Морис Декобра
Гондола химер

Maurice Dekobra

«LA GONDOLE AUX CHIMÈRES»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

WWW.SOYUZ.RU

* * *

Глава I

Сидя верхом на балюстраде каменного балкона палаццо Реццонико и пришпоривая ее ногами, обутыми в теннисные ботинки, Джимми весело насвистывал. Юный птенец, импортированный из Америки, выделяясь на фасаде палаццо, он олицетворял собой пресловутую пренебрежительность янки, бесцеремонно прицепившуюся к величественному трону Королевы Адриатики[1].

Вечерний бриз, покрывавший рябью воду Большого канала, развевал белокурую шевелюру Джимми и трепал листья олеандровых деревьев в голубоватых ультрамариновых горшках. Вдоль берега плыл, напевая, гондольер. Изящная корма его гондолы, казалось, не решалась погрузиться в мутные волны воды. Вдруг Джимми наклонился над мраморной балюстрадой и, схватив бутылку с содовой водой, яростно запустил ее в направлении гондольера… Стеклянная граната взорвалась, ударившись об один из столбиков гондолы, украшенный гербами леди Дианы Уайнхем. Гондольер замолчал, обводя недовольным взглядом первый этаж палаццо. Свернув руки трубкой, Джимми крикнул ему:

– Shut up[2]… Заткни свою глотку… – Vain malora[3].

Эта брань на всех языках не произвела никакого впечатления на лодочника. Выпустив, со своей стороны, три венецианских ругательства, он спокойно продолжал свой путь, напевая ту же песенку. Леди Диана, сидевшая в качалке у окна, перегнулась через балюстраду и полушутя, полусерьезно спросила:

– Что такое? Что с вами приключилось, Джимми?

– Разве вы не слышали, Диана? Этот гондольер распевает: «Si, i non ho piu banane»… He за тем же я приехал сюда из Нью-Йорка, чтобы услышать здесь, на итальянском языке, эту старую песню с Бродвея[4]. Как вы полагаете. Диана, существуют ли еще в Венеции дожи? Нет? Так вот их потомки, в круглых шляпах, следящие в муниципалитете за хорошим тоном их города, должны были бы потребовать от гондольеров точного знания новейших песенок «Zegfeld Follies» или «Jard n de ma soeur»[5].

– Джимми, вы оскорбляете мою дорогую Венецию.

– Ничуть, дорогая. Надеюсь, вы не собираетесь цитировать мне фразы из романов или стихи из отельных альбомов о поэзии, об обаятельности, об атмосфере и цвете «Жемчужины лагуны»…[6] Не потому ли, что в этом дворце в 1889 году умер Роберт Броуминг, нужно все это принять всерьез?.. Я прекрасно знаю, что вы гордитесь табличкой в его память на стене вашего палаццо, на которой написаны следующие две строчки: «Open my heart and you will see graved inside of it: Italy»[7]. Но разрешите мне вам заметить, что Броунинг, поэт, вскормленный spaghetti[8], уж чересчур любил Италию. Этим он вызвал отвращение к ней у других. Если я когда-нибудь умру в Венеции, я распоряжусь моим наследникам надписать на моем надгробном камне из розового мрамора: «Откройте мое сердце и вы увидите там выгравированное: «Manhattan»[9]. Эта надпись не особенно понравится господину Габриэлю д'Аннунцио.

– Джимми, только ваша молодость может извинить вашу несознательность. Двадцатилетний американец, как вы, не имеет права говорить о Венеции иначе, как опустившись на колени.

– Ладно… В таком случае я завтра же отправляюсь преклонить колени на мосту Академии… Я возблагодарю австрийцев за то, что им пришла гениальная мысль построить железный мост под сенью Тинторетто и Бордона…[10] Очарование Венеции, моя дорогая? Это заводская труба святой Елены, это полотно железной дороги, приобщающей город к цивилизации, это телеграфный паук, который ткет свою паутину над лагуной; это гондольер одетый в waterproof khaki[11], вооруженный синдикальным тарифом; это электрический подъемник, выбрасывающий у остановки спешащих туристов; это моторная лодка, делающая 18 узлов на Большом канале, взбудораживая спокойную воду и разгоняя личинки москитов в соседних каналах.

Маленькие ножки леди Дианы задвигались под плетеным креслом. Она пустила в лицо Джимми оболочку из шелковой бумаги от соломинки, потянула через соломинку несколько капель коктейля и заявила:

– Вы говорите парадоксы, юный негодник…Вам не мешало бы пить соду после обеда. Джимми нахмурился.

– Что я сказал? Парадокс?.. Диана, я не люблю, когда вы употребляете ученые слова, которые не имеют обращения в университетах Соединенных Штатов в промежутках между партией в бейсбол и матчем регби[12].

Он встал, потянулся с гримасой на лице и протянул лениво:

– Э-э…

Вдруг он протянул руку вперед и указал на моторную лодку.

– Диана!.. Посмотрите, вот Флорелли отправляется каяться в своих грехах в исповедальню Сан-Заккариа.

Диана с любопытством посмотрела в указанном направлении.

– Вы уверены, что это Нина Флорелли?

– Вполне. Я отлично знаю ее полинявший флаг, желтый с черным, напоминающий сушащееся на ветру белье… Кроме того, я узнал ее матроса с головой пономаря, отваренной в бульоне из святой водицы… Уверяю вас, она отправляется в исповедальню… Маленький граф Навагеро рассказывал мне вчера в кафе «Флориани», что она ударилась в набожность с тех пор, как стала женой графа Флорелли. До замужества она была киноактрисой и содержала притон на площади Испании, где курили опиум на подушках из кордовской кожи, наполненных горячим воздухом… Пневматический комфорт и седьмое небо! Навагеро добавил еще, что прекрасная Нина, возвращаясь однажды ночью, слегка пьяная, с двумя кавалерами, подцепленными ею в клубе на Сикстинской улице, объявила им, открывая свое окно и вытягивая руку: «Как вы хотите, мои голубчики, чтобы у меня не было игривых мыслей, когда я созерцаю из моей комнаты обелиск собора Троицы и колонну церкви Зачатия?»

– Джимми, вы некорректны.

– Я потерял всякую корректность три года тому назад у дверей Ватикана, когда сопровождал свою мать, мистрис Баттерворс, на прием к его святейшеству. Мне рассказали так много по поводу папских туфель, что я тайком принес свои комнатные туфли, надеясь получить от его святейшества разрешение обменять их на папские, исторические… Результат вам, конечно, ясен… Кардинал из папской гвардии вежливо попросил меня убраться вместе с моими туфлями и иллюзиями. На следующий день в «Оссерватора Романо»[13] появилась язвительная статья по поводу бесцеремонности молодых американцев… Уверяю вас, Диана, что у этих людей совершенно отсутствует коммерческая жилка. Будь папа американцем, он продал бы свои истрепанные туфли коллекционеру за хорошую цену и на вырученные деньги повел бы энергичную пропаганду католицизма… Я глубоко верующий, Диана… Я уважаю все религии… Но, черт возьми, почему вы думаете, что нельзя приспособить рекламное дело к служению провидению?.. Вы шотландка, и у вас нет этого в вашей отсталой Шотландии. У нас же, в Массачусетсе объявления о проповедях помещаются на 18-ой странице газеты, между рекламой механической бритвы и маркой мыла; верующих любезно предупреждают, что храм отапливается, имеет все удобства и при выходе стоят такси…Проповедь на горе была вполне уместной в обстановке Галилеи, до рождения мистера Эдисона. Если бы Иисус Христос появился среди нас, чтобы проповедывать свою великолепную мораль, он говорил бы в мегафон и подписывал по три тысячи почтовых открыток в неделю… Передайте мне еще соломинку. Диана… По вашей милости я наелся sерpoline в таверне «Фениче», и теперь у меня страшная жажда!

* * *

Прошло уже три месяца с тех пор, как леди Диана -Доротея- Мери Уайнхем и мистер Джимми Баттерворс из Бостона поселились во дворце Реццонико. Великосветская дама, шотландка, дочь герцога де-Ивернесс, вдова лорда Уайнхема, бывшего английского посла в России, и один из самых юных и самых блестящих представителей аристократии доллара. Между ними была только физическая близость; их эстетические воззрения были совершенно различны, Джимми – единственный сын вдовы Баттерворс, наследник состояния Джона-Адама Баттерворса, короля целлулоида, побивший рекорд в прыжках в высоту в колледже Роттенбрайна, и чемпион невежества на поприще наук и искусств, изучал в обществе леди Дианы Уайнхем профессию космополитического джентльмена. Он платил двести тысяч франков в месяц этой высокорожденной британской даме за то, что она обучала его, как держать себя за столом, как различать истинных принцев крови от поддельных аристократов, как ориентироваться в лабиринте «Гота»[14] и целовать, как подобает, кисть руки у патрицианок.

Странная пара… Аристократка, имевшая среди своих предков королей Шотландии, продавала свое знание этикета и светских манер выскочке из эмигрантов! Соединение старой расы и нового племени. Обворожительный ментор, одевающийся на Вандомской площади и причесывающийся на улице Royale, направлял первые шаги мускулистого бритого Телемака, носящего клетчатые костюмы и вскормленного chevinggum[15]. Они познакомились весной на озере Гарда[16], где леди Диана рассеивала свою тоску среди кустарников на уединенных дорожках и белого конфетти акаций в цвету. Диана не оплакивала больше несбывшиеся мечты. В течение трех лет она старалась рассеять свою тоску, путешествуя по большим отелям Средиземного побережья. Ее видели молящейся на Акрополе, но не под сенью Паллады-Афины, а на алтаре «Счастливых случайностей», где прекрасные отшельницы находили утешение в мимолетной, но полной безумств любви, или же в крупном вкладе в американском банке. Ее встречали в Бискре – в тени развесистых пальм, на базарах Туниса, среди шума и крика торговцев коврами. Она начала было флирт с капитаном спаги в Марракеше, быстро, впрочем, окончившийся, и провела душный грозовой вечер в Палермо с торговцем жемчуга из Салоник. Но эти мимолетные развлечения не давали ей должного утешения. И она медленно шла под откос, вдоль безразличных рельс. Джимми Баттерворс сперва забавлял леди Диану. Мы развлекаемся иногда в зоологическом саду, наблюдая прыжки моржа на воде или скачки недавно посаженной в клетку двуутробки. Точно так же развлекалась леди Диана молодым двуногим, попавшим прямо из патриархальной долины Массачусетса в опасные капканы европейского великосветского общества. Юношеская грубость его языка, его бесконечная отвага, бессознательное самодовольство американского гражданина были предметом бесконечного удивления для шотландки голубой крови. Однажды во время вечерней прогулки по озеру Гарда, Джимми вдруг выпустил весла, прыгнул к леди Диане, обхватил ее своими могучими руками и восторженно воскликнул:

– О, как вы очаровательны!..

