О. А. Шульчева-Джарман

Крискентий Ларисс и Медея-отравительница

Детектив

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Ш95

Иллюстрации О. Ю. Тамкович

Изображение на обложке: «Вишни», А. Кассиоли

Изображение на закладке: «Сцена в Древнем Риме», А. Чауч, 1902 г.

Автор:

Шульчева-Джа́рман О. А.

Секретарь патриция Гая Дентата Крискентий Ларисс – невезучий ботан, только очки не носит, потому что в Древнем Риме их не было, а если бы и были – их бы разбили по причине его невезучести. Особенно ему не везет в любви к хорошенькой Лисиппе. Но все неприятности кажутся сущими пустяками, когда Ларисса и Лисиппу подозревают в убийстве младшего сына Гая Дентата. Крискентию приходится расследовать это дело, чтобы не оказаться среди зверей на арене Колизея.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Шульчева-Джа́рман О. А., 2024

© ООО «Проспект», 2024

1. «ГРЕЧЕСТКАЯ ГРОМАТИКА»

Я никогда не буду римским гражданином.

Нет, ничего такого печального в этом нет, конечно, большинство людей не граждане. Мне еще очень в жизни повезло, если вдуматься. Вот сижу за этим столом, разбираю переписку Гая Теренция Дентата, не мешки таскаю или на мельнице мелю. А мог бы и на мельнице надрываться или в каменоломнях. Видел я ребятишек, которые в каменоломнях в тачки впряжены. Тоже найденыши, как и я, только повезло им меньше. Спасибо моему первому хозяину, дал мне хорошее образование и продал в неплохой дом, к этому Дентату. Приметил меня, когда я совсем ребенком был, что я смышлен. Ох, смышлен-то смышлен, поболе старшего хозяйского сынка смыслю, он никак не научится гомеотелевты и колоны в риторике различать, ко мне бегает тайком, спрашивает, чтобы учитель в школе не заругал. Ему, впрочем, уже пятнадцать лет исполнилось, неделю назад пуэрильную тогу на взрослую сменил, все хвастался. Лисиппа его подстригла красиво. Самая большая радость у него — это не взрослая тога, а то, что в школе пороть теперь не будут. Ну да, конечно, он уже свободный римский гражданин, хотя и подростком считается, но это так, это несущественно. А ты, Крискентий из Лариссы, хоть тебе пятнадцать лет уже года три назад исполнилось, так и ходи в своем хитоне, как раб-секретарь. Смышлен я, смышлен, а толку в этом? Тут вольную-то не получишь, еще молод, обычно к тридцати годам можно на что-то надеяться, а у Дентата вообще вольными не разбрасываются.

Дентат сейчас с клиентами разговаривает, они его приветствовать пришли, как каждое утро полагается, а я сижу на табурете и пишу письмо его другу и родственнику, он мне велел. Табличку вощеную на коленях держу, стилосом буквы вывожу. Все-таки хороший у меня почерк. Не у всякого свободного такой. Вот у старшего хозяйского сынка точно не такой.

«Гай Теренций Дентат — Кварту Туллию Просдокию радоваться!»

Просдокий ведь не из патрициев, его отец — всадник, а прадед вольноотпущенник из кесаревых рабов был… За услуги семье императора вольную дали, и дед уже свободным родился. Ну, я-то не императорский домочадец… я даже не «верна», как Лисиппа. Она у новой жены Дентата из прошлого дома взята, ее мать кормилицей у хозяйки была.

«…Сын мой Гай Секунд печалит меня…»

Еще бы не печалил. Меня бы такой сынок тоже печалил.

— Эй, Крискентий Ларисс, что ты все корпишь над папирусами да табличками?

Помяни волка — вот и явится.

— Здравствуйте, молодой хозяин Гай Секунд.

Мешать пришел. Пришлось мне привстать, табличку вощеную с колен едва не уронил. Сбил с мысли меня Секунд этот.

— А я сегодня иду на пир к Авсонию. Что скажешь? Тебе тоже, наверное, хочется?

— Нет, молодой хозяин, мне не хочется, — соврал я.

— Правильно, что рабам на пирах делать, только под дверью с фонарем хозяина дожидаться, — заметил высокомерно юный отпрыск Дентата.

Я смолчал. Он нарочно задирает меня, чтобы я что-то неуместное сказал. Очень хочется спросить, как у него в школе дела. Но я сдерживаюсь и спрашиваю вместо этого:

— Как дела в палестре?

