Владимир Марфин
Когда страна бить прикажет…

 «Я насадил тебя как благородную лозу, самое чистое семя;

как же ты превратилась у Меня

в дикую отрасль чужой лозы?»

Иеремия, 2, 21.

… Пулемётная очередь простучала совсем близко. Вслед за ней тут же рассыпалась вторая. Коротко защёлкали отрывистые винтовочные выстрелы. Пули завизжали, зацокали, метя стены, деревья, столбы, коновязи. Вскинулась, оборвав поводья, и повалилась, мелко дергая ногами, подстреленная лошадь. Кто-то громко и жалко завыл, вероятно, ужаленный пулей.

– Красные на хвосте! Уходим! Уходим! – закричал приведший банду бывший писарь полка Кирилл Голутвин, торопливо сдирая с плеч золотые поручичьи погоны. – Лиходеев! Дозорцев! Я вам говорю!

Казаки, дробно клацая затворами карабинов, вскакивали в сёдла и, пригибаясь к мятущимся по ветру гривам коней, рысью и намётом уносились прочь. Только несколько самых непримиримых и приверженных к крови продолжали расстреливать пленных, то и дело оглядываясь на дорогу, по которой стелилась наступающая красная лава, трудно сдерживаемая бешено отбивающимся арьергардом банды.

Озверевший хорунжий в разодранной черкеске бегал вдоль шеренги обречённых, опуская притупившийся от долгой рубки клинок на головы и плечи красноармейцев.

– В капустняк их! В окрошку!.. В печень… в душу… в звезду!..

Голос его оседал, срывался, переходя с сипа на хрип, пенно пузырящаяся слюна стекала с оскаленных зубов, а раскосые жадные рысьи глаза, казалось, не выдержат напряжения и лопнут, растекаясь по обрюзгшему усатому лицу жидкоструйными желтушными белками.

Семеро иссеченных шомполами и нагайками женщин в ожидании своей участи стояли у сарая. С ужасом наблюдая за жуткой расправой, ни одна из них не плакала и не молила о пощаде. Лишь жена комполка Переверзева, синеглазая, белокурая, тоненькая, как девочка, прижимала к себе девятилетнюю дочь и, закрывая ей глаза, шептала успокаивающе:

– Ничего, ничего… это всё скоро кончится… Слышишь, наши идут! Это папа… наш папа!..

Перестрелка усиливалась, придвигаясь всё ближе. За воротами штаба промелькнули несколько отступающих бандитов. И влетевший во двор черный всадник, похожий на ворона, в развевающейся бурке и косматой папахе, завизжал заполошно, размахивая маузером:

– Лиходеев! Заровский! Поручик Голутвин! Все по коням! Давай! Не задерживай, братцы!

Палачи с разбегу ловко вскакивали на коней, на скаку дорубывая и достреливая раненых.

– А шо с бабами делать? – захрипел хорунжий, осадив перед атаманом своего жеребца. – Господин есаул, а бабьё, шо ж, оставим?

– Да руби-и! – гаркнул тот. – Добивай, коль успеешь!

– И девчонку?

– А то! Иль с собой её, сучку…

Исступлённо огрев плетью то и дело шарахающуюся и встающую на дыбы вороную, есаул вихрем вынесся со двора, беспорядочно паля через плечо по каким-то видимым лишь ему целям.

– Ей-хе-хе! Ага-га-га! – сипло захохотал хорунжий и, пришпорив коня, налетел на женщин.

– Па-адай! -отчаянно вскрикнула мать, оттолкнув от себя дочку, и сама с длинным стоном тут же упала на неё, разнесённая от плеча до пояса сумасшедшим кривым булатом.

В тот же миг чья-то пуля достала хорунжего. Ухватившись рукой за грудь, он свалился с коня и, натужно повизгивая от страха и боли, на карачках пополз в конюшню. Но у самых дверей не менее жестокая сабля с беспощадной оттяжкой опустилась на его шею, и слетевшая с неё голова покатилась, безобразно подпрыгивая и кувыркаясь, под тяжёлые, запекшиеся в грязи и крови копыта распалённых красноармейских коней.

