериев правовой реальности для ее обособления[8]. Третий подход заключается в отрицании в целом методологической необходимости выделения правовой реальности в самостоятельный срез[9].

На практике связь обыденной и правовой реальности находит различные воплощения: так, Конституционный суд Российской Федерации в своих решениях использует словосочетание «объективно обусловлен», когда речь идет о специфике объектов гражданского оборота[10], повышенной степени общественной опасности преступлений[11], интересах отдельных категорий лиц[12]. Помимо прочего, Конституционный суд Российской Федерации ссылается на объективный характер условий реализации определенных прав либо обстоятельств, ограничивающих их реализацию. Подобные указания свидетельствуют о когерентной взаимосвязи права и объективно сложившихся предпосылок, которая требует более внимательного изучения.

Во многом набор отличительных признаков правовой реальности будет зависеть от концептуальных взглядов исследователя. Солипсисты ограничатся субъективным сознанием; материалисты отметят физические и биологические факторы формирования правовых явлений. Идеалистов среди юристов сейчас немного (так как мало кто готов признавать онтологическую подлинность ментальных процессов), но, хотя материалистическое мировоззрение и дает комфортное объяснение окружающего мира, его не всегда достаточно для понимания сущности правовых феноменов. Поэтому мы вынуждены привлекать дополнительные ресурсы (в том числе концепцию объективного идеализма).

Соответственно будет отличаться ответ на вопрос, состоящий в том, каким образом нам даны и нами воспринимаются феномены правовой реальности. С одной стороны, любое познание предполагает элемент субъективности: чтобы познать объекты, они должны вступить в сознание, то есть быть интеллигибельными. С другой стороны, процесс познания не исключает возможности встречного влияния на объекты. Оба этих процесса неразрывно связаны и, смешиваясь друг с другом, определяют важный признак любого вида социальной реальности – целостность структуры познавательных актов.

Различение реальности и кажимости воспринимаемых объектов – важный вопрос в философии, к которому обращались философы разных периодов. Так, М. К. Мамардашвили размышлял над вопросом о самой возможности появления различия между реальным и кажимым, обращаясь к мифу о пещере Платона: «…это метафора человеческой жизни, так как мы находимся в пещере самих себя, если чего-то не делаем и не мыслим. Наша жизнь подобна пещере, в которой мы видим лишь тени, не зная, что есть источник света, падающий на предметы, и не имея возможности увидеть этот источник. Эта метафора обрисовывает всю ситуацию мысли, когда мыслить – это значит оперировать различением между кажущимся и тем, что есть на самом деле. <…> Но теперь возникает еще одна загадка: откуда тогда связанный человек узнал, что видимое им – это тени? <…> Если бы человек имел только опыт, он никогда этого не узнал бы. Но показать, откуда это приходит, то есть как все же случилось, что он узнал, где реальность, а где кажимость, остается тайной, которую мы можем только принять как случившийся факт. Религиозные люди в таких случаях говорят: „Надо принять это за откровение“»[13]. Здесь философ использует две концепции Платона: об истинном как несокрытом (греч. ἀλήθεια) и о приоритете рационального восприятия над чувственным. Исходя только из опыта, по мнению М. Мамардашвили, нельзя отличить реальность от кажимости. Соответственно, для познания истинных элементов реальности необходима независимая от антропологической природы составляющая, которая и помогает отличить их от кажимого.

В феноменальном мире объект можно рассмотреть в четырех измерениях, которые сформулированы в Древней Греции:

1)материя (греч. ΰλη) – то, из чего состоит объект;

2)форма (греч. μορφή) – то, что собой представляет объект;

3)причина (греч. τὸ διὰ τί) – то, с чего начинается его существование;

4)цель (греч. τὸ οὖ ἕνεκα)– то, ради чего начинается существование, причина и смысл бытия[14].