Леди Диана не протестовала, так как лодка была мало устойчива, а также потому, что, наперекор всем светским приличиям, мальчишеский поступок Джимми ей почти нравился. Деликатно отстранив губы Джимми, она иронически заметила:

– Мой милый мальчик, у вас столько же такта, сколько у сорвавшегося с цепи буйвола. Призывая звезды в свидетели своей искренности, Джимми, пробормотал:

– Диана! Диана! Уверяю вас, что вы умопомрачительны с вашим лицом святой девы и с вашими томными глазами. Если бы вы показали кончик вашего носа через каменный забор нашего колледжа в Роттенбрайне, вы бы взбудоражили жизнь школьников на целый месяц. Серьезно, вы прекрасны. Я обожаю синеву ваших глаз, напоминающую мне большое окно в ванной комнате моей матери… И потом ваши ножки… Сегодня днем, когда вы прыгали в лодку, я заметил кусочек вашего тела между бельем и чулком… Если бы Ромео увидел это, стоя под балконом, он побил бы рекорд на своей веревочной лестнице.

Таковы были прелюдии связи мистера Джимми Баттерворса и леди Дианы Уайнхем в поэтичной и лунной декорации окутанного сумраком озера Гарда. Месяц спустя они поселились во дворце Реццонико в Венеции.

Путешествуя по Европе, Джимми Баттерворс посетил Лондон, Париж, Берлин и Рим. Но царицу Адриатики он совсем не знал и чистосердечно признавался леди Диане:

– Чтобы наслаждаться Венецией, необходима такая подруга, как вы. Теперь, когда вы моя, вперед гондолы и мечты к львиной клетке святого Марка.

Джимми Баттерворс, слыхавший в Америке разговоры про льва святого Марка, искренне думал, что дело шло о живом хищнике, вывезенном из Абиссинии на пароходе Триентского Алойда.

Спортсмены из Соединенных Штатов уже не принимают больше Пирей[17] за человека, но им еще случается принимать святого Марка за укротителя зверей.

У леди Дианы было сильное желание поселиться в палаццо Vendramin-Calergi, ставшем святилищем меломанов после смерти в нем Рихарда Вагнера. Но палаццо оказался недоступным для путешествующих аристократок, и графиня поселилась в великолепном дворце Реццонико.

В ХVI веке представители рода Реццонико предложили сто тысяч дукатов Венецианской республике за честь быть допущенными в число славных венецианских патрициев. Леди Диана предложила сто пятьдесят тысяч лир за наем дворца. Дворец Реццонико был старинным зданием с семнадцатью римскими арками, с высокими окнами, окруженными колоннами; у входа в небольшой сад статуя святой девы, кротко улыбающаяся под каменным навесом, двор, вымощенный мшистыми камнями, и мраморная лестница, купающая последние ступеньки в зеленой воде Большого канала в ожидании причаливающих гондол, – все это очаровало леди Диану.

Однажды, в майский день, леди Диана появилась перед дворцом с маленькой китайской собачкой, шестнадцатью огромными чемоданами, блиндированными, как башни броненосцев, тридцатью шляпными картонками, покрытыми полотном, ящиком с хрусталем из Мурано[18], полным тонких стеклянных ракушек, стеклянных кубков разной величины, с толстым англо-латинским словарем, отпечатанным на китайской бумаге, романом Мария Лей «Das Таnzende Ich» и нелегально изданным в Бостоне «Руководством для составления коктейлей», составленным опытным гастрономом, исключенным из главного штаба Армии Спасения.

Багаж Джимми Баттерворса заключался в небольшом чемодане, плоском, как ящик стола, содержавшем два смокинга, дюжину рубашек, теннисную ракетку, портрет его матери, популярную брошюру о венерических болезнях, серебряный, покрытый позолотой, кубок, поднесенный ему колледжем Роттенбрайна, и чековую книжку. Он привез с собою также молодую обезьяну, приобретенную проездом в Вероне. Леди Диана окрестила ее «Отелло» за ее морду, напоминавшую ревнивого мужа.

* * *

Диана не любила Джимми в точном смысле этого слова. Подобная легкомысленной кошке, разрешающей котенку, отлученному от груди, продолжать ее сосать по привычке, леди Диана переносила молодого американца в своей интимной жизни. Она снисходила до того, чтобы принимать от него денежные подношения, поскольку ей не подобало брать на содержание принца Уэльского[19] от целлулоида, но не считала возможным отдаваться целиком его неуклюжим поцелуям. Для покорения сердца и чувств прекрасной шотландки нужно было нечто большее, нужны были изощрённые ласки виртуоза, а не неловкие ласки Джимми Баттерворса, едва сошедшего со школьной скамьи.

Однажды вечером Джимми отправился с двумя товарищами в бар «Данисли» выпить gin-fizz[20]. Леди Диана приказала своему гондольеру Беппо везти ее в направлении к Сан-Микеле. Была половина первого ночи. Серебристый молодой месяц скользил над остриями колоколен, усеивая опаловыми отблесками город мрамора и вод. Свежий ночной ветер приносил с Лидо соленое дыхание Адриатики. Венеция засыпала. Последние ѵароretti[21] скользили вдоль пустынных мостов, купол церкви святой Марии-спасительницы блестел на голубоватом фоне ночи. Леди Диана, растянувшись в глубине гондолы на медвежьей шкуре, любовалась красотой ночи и предавалась воспоминаниям. Старые законы искореняли роскошь патрицианских гондол, что не помешало леди Диане иметь роскошную малиновую гондолу, украшенную двумя химерами из бронзы, распростершими по ветру свои крылья и извергающими пламя из пастей. Леди Диана курила папиросы, повернувшись лицом к фонарю гондолы миниатюрной репродукции гигантского фонаря галеры Морозини[22]. Она забывала свое положение любовницы богатого американца и, перевоплотившись в догарессу, одинокая и печальная, наслаждалась сладкой отравой Венеции.

Гондола бесшумно продвигалась и только «пиццикато» капель, ритмично падающих с поднятого весла, нарушало тишину. Гондола скользила вдоль сырого и влажного свода Риальто, окутанного туманом, мимо пустынной Пескерия, вдоль Кандора, этой чудесной грезы старого палаццо Контарини, купавшего мраморное кружево фасада в холодных лучах луны.

Леди Диана приказала Беппо сделать еще тур, чтобы полюбоваться подольше этой чудесной игрушкой, отражавшей свои архитектурные мотивы, капители и арки в подвижном зеркале Большого канала. Гондола вошла в Канал святых апостолов; направо чернели стены с закрытыми глазами окон, налево высились глыбы камня, освещенные луной, с блестящим глазом слухового окна или со сверкающим зрачком лоджии. Беппо проплыл под аркой маленького мостика. Вдоль узкой набережной прошла и исчезла женщина в черной шали, молчаливая тень, проглоченная уличкой. Гондола леди Дианы проплыла мимо двух старых гондол с гнилыми бортами и разрушенной кормой, привязанных к старой прогнившей деревянной лестнице. Они напоминали двух отцветших красавиц, вспоминающих в одиночестве былую славу своих героических времен.

Рыжий кот, истощенный и взъерошенный, сидя на носу одной из гондол, неподвижно созерцал медленные отблески мутной воды. Проезжая, леди Диана протянула руку и погладила косоглазого мыслителя. Животное опустило уши и не двигалось. Была ли это воскресшая душа плебея, таинственно погибшего в ночь карнавала, или душа раба, удавленного за любовь красавицы в день символического обручения дожа с морем?

В Венеции существует поверье, что рыжие кошки таят за своими смарагдовыми зрачками блуждающий огонек людей, погибших от меча.

Малиновая гондола бесшумно проскользнула вдоль сада, наполненного шумом листвы, прошла мимо монастыря иезуитов и вышла в открытую лагуну, вода которой тихо журчала у подножья Fondamento Nuove.

Следуя указаниям леди Дианы. Беппо налег на весла и повернул гондолу к розовой кирпичной стене кладбища. Там, среди высоких кипарисов, оберегавших покой мертвых, возвышалась капелла. Леди Диана постепенно опьянялась тишиной уснувшей лагуны. Она отдыхала, не слыша болтовни Джимми, его заокеанского жаргона, нарушавшего прелесть раздумья. Облокотившись на шкуру белого медведя, леди Диана созерцала бесчисленные могилы, она угадывала под ними разложившуюся под бальным платьем патрицианку и останки чванливого торговца, рядом с дочерью народа, танцевавшей la monferino в вечер Вознесения и коренастого лодочника, управлявшего Буцентавром[23] под звон колоколов и радостный шум города; грациозную графиню, улыбавшуюся фарсам Гольдони, и изящного чичисбея[24], дукаты которого таяли в кабачках Ridotto. Там покоились мертвые Венеции с позолоченными лохмотьями своего прошлого с звенящими обломками своей славы, с частицами прежней пышности.

Жуткая картина кладбища заставила леди Диану закрыть глаза и вздрогнуть. Ее собственное прошлое проходило перед ней с минувшим счастьем и забытыми наслаждениями. Перед ней проходили ее любовники, как статисты на заднем плане сцены; она считала главных из них в такт ударам весла гондольера. Сначала лорд Уайнхем, ее муж, теперь покоящийся в холодной, окутанной туманами, часовне в графстве Эссекс. Второй – лорд Говард де Вальпен, повторение «улыбающегося кавалера» Франса Гальса, чемпион по игре в поло и пикантным рассказам за десертом. Третий – герцог де Масиньяк, секретарь французского посольства… Альфред де Виньи, начиненный высокопарными фразами. Французская любовь. Драматические ночи и трагические диалоги. Четвертый Жорж Воблей, смешной шут времен империи… Контрасты… Скептические поцелуи и пируэты на карте нежности. Пятый мистер Сомерсет Вифль, член парламента: несчастный случай на железной дороге. Спальный вагон и любовная записка. Шестой – Лео Тито, танцор из театра «Амбасадор»: женская месть, чтобы разозлить свою приятельницу, леди Дороти Хопсон. Беспокойная любовь; боязнь за жемчужное ожерелье. Седьмой – матрос: вечер сплина. Восьмой – боксер: вечер джина… Девятый неизвестный. Девятый бис – английский офицер, чтобы подразнить неизвестного. Десятый – капитан спаги в мавританской вилле… Короткая идиллия. Одиннадцатый – Ахил Скопилос… Левантинец… Кошачья грация и розовое варенье… Двенадцатый – Джимми Баттерворс. На номере двенадцатом леди Диана остановилась. Гондольер поворачивал направо к проходу Морани. Перевернет ли она белую страницу, наверху которой под номером тринадцатым появится новое имя? Леди Диана вздохнула и, укутываясь в мех, прошептала «Тринадцатый… тринадцатый!»…

Она не была суеверна, но это совпадение внушало ей страх. Леди Диана наслаждалась заранее радостями и страданиями этой будущей страсти; ей хотелось, чтобы этот тринадцатый затмил всех остальных.

И долго, в такт покачивания гондолы, баюкала леди Диана беспокойную симфонию своих грез. Вздрогнув, она прервала свои мечтания, закурила папиросу, упрекая себя за запоздалый романтизм. Очарование Венеции опьяняло ее. Она вспомнила шутку венского юмориста как-то сказавшего ей за ужином у «Шенера»: «В Венеции гондолы плавают не по воде, а по слюне любовников, разглагольствующих там в течение тысячелетий».