Кто-то сильный и плачущий, поднял девочку на руки… Кто-то что-то кричал ей в ухо… А она, обезумевшая и обеспамятевшая, молча всматривалась в искажённое мукой лицо отца и не узнавала его, молодого, тридцатилетнего, поседевшего сразу, в одну минуту.

– Зая… Заинька… Зайчик… Ты жива, ты не ранена? – потрясенно шептал он, обнимая, оглядывая, ощупывая её, не сводя в то же время глаз и с жены, чьё безжизненное тело укладывали на плащ-палатку ординарец и трое подоспевших бойцов.

А затем всё вокруг закружилось, померкло, и из чёрно-лиловой клубящейся мглы неожиданно вызверился воскресший хорунжий, и с оскаленной пастью бросился на ребенка, норовя по-звериному впиться в обнажённое слабое детское горлышко…

Задыхаясь от горя, слыша собственный крик, Зинаида Сергеевна открыла глаза и зажмурилась, не веря, что это был сон. Сон проклятый, навязчивый, невыносимый, до мельчайших подробностей повторяющий всё, что случилось пятнадцать лет назад в летнем лагере отцовского кавалерийского полка, на который напала летучая банда.

Это была одна из самых удачливых анненковских банд, что всю первую половину двадцать третьего года вызывающе рейдировала вдоль советско-китайской границы. Выйдя из Хайхэ в конце июня, она скрытно переправилась через Амур, с ходу смяв и изрубив две ближайшие погранзаставы , а затем понеслась по открытым тылам, пепелищами и виселицами отмечая свой путь. Первоначальной её целью был Благовещенск, но туда её не допустили, и она, гонимая и окружаемая, уходила то на юг, то на север, хитроумно петляя, запутывая следы, с истеричным безумием обречённых прорываясь к заветному маньчжурскому берегу.

Несомненно, что в некоторых местах у неё были пособники, хорошо осведомленные о планах красных. И это полностью подтвердилось, когда, совершив обходный маневр и опять оказавшись в тылу преследователей, она ночью ворвалась в палаточный городок, почти полностью открытый и незащищённый.

Полк гонялся за бандой. А оставшиеся в лагере полувзвод охраны, санитары и хозобслуга, застигнутые врасплох, не успели оказать достойного сопротивления и были или порубаны, или взяты в плен.

Вот тогда и объявился Кириллка Голутвин, уже месяц как числившийся в без вести пропавших. В офицерском мундире, с окровавленной шашкой в руке, он совместно с хорунжим и ещё тремя убийцами сам творил суд и право над бывшими товарищами. Хотя какими товарищами могли быть золотопогоннику эти грязные и тупые портяночные хамы?

Медсестёр и жену командира Людмилу Георгиевну пытал тоже он. Он, такой сверхуслужливый ещё совсем недавно, так безмерно, казалось бы, любящий детей. Сколько разных забавных деревянных поделок подарил он в то лето Зинульке, как при встречах с ней радовался, смеялся, шутил!

А потом отыгрался «за все унижения», отомстил, поглумился, насладился сполна. И ушёл, как сквозь землю, во время последнего боя, улизнул, ускользнул, просочился, исчез…   Двести с лишним бандитов полегли в лютой схватке. Мясорубка была страшная, пленных не брали. А его не нашли, хотя в точности знали, что он был до конца в том кровавом аду…

Судорожно вздохнув, Зинаида Сергеевна открыла глаза и посмотрела на часы. Можно ещё было полежать, понежиться, но чудовищный сон, отбив охоту, снова вызвал смятение и бурю в душе. На протяжении минувших лет он по нескольку раз в год неизменно повторялся, и всякий раз Зинаида Сергеевна падала духом, ожидая непредвиденной неприятности и беды.  Это было проверено уже много раз, и она даже не пыталась противиться той фатальной безысходности, что овладевала ею в такие дни.

Нехотя откинув одеяло, она спустила с дивана ноги, нашарила на ковре лёгкие парчовые шлёпанцы и, подойдя к окну, отодвинула штору.

День обещал быть сухим и ясным. И хоть это сулило какое-то облегчение, потому что всю неделю в Москве шёл дождь и народ измучился от постылой промозглой сырости.