— Отлично, Крискентий! Педотриб научил меня новому приему в кулачном бою. Вот жаль, не на ком тренироваться…

Я молчу, только стилос сжимаю. Ты в своей палестре совсем и поселился бы, разреши тебе отец! Это не Гомера с Еврипидом наизусть учить. Блестящим и тупым сам скоро станешь, как в палестре столб. Блестящим — от масла, которым атлеты перед дракой натираются. Не от знаний, разумеется.

Он точно мои мысли прочел — рассмеялся мне в лицо и как скинет все мои папирусы и чернильницу со стола!

Я вскрикнул и бросился за этими несчастными папирусами. Благие боги, сейчас все мои черновики чернилами зальет, недели работы! Я же еще воспоминания хозяйские пишу, черновики свои, им надиктованные, переписываю с вощеных табличек, ему в день Сатурна зачитывать надо, что получилось…

А этот Гай-младший стоит и смеется во всю свою рожу прыщавую, пока я на карачках по полу перед ним ползаю, собираю, еще и ногой подденет табличку. На табличку с начатым письмом и вовсе наступил и не отдает.

— Молодой хозяин, отдайте! — прошу я, глядя на него снизу вверх, стоя на коленях, прижимая к груди собранные папирусы.

Чернильница укатилась, вот и след ее до угла комнаты, еще чернила эти отмывать с пола остаток дня.

— Отдам, если обещаешь дяде Кварту не писать, что я плохо учусь. Напиши вот это!

И сует мне под нос табличку со своими каракулями. Я там разобрать только и смог, что успехи у него в «гречесткой громатике».

Я чувствую, у меня на сандалии ремешок развязался, сейчас, если встану и шаг сделаю, то наступлю на него и полечу кубарем, а при Секунде завязывать боязно: еще толкнет в спину, и нос расквашу о мраморный пол с мозаикой в виде азиатских плодов и дев с грудями большими и хвостами рыбьими. Ядовитые плоды, все мне кажется. Вон и змеи их обвивают. Не нравится мне эта мозаика совсем.

— Я по-гречески набросал тут, — заговорщицки шепчет мне Секунд, — чтобы тебе легче было, а не с латинского на греческий переводить.

Ну да, набросал, набросал — теперь и выбросить можно, как говорится. Дядю Кварта это письмо точно в оригинале своем не обрадует.

Дядя Кварт Туллий Просдокий — большой любитель греческой культуры. Прямо как наш император Адриан, которого за глаза в молодости гречонком дразнили. Ну, как императором стал, теперь уже не дразнят, конечно. Все сразу бриться перестали по римскому обычаю и бороды носят, как он. Это, кстати, удобнее, потому что бритвой бриться — страшное дело, еще к какому брадобрею попадешь, да от любого без порезов не уйдешь. Ну, я тоже бороду отращивать начал, только это не больно заметно пока. Если у меня кудрявая борода отрастет, то это Лисиппу должно впечатлить… А вот надо бы и послать дяде Кварту это самое Гаево письмо как оно есть. Сразу поймет, что племянник — филэллин большой.

— Ну, давай, давай, пиши же! — торопит меня Секунд и в бок локтем пихает.

— Гай, отец прочитывает письма, прежде чем подписать! — взмолился я.

— Крискентий, а ты подмени! Покажи ему одно, а пошли другое.

Холодный пот течет у меня по спине между лопаток. Вот это прямая дороженька не под розги, а под бичи даже!

— Молодой хозяин Гай, да как же я подменю…

Я все еще стою на коленях, прижимая к груди треклятые папирусы с дощечками.

— Что ты так побледнел, Крискентий? Тебя так и так высекут. Я скажу, что ты пьян был и я тебя в таком виде здесь нашел, все папирусы и дощечки на полу валялись, а ты дрых. Кому отец больше поверит — мне или тебе, как ты думаешь?

— Знаешь, Гай, — я встаю наконец и кладу папирусы с вощеными дощечками на стол. — Иди, говори. Хорошо, меня высекут. Тебе радостно будет. Только я этого письма писать не стану и подменивать письма не собираюсь.

— Не станешь? — говорит мне мальчишка. — Ну ладно.

Вот тут я и расслабился, утратил бдительность. Как он схватил стилос незаметно, я так и не понял. Или в одежде где-то прятал… Прямо в горло попал. Глаза безумные, трясет меня, душит, на пол швырнул, как в своем панкратионе в палестре, ногами под дых бить начал, прямо в солнечное сплетение, и в пах попал пару раз…

Как он схватил стилос незаметно, я так и не понял. Или в одежде где-то прятал…

— Секунд, что здесь происходит?