Лодка обогнула городской сад и пошла в бассейн святого Марка. «Набережная рабов» была пустынна. Там и сям огни бросали пятна на стены низких домов и блестели, как светляки на воде лагуны. Сверкающая Пиаццета и огромная светлая розовая стена Дворца Дожей напомнили леди Диане о Джимми, находившимся со своими товарищами рядом, в баре «Даниэли». Но она и не подумала заехать за ним.

– В Реццонико, – приказала она гондольеру.

Была половина второго ночи, когда гондольера причалила к парадной лестнице. Леди Диана прыгнула на мраморную ступеньку, зеленую от мха и отпустила Беппо. Она вошла в свою комнату, не спросив у камеристки, вернулся ли Джимми. Выпив стакан ледяной воды, он повернулась к письменному столу, где на ониксовой подставке она находила каждое утро «New-York Herald» и «Delly Mail». На этот раз там лежала «Gazetta di Venezia». Английские газеты прибывали с опозданием на 24 часа.

Леди Диана бросила любопытный взгляд на последние новости итальянской прессы. Заголовок, напечатанный жирным шрифтом, привлек ее внимание:

«УБИЙСТВО ЛОРДА СТЭНЛИ. ВОССТАНИЕ В КАИРЕ»

Колониальные дела ее родины мало интересовали леди Диану. Но она знала раньше лорда Стэнли. Она познакомилась с ним на одном из дипломатических приемов в министерстве иностранных дел, куда она сопровождала покойного мужа. Убийство верховного комиссара британского правительства было серьезным событием. Она с интересом читала телеграмму Агентства Стефани: «Сегодня утром, во время церемонии открытия памятника лорду Китченеру, неизвестным фанатиком убит лорд Стэнли. Преступление, имеющее бесспорно политическую окраску, рассматривается, как первый сигнал действий, подготовляемых египетскими националистами. По полученным из достоверных источников сведениям, сообщение с Хартумом прервано, и английский гарнизон осажден тысячами восставших».

Леди Диана положила газету, уделив всего несколько минут жертве египетского восстания. Судьбы Египта мало интересовали ее. Еще одна папироса перед сном. Леди Диана накинула белую шелковую пижаму, с искусно вышитым шотландским чертополохом под левой грудью, надела серебряные парчовые туфли и облокотилась о подоконник. На Большом канале теперь не видно было движения. Луна исчезла. Площадь святого Самуила против дворца была поглощена тенью. Леди Диана снова была охвачена мыслью о своих увлечениях и о номере тринадцатом. Могла ли она подозревать, что случай, играющий в жмурки с самыми серьезными событиями нашей жизни, свяжет неуловимой нитью драму Каира с ее личными переживаниями?

Глава II

Было десять часов утра, когда Эмма, вывезенная из Женевы горничная леди Дианы, разбудила свою госпожу. Эмма была скорее компаньонкой, чем горничной, и пользовалась полным доверием леди Дианы, посвящавшей ее в курс своих маленьких секретов и больших замыслов.

Она несла завтрак на зеленом стеклянном подносе, с торжественностью церковного старосты, несущего мощи какой-нибудь святой. На подносе стоял чай в чайнике из настоящего фаянса, мармелад из апельсинов и сухой бисквит. Кроме того, лежало письмо без марки, с гербом патрицианки, на печати. Эмма доложила:

– Миледи, вот спешное письмо от графини Орсоло.

Леди Диана знала только по виду эту аристократку, жившую в соседнем дворце. Она вполголоса прочитала послание: «Леди Уайнхем, я уверена, что вы не будете на меня в претензии, если я решусь выразить вам самые настойчивые жалобы моей сиамской кошечки Беттины, премированной в прошлом году на выставке в Турине. Вчера вечером я застала возле нее обезьяну мистера Баттерворса в позе, не оставляющей никаких сомнений относительно ее намерений. Это нечистое животное пыталось воспроизвести род своих предков с моей бедной кошечкой. Мне стоило большого труда прогнать обезьяну и предотвратить ужасную катастрофу. Я была бы вам очень обязана, леди Уайнхем, если бы в будущем вы следили за обезьяной. Я прошу вас принять мои самые почтительные приветствия. Дельфина Орсоло».

Леди Диана нашла инцидент смешным, но она искала предлога к ссоре с Джимми. Она позвала Эмму.

– Мистер Баттерворс вернулся?

– Да, миледи, в три часа утра… Господа еще спят.

– Как вы сказали?.. Господа?..

– Да, миледи, мистер Баттерворс вернулся ночью с двумя своими товарищами; один из них спит на постели, другой в качалке, а мсье спит в своей постели на куче подушек, взятых из будуара миледи.

– Что такое?

– Я только-что подавала им утренний завтрак: поридж, яичницу с ветчиной, жареную корюшку, маисовый хлеб, молочные лепешки с кленовым сиропом, мармелад, китайский чай и коньяк.

Леди Диана в возмущении выпрямилась.

– Попросите ко мне немедленно мистера Баттерворса!

Оставшись одна, она злобно швырнула подушки и пробормотала по-французски:

– Этот субъект становится невыносимым.

Мистер Баттерворс вошел растрепанный в оранжевом халате чемпиона по боксу.

– Хэлло, Диана, как поживаете дорогая?

Взгляд леди Дианы остановил его прыжок по направлению к кровати.

– Я узнала, дорогой мой, что вы привели вчера ко мне двух незнакомых мне людей. – Конечно… Боб Митчелл и Фредди Уайчмотт, мои товарищи по колледжу.

– Не принимаете ли вы мой дворец за семейный пансион?

– О, Диана, у вас здесь достаточно места для целого племени дикарей!

– Разве это причина, чтобы навязывать мне присутствие людей, которых я не знаю? Я вижу, дорогой мой, что вы долго еще не будете знать правил приличия. Ваше поведение начинает меня раздражать. Кстати, прочтите письмо. Я только-что получила его от графини Орсоло. Она жалуется на безобразное поведение вашей обезьяны. Это восхитительно!

Джимми прочел послание недовольной аристократки, разразился хохотом и объявил:

– Обесчещенная Беттина, или любовные похождения Отелло!.. Отличная тема для юмористического отдела газеты Херста. Диана… Признайтесь, что вас тоже это позабавило… Вы представляете себе Отелло, с головой возбужденного чиновника, нападающим на кошку старой Орсоло! Я дал бы двадцать долларов, чтобы присутствовать при этой идиллии!

– Во всяком случае вдова недовольна, и ваша обезьяна делает меня смешной.

– Это ничего, Диана… все равно она явится на бал, который вы дадите в ночь Искупителя.

– Бал?

– Дайте мне договорить, дорогая… Я узнал, что в Венеции всегда празднуют восемнадцатое июля – прекращение страшной эпидемии чумы, опустошавшей Венецию, в каком-то там году. B эту ночь все веселятся до потери сознания. И вот мне и моим товарищам, и нескольким благородным венецианцам, с которыми я вчера пил за ваше здоровье в баре «Даниэль», пришла в голову идея. Мы решили посвятить вас в догарессы. – В догарессы?

– Да, отличная мысль, не правда ли? Там были лучшие представители золотой молодежи лагуны. Большой Барбариджо, имевший среди своих предков двух дожей и работающий на мельницах Стюкай, чтобы зарабатывать себе на хлеб, граф Эриццо – старый герой итальянской авиации, прекрасный Фоскарини, вам должен быть знаком его смуглый профиль римского сенатора; на прошлой неделе, когда вы проезжали под мостом de la Paille, он бросил в вас розу… И многие другие, которых я почти не знаю. Командор Лоренцетти, Троделетто, полковник Серезоль. Первоклассные шалопаи, моя дорогая! Нет, нет! Дайте мне договорить, Диана! Все эти люди вас знают и восхищаются вами. Ваша история с принцем Селиманом и трагедия, пережитая вами в вашем шотландском замке, воспламенили венецианцев. Они считают вас самым прекрасным цветком в оранжереях Готского альманаха и самым редким образцом из галереи интернациональных великосветских дам. Они в восторге от моего предложения и считают вас достойной быть посвященной в догарессы. Ведь это замечательно, Диана. Конечно, все расходы посвящения – за мой счет. Бал во всю. После бенгальского огня с Джудекки вас посвятят в догарессы. Между прочим, телеграфируйте немедленно в Париж, чтобы вам выслали пурпуровое манто, подбитое горностаем. Вы должны походить на одну из догаресс Веронеза, написанную на плафоне во Дворце Дожей. Понимаете, дорогая? Старейшина бала посвятит вас в догарессы. Вы изберете дожа по вашему желанию. Меня, конечно, не коронуйте. Я вне игры. Я буду в Совете Десяти, десяти тысяч долларов, которые я выброшу на лимонад, фонарики и ужин.

Леди Диана слушала Джимми, удивленная и обезоруженная. Как рассердиться на этого большого ребенка, плохо воспитанного, соединяющего самым удивительным образом великолепные жесты и отвратительные манеры! Она разрешила Джимми поцеловать себя и весело проговорила:

– Ну, что вы за безумец, Джимми! Я догаресса? Я об этом и не думала.

– Я тоже. Меня надоумил Уайчмотт, рассказав мне, что он нашел сходство между вами и святой Екатериной из палаццо Дожей, которая мистически обручилась с дожем Франческо Донато. Вот от куда зародилась мысль посвятить вас в догарессы. Мы начали со списка приглашенных. Это будет страшно занимательно. Голубая и красная кровь перемешается, и подлинные аристократы XIII-го столетия смешаются с выскочками ХХ века… Да, кстати, не забыть бы пригласить мистрис Эскмор; Я видел ее вчера в обществе лорда Монтегю Батсмана.

Леди Диана удивилась.

– Как, неужели и она здесь?

– Да, я даже разговаривал с ней. По своему обыкновению она наговорила мне гадостей об американцах, которых она находит глупыми, и эгоистами, дурно воспитанными. Чтобы отомстить, я рассказал ей маленькую историйку. Держу пари, что вы ее не знаете… Одна дама посетила исторический фрегат, которым командовал Нельсон при Трафальгаре. Офицер показал ей большую медную пластинку, прибитую на мостике, и объяснил ей: «Здесь, сударыня, пал Нельсон во время морской битвы». Тогда дама простодушно заявила: «Это меня нисколько не удивляет, лейтенант; только-что, проходя наверху, я сама чуть не разбила себе лицо». Мистрис Эскмор соблаговолила найти это забавным и воскликнула: «Это конечно, была американка?» «Нет сударыня, – вежливо возразил я, – эта дама ваш лучший друг, мистрис Б»

Джимми взял бисквит со стеклянного подноса и спросил:

– Теперь, Диана, скажите, кого вы изберете дожем?

Диана неопределенно махнула рукой.

– Еще подумаем.

– Я знаю, что сейчас у вас имеется три вздыхателя, уцепившихся за вашу колесницу. Они только и ждут, чтобы сбросить меня с моего сидения.

– Оставьте их в покое, Джимми!

– Кто из них будет избран Анри де-Мантиньяк, сэр Реджинальд Деклинг или Эрих Краузе? У кого больше шансов – француза, английского дипломата или немецкого промышленника?

– Я пока ничего не знаю. Я пригласила их сегодня вечером обедать у Монтэна, может быть за десертом я решу этот вопрос. Во всяком случае, Джимми, я вам даю отпуск до полуночи. Отправляйтесь развлекаться с вашими друзьями. Тем временем я подумаю о моих трех вздыхателях и обсужу их сравнительные достоинства.