Выглянув в коридор и убедившись, что в ванной никого нет, Зинаида Сергеевна, схватив мыло, пасту и полотенце, поспешила туда. Наскоро приняв теплый, успокаивающий душ, она, вернувшись, включила чайник и уселась перед стоящим в простенке между окном и балконом высоким, в инкрустированной чёрной раме зеркалом, недовольно и придирчиво рассматривая себя.

Что ни говори, а двадцать пять – это именно двадцать пять, четверть века, треть намеченной к исполнению жизни, благотворно избавленная от девичьих иллюзий и требующая определенной житейской мудрости, появляющейся у женщин с опытом и годами. Однако лицо , отражённое в старинном, кое-где подернутом временной желтизной, венецианском стекле, было свежим как у семнадцатилетней, а слегка подведённые на японский манер глаза светились так печально и праведно, что ей стало немного не по себе.   Посидев еще немного, Зинаида Сергеевна распушила щёткой коротко подстриженные, делающие её похожей на миниатюрного милого подростка, белокурые вьющиеся волосы и, сочтя туалет законченным, принялась за чай.

Между тем в коридоре уже начались хождение и суета. Заскрипели и захлопали двери соседских комнат, кто-то громко прокашлялся, кто-то с кем-то заспорил, вероятно, из-за очереди в туалет или из-за места на кухонной плитке, которой Зинаида Сергеевна по возможности старалась не пользоваться.       Отношения её с жильцами были натянутыми, однако выяснять что-то с кем-то, тем самым еще более усложняя их, ей совсем не хотелось. Пусть живут, как живут, пусть кусаются, ссорятся, ей то что до того? Какое дело? Не хватало ещё из-за квартирных склок нервы себе портить.

Наведя порядок на столе, Зинаида Сергеевна закрыла форточку, натянула легкую гипюровую жакетку и, взяв сумочку, вышла из комнаты, притворив за собой тяжёлую, с резными замысловатыми филенками дверь, сухо щелкнувшую кодированным английским замком.

Коммунальный коридор, весь заставленный и завешенный какими-то шкафами, тазами, ванночками, был обшарпан, широк и длинен. И пока она с отвращением преодолевала его, торопливо постукивая по полу каблучками легких лакированных туфелек, двери нескольких комнат приоткрылись и оттуда поочередно выглянула вся в бумажных накрутках на голове пенсионерка Розалия Марковна, густобровый и носатый переплетчик-надомник Гудилин и прыщавый семиклассник Филька Куцев- разгильдяй, второгодник и онанист.

Блудливо уставясь на стройные, обтянутые телесным шёлком ноги женщины, Филька мысленно принялся её раздевать. Но Зинаида Сергеевна, каким-то образом почувствовав это, обернулась и так брезгливо и громко хмыкнула, что застигнутый на месте преступления юнец воровато скукожился и исчез так же быстро, как и появился.

И всё же главное испытание поджидало Зинаиду впереди.  Арасбей Кардигаев , облысевший ветеран Гражданской, изучающий с помощью лупы показания висящих на стене электросчетчиков, моментально пресек своё фискальное занятие и, раскинув большие, мохнатые, делающие его похожим на обезьяну, руки, с придыханием и квохтаньем поспешил навстречу соседке.

– Вах, вах, ва-ах, какой узюм, какой персик! Так и скушал бы сразу! Проглотил не разжевывая! – распалялся он, беспокойно поглядывая в сторону кухни, откуда в любой момент могла вынестись и пойти в атаку его неукротимо ревнивая жена Лаиса Ахмедовна.

Эта «милая» худая и нервная дама ради жертвенной своей любви была готова решительно на всё и не раз поочередно устраивала соседкам та-акие скандалы, что некоторые из них, в том числе и Зинаида Сергеевна, не желая встречаться с ней, избегали появляться даже на кухне.

«Начинается! – горько подумала Зинаида, сразу вспомнив свой вещий мучительный сон. – ёерт бы взял эту жирную гадину. На весь день теперь настроение испортит…»

– Ну, зачем ненавидишь? Почему презираешь? – задыхаясь, шептал между тем бывший буденовец, и его большие угольные, похожие на влажные агаты, глаза застилались скупою слезой умиления.