Благие боги, это хозяин. Гай!

— Отец, Ларисс пьян! — ему Секунд говорит.

И давай небылицы свои про меня ему рассказывать. Правда, я как сквозь туман слышу. Да мне уже все равно становится.

А я ничего сказать не могу, горло рукой зажимаю, кровь течет, к ножке стола прислонился. Дентат меня трясет за плечи, а я и правда как пьяный, слова вымолвить не могу.

— Он напал спьяну на меня, я защищался, — говорит Гай Секунд над моей головой.

Вот теперь мне на самом деле худо стало. Напасть на хозяина — это хуже не придумаешь. Бичами дело может не ограничиться… Распнут, как Лисиппиного бога, и дело с концом.

— Хозяин! Хозяин! — это Лисиппа.

Откуда она здесь?

— Гай, — говорит женский голос.

Неужели госпожа Туллия, мачеха этого мальчишки?

— Гай, — повторяет она, — Ларисс не был пьян. Я слышала их разговор. Лисиппа меня позвала. Это Секунд на него напал.

Какой Секунд… так это же сын Гая, Гай-младший Секундом называется, второй то есть.

Ну, тут я уже сознание потерял и ничего не помню.

2. В ИАТРЕЙОНЕ ФИЛИППА

Я пришел в сознание оттого, что почувствовал, будто мне кто-то на голову воду холодную льет. В нос попала, я закашлялся.

— Ну, все с ним хорошо будет. Кровь остановилась.

Это Филипп-врач! Я его по голосу сразу узнал, правильно говорит по-гречески, без акцента варварского. Открываю глаза, оглядываюсь — оказывается, я в иатрейоне, врачебном кабинете, у Филиппа лежу! Мы у него дома, в триклинии маленьком, столько в прошлые времена вина выпили…

А здесь, в иатрейоне, он больных принимает, всякие фистулы да геморрои лечит. Ну и посерьезнее вещи, конечно. Вывихи вот еще вправляет, рядом же палестра. Выгодное место, в общем. Через две улицы от нашего особняка.

— Вот, выпей вина, — он говорит.

Да я не против. Пью. Хорошее какое, Филипп часто меня таким угощал. Он зажиточный вольноотпущенник. Хозяину бывшему уже все выплатил, только лечить его с семьей бесплатно обязан. Ну, они сейчас в Египет уехали, так что там их есть кому лечить. Все египтяне — врачи, как Гомер еще сказал. Вот мой приятель Гарпократ, например…

— Ой, Крискентий, как хорошо, что ты очнулся! — верещит Лисиппа. — Кровь все не могла остановиться, но я молилась и…

— Да, еще немного, и стилос сонную артерию бы тебе проткнул, — говорит Филипп.

Ну, верно, не наловчился Секунд еще протыкать с первого раза. Вот отправят его трибуном латиклавием в легион, тогда и научится. А пока живи, дорогой Крискентий Ларисс, радуйся жизни и бумаги Гая Теренция Дентата разбирай.

Я пытаюсь Лисиппе сказать что-нибудь ободрительное, ведь точно, молилась она своему Иисусу, хотя я, конечно, с сомнениям к таким молитвам отношусь. Кому он может помочь, если его самого как раба распяли? А вот чтобы, наоборот, похуже все сложилось, как раз, поди, и может посодействовать…

Тут я даже вином поперхнулся.

Кашляю, а из горла звук не идет. Я испугался, скажу честно, подумал, Гай мне дыхательную артерию проткнул, раз в сонную не угодил. Дыхательной артерией старые врачи трахею называют.

— Ну, осторожнее, — Филипп меня усадил, по спине похлопал. — Не глотай залпом, как варвары!

— Бедный Крискентий Ларисс!

А это, оказывается, хозяйка. Вся заплаканная, как и Лисиппа. Меня за руку взяла, ласково так.

— Ты не бойся, Крискентий, — говорит. — Гай на тебя не сердится. Он уже все выяснил. И я ему рассказала, как ты отказался подлог совершать. Я все слышала, я как раз в таблин зашла с Лисиппой. И письмо Кварту от сына Гай Теренций нашел…

Тут она замолчала, глаза вытирает. Она добрая, молоденькая совсем, Лисиппина ровесница. Пасынков ей жалко. Хотя этот Секунд ее терпеть не может.

— Спасибо, добрая госпожа Туллия, — говорю.

Голос хриплый, я даже сам себя не узнал. Точно, словно мне трахеотомию по Асклепиаду Вифинскому сделали, да и зашили на скорую руку.