* * *

Монтэн – наиболее известный владелец ресторана в окрестностях Сан-Тровазо. Беседки его сада – приют венецианской богемы, смакующей там Zuppa di verdura[25] сдобренный головокружительными парадоксами, широковещательными воззваниями нео-футуристов и шумными спорами об ирредентизме.

В этот вечер леди Диана обедала в обществе своих трех вздыхателей: француза, немца и англичанина. Месье де Мантиньяк – холодный, прекрасно владеющий собой, скупой на жесты и порывы, являл собой полный контраст с твердо укоренившимся представлением о парижанине, как о существе экспансивном, болтуне и юбочнике. Сэр Реджинальд Деклинг – пылкий, решительный и язвительный. Доктор Эрих Краузе-меланхолически влюбленный, ганноверский дворянин, скрывающий за своими ясными голубыми глазами стальную волю.

Мантиньяк, культурный рантье, посещал Венецию, как артист и дилетант. Сэр Реджинальд Деклинг, атташе министерства иностранных дел, занимался в Лидо плавательным спортом B промежутке между двумя дипломатическими миссиями. Краузе, миллионер-промышленник, начиненный иностранными банкнотами, продавал итальянцам тяжелые орудия.

После обычных банальностей леди Диана повернулась к Деклингу и заметила:

– Ужасная история, это убийство лорда Стэнли в Каире, не правда ли, Реджинальд?.. Мой муж представил его мне в Букингемском дворце. Он был тогда только-что назначен верховным комиссаром Египта и казался очень довольным… Видно, ему суждено было погибнуть на земле Фараонов.

– Да, леди Диана, это восстание действительно возмутительная история. Положение, по-видимому, становится угрожающим. Телеграмма из Лондона сообщает, что флот Средиземного моря отправляется в Александрию.

Эрих Краузе посмотрел на Деклинга с иронической улыбкой.

– Ты сам хотел этого, Жорж Данден![26] И, гордый своим знанием Мольера, немец прибавил: – Еще немного, и ключ к водам Красного моря окрасится кровью… Ба! Господство над путями в Индию стоит костей английского гренадера, как сказал бы наш покойный Железный канцлер[27]. Только вот ваши добрые союзники, французы, будут втихомолку подсмеиваться над вами… Ха, ха, ха!

– Простите, простите, – запротестовал Мантиньяк. – Отдать Египет египтянам – значит отдать и Алжир арабам, а это был бы конец нашему североафриканскому владычеству. Наши интересы связаны.

Леди Диана, потягивая кьянти, примирительно заметила:

– Лига Наций уладит все это.

Все три чичисбея искренне засмеялись этому замечанию, а Краузе проговорил:

– О, да, игрушка, изобретенная профессором истории, впавшим в детство… Забавная выдумка! Все-таки задачи ее благородны. Любовь к миру – прекрасная вещь и в конце концов она восторжествует.

– Все это верно, дорогая леди Диана… Но Лига Наций без санкций – все равно, что город без полиции. Кулачное право будет еще долго регулировать отношения народов. Все остальное – фантасмагория. Видели ли вы когда-нибудь толпу, способную мыслить? Направляли ли когда-нибудь массы силой логических доводов? Борьба за существование, жестокая между отдельными личностями, становится яростной между нациями. Поэтому Лига Наций, взывающая к добрым чувствам народов и пугающая их эфемерными санкциями, напоминает ребенка четырех лет, лепечущего псалмы посреди стаи голодных волков.

– Вы меня пугаете, Эрих.

– Нет же, мой друг… Если бы вы не были невольной жертвой утопистов, блеющих пацифистов и им подобных, вы не были бы так далеки от истины. К сожалению, претенциозные выходцы из университетов, страдающие расслабление или хитрые болтуны, едва окончившие первоначальную школу, торжественно объявляют свету мир, и сеют на своих избирателей манну пустых слов, приятных фраз и райских обещаний… Это или безответственные люди, или плохие актеры.

– В таком случае, вы предвидите после египетского восстания и другие конфликты? Немец выпрямился и продолжал:

– Конфликты? Но они у вас уже есть, между вчерашними союзниками.

Мантиньяк и Деклинг переглянулись. Француз с улыбкой заметил:

– Я вижу возможность только одного конфликта… В борьбе за завоевание сердца леди Уайнхем.

– Нет, нет! – серьезно возразил Эрих Краузе. – Долги! Военные долги… Должник никогда не любит своего кредитора. Американцы, объевшиеся европейским золотом – этот дядя Сэм, истинный победитель в войне, которому мы все платили по его грандиозным счетам. В один прекрасный день этот дядя Сэм, выродившийся Шейлок, должен будет открыть свои сундуки, чтобы вооружить армию и подготовить флот для борьбы на Тихом океане. И тогда наступит наш черед, нас, оборванцев старой Европы, прежних данников сокровищницы Вашингтона, обогащаться, за счет расходов заокеанского плательщика податей. И пока они будут объясняться с желтыми, мы любезно будем продавать по дорогой цене снаряды и мясные консервы, и посмотрим, во что им обойдется это подавление доведенного до отчаяния Востока.

– Какая безотрадная картина будущего, господин доктор, – сказал Мантиньяк. – Можно подумать, что эти мрачные предсказания доставляют вам личное удовлетворение. Немец выпрямил свой атлетический стан и продолжал:

– Личное удовлетворение, месье, нет… Но Германия – не страна химер… Все государственные мужи Германии были «Realpolitiker»[28]. Вы понимаете точный смысл этого слова? В наших бесплодных долинах от Вислы до Эльбы, на нашей неприветливой земле, люди научились бороться лицом к лицу с действительностью. Вы же, представители латинской расы, выросшие под ясным небом, охотно отворачиваете головы, когда судьба собирает на горизонте тучи. Мы, немцы, мы духовные сыны Гегеля. Мантиньяк покачал головой:

– Что вам ответить, господин доктор? Как восстать против логики ваших доводов? Возможно, что вы сыны Гегеля, но мы, бесспорно, сыновья Самсона. Далила заставила нас потрясти храм, чтобы задавить филистимлян, и на наши головы упал кирпич. К несчастью у Далилы длинные зубы и английский акцент. Если бы англосаксы были лишены всякого воображения и всякого психологического чутья, они не посеяли бы ненависти к себе в нации ставшей столь же жертвой своих союзников, как и врагов. – Не возмущайтесь, Мантиньяк, проворчал Деклинг, – через десять лет вы не увидите ни одной марки от немцев, и мы не получим ни одного франка из французской казны… Что касается плана Даунса и соглашения о военных долгах, они будут использованы, как простая оберточная бумага.

– А вы Реджи, чей вы духовный сын? – спросила леди Диана, кладя руку на руку Деклинга.

– Меркурия, дорогой друг. Я хочу сказать, бога коммерции…

– И воров[29]?

– Если хотите, Диана, потому что коммерция так же относится к воровству, как мускулы к костяку. Разве может нация лавочников иметь другой идеал, кроме преклонения перед алтарем золотого тельца?

Мантиньяк подтвердил:

– Сэр Реджинальд прав. И, так как мы обмениваемся горькими истинами, я напомню ему, что для его соотечественников золото было всегда ценнее крови. Они это доказывали с 1914 года по 1918 год.

Леди Диана удивленно подняла брови.

– Каким образом?

– Великая война не продолжалась бы и года, если бы Англия не снабжала косвенно врага через нейтральные страны… Но нужно было выбирать! Короткая война и парализованная торговля… Или же: процветание торговли и долгая война. Задумывались ли вы когда-либо над этим, леди Диана? Думали ли вы когда-нибудь, что мистер Броун, английский промышленник, зарабатывал миллионы на продаже хлопка голландцам и шведам, переправлявшим его немцам, в то время, как сына Броуна, солдата убивали на фронте фактические клиенты отца? Какой трагический вопрос для делового человека – пятьсот процентов чистой прибыли или шкура сына?..

Сэр Реджинальд Деклинг цинично рассмеялся.

– Это как раз то, что только-что сказал и я, леди Диана. Наши соотечественники без малейшего колебания принесли своих детей в жертву Stock Exchange[30]. Дело всегда есть дело.

– Мне холодно от вашего цинизма, Реджинальд.

– Почему вы хотите, чтобы действительность была утешительной? – спросил Мантиньяк. Оптимизм – это диабет легковерных умов, подслащающих человеческую уродливость. Что действительно возмутительно, это ужасное предательство цивилизованного мира. Стараясь обмануть самих себя, они спекулируют на благородстве и великодушии народов, скрывая под мантией альтруизма руководящую ими жадность… Вы еще полюбуетесь на действия Англии в Египте. На феллахов посыплется дождь из пуль. Это отучит их захотеть быть счастливыми без разрешения Колониального Правительства. Националисты из Какра будут взывать ко всему миру, который прольет по этому поводу крокодиловы слезы.

Комментарии Мантиньяка были прерваны приближением факира, ходившего от стола к столу с его ясновидением.

– Позовите его, попросила леди Диана, – Я обожаю предсказателей за то, что в их прорицаниях нет ни слова правды. И потом, каждый встречал в своей жизни цыганку или ясновидящую, которая предсказала ему удивительнейшие вещи.

Факир поклонился леди Диане; он носил индусское имя Хананати, но сэр Реджинальд Деклинг подозревал, что его родиной скорее были окрестности Яффы.

– Читаете ли вы по руке? – спросила леди Диана.

По лицу шарлатана промелькнула недовольная гримаса.

– Нет, сударыня… Рука ненадежна. Я попрошу у вас какой-нибудь предмет, с которым вы никогда не расстаетесь.

Леди Диана дала ему свое обручальное кольцо. Хананати сжал его между ладонями и замер в искусственном трансе. Затем, стоя сзади леди Дианы, он пробормотал:

– Я вижу вас среди песчаных дюн у подножья пирамид.

– Дальше?

– Это все.

Мантиньяк саркастически заметил:

– Не предсказываете ли вы судьбу по звездам?

– Я ясно видел госпожу среди диких, с пирамидами и сфинксом на горизонте. Я не могу больше ничего добавить.

– Дайте ему десять лир… Это больше не стоит.

Факир удалился. Леди Диана наклонилась к сэру Реджинальду и заметила:

– Любопытно все же. Перед появлением этого факира мы говорили о восстании в Египте, а вчера вечером я думала о лорде Стэнли.

– Простое совпадение.

– Очевидно, тем более, что у меня нет никакого человеческого резона отправляться сейчас на берега Нила.

Обед закончился. Леди Диана и ее рыцари вышли из ресторана и отправились пешком к каналу Джадекки, где Беппо ожидал их в гондоле с химерами. Немец сел направо, англичанин налево, а француз – у ног леди Дианы.

– Мои друзья, мы имеем право теперь поболтать, после наших, столь мрачных предсказаний относительно будущих судеб человеческого рода. Я хочу задать вам вопрос: в ночь Искупителя я даю у себя бал, на котором должна буду избрать дожа. Если я изберу одного из вас, будут ли остальные ревновать?