Следовательно, дом в обыденной реальности будет представлять собой кирпичное квадратное строение, созданное для проживания в нем человека. В правовой реальности дом – это прежде всего совокупность правомочий собственника при вступлении в отношения с третьими лицами. Стороны правоотношений неизбежно формируют интерсубъективные абстракции как объекты правовой реальности, что характеризует ее через свойства формальности и объективности. Нельзя сказать, что объекты правовой реальности явлены нам в смысле «existere» (от лат. быть видимым), но они безусловно существуют в смысле «est» как интеллигибельные элементы объективного мысленного бытия участников правоотношений. Универсальные правовые смыслы (эйдосы) можно рассматривать как внутреннее содержание правовых феноменов. Следует обратить внимание на данное П. Бергером и Т. Лукманом определение реальности как возможности иметь бытие, независимое от субъективной воли[15]. Возможность единого понимания смыслов юридических феноменов выступает основой правоотношений между людьми. Кроме того, правовая реальность включает в себя реальность юридических актов: законодательных, правоприменительных, частноправовых.

Совокупность восприятий, мыслей и чувств по поводу правовой теории и догматики во многом формирует правовую реальность. Остается открытым вопрос, как перечисленные объекты представлены в сознании реципиента. По сути это одна из граней еще не решенной так называемой трудной проблемы сознания[16] (англ. hard problem of consciousness): почему у человека в принципе возникает феноменальный опыт восприятия окружающего мира («почему не темно внутри?»). Соответственно, для того, чтобы исследовать субъективное восприятие юридических фактов, мы можем использовать привычные для философии сознания термины: «опыт», «субъективный опыт», «каково это», «квалиа» и т. д. К правосознанию применимо множество характеристик и свойств сознания как субъективного восприятия феноменов внешнего мира, его оценки и осмысления.

Опыт, за счет которого формируется правосознание, разнообразен и включает в себя эмоции, чувства, осознанное мышление. Любой субъект правоотношений сходным образом может осознать некую правовую конструкцию, например идею недвижимости, которую он, в свою очередь, интуитивно отличает от, например, идеи гражданства. Интенсивность восприятия подобных идей подтверждает реальность юридической действительности. Хотя объекты правовой реальности могут раздражать своей эфемерностью, особенно если речь идет об идеальных категориях прескриптивной теории права (известно, как трудно договориться о некоторых юридических категориях даже внутри профессионального сообщества), но сам факт общего дискурса подтверждает интерсубъектную реальность обсуждаемых проблем.

Право должно отражать объективные ценности жизни человека, его взаимодействия с обществом. Признак объективности правовой реальности проявляется и в том, что большинство принципов права имеют объективную социально-экономическую природу. Подобные закономерности в правовой действительности не менее значимы, чем в математике или физике. Например, согласно статье 234 Гражданского кодекса Российской Федерации лицу, владеющему открыто имуществом, через определенное время предоставляется право собственности на него. Норма о приобретательской давности отражает такую объективную потребность, как сохранение вещи в гражданском обороте, сохранение вещи в принципе как объекта материального мира. Аналогичные нормы есть в большинстве иностранных юрисдикций, соответственно, их нельзя назвать плодом субъективного ситуативного законотворчества.

Как бы далеко ни шло развитие догматической юриспруденции, оно всегда имеет определенные пределы. В том числе это связано с особенностью позитивного права, действующего в границах определенного государства. Не изменяя своему назначению познать право как некоторую совокупность реально действующих норм, догматическая юриспруденция не может выйти за пределы этой реальности; ее методы пригодны только для ее непосредственной задачи. В то же время факты автономного возникновения в разных государствах схожих юридических конструкций позволяют говорить о необходимости рационального разрешения правовых споров, основанных на общих для всех людей принципах существования, а не отдельных чувственно воспринимаемых ситуациях ad hoc.

Юриспруденция есть не только явление из «мира сущего», но в то же время и некоторое стремление к «миру должного»[17]. Право направлено не просто на регулирование общественных отношений, но на регулирование для достижения неких целей. Вследствие этого всякая норма права «схватывается» сознанием человека не только с точки зрения ее «данности», но и с точки зрения ее «должности». Часто важнее трактовка нормы права не как она есть, а какой она должна быть.