Эти вечные шкодливые мужские наскоки доводили Зинаиду Сергеевну до белого каления. И хотя сама она никогда никому не давала никакого повода, сладострастный Арасбей и унылый переплетчик, и отсутствующий сейчас метростроевец Грумов, и даже сопливый распущенный Филька увивались за ней, в меру сил и бездарного воображения обещая секретный «лямур» и безумное неземное блаженство.

Беспощадная война с этими придурками третий год шла не на жизнь, а на смерть. И хотя победительницей из всех «сражений» неизменно выходила Зинаида, силы были на исходе, и она уже не раз подумывала о переезде на другую квартиру.

Однако до сердечной боли жаль было оставлять свою просторную светлую комнату с куртуазным плафоном и ампирной лепкой на потолке, выходящую высоким стрельчатым окном и балконом на Кремль, так легко и просторно раскинувшийся на левом берегу Москвы-реки. Жаль было и красивой белой трехэтажки с родовитым баронским гербом на модерном фронтоне, и всего этого ухоженного тихого района, с его тополями и липами, тесными уютными сквериками и ажурной вязью оград и решеток некогда дворянских и купеческих особняков.

– Разрешите пройти, Арасбей Исутинович, – тихо попросила она, и в голосе её прозвенело железо. – Гражданин Кардигаев, пропустите меня!

– Да, пожалуйста, пожалуйста, я вам разве мешаю, – оскорблённо насупился Арасбей и, предупредительно вскинув руки вверх, тут же спрятал их за спину. – Проходи, джангюльджан, имеешь полное право!

Он натужно втянул в себя свой нависший над штанами «бурдюк» и надменно отвернул лицо в сторону, создавая видимость бесстрастия и незаинтересованности.  Но стоило Зинаиде Сергеевне продолжить движение, как две цепкие волосатые конечности сомкнулись на ее талии и слюнявый липкий рот потянулся к губам, обдавая вонью водочного перегара, кильки, лука и давно не чищенных кривобоких гнилых зубов.

– Жи-и-изн отдам, полюби только, крошка! – молодецки воскликнул обрусевший турок и вдруг охнул, отпрянув, согнулся пополам от жестокого удара в солнечное сплетение.

– В другой раз вообще изувечу, – яростно пообещала Зинаида и стремительно вышла вон, не обращая внимания ни на вопли поверженного конармейца, ни на визг разъяренной жены его, как всегда, опоздавшей к исходу баталии.

Утро было прекрасное. Солнце полыхало в чистых окнах домов, в лаке и никеле проносящихся по дороге легковушек, в говорливых плескучих водах раззолоченной им Москвы-реки. Прыткий ветерок шелестел в траве и кустах, обвевая лицо, и залетал под платье, норовя взметнуть как можно выше голубой воздушный крепдешин. От нахальства этого озорника Зинаида Сергеевна  смущённо ахала и приседала, придерживая руками парашютно вздувающуюся юбку, и сердито косилась на встречных мужчин, откровенно улыбающихся и любующихся ею.

Мысли снова и снова возвращались к былому. Нет, ничто не забылось и не остыло в душе. Только боль поутихла, стала менее острой, а вот ненависть жгла, неугасшая, неукротимая. Сколько раз представляла себе Зинаида новую встречу то с хорунжим, то с Голутвиным, и каждый раз её сердце холодело от жестокой и твердой решимости отомстить.

Однако хорунжий получил своё ещё тогда. А Голутвин… Говорили, что в том же двадцать третьем году его взяли в Чите и вскоре расстреляли. Но, спустя пару лет, один из сослуживцев отца рассказал, что неожиданно встретил Голутвина в Харькове, побежал за ним, но тот прыгнул в трамвай, и, пока преследователь ловил извозчика и догонял вагон, поручик сумел скрыться.    Так ли это было или нет, сказать теперь трудно. Однако за долгие годы, встречаясь с разными людьми, Зинаида Сергеевна поняла, что скрываться враг может под всякой личиной и распознать его зачастую почти невозможно. Лишь какая-то случайность, неверный шаг, роковая ошибка или глупая оплошность могут выявить, выдать и разоблачить затаившуюся рядом опасную гадину.       Несколько подобных случаев произошло на памяти Зинаиды. И одним из самых неприятных и непростительных было её безрассудное короткое замужество, о котором она до сих пор вспоминала с отвращением и страхом.