– О, – вскричал Мантиньяк, – мы подходим к вопросу квадрата гипотенузы в области любовной геометрии. Из-за ревности пролилось не мало чернил, дорогой друг.

– Не говоря уже о словах, – пробормотал Деклинг.

– И пощечинах, добавил Краузе. Так как ревность – прямое следствие любви, как гром – прямое следствие молнии, то предусмотрительный человек ввинчивает в своем сердце громоотвод.

– Ревность – это внимание, оказываемое ревнивцем той, которую он любит, – заключил Деклинг.

Леди Диана живо возразила:

– Да защитит меня небо от внимания, похожего на букет из чертополоха. К тому же, мой дорогой Реджи, я думаю, что вы слишком большой альтруист, чтобы завидовать счастью других.

– Так говорят. На самом же деле счастье других напоминает запах хорошего жаркого, – он невыносим после того, как сам наелся.

Леди Диана погрузила кончик своего пальца в темную воду и продолжала:

– По-моему, ревность, это проявление инстинкта собственности. Некоторые не допускают, чтобы другие получили закладную на тело, которое принадлежит им.

– Голос права собственности!

– Я ожидала вашей реплики, Мантиньяк. Но вы преувеличиваете, сравнивая любовь с гипотенузой.

– Вы бы предпочли сравнение с биссектрисой тупого угла?

Мантиньяку не суждено было получить ответ.

Беппо, вместо того, чтобы обогнуть мыс таможни, пересек улицу Спасения, проходящую вдоль величественного здания церкви святой Марии. При входе в Большой канал они заметили моторную лодку, управляемую человеком в серой фетровой шляпе, непромокаемом пальто и светлых замшевых перчатках. Элегантный рулевой заметил гондолу вовремя, чтобы не столкнуться с ней, но слишком поздно, чтобы не обрызгать ее. Тогда, держа левую руку на руле, а правой быстро сняв шляпу, он повернулся к леди Диане и крикнул по-итальянски:

– Я прошу у вас, сударыня, тысячу раз извинения.

Через несколько минут белое пятно его плаща скрылось в темноте. Сидевшие в гондоле ограничились испугом и несколькими каплями воды на пальто. Беппо выругался. Сэр Реджинальд воскликнул:

– Что за болван! Он мог перевернуть вашу гондолу.

Краузе прибавил:

– Следовало бы запретить движение моторов в восемьдесят лошадиных сил. Венеция создана не для того, чтобы моторные лодки бороздили ее каналы.

Мантиньяк наблюдал за леди Дианой. Непредвиденная неприятность, казалось, не произвела на нее особенного впечатления. Повернувшись к гавани святого Марка, она старалась рассмотреть исчезнувшую лодку, белый метеор, промелькнувший на окутанном сумраком канале.

– Вас занимает рулевой таинственной лодки? – спросил Мантиньяк вполголоса. По-видимому он угадал мысль леди Дианы, так как у нее вырвался нетерпеливый жест и, обращаясь к гондольеру, она спросила:

– Беппо, что это за лодка? Вы успели рассмотреть ее?

– О, да, синьора… Я знаю ее… Она называется «Беатриче» и останавливается где-то возле морского клуба.

– Кому она принадлежит?

– Не знаю, синьора.

– Тогда везите нас скорее домой.

Гондола причалила. Леди Диана быстро соскочила на ступеньки и сказала:

– Извините меня, мои друзья… Я чувствую себя не совсем хорошо… Беппо отвезет вас, куда вы прикажете… До свиданья.

Леди Диана не дослушала прощального приветствия своих поклонников. Она быстро пересекла внутренний двор палаццо, обсаженный деревьями, поднялась в свою комнату и позвонила горничной.

Появилась Эмма.

– Вернулся мистер Баттерворс?

– Да, миледи. Мистер Баттерворс собирается брить Отелло.

Леди Диана поспешила в библиотеку и застала там Джимми.

Вооруженный механической бритвой, кисточкой и мылом, он держал Отелло между ногами.

– О, Диана! – весело воскликнул он. Уже вернулись? Как раз вовремя. Вы мне поможете держать эту проклятую мартышку, пока я сделаю ей физиономию первого любовника, выскочившего из Drury Lane[31].

Леди Диана схватила кисточку и мыло, чтобы выбросить их за окно, и раздраженно воскликнула:

– Вы мне надоели с вашей мартышкой! Положительно, у вас столько же чутья, сколько у сеттера, набитого соломой… Послушайте… Минуты, даже секунды дороги… Знаете ли Вы моторную лодку, под названием «Беатриче»?

– Нет.

– В таком случае садитесь в мою лодку и отправляйтесь на поиски. Интересующая меня лодка белого цвета, и на носу у нее развевается маленький треугольный флаг со звездой. Я хочу знать имя человека, управлявшего ею сегодня в одиннадцать с половиной часов вечера, когда он чуть не опрокинул нас на улице Спасения. Вы поняли, Джимми?

– Вы хотите дать встрепку этому идиоту?

– Да.

– Рассчитывайте на меня. Если я найду его, я разобью ему челюсть в один миг.

– Воздержитесь от этого. Я сама научу его вежливости. Я хочу только знать его фамилию и адрес. Он направлялся в сторону святого Марка. Обыщите гавань. Отправляйтесь вплоть до Лидо, если понадобится. Возможно, что он оставил свое судно у моста Excelsior. Одним словом, не возвращайтесь, не исполнив поручения… Джимми, я рассчитываю на вас!

Несмотря на многие недостатки, Джимми был услужливым любовником. Через несколько секунд Отелло, с влажной еще от мыльной пены мордой, полетел в клетку. Джимми промчался через парадную лестницу с ловкостью истого спортсмена. Одним ударом руки он отвязал «Тритона», отказавшись от услуг механика.

– Если вы направляетесь в Лидо, будьте осторожнее в проходе Дорффиело. Направо мертвая лагуна. Следите за фонарями набережной.

– Не беспокойтесь. У меня достаточно горючего?

– Да, сударь. Вы далеко едете?

– Если понадобится, то в Триест. Отдай конец!

Мотор загудел. За кормой по темной воде потянулся светлый след «Тритон» повернулся носом к мосту Академии.

Тем временем леди Диана, сидя у окна своей комнаты, наблюдала за мотором, увозившим Джимми. Джимми отправлялся не для завоевания чаши Грааля[32], а по следам человека, властный профиль которого промелькнул перед леди Дианой. Мягкий тембр его голоса все еще звучал у нее в ушах, заставляя дрожать в ее душе какую-то смутную надежду.

Глава III

Леди Диана лежала одетая, на своей кровати на низких ножках. Голубое плюшевое одеяло, с вышитыми серебром узорами, было не смято. Лунный свет, проникавший через открытые окна, осторожно поглощал тени комнаты. Уже можно было различить главные силуэты на картине Пальма Старшего[33], стоявшей на золоченом столике у стены и безделушки, блестящие, как ракушки стеклянного аквариума Людовика XIV.

Было четыре часа утра. Джимми еще не возвращался. Леди Диана подавляла свое нетерпение, стараясь уснуть, но сон не приходил ни к ее истомленному, вздрагивающему телу, ни к мозгу, в котором беспорядочно бродили мысли, как дочери Вотана в вечер великих битв. Леди Диана старалась прийти в себя. Но тщетно. Откуда это волнение? Откуда эта непонятная лихорадка? Ведь незнакомец, на которого она обратила внимание, был просто спешащий куда-нибудь венецианец, или проезжий турист, вообще человек, ничем не отличающийся от большинства остальных людей… И все-таки? Много раз за свою, богатую приключениями, жизнь она сталкивалась с красивыми молодыми людьми, существами, зажигавшими внезапные желания в душе чувствительных женщин… Но она никогда не соблаговолила подарить им тайную мысль о них или дар молчаливого призыва. Почему же в этот вечер она ждала так беспокойно возвращения своего добровольного посыльного?

В утреннем рассвете обрисовывались окрестные колокольни. Небо отражалось в спокойной, болезненно бледной воде Большого канала, и на золотых щеках шара таможни мелькали первые лучи восходящего солнца. Вдруг послышался отдаленный шум мотора. Леди Диана вскочила и наклонилась к окну. При повороте у святого Тома, перед дворцом Вальби, скользил «Тритон». Джимми стоял у борта с непокрытой головой. Леди Диана сделала ему знак. Он помахал платком. Скоро быстрые шаги Джимми прозвучали в коридоре. Он вошел в комнату.

– Hy?

– Ах, дорогая, у меня замерзли руки! На воде свежо, вы знаете… Дайте мне немного brandy[34].

– Бедный Джимми!.. Вот, пейте.

Джимми залпом опорожнил стакан, потер ладони и воскликнул полусерьезно, полушутя:

– Досталось же мне с вашей «Беатриче». Следующий раз я найму сыщика; пусть он отправляется вместо меня рыскать по каналам.

– Вы узнали?..

– Подождите, Диана… Дайте мне начать сначала. Вы мне сказали, неправда ли, что таинственная лодка отправилась в сторону святого Марка? Вы только послушайте. Я проезжаю вдоль гавани. Я разглядываю яхты, стоящие на якоре у Морского Клуба, брожу вдоль моста Даниэли. «Беатриче» нет. Я отправляюсь к швейцару гостиницы… Он ничего не знает… Спрашиваю буфетчика в баре… Он говорит мне: «А, лодка, которая так воняет? Она, кажется принадлежит испанскому гранду, живущему в Лидо». Я снова вскакиваю в «Тритон» и направляюсь в Лидо. Не зная проходов, я ошибаюсь и сажусь на мель против островка Сан-Серволо. Замечательное местечко! Там содержался в сумасшедшем доме какой-то ненормальный, завывавший как старая дева у дантиста. Одна из лодок, Эксцельсиор–Паласа, проходившая мимо, заметила мои сигналы и вытащила меня из ила… Сто лир на чай, и я снова в пути и подъезжаю к Паласу… «Беатриче» не видно. Спрашиваю служащих; сторож говорит: «А, моторная лодка с черной звездой? Она была здесь вчера вечером. По-моему, она принадлежит оптовому торговцу железом из Триеста». На всякий случай я поднимаюсь в Эксцельсиор, осматриваю террасу, бар, танцевальный зал и возвращаюсь на моторе обратно к главному порту Лидо. Никаких следов испанского гранда-торговца железом. Лакей гостиницы говорит мне: «А, лодка, которая мчится, как адская машина? Мне сказали, что она принадлежит богатому египтянину, который временно живет во дворце Сивран. Мне не оставалось ничего другого, как повернуть обратно в Венецию и разыскивать на Большом канале палаццо Сивран, чтобы, наконец, установить точно личность этого испанского гранда-торговца-египтянина. Час был не совсем удобный, чтобы беспокоить обитателей палаццо. На мое счастье там было маленькое собрание, – человек шесть-семь, сидели на балконе первого этажа. Они наблюдали, как я кружился под их окнами. Один из них любезно окликнул меня:

– Вы потеряли что-либо в канале, не нужно ли вам свечки?

Я повторил свой вопрос уже в четвертый раз.

– А, «Беатриче»? К сожалению, не знаем. Но если у вас есть желание выпить коктейль, не стесняйтесь.

Вдруг кто-то наклоняется и кричит:

– Это вы, Баттерворс?