Кроме дескриптивных элементов, специфика юридического мира наглядна в прескрипциях, отражающих особый модус бытия – должествование. Возникновение права неизбежно обусловлено ценностями и идеалами. В этом заключается одна из его особенностей и уязвимых мест: на восприятие правовых феноменов влияют как совокупность средовых факторов, так и моральные установки. Существование права немыслимо без внутренней направленности на достижение таких идеальных категорий, как справедливость, равенство, общее благо.

Временные характеристики ряда идеальных категорий во многом устанавливают траекторию развития составляющих элементов правовой реальности, обусловленных общественным и индивидуальным правосознанием на определенной исторической стадии. Правовой реальности свойственна темпоральность, если под этим качеством понимать присущую правовым институтам изменчивую динамику, специфическую взаимосвязь происходящих в определенный период времени процессов общественных отношений.

Таким образом, в первом приближении следует выделить следующие признаки правовой реальности:

1) целостность;

2) формальность;

3) объективность;

4) рациональность;

5) идеальность;

6) темпоральность;

7) ценностно-нормативная ориентированность.

Эти сущностные черты характеризуют собственную логику формирования и развития правовой реальности, которая не предполагает мультипликации обыденной реальности, разделения непосредственно объектов и их субъективного восприятия. Право продолжает и отражает социальную действительность, не отказываясь от категорий материи, формы, причины и цели, за счет определенных эссенциальных и феноменальных элементов, которые обладают самостоятельным онтологическим статусом и формируют общие интерсубъективные представления о границах возможного поведения.

Перечисленные выше признаки позволяют уточнить и классифицировать элементы правовой реальности, по поводу которых в настоящее время нет единства мнений.

Г. А. Гаджиев в качестве общих онтологических единиц правовой реальности выделяет вещи (объекты прав), субъекты права, правовые отношения[18]. С. С. Алексеев рассматривает ее как совокупность идеологии, позитивного права и юридической практики[19]. Ю. А. Веденеев конструирует трехэтажное здание, «на первом уровне которого находятся правовые идеи, принципы и ценности; на втором – правовые нормы и институты; на третьем – юридические факты, действия и события, судебные решения, правовые коллизии и конфликты»[20].

И. Л. Честнов под воспроизводством правовой реальности понимает «…механизм правового регулирования, включающий три стадии: правообразование; институционализация правовой инновации и реализация права»[21]. Сторонники исторической школы права отмечают, что основой юриспруденции является народный дух (нем. Volksgeist), который формируется на протяжении длительного периода путем передачи несколькими поколениями духовных предпосылок организации социального взаимодействия[22]. В такой перспективе важнейшей частью правовой реальности будет правовая культура.

Г. И. Иконникова и В. П. Лященко выделяют три основных подхода к определению сущности правовой реальности:

1. Феноменологический подход исследует правовую реальность как взаимодействие социума, системного мира и повседневной реальности. Какая-то часть нашего жизненного мира, хотим мы этого или нет, пронизана правом, его нормами и отношениями. Системность в данном случае означает, что право, сердцевина правовой реальности, является системой отраслей, институтов и, наконец, норм. Реальность может быть объективной или субъективной. Главное, что субъект не может проигнорировать такую реальность и воспринимает ее как само собой разумеющееся, то есть как очевидность.

2. Системный подход делает акцент на структурно-функциональных показателях правовой реальности, то есть рассматривает ее как систему жизнедеятельности общества и его субъектов, основанную на праве и юридических законах. Правовая реальность, как и любая сложная система, является целостностью, состоящей из элементов. И, конечно, свойства целостности никак не сводимы ни к свойствам отдельных элементов, ни к их сложению.

3.В советской юридической литературе был представлен элементный подход, согласно которому «правовая реальность рассматривается как надстроечное явление, включающее правовые учреждения, правовые отношения и правосознание». Этот подход вообще лишает право и правовую реальность глубины и содержания, ведет к упрощению данного феномена[23].