Сейчас это можно списать на её девическую глупость и ветреность, но тогда она была ослеплена красотой, эрудицией, манерами Фёдора.  Самый молодой преподаватель университета, с блеском защитивший кандидатскую и уже работающий над докторской, он из тысяч студенток выделил её       и отдал предпочтение именно ей.  Как же было не возгордиться и не закружиться юной головке, как можно было не ответить любовью на его любовь!

В нём уже видели будущего декана факультета. Сам Крыленко приглашал его на ответственную работу в Наркомюст!

Но затем всё сразу круто изменилось в их жизни.

Зинаиду и раньше тревожили его резкие высказывания о руководителях партии и правительства, о насильственной коллективизации, разорении крестьян и сознательной люмпенизации рабочего класса. Фёдор считал, что социализм в стране развивается не по Марксу, а по Дюрингу, что случившийся голод вызван искусственно, и ответственность за гибель миллионов людей непосредственно лежит на Сталине и его окружении.  Всё это говорилось поначалу с опаской, вроде как бы где-то от кого-то услышанное, но затем стало преподноситься в форме абсолютных истин, которые Зинаида пыталась оспорить, но всякий раз, сражённая неопровержимостью доводов мужа, смущённо умолкала и впадала в апатию.

С каждым днём она чувствовала всё большее раздвоение в душе. Но, пытаясь сохранить и укрепить любовь к Федору, согласиться с его позицией, а следовательно принять и оправдать её, не хотела и не могла. Эта отчужденность и непримиримость постепенно перенеслись и на личные отношения, становящиеся с каждым днем все запутанней и прохладней. Не найдя в жене достаточного понимания и сочувствия, Фёдор стал вызывающе вести себя, иногда не являясь домой по целым неделям, проводя их неизвестно где и с кем.

Дело шло к неминуемому разводу.  И когда Зинаида, наконец, заговорила об этом, Фёдор тут же согласился, и вскоре всё было решено полюбовно, без напрасных эмоций и взаимных упреков.

По инерции они продолжали встречаться то на лекциях, которые он читал в МГУ, то у общих знакомых, потрясённых как их быстрым сближением, так и скорым разводом.

И вдруг произошло неожиданное – Фёдора арестовали. И тотчас поползли слухи, что сей Фёдор не Фёдор, а некий Рейнгольд, сын известного в прошлом царского сановника, присвоивший себе чужое имя и чужую прекрасную биографию.  С помощью своих, теперь также разоблаченных, покровителей, он пробрался в комсомол и в партию, изнутри ведя активную подрывную работу. Его связи с троцкистами и рютинцами были тщательно законспирированы и открылись случайно во время, казалось бы, безобидного телефонного разговора.

После этого Зинаиду несколько раз вызывали к следователю, и она, ничего не утаивая и стараясь держать себя в руках, подолгу отвечала на все его вопросы.  Мысль о том, что она, такая идейная, целых два года жила рядом с врагом народа, угнетала и мучила. И когда следователь однажды упрекнул её в потере бдительности и попустительстве врагу, она просто разрыдалась от обиды и непонимания.

– Ну а как же другие? Те, что верили ему, продвигали, поощряли, позволяли расти? Почему я одна должна быть виновата?

– Мы с другими разберёмся, – ответил чекист. – Только с вас спрос особый. Вы всё время были рядом! И обязаны были, и знать, и видеть…

– То есть попросту следить? – не выдержала она.

– А чего же тут плохого? Это характеризовало бы вас с наилучшей стороны.

– Ну а что бы вы сказали, если б ваша жена… – попыталась дискутировать с ним Зинаида.

Но он, криво усмехнувшись, не дал ей договорить.

– О моей жене сейчас речь не идёт. А вы… бога молите, что вовремя разбежались…

Это был урок жестокий, трагический, научивший её не только осмотрительности, но и полностью повлиявший на дальнейший жизненный выбор.

После смерти матери она до окончания семилетки жила с отцом, получившим дивизию и переведенным в Хабаровск. Однако ухудшающиеся отношения с Китаем и постоянно возникающие конфликты на границе вынудили его отправить дочь в Москву к своему родному брату Алексею и его болезненной и хрупкой жене Маргарите Андреевне.