– Да, я.

Я узнаю большого Барбариджо. Он спрашивает меня, смеясь:

– Что вы здесь делаете один и так поздно? Если вы ищете Дездемону, то она режется в бридж в соседней loggia в обществе Яго.

Я прошу Барбариджо спуститься ко мне и задаю снова тот же вопрос.

– Судно с черной звездой на флаге… – говорит он, – я видел его как будто… но оно, по-видимому, не принадлежит ни испанскому гранду, ни торговцу железом, ни египтянину. Я часто видел его на якоре на углу улицы святого Луки и Фюзерно. Вам, несомненно, удастся видеть его между площадью Manin и кварталом Сан-Фантин… Там вы получите точные сведения о нем.

Я благодарю Барбариджо. Он окликает меня:

– Я, право, не любопытен, но все же хотел бы знать, почему вы обыскиваете Венецию в два часа ночи, чтобы найти неизвестный мотор?

– Его владелец забрызгал меня грязью сегодня вечером. Я собираюсь учить его вежливости при помощи кулака в подбородок.

– Ах, эти американцы!

Мой мотор гудит, я снова отправляюсь в путь. Проезжаю дворец, Дандоло и Лоредан. Вот и улица святого Луки. Черный проход, усеянный гондолами. Я толкаю одну, задеваю другую, прыгаю на бак, полный корзин с томатами и огурцами, прохожу под двумя мостиками площади Manin, проезжаю богадельню. В сумерках эта улица производит впечатление чего-то зловещего. Обстановка, достойная времен, когда эти condottieri[35]… Вдруг… Держитесь, Диана, я узнаю «Беатриче», стоящую на причале у лестницы двухэтажного дома с двумя окнами под железной решеткой и с низкой дверью… Представьте себе les Plombs[36] в миниатюре. Света, конечно, нигде нет. Тогда я прыгаю в «Беатриче», осматриваю ее в надежде найти где-нибудь имя ее владельца. На всякий случай я захватываю вот эти реликвии. Может быть это поможет разыскать его собакой ищейкой. Вот они!

Джимми положил на голубое одеяло леди Дианы замшевую перчатку, номер газеты «Secolo» и спичечную коробку. Леди Диана с интересом рассматривала предметы. Она вздохнула:

– Как можно угадать чью-либо фамилию по всему этому?

– Применим дедуктивный метод детективов. Человек курит. Он итальянец и покупает перчатки в Лондоне. Постойте-ка, на полях газеты что-то нацарапано: Mercoledi, 5 ore. В среду, в пять часов… Вы видите, что он итальянец.

– Все это не дает нам ни его фамилии, ни его адреса. Разве предположить, что он живет в доме, похожем на тюрьму.

– Не прерывайте, Диана, я не рассказал вам самого любопытного. В то время, как я похищал эти сувениры из таинственной лодки, наверху из слухового окна показалась женская головка. Я сказал себе: «Субретка, отлично! Дам на чай и все узнаю…» Я окликаю ее как могу лучше по-итальянски: «Scusi, signorina»[37]. Грубый голос отвечает:

– Что вы там делаете в этой лодке?

Темнота обманула меня. Это был мужчина. «Владелец лодки дома?» – спрашиваю я. – Нет, зачем он вам? – «Я хотел бы узнать марку его мотора. Кому принадлежит это судно?» – Это вас не касается, убирайтесь вон – «Tante graziel благодарю вас! Thak you, old-top!» И на этом коротком диалоге ставни слухового окна закрылись. Голова исчезла, как кукушка в деревянных часах. Я все же успел рассмотреть лицо моего собеседника. Диана, вообразите, это был священник. Если не священник, то во всяком случае какой-то церковный служитель, в черной сутане. Неправда ли, странно? Что делал ваш элегантный рулевой в три часа утра у священника? Красивая женщина удивила бы меня меньше, чем появление этого мрачного Бартоло. Я видел в нью-йоркском театре «Севильского цирюльника»; у опекуна маленькой Розины была такая же пасть, длинная и костлявая, и голова голодного осла. Но так как я не собирался скандалить в этот неподходящий час, я отправился дальше и устроил засаду вокруг улицы Фюзери. Там как раз стояла гондола со старым felze, дырявым, как решето. Я прячусь за этим кожаным забралом и через дырки наблюдаю за домом. Время идет. Я слышу, как на колокольне Сан-Фантино бьет четыре часа. Мое стояние на карауле в гондоле, пропитанной плесенью, становилось не особенно романтичным. Я напрасно старался убить время, вызывая в памяти современниц Gozzi[38], с их вызывающими мушками и платьями, напоминающими корзины, когда-то сидевших на этой старой скамье. Все напрасно. Меня тошнило от проклятого запаха плесени. Принужденный созерцать этот мрачный дом, с его кое-где разрушенным фасадом, с черными пятнами решетчатых окон, я уставал от напряжения, и мне мерещилась на нем больная девушка с лицом, усеянным угрями. Низкая дверь открылась, и рот молодой девушки неожиданно выплюнул тень, которая спустилась по лестнице, перескочила через лодки, приблизилась к набережной и исчезла в уличке. Сначала я принял эту тень за незнакомца. Но сейчас же успокоился. «Беатриче» была на прежнем месте. Наконец, устав напрасно ждать, я пересек Большой канал и вернулся в Реццонико. Вот вам мое времяпрепровождение, Диана.

Джимми рассеянно играл с коробкой спичек.

– Послушайте, Диана, я надеюсь, вы не влюбились в этого типа?

– Я? Влюблена?.. Знаете, Джимми, ваши шутки довольно дурного тона.

– Я просто думаю, что с вашей стороны было бы не очень мило заставить меня помогать вам в розысках моего соперника.

Леди Диана пожала плечами, с чудесной легкостью притворства, свойственной всем женщинам мира, и, приняв вид оскорбленной невинности, заметила:

– Соперник? Как можете вы, Джимми, бояться кого-нибудь? Вы, имеющий все, чтобы нравиться: молодость, красоту и богатство!

Джимми развалился на краю постели и протестовал не особенно горячо:

– Не издевайтесь надо мной, дорогая. Вы преувеличиваете.

– Но я не шучу. Я говорю правду.

Тогда, окончательно убежденный и полный гордости, Джимми выпрямился, машинально поправляя галстук.

– Идите спать, Джимми, заявила Диана. Мы поговорим об этом завтра.

Джимми поцеловал ее и вышел. Леди Диана зажгла лампу у изголовья кровати. Меньше, чем когда-либо, сон соблазнял ее. Три реликвии «Беатриче» были здесь, рядом с ней. Никогда экзальтированный пилигрим не созерцал более напряженно останки святого. Она больше не пыталась бороться с чарами незнакомца, который целую ночь плел вокруг нее сетку своей невидимой паутины. Ее глаза попеременно переходили с одного предмета на другой: она пыталась разгадать эту душу сквозь слова, написанные карандашом на заголовке газеты; понять эту сильную волю, судить о ней по четкости букв, проникнуть в сущность его «я». Он, по-видимому, человек сильной воли, если только ясный тембр его голоса не обманывает.

Бледная солнечная заря обволакивала уже комнату, кладя блики на вазы и жилки света на разноцветное стекло. Далекая сирена пароходика свидетельствовала о пробуждении города. Но леди Диана оставалась безразличной к первым признакам наступления дня. Она была не одна в комнате, она мысленно разговаривала с угадавшим ее вопросы собеседником. И этот призрак воплощался для нее в образах перчатки, газеты и спичечной коробки.

* * *

Ежедневно, в половине седьмого вечера, графиня Мольтомини собирала обычно свой двор, у «Флориани». На столе, окруженном железными стульями, вырастали бутылки портвейна. Вдоль площади святого Марка ложились тени от новой Прокурации. Голуби, уставшие от фотографирования толпы кретинов, закармливавших их кукурузой, возвращались в свои гнезда, под каменными карнизами. Они исчезали густыми и шумными стаями, как листья, унесенные порывом ветра. Между тем, под галереями бесчисленные туристы толпились перед витринами, восхищаясь разноцветной кожей, лунным камнем, маленькими алебастровыми львами и позолоченными ртутью гондолами-чернильницами.

В этот вечер графиня Мольтомини восседала с леди Дианой с правой стороны и маркизой д›Антреван слева от себя. Командор Лоренцетти ел мороженое, а Троделетто пил вермут с содовой водой. Они обсуждали последний роман Жоржа-Мишеля: «На Венецианском празднике».

– Прелестное воспроизведение города дожей, – сказал Троделетто. – Этот французский писатель всесторонне обрисовал наш город с тонкостью истинного мастера языка… Когда очарован красотой и прелестью Венеции, ей не изменяешь даже пером. Маркиза д›Антреван заметила:

– Жорж-Мишель честно заплатил свой эстетический долг. Я нахожу, что мы, иностранцы, мы все должники прекрасной и великодушной Венеции, безвозмездно очищающей нас лучами своей ясной и чистой красоты. Прочтите Андре Сюпресса… Разве он в своем «Путешествии кондотьере» не создал пышного гимна в честь несравненного города?

Мольтомини любезно поклонилась.

– Благодарю вас за моего предка, сражавшегося за славу Венеции.

– Но сейчас, моя дорогая, она становится немецкой колонией. Немецкие туристы наполняют отели. У Пильсена лакей предложил мне вчера стул со словами: «Bitte schön, gnädige Frau!»[39]. У вас говорят уже не языком Гвидо да-Верона[40], а языком Макса Рейнгардта[41]. Мы приехали с озер. По дороге мы всюду встречали автомобили с маркой «Д»-4[42]). На вилле д'Эсте, у озера Комо, только и видишь представителей Саксонии и Вестфалии. Что за аппетиты, господа!

Командор Лоренцетти сострил:

– В таком случае, маркиза, это уже не аромат Барромейских островов[43], а воздух армейских казарм!

Мольтомини воскликнула:

– Полно, милый. Не говорите дурного о наших прежних врагах. Пробил час примирения на земле. Мир доброжелательным туристам. И, повернувшись к леди Диане, она спросила: – Почему вас больше не видно на Лидо, леди Диана? Вы не любите его?

– Почему же. Я люблю эту песчаную камбалу, выброшенную на берег моря, на которой растут олеандры и кабинки морских купален. И потом мода, господствующая в Эксцельсиоре, мне очень нравится. Из пижамы в вечернее платье, из купального костюма в смокинг, – это разрешение проблемы туалетов.

– Вчера, вечером, – сказал Троделетто, я был на благотворительном празднике. Там произошел довольно забавный случай. После полудня завсегдатаи дворца заметили лежащую на бархатной подушке пару изящных перчаток из белой лайки, очень маленького размера. Под перчатками была записка на английском языке следующего содержания: «Особа, которой принадлежат эти перчатки, охотно наградит своим поцелуем сегодня вечером в одиннадцать часов всякого, кто купит заранее билет. Место встречи у оркестра, цена билета десять лир. Вырученная сумма будет обращена на благотворительные цели города Венеции». Записка привлекла, конечно, бесчисленных любопытных, пожелавших уплатить десять лир. В продолжение вечера предположения строились без конца. Кому принадлежат перчатки? Очаровательной англичанке, или маленькой, хрупкой американке? Каково же было их изумление, когда ровно в одиннадцать часов, у оркестра появился добродушный толстяк в очках и объявил на прекрасном неаполитанском наречии:

– Я – владелец перчаток. Я купил их сегодня утром в магазине в Пассаже… Итак, чья же очередь?