Есть мнение, что право – это совокупность юридических текстов: от правовых пословиц (низкая форма юридической картины мира) до разнообразных доктрин (высокая форма)[24]. Однако гарвардский философ и логик Д. Дэвидсон настаивает, что язык вообще не является средством описания реальности: он создан не для описания, а для общения. Соответственно, и основная функция права заключается в регулировании, развитии и охране надлежащих социальных коммуникаций. Правовая реальность возникает как результат общения, что требует как минимум двух субъектов.

Таким образом, право интерсубъективно. Оно зависит от совокупности отношений двух и более субъектов, а также совокупности общих для них юридических фактов. Юридический текст в данном случае выполняет служебную функцию по обеспечению общего понимания сущностных признаков объектов права. В межсубъектных связях по поводу определенных благ рождается объективная реальность, которая утрачивает субъективность в процессе правоотношений, не предполагающих по определению своей индивидуальной замкнутости. Понимание интерсубъективности основано на представлении о реальности особого рода, объединяющей дескриптивные и прескриптивные элементы права. Это реальность, которая динамически развивается во взаимоотношениях нескольких субъектов.

С точки зрения позитивизма (нормативизма), юридический мир формируется прежде всего законами, санкционированными в установленном порядке. Д. Г. Демидов указывает на то, что правовая реальность делится на две составляющие: непосредственно массив юридических документов (федеральных и местных законов, актов государственных органов) и практика их применения[25]. Условно эти составляющие обозначаются понятием «правовое пространство».

Несмотря на то что нормативное измерение неизбежно пронизывает социальную действительность, говорить о тождественности правовой реальности и правового пространства не приходится. Препятствием к признанию совокупности законов основой правовой реальности является их внутренняя противоречивость и возможность нарушения базовых ценностных ориентиров при воплощении эссенциальных идей в нормативных актах. Законы не могут полноценно воссоздать реальность, объективно отразить фактически сложившиеся отношения, если обусловлены внеправовыми целями либо персональными мотивами. В этом контексте следует отделять неправовое ситуативное законодательство от справедливых норм, которые приоткрывают эссенциальные феномены права. Здесь признак объективности выступает на передний план, так как законодательство может зависеть от усмотрения чиновников, а право – явление объективное, неотделимое от сущностных характеристик регулируемых им отношений. Антиномия целеполагания в таких случаях может порождать неправовую (или даже антиправовую) реальность.

На основании изложенного представляется актуальным моделирование пятиуровневой структуры правовой реальности, которая включает в себя следующие элементы:

1) конституционные ценности и идеалы;

2) правовые принципы;

3) легальные нормы;

4) юридические отношения;

5) внутренние связи правовых феноменов.

Выбор указанных составляющих обусловлен восприятием правовой реальности как целого. Исходя из предложенного каталога ее элементов, можно дать следующее предварительное определение правовой реальности: это совокупность интерсубъективных феноменов, которые включают в себя правовые принципы, нормы, юридические факты, определяемые идеальными категориями (справедливость, равенство, свобода), а также их внутренние связи и закономерности развития.

1.2. Эссенциальные и феноменальные элементы правовой реальности

Предложенное выше определение приводит к тезису, который подлежит дальнейшему развитию: все элементы правовой реальности необходимо исследовать во взаимосвязи друг с другом. Однако перед объединением важно разрешить вопрос о том, можно ли разграничить элементы правовой реальности на те, что представляют собой базовые эйдосы, и те, что лишь отображают сущность (эссенцию) права, а, следовательно, содержат риски его искажения.

Аксиологический каталог первого этажа правовой реальности – это набор идеалов, имеющих ключевое значение для развития государства и общества. Как отмечает профессор Э. Баркер: «Прежде всяких законов законодатель должен в каждом конкретном случае прикрепить преамбулу, провозглашающую принципы, на которых законы базируются, и убеждающую граждан принять их повеления как логический результат принципов, в которые они верят»[26]. Это необходимо для обеспечения целостности и внутренней непротиворечивости всей правовой системы. Платон считает необходимым для благосклонного восприятия населением законов начинать их с преамбулы, которую он сравнивает с разминкой, облегчающей достижение цели, или вступлением музыкального произведения[27]. От того, насколько доходчивы, эстетичны и обоснованны правовые институты, зависит, будут ли они надлежащим образом приняты населением.