Зинаида не успела ещё как следует осмотреться и обвыкнуть на новом месте, как пришло сообщение, что комдив Переверзев погиб смертью храбрых в одном из сражений с чжанцзолиновцами на КВЖД. Услышав об этом, она упала в обморок. Теперь, кроме дяди и тети, у неё никого не осталось.  И они, потерявшие во время Гражданской своего сына Бореньку, умершего в Самаре от сыпняка, всю свою тоску по детям, всю любовь и нежность страстно перенесли на Зинаиду.

Правда, дядя Алёша, знаменитый в прошлом подпольщик, а теперь один из ближайших помощников Молотова, дома почти не бывал. Да и тетя Рита, несмотря на ухудшающееся здоровье, продолжала работать в МОПРе и в Обществе старых большевиков. Так, оттуда однажды увезли её в Боткинку, из которой она уже не возвратилась.

Вспомнив тетю, Зинаида Сергеевна замедлила шаг и со вздохом оглянулась на знакомые окна на четвёртом этаже большого серого дома, монолитно вознесшегося у Каменного моста.

«Надо будет в воскресенье съездить на Ваганьково. Может, дядя Лёша тоже выкроит часок. Как он там сейчас, всё один да один? Кроме Иры, домработницы, и поговорить не с кем, да и какой от неё прок, у неё лишь женихи на уме… Но и я хороша, – укорила себя Зинаида. – Почти рядом живём, считай, через дорогу. А всё времени нет ни у него, ни у меня. Вот ведь жизнь окаянная, крутимся, как заведённые…»

Из Боровицких ворот Кремля, до которых она незаметно дошла в своей задумчивости, неожиданно выскочили три блестящих «Паккарда» и, не сбавляя скорости, понеслись мимо дома Пашкова вверх, к Арбату.  Вытянув шею, Зинаида Сергеевна попыталась разглядеть сидящих в них пассажиров, но все стекла были завешены белыми шторками, и лишь одна на секунду приподнялась, и там вроде бы мелькнуло чьё-то знакомое задумчивое лицо.

Зинаида Сергеевна порывисто дернулась, словно бы устремляясь вслед за машинами, но, перехватив подозрительные взгляды постового милиционера и двоих насторожившихся граждан в штатском, усмехаясь, перешла переход и мимо Александровского сада направилась дальше, совершенно уверенная в том, что только что увидела Сталина.

Ровно в девять утра она вошла в вестибюль своей «конторы», предъявила пропуск молодому, уважительно приветствовшему её дежурному и, поднявшись к себе, быстро переоделась и осторожно стёрла с лица всю косметику, совершенно неуместную на её рабочем месте.

Здесь, в «секретке», Зинаида Сергеевна занималась разбором бумаг, до которых ей не было никакого дела. Сплошь входящие и исходящие в копиях и оригиналах номера, шифры, грифы мелькали перед глазами.                         Заставляя себя вчитываться в эти аккуратные канцелярские, зачастую просто страшные документы, разделяя их по папкам, для последующей сдачи в архив, она думала о Гладыше, комиссаре ГБ, и о той странной роли, которую он стал играть в её судьбе.

Молодой «волкодав» из охраны Сталина , друг Ежова и Паукера, от которых удачно сумел откреститься, гений Оперотдела, ведающего общей слежкой, арестами, исполнением приговоров, Гладыш несколько месяцев назад взял над ней шефство, как в прямом, так и в переносном смысле.  Не скрываясь но от кого, ни на что не обращая внимания, он некоторое время возил её по театрам и ресторанам, ювелирным и комиссионкам, предлагая не стесняться ни в средствах, ни в выборе.

У Зинаиды глаза разгорались при виде всевозможных красивых вещей и драгоценностей, но, однако, хватило ума и воли безоглядно отказаться от них.       Она понимала, что комиссару ничего не стоило под благовидным предлогом конфисковать любую вещь и никто, в том числе и е       законный владелец, не посмел бы даже пикнуть или протестовать. Но за все эти щедроты затем так же щедро пришлось бы расплачиваться. А чего потребует Гладыш, Зинаида знала, и не в силах допустить, чтобы её покупали как последнюю шлюху, возмущалась и сопротивлялась этому всей душой.