Когда все, смеясь, стали протестовать, мистификатор, помахивая перчатками, проговорил:

– Послушайте, утешьтесь… Вы сделали доброе дело, не получив за него награды, значит вы прямо отсюда попадете в рай.

Леди Диана предложила всем папиросы и затем небрежно спросила графиню Мольтомини:

– Кстати, не знаете ли вы моторную лодку под названием «Беатриче»? Торопившийся рулевой этой лодки чуть не опрокинул вчера мою гондолу.

– «Беатриче»? Вы не знаете, Лоренцетти?

– Нет, мой друг.

– А вы, Троделетто?

– И я не знаю.

Леди Диана постаралась обратить свой вопрос в шутку:

– Значит никто в Венеции не знает этот таинственный корабль. Совсем летучий голландец с турбокомпрессором.

– Это судно не принадлежит никому из людей нашего круга, леди Уайнхем. По-видимому, это какой-нибудь проезжий иностранец.

– Иностранец, читающий Secolo и извиняющийся на отличном итальянском языке? – Вы меня удивляете…

– И посещающий похожий на тюрьму дом возле Сан-Фантино.

Командор Лоренцетти решительно заявил:

– Послушайте, дорогая леди Уайнхем, предоставьте мне 48 часов, и я берусь узнать имя этой таинственной личности.

– Я была бы вам очень признательна, мой дорогой командор.

Леди Диана простилась с графиней Мольтомини и отправилась в Реццоникко пешком через Проспект 22 марта. В семь часов вечера эта историческая уличка полна путешественников, торопящихся купить, до закрытия магазинов, раскрашенные открытки. Проходя мимо музыкального магазина, леди Диана услыхала последнюю новинку венецианского Pavillon›a, гнусаво передаваемую граммофоном. Она бросила безразличный взгляд на тонкие кремовые нити сталактитов Грота Кружев и равнодушно прошла мимо витрины antichita[44], где красовалась картина Карпаччо[45], написанная гарантированно прочными красками рядом со спинетом[46] из розового дерева с выломанными клавишами и сомни тельными мощами V века. Она повернула, наконец, к улице Сан-Самуеле, отказавшись от услуг гондольера. Беппо заметил ее уже и пересекал канал ей навстречу. Ничего не сказав, леди Диана села в гондолу. Всю дорогу она думала над последними словами Мольтомини. Неужели возможно, чтобы лучшее общество Венеции не знало владельца «Беатриче»? Не только лучшее общество, но и прислуга гостиниц, обычно хорошо осведомленная. В этом была загадка, раздражавшая ее, как личная обида. Она злилась на этого человека, как будто он умышленно возбуждал ее любопытство и скрывался с целью усилить ее желание узнать его. Она охотно бичевала бы свое тело и сердце, чтобы вернуть себе обычное хладнокровие. Но эти приступы возмущения были очень непродолжительны. Вот уже сутки, как она бьется над разрешением этой загадки. Утром она опрашивала слуг. В 12 часов она телефонировала секретарю Морского Клуба. В 6 часов вечера она поехала в кафе и подсела к столику графини Мольтомини с тайной надеждой найти, наконец, решение этого уравнения, данные которого заключались в брызгах воды, изящном приподнятии шляпы и трех словах извинения, брошенных вибрирующим голосом.

Гондола с химерами подошла к дворцу Реццонико. Леди Диана оторвалась от своих размышлений и посмотрела на пристань дворца. Вдруг она подскочила от изумления на своей скамье. Она заметила белую лодку, привязанную к верхнему кольцу. Это была «Беатриче», с черной звездой на флаге. Ее тонкий кузов мягко покачивался между колонками с гербами леди Дианы, как бы насмехаясь над ней. Возле руля сидел механик и читал. У леди Дианы страшно забилось сердце. Вдруг голос Джимми со второго этажа заставил ее поднять голову:

– Say…[47] Диана!.. Он здесь… Уже полтора часа мы вас ждем!.. И пьем flips[48], чтобы убить время!

Голова Джимми исчезла. У леди Дианы появилось желание взбежать по лестнице. Но она подавила этот порыв и медленным шагом прошла через внутренний двор дворца. Джимми спустился навстречу ей. Они встретились на первой площадке мраморной лестницы.

– Без шуток! – закричал он со своим детским энтузиазмом. – Он там… Он пришел в половине шестого, чтобы извиниться перед вами… Замечательный тип, дорогая!

– Его принимали вы?

– Да, мы познакомились без церемоний. Его зовут… постойте же… Анджело Ручини. Да, граф Ручини. Папское дворянство или корона из жести, этого я не знаю… Но он джентльмен… Я показал ему все наши владения… Гостиную, галерею, вашу комнату, мою…

– Джимми!..

– Ну, что?.. В его возрасте ему, наверное, уже случалось видеть комнаты красивых женщин… Он даже восхищался вашей картиной Пальма старшего, вашими орхидеями, генералом Линг-Тси, который не укусил его ни разу в икры, и Отелло, который испачкал ему рукав, и портретом моей матери, и моим серебряным кубком на Роттенбрайна. Одним словом, Диана, мы с ним, такие приятели, как если бы лет десять играли вместе в бейсбол! – Скажите ему, что я сейчас приду.

Леди Диана исчезла. Она быстро провела по лицу пуховкой, подкрасила перед зеркалом губы и вошла в библиотеку. Гость поднялся. Джимми представил очень официально:

– Дорогая леди Диана, разрешите представить вам моего друга, графа Анджело Ручини.

– Очень приятно, – проговорила Диана протягивая руку.

Ручини поцеловал ей руку и совершенно свободно заговорил по-английски с легким итальянским акцентом.

– Леди Уайнхем, я не могу забыть неприятную историю вчерашнего вечера. Мое извинение запоздало ровно на 24 часа. Верьте мне, я не ждал бы и десяти минут, если бы спешное дело не заставило меня продолжать путь в моей лодке, не знающей препятствий…

– Наводящей страх на гондольеров Большого канала, – пошутила леди Диана.

– Увы, леди Уайнхем, я не принадлежу к числу счастливцев, которые фланируют по Венеции. Я – последний представитель исчезнувшего здесь вида людей: венецианец, который всегда занят.

– Но я надеюсь, что у вас найдется немного времени, чтобы выкурить со мной папиросу?

Граф Ручини с вежливым жестом сел возле Дианы. Джимми, стоя перед столом, готовил новую порцию коктейля. В то время, как он осведомлялся у Ручини, какой коктейль он предпочитает, Manhattan или Сorpse reviver, леди Диана рассматривала своего гостя.

Она с первых же слов узнала приятный звук его голоса. Ручини принадлежал к числу мужчин, мимо которых не проходит равнодушно ни одна женщина. Он обладал кошачьей грацией и телом атлета. Еще молод, не больше сорока лет. Смуглая кожа южанина, прожившего долго под африканским солнцем, черные глаза, повелительный взгляд человека, редко испытывавшего чувство страха. Под хорошо сшитым светлым костюмом угадывались крепкие мускулы. И складки его бритого рта, обнажавшего при улыбке ослепительно белые зубы, таили железную волю. Он был одет изящно без претензий на шик. На мизинце у него было кольцо с гербом Ручини, и булавка розового жемчуга украшала его галстук; седеющие виски придавали мягкость его властному лицу, незабываемому лицу, с иронически прищуренными глазами и очень черными ресницами. – Так как первое наше знакомство произошло при не совсем обычных обстоятельствах, – сказала леди Диана, закуривая папиросу, – то я хотела бы знать, как вы меня нашли в этом дворце, где я живу всего два месяца.

– Я не думаю, что должен скрыть это от вас. Сегодня утром я встретил вашего гондольера Беппо. Он мне сказал, кто вы, и я узнал, что должен извиниться перед леди Дианой Уайнхем.

– Беппо говорил с вами?.. Вы купили его признание?

– Нет, Беппо просто оказал мне эту услугу. Мы с ним старые знакомые.

– Какое совпадение! Он служил у вас?

– Это не совсем точно. Он служил под моим начальством в иностранном легионе. Леди Диана, стряхивавшая пепел с папиросы, приостановила движение красивой руки. Она внимательно посмотрела на Ручини. Джимми перестал размешивать коктейль и воскликнул:

– Иностранный легион?.. Ах, как это интересно!

– Да, тринадцать лет тому назад я служил под Французскими знаменами… Сумасбродство или сердечная рана, если хотите, леди Уайнхем… Жест отчаявшегося влюбленного, ищущего забвения своей печали.

Джимми внимательно слушал. Присутствие ветерана знаменитого легиона, о подвигах которого он читал еще в колледже, необычайно интриговало его.

– Послушайте Ручини, расскажите нам об этом!

Леди Диана запротестовала.

– Джимми, что вы!

И, повернувшись к Ручини, она прибавила:

– Извините этого юнца, сударь, едва выскочившего из Массачусетса[49].

– О, Диана, к чему такие церемонии! Мы достаточно знакомы с Ручини. Если он служил в Французской армии, он может объяснить причину…

– Она была красива?

Венецианец не удостоил Джимми ответом, повернулся к леди Диане и, улыбаясь, заметил:

– Надеюсь, вы не заключили из всего этого, что видите перед собой дезертира, или удравшего с каторги преступника[50]. Я находился в обществе католического священника, настоящего русского князя и двоюродного внука султана. Но все это было давно. Теперь я временно живу в Венеции. Это мой родной город и, если вам угодно осмотреть какой-нибудь мало известный уголок, леди Диана, располагайте мной. Я был бы счастлив заставить вас забыть тот несчастный вечер, когда я помимо своей воли окрестил вашу красоту водою Большого канала.

Ручини встал, попрощался с леди Дианой и, провожаемый Джимми, сел в лодку. Через пять минут молодой американец вошел в библиотеку, где застал леди Диану, сидевшую в огромном кресле гаванской кожи в глубокой задумчивости.

– А, это вы, – проговорила она раздраженно. – Вы совершенно невыносимы в обществе, мой дорогой…Ваша несдержанность переходит всякие границы планетной системы!

– Послушайте, Диана, не стройте из себя особу, оторванную от маленьких историй нашего мира. Держу пари, что вы охотно хотели бы знать ту женщину, за прекрасные глаза которой этот малый поступил в легион.

– Конечно!

– Ага!

– Но это совсем не дает оснований задавать ему так прямо вопросы.

– Признайтесь, что мой Ручини совсем не плох.

– Да, он красивый мужчина. И с характером.

– Постойте, в этом ящике есть справочник венецианского общества. Сейчас мы увидим, кто он: авантюрист, купивший свой титул, или чистокровный аристократ. Посмотрим: Р… Раски… Ренье…Рюзолло… а! Ручини… ну, слушайте, Диана! «Семья Ручини. Переселилась из Константинополя, обосновалась в Венеции в 1125 г. В 1732 г. Карло Ручини был избран дожем. Последний представитель этого знаменитого рода – Анджело Ручини». – Ну, что я вам говорил? Джентльмен в сером костюме, пивший со мной коктейль и забрызгавший вас грязной водой, настоящий потомок дожа ХVIII века… Я надеюсь, дорогая Диана, что после всего этого у вас нет ни малейшего повода неприязненно относиться к нему. Я определенно заявляю вам, что он мне страшно симпатичен и, если вы не находите это неприличным, я приглашу его на обед на этой неделе.