Уровни правовой реальности, связанные с бытийственными ценностями и принципами, всегда эссенциальны, а юридические факты – экзистенциальны. Следовательно, среди феноменов правовой реальности необходимо различать следующие:

1.Эссенциальные феномены, которые являют нам некую сущность, то есть дают доступное знание о реальности основных правовых идей и ценностей. В теории их восприятие человеком мало отличается от восприятия правил математики или законов геометрии, доступных независимо от места рождения и иных субъективных предпосылок. Несмотря на то, что эссенциальные правовые феномены могут быть ориентированы на предельно абстрактные ценности, вроде добра и справедливости, они имеют определяющее значение для прескриптивной правовой аксиологии, а также основ взаимодействия индивида с государством и обществом.

2.Торсионные (искаженные) феномены претендуют на собственную «сущность», но на деле искажают то, что в принципе должны являть. Иногда «торсионность» может быть неосознанным результатом идеологического предубеждения, иногда – результатом целенаправленной пропаганды или лоббирования интересов определенного круга выгодоприобретателей. В случае целенаправленной пропаганды генератор торсионного феномена сознательно производит его для внешних реципиентов, нередко на заказ. Он знает, что данный феномен является ложной конструкцией с минимальной опорой на реальные события.

3.Наиболее опасны и разрушительны с точки зрения объективного идеализма для правовой реальности фиктивные феномены. Яркими примерами фиктивных феноменов служат законы гитлеровской Германии о защите немецкой крови – легитимные по форме правовые акты по сути являлись антиправовыми, направленными на дискриминацию человека по расовым, политическим и религиозным признакам.

Признание объективных эйдосов основой всей структуры правовой реальности порождает вывод о том, что правовые институты и нормы не могут изучаться друг без друга ни генетически, ни телеологически. Любая модель правовой реальности неизбежно дополняется порядком взаимодействия между разными этажами юридического мира, вовлеченности базовых эйдосов права в экзистенциальное воплощение.

Соответственно, важным признаком правовой реальности будет ее супервентность на идейных, с одной стороны, и на социально-экономических предпосылках, с другой стороны.

Данный термин получил распространение в философии сознания за счет ряда публикаций Д. Дэвидсона[28], Дж. Кима[29], Д. Чалмерса, опровергающих методологический редукционизм. Супервентность – это отношение неизбежной детерминированности состояния одной сложной системы состоянием другой системы. Основу для определения супервентности Д. Чалмерс выразил в формуле: «Б-свойства супервентны на Α-свойствах, если невозможны две ситуации, тождественные в плане Α-свойств, но различные в их Б-свойствах»[30].

Как правило, исследователи обращаются к признаку супервентности при описании зависимости ментальных феноменов от физических оснований. Для юридической науки этот признак имеет значение при исследовании ряда сложных отношений детерминированности, способных объяснить многоступенчатую правовую супервентность: правосознание логически супервентно на правовой реальности; объекты правовой реальности супервентны на системе общественных отношений, а также на бытийственных идеях, заложенных в нормативных актах и т. д. Например, в призме логической или описательной супервентности по-новому может быть представлена проблема подобия правовых норм в разных национальных юрисдикциях. Так, специальные нормы по контролю за деятельностью монополий или институт регистрации объектов недвижимости распространены повсеместно, причем генезис этих норм внешне может быть связан с уникальными историческими и социально-политическими факторами.

Для принципа правовой супервентности свойственно отсутствие различий Б-фактов при тождестве А-фактов. Соответственно, можно привести следующие примеры супервентности:

1) формирование единой системы правовых ценностей в результате влияния общих социально-культурных предпосылок;

2) формирование схожей нормативной базы при формировании на основе общих идейных оснований;

3) отсутствие различий в структуре правоотношений при отсутствии различий в нормативной базе и в поведении субъектов.