Щупаю горло — точно ли не было этой трахеотомии. И голова гудит, как будто отравился. И мутит слегка. Ну, отрок ведь по голове меня тоже бил — вот и результат.

— Ты есть не хочешь? Мы тебе лепешек принесли, — Лисиппа говорит.

Туллия улыбается, головой кивает. Красивые у нее сережки, из гематита. Когда забеременела, Дентат ей подарил. Этот камень сохранить ребенка помогает и в родах тоже хорош. Дентат, говорят, первую супругу потерял вскоре после рождения младшего сына, Марка. Очень боялся за вторую жену. Но ничего, удачно родила, мальчишечка хороший, еще года нет. Дентат доволен, уже право трех детей получил, может магистратом стать. Клиенты вовсю за него уже агитируют. Конечно, этого мало, но он и хлеб раздавал уже не раз, и починить водопровод на нашем конце города собрался. Давно пора его чинить, что уж говорить! Кварт опять же со связями при императоре, это Туллии брат старший.

— Ты, Лисиппа, лучше поцелуй меня, — я осмелел.

Больному ведь больше позволяется! А тут тем более чуть не умер. И опять же, она за меня молилась, неважно кому, но ведь помогло же.

Она глазами своими огромными хлопает и уже готова была меня чмокнуть, как что-то меня за язык потянуло, и я сказал ей:

— Да ты смелей, я же вот тоже, считай, из мертвых восстал, как Иисус ваш!

Ну, это, конечно, большой моей тактической ошибкой было. Я вообще в делах с Лисиппой совсем не Сципион Африканский.

Ее глазищи слезами наполнились, губенки хорошенькие надулись.

— Да ну тебя! — говорит. — Ты уже совсем здоров, раз шутишь так глупо. А госпожа Туллия еще тебе сандалии новые купила, неблагодарный ты человек!

Точно, у койки моей новенькие сандалии. Оказывается, одна моя старая сандалия разорвалась окончательно: я на развязавшиеся ремешки коленом неудачно наступил, пока на карачках ползал перед Секундом. Филипп ее отдал чинить сапожнику. А Лисиппа заметила, что я босым остался, сказала Туллии, они по оставшейся сандалии на рынке мне новые готовые купили. Не по мерке шитые, как богачам, но все не босиком, как мальчишка-раб.

В общем, засобирались они и пошли с госпожой Туллией домой. А меня Филипп еще сказал в иатрейоне оставить, чтобы наблюдать, как и что. И вообще, кровотечение может возобновиться. Велел мне лежать, а их пошел провожать. Лисиппа даже не обернулась, хотя я вслед ей хриплым своим голосом крикнул, дескать, пока, Лисиппа, скоро увидимся!

Не везет мне, ну что ты будешь делать.

3. МАРК

Все так и было… Вспоминай, вспоминай, Крискентий Ларисс! Вспоминай, что потом произошло, что случилось в тот день накануне того утра злосчастного, когда бедняжку Марка мертвым на полу в его спаленке нашли. Факта-кормилица пришла его будить да в школу собирать, еще до света.

Вот он лежит посреди атрия, к дверям ногами, весь в цветах, вином фалернским политый, к погребению готовый, свечи восковые горят, рядом кормилица его рыдает, Лисиппа тоже слезы льет, а на госпожу Туллию страшно и посмотреть… Это же ее подозревают, дескать, мачеха пасынка отравила! Сейчас еще врач Елений явится как пить дать. Рассуждать начнет, что, да отчего, да как.

И Гай Старший тут, на нем лица нет. Марк — младший сын хозяина от первой жены, она в родах умерла, сынишка выжил, да, как видим, недолго прожил. Кто же убил-то его? Кому понадобилось на это дитя чудесное руку поднять? Хороший, добрый, умный мальчишка, только в школу пошел. Да, таких, верно говорят, боги рано забирают. Гая Секунда, небось, никто не заберет, кому он там на Олимпе нужен, чай, не Ганимед. Смотри-ка, Гай Секунд рыдает, глаза трет, от слез опухшие… Или это он еще с прошлой порки опух, после того как отец подложное письмо прочел? Да нет, по братишке плачет… Что-то и в нем есть хорошее, да лежит больно глубоко…

Вот он лежит посреди атрия, к дверям ногами, весь в цветах, вином фалернским политый, к погребению готовый…

Вспоминай же, Крискентий Ларисс, вспоминай! Что потом случилось? Надо разгадать загадку, выбор у нас с тобой, как у Эдипа: или ты от Сфинги спасешься, или она тебя погубит. Ведь тебя могут тоже в сговоре обвинить, к тебе же госпожа Туллия хорошо относилась, да и с Лисиппой у тебя… ну, конечно, не особо клеилось, но кто тут будет разбирать. Обвинение на нас троих падает: на госпожу Туллию, Лисиппу и меня. Невезучий я. Таким уж уродился.