Нёчего говорить, что после неудачного замужества у неё были отдельные увлечения, – жизнь есть жизнь. Однако это были именно у в л е ч е н и я, где она добровольно и охотно отвечала взаимностью на взаимность.

Гладыш же с самого начала повел себя агрессивно. Видимо, он привык, что его чин, положение, наконец, привлекательная внешность гипнотически, мгновенно действуют на женщин. Волевое лицо с лёгкой ямочкой на немного выдающемся вперед подбородке , черные, густые, сросшиеся на переносице брови, из-под которых холодно сверкали светло-серые, почти стальные глаза, умевшие, когда надо, быть удивительно приветливыми и тёплыми, высокий рост и стройная атлетическая фигура привлекали к нему внимание, где бы он ни появлялся.  И когда Зинаида в ответ на его бесцеремонный наскок оказала сопротивление и выказала неприязнь, это не столько смутило его, сколько удивило. Несомненно, он мог добиться своего любыми способами, и никуда эта красотка от него не делась бы. Но она была нужна ему не только для постели, и он, видя, что привычный его напор успеха не принес, тут же сменил тактику и начал новую отвлекающую и длительную осаду.   Теперь здесь действовало не только его оскорблённо задетое самолюбие, не и прямо-таки бешеный азарт игрока, совершенно уверенного в грядущей удаче.

В комиссионном магазине «Меха» на Пушкинской он заставил её примерить драгоценное манто из соболей, а спустя неделю привез его на конспиративную квартиру и швырнул ей под ноги.

– Михаил Иванович Калинин подарил своей любовнице – певичке Большого – соболя самой царицы, изъятые из спецхрана… Наш же Наркомат достаточно богат… Во, даже стихами заговорил!.. чтобы наши сотрудницы не ходили в обносках.

– Но я не могу это принять… И мне это не нужно! – яростно запротестовала Зинаида, поражаясь в душе поступку «всесоюзного старосты» и прекрасно сознавая, что Гладыш её       не обманывает.

– А мы вам это не дарим, – поджав тонкие губы, ответил он. – А лишь временно о д а л ж и в а е м для работы, которая вскоре предстоит. Так что разговор на эту тему окончен, и давайте к нему больше ни возвращаться.

Этот его сухой, неприязненный тон и равнодушно снисходительный и даже насмешливый взгляд заставили Зинаиду Сергеевну подумать, что т а к и м образом НКВД изымает для своих личных нужд товары и ценности. Однако если бы это было действительно так, то за эти меха ей пришлось бы расписаться, а затем снова сдать по ведомости в ХОЗУ.  Но прошло уже почти три месяца, а никто о них даже не вспоминал, и, хотя Зинаида не решалась выходить в них на улицу, дома время от времени доставала манто из шкафа и счастливо зарывалась в него лицом, наслаждаясь и галлюцинируя.  Почему-то в такие минуты ей мерещились огни и музыка дворянского бала, декольте, бриллианты и красавец гусар, восхищённо укутывающий её в эти меха, а затем увозящий на лёгких санках по вечерней Тверской к цыганам в «Яр»…

А время шло. И Гладыш, как ни странно, ничего больше не требовал и ни на что не претендовал, оставаясь даже наедине с ней сурово сдержанным и вполне официальным.   Зинаида терялась в догадках от столь странного поворота в их отношениях, однако так и не удосужилась, а вернее, не посмела спросить, для чего т е п е р ь она нужна ему и на что ей в дальнейшем можно рассчитывать. Она не знала, что за несколько месяцев до этого, в конце прошлого года…

…Руководитель специальной лаборатории НКВД доктор Григорий Майрановский демонстрировал троим ответственным сотрудникам Наркомата эффективный отравляющий препарат «К-2», наконец-то полученный путём трудных исканий. После многих неудач с безендрином, ипритом и дигитоксином нынешний «убийца» действовал почти мгновенно. На глазах у окружающих заключённый, которому словно бы нечаянно оцарапали руку, тихо начал слабеть, задыхаться, съёживаться, а спустя четверть часа его вынесли из комнаты мертвым.