Основная идея, на которой основаны в том числе приведенные выше примеры, состоит в том, что детерминированность какого-либо свойства А (либо группы свойств А) свойствами Б не означает, что свойства Б обладают свойствами А. Одновременно свойства А не редуцируются к свойствам Б. То есть правовые институты не обладают экономическими свойствами, в то же время экономический базис не может быть редуцирован до регулятивных юридических схем. При этом неоспоримость связей между А- и Б-фактами подтверждает актуальность экономического анализа права и других концепций, рассматривающих супервентность правовой реальности в свете когерентной взаимосвязи различных элементов.

Супервентность правовой реальности подлежит дальнейшей классификации в зависимости от целей и областей исследования. Если рассматривается юридический факт в правоотношении ad hoc, можно говорить о локальной супервентности. Если же речь идет о детерминированности целых правовых систем различными идейными или социально-экономическими предпосылками, то это глобальная супервентность. Подобное разделение будет иметь значение, например, при исследовании индивидуального и коллективного правосознания.

Также для фундаментальной юриспруденции важно разделение логической и естественной супервентности. Отличительный признак – возможность рационального построения того или иного Б-факта на основе А-факта. В логической супервентности содержится умозрительная возможность (представимость) реализации Б-факта на основе А-факта. Естественная супервентность предполагает анализ фактически сложившихся правовых институтов (Б-фактов) на основе реальных факторов.

Правовые институты (Б-факты) супервентны на определенных фактах (А-фактах) окружающего мира только в том случае, если Б-факты детерминированы А-фактами сходным образом, то есть Б-факты не могут иметь различия при тождестве А-фактов. При этом речь идет о «тождественности» в смысле неразличимости определенного класса понятий, а не об абсолютном тождестве, доведенном до предела, в котором А- и Б-факты неразличимы (не нумерическое тождество). Соответственно, если объектами гражданских правоотношений выступают два дома, то не имеют значения различия в цвете их стен, площади, форме крыши и т.п. (если они не влияют на правовой режим вещи). Для логической супервентности при определении тождества фактов важна сама причастность объектов правовой реальности к тому, что, по Платону, можно назвать эйдосом дома.

Супервентность правовой реальности в свете объективного идеализма противостоит методологическому редукционизму, который склонен признавать самостоятельный онтологический статус только за объектами физической реальности[31]. Идеалист изучает эйдос дома, в то время как материалист воспринимает дом через совокупность элементарных частиц, взаимодействующих согласно определенным физическим законам. Материалистический подход в юридической науке недостаточен, потому что без универсалий невозможно определить ряд сущностных категорий права. Сознание любого человека постоянно сталкивается с феноменами, которые нельзя свести к физическим понятиям: честь, достоинство, правовые идеалы, принципы. Все они необъяснимы исключительно через физические показатели.

1.3. Онтологический статус правовых институтов в свете объективного идеализма Платона

Внимание ученых на протяжении длительного времени занимает вопрос об онтологическом статусе правовых феноменов. Совокупность объективных вневременных идей за ними видели последователи Платона, И. Канта, Г. Когена, Р. Штаммлера, неокантианской школы философии права. Противники такого подхода приводили контрдоводы, связанные со скоротечностью и изменчивостью юридических отношений. Так, по мнению С. Л. Франка, право не имеет вневременного бытия, поскольку (в отличие от математических идей) возникает, длится и исчезает во времени[32]. Впрочем, выше рассматривались отличия правовой реальности (в основе которой находятся бытийственные ценности) от правового пространства (как совокупности нормативных актов).

Проблема объяснения правовой реальности связана с достоверностью определения правовых понятий. Все они в известной мере будут неточны. Каждый человек может по-разному понимать как объекты окружающего мира, так и правовые феномены. Недавний спор о феномене синего или белого платья[33] вновь обозначил актуальность вопросов философии сознания. Если такие простые квалиа, как цвета, вызывают неоднозначное восприятие, то как достичь единства мнений в понимании справедливости или блага? Кроме того, понимание юридических дефиниций, норм, принципов предполагает определенный интеллектуальный багаж знаний, наличие опыта правового взаимодействия с другими субъектами и т. п. В результате базовой проблемой остается отсутствие четких дефиниций у любых правовых феноменов.