Глава IV

Была теплая спокойная ночь. Гондола с химерами скользила по стеклянной поверхности неподвижной лагуны. Медленные удары весла Беппо покрывали легкой рябью это потемневшее зеркало, отражавшее мерцание звезд. Блестящий круг плыл над Венецией, напоминая ореол из незабудок и золота вокруг головы мадонны Фра Анжелико. Казалось, что земля, вдруг замершая, погрузилась в царство вечного покоя и тишины, и мир никогда больше не будет знать ложного волнения человечества, торопящегося жить. Неподвижные звезды блестели там и сям, как раскаленные добела цветы, отражавшиеся в аллеях водного парка. Ни малейший порыв ветра не долетал ни с Лидо, ни с Эвганейских гор. Воздух спал, убаюканный летаргией утихших стихий.

Леди Диана, легко одетая в опаловый крепдешин, прислонилась своим хрупким телом к шкуре белого медведя. Ручини, усевшись по-турецки на полу гондолы, курил, не двигаясь. Он наблюдал лицо своей соседки, освещенное фонарем гондолы, и любовался ее обнаженными плечами. На ее белой шее переливались огнями драгоценные камни.

– Ручини, – томно проговорила она, вы таинственный человек. Мы встречались уже четыре раза после того, как у вас явилась счастливая мысль посетить меня. Вы соблаговолили уделить мне несколько часов драгоценного для вас времени и посвятить меня в таинство скрытой и всегда новой красоты этого города. И все же у меня впечатление, будто я разговариваю с маской. Но время карнавала прошло, мой дорогой! Я разговариваю с вами с открытым лицом, а вы отвечаете мне через маску, Вы не считаете меня достойной большего доверия?

Дым папиросы Ручини медленно расплылся в ночном воздухе. Леди Диана увидела блеск его белых зубов, сверкнувших в молчаливой улыбке, которая означала признание, если только не скрывала недоверия.

– Это верно, леди Диана, я заслуживаю ваших упреков. Он помолчал минуту и прибавил: – Но я не ожидал их. Заслуживает ли моя скромная особа такого внимания с вашей стороны?

– Пожалуйста, без иронии. Ночь слишком спокойна, и мир кажется слишком усталым, чтобы предаваться томительным логическим рассуждениям. Мы не в обстановке салонов, где перебрасываются парадоксами и острыми словечками. Будем просты, как окружающая нас ночь; темнота благоприятствует откровенности. Я думала, что нас связывает настоящая симпатия. Но я ошиблась?

– Между двумя существами, как мы, леди Диана, симпатия невозможна. Есть любовь, или ненависть. Середина немыслима. И в данный момент мы точим наши кинжалы, если только не шлифуем будущие поцелуи.

Формула Ручини понравилась леди Диане. Она искренне рассмеялась и воскликнула:

– От любви до ненависти один шаг. Я жду вас у мостика судьбы. Но я предпочла бы, чтобы мой противник приподнял забрало. Я бы знала, какого рода оружие я должна приготовить.

– О, как, это опасно! Тайна – это та же кираса… и все же я повторю подвиг одного из моих предков, Альвизо Ручини, капитана, служившего под командой Бертольдо д'Эста. Во время осады Аргоса он привлек на себя выстрелы оттоманов, сняв свою каску.

– Мой друг, я ничего не знаю о вас, кроме того, что вы дрались вместе с моим гондольером против мавров!.. Кто же вы? Секретный папский камерарий, торговец хрусталем, завсегдатай игорного дома, или непризнанный поэт? Никто не знает…

– Ах, да… мои четыре года в легионе…

Патриций полузакрыл свои черные глаза и, казалось, погрузился во внутреннее созерцание своего потревоженного прошлого. Он вздохнул.

– Молодость! О, молодость! Сколько заблуждений совершается благодаря тебе! Теперь я могу рассказать вам это, леди Диана. Дело было более, чем пятнадцать лет тому назад. Потом великий ураган войны разметал засушенные цветы, локоны и любовные записки, и заставил забыть о любви.

Ручини умолк. Потом решительно начал:

– Женщина когда-то привела меня в вербовочное бюро легиона. Крепость Сан-Жан в Марселе, Сиди-Бель-Аббесе в Алжире, Таза в Марокко вот первые этапы сердца, раненого ударом веера.

– Я никогда не думала, что вас можно так легко уязвить.

– Когда-то я был таковым. Теперь на мне броня зрелости… В те времена я не мог противостоять очарованию той женщины, польки, которая, в ответ на мои объяснения в любви, садилась к роялю и силой гармоний укрощала пароксизмы моей любви. Я прозвал ее госпожой Орфей[51]. Она жила в замке, затерянном среди Карпат, на границе Галиции… один из тех замков, которые видишь только в иллюстрированных изданиях великих романтиков XIX века. Полуразрушенное здание среди соснового леса в хаосе долины, изрезанной оседавшими скалами. Как-то меня пригласили в Близники охотиться на волков. Это были самые яркие минуты моей жизни. Эта полька, я буду просто называть ее Линдой, занимающая теперь лишь небольшое место в моих воспоминаниях, играла моей страстью маленькими ударами коготков. В ответ на мои попытки признания, она уводила меня в музыкальную комнату, с огромными полукруглыми окнами, напоминавшую церковь, садилась в углу у рояля и играла баллады, ноктюрны и вальсы Шопена. Под влиянием романтической музыки мое сердце сжималось, как сердце кошки, чувствующей электричество близкой грозы. Линда играла, и тяжелые мелодии отдавались во мне, причиняя почти физическую боль. И когда я просил пощады, она поворачивалась ко мне, держа свои руки с длинными пальцами на клавиатуре и протягивала мне губы. Но едва я дотрагивался, как она отворачивалась, шепча: «Завтра, милый, завтра, мой любимый!» А на завтра пытка начиналась снова. Она мучила меня, неумолимая и желанная, далекая и возбуждающая, очаровательный палач в ореоле пепельных волос.

Однажды вечером, когда я умолял ее с искренностью, которая могла бы растрогать даже Лилит, она сказала мне таинственно: «Потерпи еще двадцать четыре часа, мой милый, Мои гости завтра уезжают. Ты останешься и будешь вознагражден по заслугам за твою любовь». Вы представляете себе мою радость! На следующий день я с огромным удовольствием наблюдал отъезд моих товарищей по охоте. Они простились со мной с веселыми улыбками и многозначительными пожатиями рук. Но я был слишком счастлив, чтобы обратить на это внимание. Я обедал вдвоем с Линдой. «Ты не ешь, – кокетливо упрекнула она. – Напрасно, мой мрачный возлюбленный, ты должен набраться сил, чтобы полнее вкусить счастье, ожидающее тебя».

Вечер тянулся бесконечно долго. Линда с каждым часом становилась обворожительнее. Перед огнем камина, в пустынной зале, она вдруг страстно поцеловала меня в губы. Головокружительный поцелуй заставил меня закачаться, как пьяного. Через час я был в ее комнате и познал то счастье, которого не бывает два раза в жизни. В продолжение двух недель я пережил незабываемые часы с моей прекрасной Линдой. Однажды утром к ней приехала одна из ее кузин, дочь варшавского профессора. Я был любезен с Людмилой. Любезен, но и только. Я был слишком поглощен моим счастьем, чтобы у меня могло явиться хотя бы малейшее желание флиртовать с ней. Но Людмилу как будто толкал какой-то демон. Хотелось ли ей позлить кузину, или же это было просто злое желание подорвать нашу любовь? Так или иначе, Людмила забавлялась флиртом со мной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Королева Андриатики – Поэтический титул Венеции. – Здесь и далее прим. переводчика.

Вернуться

2

Английское ругательство, соответствующее выражению «заткнись».

Вернуться

3

Итальянское проклятие.

Вернуться

4

Улица в Нью-Йорке.

Вернуться

5

Модные мюзик-холлы в Нью-Йорке.

Вернуться

6

Венеция.

Вернуться

7

«Откройте мое сердце, и вы увидите выгравированным в нем: Италия».

Вернуться

8

Итальянские макароны.

Вернуться

9

Нью-Йорк.

Вернуться

10

Знаменитые итальянские художники ХVI века.

Вернуться

11

Дождевой плащ цвета хаки.

Вернуться

12

Спортивные игры.

Вернуться

13

Клерикальная газета – орган Папского двора.

Вернуться

14

Готский альманах – сборник родословных всех аристократических родов Европы.

Вернуться

15

Резиновая жвачка, очень популярная в Америке.

Вернуться

16

Озеро на севере Италии.

Вернуться

17

Порт в Греции.

Вернуться

18

Знаменитая фабрика венецианского стекла.

Вернуться

19

Титул наследника английского престола.

Вернуться

20

Американский алкогольный напиток.

Вернуться

21

Маленькие пароходики.

Вернуться

22

Венецианский дож.

Вернуться

23

Корабль, на котором совершалось празднование обручения венецианских дожей с морем.

Вернуться

24

Светский кавалер.

Вернуться

25

Суп из зелени.

Вернуться

26

Цитата из комедии Мольера.

Вернуться

27

Бисмарк.

Вернуться

28

Придерживающиеся реальной политики.

Вернуться

29

В мифологии римлян Меркурий считался богом торговли и воров.

Вернуться

30

Лондонская биржа.

Вернуться

31

Театр в Лондоне.

Вернуться

32

Грааль (Saint-gral) – изумрудный кубок (чаша) Иисуса Христа, часто упоминаемый в поэмах рыцарских времен.

Вернуться

33

Венецианский художник XVI века.

Вернуться

34

Коньяк.

Вернуться

35

Итальянские партизаны.

Вернуться

36

Свинцовые камеры тюрьмы венецианской инквизиции.

Вернуться

37

Простите, барышня.

Вернуться

38

Венецианский драматург XVIII века.

Вернуться

39

«Пожалуйста, сударыня» (нем.)

Вернуться

40

Один из популярнейших современных итальянских писателей.

Вернуться

41

Знаменитый немецкий режиссер.

Вернуться

42

Германское общество моторов «Даймлер».

Вернуться

43

Острова, расположенные на Лаго-Маджоре в Италии, славящиеся своей богатой растительностью.

Вернуться

44

Антикварная лавка.

Вернуться

45

Венецианский художник XV-ХVI века.

Вернуться

46

Старинный музыкальный инструмент.

Вернуться

47

Послушайте!

Вернуться

48

Американский напиток.

Вернуться

49

Массачусетс – штат США.

Вернуться

50

Иностранный легион, несущий службу в Алжире, вербуется из иностранцев различных наций и сословий. При поступлении в него не спрашивают ни о прошлом, ни о настоящем имени, и потому в иностранном легионе много людей с темным прошлым и просто авантюристов.

Вернуться

51

Мифологический музыкант, силой своей музыки укрощавший диких зверей.

Вернуться