4. ПЕДАГОГИУМ И ДЕЛЬТА

Помню, я еще маленький был, в педагогиуме рос, где смышленых ребят из найденышей воспитывают и обучают, чтобы секретарями были в богатых домах. Большая удача в императорский педагогиум попасть, я вот невезучий, не попал, хотя императорский педагогиум напротив нашего был, у меня там даже дружки водились. Ну, сейчас-то они нос задрали, шутка ли, во дворце живут. А так ничего, дружили, вместе в мяч и в кости играли. Ну, я в кости все время проигрывал, говорю же, невезучий.

Я помню, что рано понял, кто такой раб и чем он от свободного отличается. Свободного не продашь, не купишь, розгами не накажешь, если у него уже совершеннолетие наступило. Ну, то, что отец за подложное письмо Секунда выпорол, это его право, отцовское. Патриа потестас, как римляне говорят. А так пороть свободных нельзя, только преступников. И дев-весталок еще наказывают, если у них священный огонь гаснет.

Ночью в педагогиуме, бывало, лежим в своих кроватках в спаленках общих, все ребята вокруг сопят, а мне не спится, все какие-то истории придумываю, на тени на стене смотрю, все мне чудится то Ахиллес с Гектором насмерть сражаются, то Медея детей своих хочет задушить… Кто-то из соседней спальни пошел по нужде, ногами босыми застучал, а я придумываю, что это Алкивиад ночью по Афинам с друзьями пробирается гермы разбивать, кощунство совершать… Спален много было, большой у нас был педагогиум, и каждая спальня имела свою букву греческую, чтобы удобно было с нами управляться, вроде как название нашего класса заодно. Греческая буква ведь и число сразу означает. Я тогда в младшем, пятом классе, то есть «эпсилон», был, потом за успехи быстро в «дельту» перешел, это значит «четыре». Мне так и кричали: «Эй, Крискентий из “дельты”, иди сюда!» А еще меня египтянином звали, хотя у меня волосы прямые и светлые, да еще и взъерошенные всегда. Это потому что я из «дельты», как будто это дельта Нила. Да нас, собственно, всех египтянами из класса «дельта» так и звали, хотя ни одного чернявого среди нас и не было, не говоря уже о настоящих египтянах. Они-то детей не выбрасывают, кстати. Всех воспитывают. Удивительно, конечно, но это не только мой друг Гарпократ, массажист из баней Исагора, говорит, он и приврать может, а это сам Страбон пишет в своей «Географии» и еще Диодор Сицилийский. Земля там обильная, всех кормит. Но, думаю, у них просто не принято выбрасывать, а раз не принято, то и не выбрасывают, какая бы ни была земля. Это меня батюшка с матушкой выбросили. Я их не виню, конечно, значит, жизнь такая была, но все-таки тяжко порой на душе. А если они не рабы были и я свободный по рождению? Тогда я могу через суд восстановить свой статус свободнорожденного. Если найду свидетелей. Глупости какие, что-то я размечтался опять. Где найдешь, какие свидетели? А если моя мать — рабыня и меня ее хозяин выбросить велел? Всякое бывает. Да у меня не худшая судьба для найденыша, собственно, не хочу богов гневить. Ну вот, я в «дельте», а старшие ребята — в «альфе». И я отчего-то придумал, что, когда до «альфы» доберусь, мне дадут свободу и я не буду рабом. И учился, старался, почему-то мне так верилось, словно сон вещий приснился.

…На тени на стене смотрю, все мне чудится то Ахиллес с Гектором насмерть сражаются, то Медея детей своих хочет задушить…

А из класса «альфа» меня как раз Дентату и продали. Но тогда я понимал уже, конечно, что никакой свободы я не дождусь. Повзрослел, поумнел.

5. ЛЮБОВНАЯ ЛИХОРАДКА

— Что загрустил, Крискентий? — говорил Филипп. — Девушка не целует?

— Тебе смешно, — говорю.

А он мой пульс щупает и снова смеется:

— Да у тебя, как у Антиоха, сына царя Селевка, любовная лихорадка! Прямо типичный для нее пульс! Может, ты от этого и заболел,