Человеку проще использовать понятие «дом», если рассматривать его как абстракцию (то есть в определенном смысле эйдос дома), в то время как определение дома в качестве физического объекта будет постоянно неполным. Если определить дом как кирпичное квадратное строение, то результат не будет совершенным. Можно уточнить определение, добавив наличие фундамента, перекрытий, дверей определенной формы, но в любом случае этого будет недостаточно для описания дома Штиглица в Санкт-Петербурге или дома Кальвета в Барселоне. На практике довольно сложно сгруппировать все акциденции по определенным критериям настолько точно, чтобы это позволило субъектам правоотношения избежать неоднозначного понимания правовых феноменов.

Один из возможных вариантов ответа на вопрос «Как надлежащим образом конкретизировать явленность абстрактного для понимания сущности вещей?» дает теория эйдосов Платона. Предметы окружающего мира и феномены (будь то произведения искусства или государственно-правовые институты), по Платону, являются подобиями высших идей, а значит, последние будут целью развития для вещей и явлений, которые подвержены изменениям.

Саму теорию эйдосов в принципе можно свести к тривиальному вопросу: «Почему какая-то вещь является красивой?» Есть очевидный ответ: «Вещь является красивой из-за присутствия в ней красоты»[34]. В первом приближении может показаться, что подобный ответ является не более чем тривиальной тавтологией, которая не объясняет ничего нового. Однако субъективное восприятие красоты не делает вещь красивой в платоническом смысле.

Если к теории эйдосов Платона применить нормологическую пирамиду Г. Кельзена[35], то можно сказать, что прилагательное «красивая» черпает свою силу из существительного «красота» так же, как федеральный закон Российской Федерации черпает свою юридическую силу из Конституции Российской Федерации. Конституция – это не просто совокупность субъективных представлений о ней как о нормативном акте. Конституцию следует воспринимать как реально существующую категорию. Так же, как с красотой, субъективное восприятие конституционного акта не имеет смысла, если в нем не отражены высшие идеи (эйдосы) базовых категорий аксиологии и идеи самой конституции.

Так, объективный идеализм предполагает супервентность предметов окружающего мира, феноменов и иных составляющих реальности на объективных высших идеях. Соответственно, субъективное восприятие не определяет фиктивность или эссенциальность элементов правовой реальности, правовыми их делает объективный масштаб, то есть независимая от каких-либо мнений идея права.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Элиот Т. С. Бесплодная земля. Полые люди. Поэмы. Стихотворения. Пьесы. М.: Иностранка, 2019. С. 200.

Вернуться

2

Платон. Собрание сочинений: в 4 т. / общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи. М.: Мысль, 1990–1994. Т. 3. С. 298.

Вернуться

3

Бродский И. Большая книга интервью / сост. В. Полухиной. М.: Захаров, 2000. С. 241.

Вернуться

4

Зиновина М. А. Теория права Аристотеля и греческое право IV века до н. э.: дис… канд. ист. наук. М., 1992.

Вернуться

5

См.: Крет О. В. Правовая реальность: онтолого-гносеологический анализ: дис… канд. филос. наук. Тамбов, 2007. С. 19.

Вернуться

6

См.: Малько А. В. Категория «правовая жизнь»: проблемы становления // Государство и право. 2001. № 5. С. 5—13.

Вернуться

7

См.: Берлявский Л. Г., Липчанская И. В. Правовая реальность как категория онтологии права // История государства и права. 2015. № 17. С. 38–43.

Вернуться

8

См.: Стовба А. В. Правовая ситуация как онтологическая основа правовой реальности: дис… канд. юрид. наук. Харьков, 2005; Гришина Л. В. Ценностное измерение правовой реальности: автореф. дис… канд. филос. наук. М., 2008.

Вернуться

9

См.: Белянская О. В. К вопросу о понимании правовой реальности // Актуальные проблемы государства и права. 2018. Т. 2. № 6. С. 5—15.

Вернуться

10

См.: Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 29.09.2020 № 2197-О // СПС «КонсультантПлюс».

Вернуться

11

См.: Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 12.11.2020 № 2597-О // СПС «КонсультантПлюс».

Вернуться

12

См.: Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 02.07.1998 № 20-П // СПС «КонсультантПлюс».

Вернуться

13

Мамардашвили М. К. Эстетика мышления. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 55.

Вернуться

14

См.: Аристотель. Метафизика // Собрание сочинений: в 4 т. Т. 1 / ред. В. Ф. Асмус, З. Н. Микеладзе, И. Д. Рожанский, А. И. Доватур. М.: Мысль, 1976–1983. С. 65.

Вернуться

15

Berger P., Luckmann T. The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge. London: Penguin Books, 1991. P. 13.

Вернуться

16

Chalmers D. Facing up to the problem of consciousness // Journal of Consciousness Studies. 1995. № 2 (3). P. 200–219.

Вернуться

17

Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. М.: Статут, 2013.

Вернуться

18

См.: Гаджиев Г. А. Онтология права (критическое исследование юридического концепта действительности). М.: Норма, 2013. С. 10.

Вернуться

19

См.: Алексеев С. С. Право: азбука – теория – философия: опыт комплексного исследования. М.: Статут, 1999. С. 47.

Вернуться

20

См.: Веденеев Ю. А. Грамматика правопорядка М.: Проспект, 2018. С. 48.

Вернуться

21

См.: Честнов И. Л. Культуральная парадигма юридической науки как ответ на глобальный кризис права // Глобальный мир: системные сдвиги, вызовы и контуры будущего: XVII Международные Лихачевские научные чтения, 18–20 мая 2017 г. СПб.: СПбГУП, 2017. С. 549–551.

Вернуться

22

Savigny Fr. C. Vom Beruf unsrer Zeit für Gesetzgebung und Rechtswissenschaft (1840) // URL: https://www.gleichsatz.de/b-u-t/can/rec/savigny_beruf.html (дата обращения: 04.08.2023).

Вернуться

23

Иконникова Г. И., Лященко В. П. Основы философии права. М., 2007.

Вернуться

24

Веденеев Ю. А. Юридическая картина мира: между должным и сущим // Lex russica. 2014. № 6. С. 641–654.

Вернуться

25

Демидов Д. Г. Положения Конституции Российской Федерации в контексте правоприменения: к проблеме правовой реальности // Администратор суда. 2020. № 4. С. 43–47.

Вернуться

26

Barker E. Greek Political Theory. Plato and His Predecessor. London: Methuen, N. Y.: Barnes and Noble, 1960. P. 353.

Вернуться

27

Платон. Указ. соч. (Законы, 722d-e). Т. 4. С. 175.

Вернуться

28

Davidson D. Thinking causes // Mental Causation / Heil J., Mele A. R. (eds). Oxford: Oxford University Press, 1992. P. 3—17.

Вернуться

29

Kim J. Concepts of supervenience // Philosophy and Phenomenological Research. 1984. № 45 (2). P. 153–176.

Вернуться

30

Чалмерс Д. Сознающий ум. В поисках фундаментальной теории / пер. с англ. В. В. Васильева. М.: УРСС; Книжный дом «Либроком», 2013. С. 55.

Вернуться

31

Лихтер П. Л. Супервентность правовой реальности: проблема онтологического статуса эссенциальных и феноменальных элементов // Журнал российского права. 2023. Т. 27. № 2. С. 20–32.

Вернуться

32

См.: Франк С. Л. Духовные основы общества. М.: Республика, 1992. С. 325.

Вернуться

33

Brainard D., Hulbert A. Colour Vision: Understanding #TheDress // Current Biology. 2015. № 25 (13). P. 551–554.

Вернуться

34

Fouillée A. La philosophie de Platon. T. 1: Théorie des idées et de l’amour. 2me éd. Paris: Hachette, 1888. P. 53.

Вернуться

35

Kelsen H. General Theory of Law and State (1945). New York: Russell and Russell, 1961.

Вернуться