Да, это был не рицин – трижды клятая вытравка из клещевины, – над пропорциями которого мучились почти год. Сколько народу извели, сколько крови себе попортили, и всё впустую.  Люди умирали в невообразимых мучениях, агония длилась по нескольку дней.  Но их было не жалко, товар дармовой, доставляемый, когда нужно, и в любых количествах. Все приговоренные к «высшей мере социальной защиты», до последней минуты уверенные, что их вывели сюда на медосмотр.

Однако Первое Управление требовало ядов мгновенного действия. Кадры Иностранного отдела были разбросаны по миру, и работа их сводилась не только к политической и промышленной разведке.

Майрановский паниковал. Лабораторию могли прикрыть в любой момент, а его как наиболее «осведомленного» угостить невзначай его же отравой.

Славно было при Ягоде. Фармацевт-профессионал, он ещё со времен ГПУ возился с ядами. Сам же эту лабораторию создал, сам порою присутствовал при опытах, наблюдая и анализируя всё со знанием дела. После каждого визита пузырьки с микстурой и таблетки с порошками, упакованные тщательно, увозил с собой. Однако применял их где-то и на ком-то или так держал, для себя, на всякий случай, известно не было.

Николай же Иванович Ежов, ежище чертов, химией почти не интересовался. Сверхиспытанным методам и средствам доверял.   Пулю в лоб или в затылок – и вся недолга!   А поскольку страна, хлопкосеющая и рудодобывающая, то металла и пороха на всё хватало.

Только нынешний п р и ш е л е ц мудрей всех оказался. Не чета ни «Аптекарю», ни «Карлику» зажравшемуся.   Сам пока з а м е с т и т е л ь, но всем ясно – ПРЕЕМНИК.   И все службы и секретки тотчас же под себя подгреб. В том числе и лабораторию, выбрав день, посетил, приказав не прекращать, а наоборот, расширить деятельность.

И буквально через неделю комендант НКВД лично ввёл Майрановского в его новые владения.  Вот это был подарок, так подарок. Щедрый. Удобный во всех отношениях, в доме номер шесть по Варсонофьевскому переулку, в первом этаже центральной больницы комиссариата.  Из сарая, неприметно во .дворе расположенного, тайный ход вёл прямо во внутреннюю тюрьму. Так что обречённых на опыты тем путем приводили, не привлекая к лаборатории излишнего внимания.

Ну, сотрудники, люди с выдумкой, расстарались после этого, кто как мог.      Разрабатывая методику введения ядов, на какие только ухищрения не шли. Подливали, подсыпали, подмешивали отраву в еду и питье, бритвенные станки и зубные щетки, обувь и одежду пропитывали и смачивали…

А потом через камерные глазки следили за процессом, всё дотошно регистрируя в журналах наблюдений.

Так вот, через опыты, к «К-2» и пришли.  И уже посмеивались, вспоминая про газы, с изучения которых дело начинали. Те «циклоны» да «фосгены» для лагерей лишь годились. Загоняй народ в «душевки» и – качай на всю железку! А «К-2» индивидуален, и цены ему нет. Растворим, необнаруживаем, ни вкуса, ни запаха. Уколол человек руку пером, ножом, иголкой, зацепил его кто-то остриём зонта или трости, и – всё, до свидания, прощай навеки!

Эти новые инструменты, заражённые и заряженные новым препаратом, и показывал доктор заместителю наркома Фриновскому, начальнику Иностранного отдела Слуцкому и комиссару Государственной безопасности Гладышу, полномочному представителю самого наркома. Руководство с интересом разглядывало «изделия», однако брать их в руки ничуть не стремилось. Да и зачем это делать, если демонстраторы имеются, соответственно экипированные и подготовленные весьма.  Хотя даже и из них двое или трое по неосторожности во время опытов погибли.

– Ну, теперь твои зарубежники экипированы по всем статьям, – констатировал Фриновский, обращаясь к Слуцкому.

Тот в ответ усмехнулся. Но глаза были затравленные, мутные. Глядя, как один за другим умирают заключенные, не о них, а о чём-то своём напряжённо думал. Но потом встряхнулся, сумел взять себя в руки, и сказал отрешённо, лишь бы что-то сказать:

– Думаю, что подобного ни у немцев, ни у англичан ещё нет. Не так ли, доктор?

– Надеюсь, что да, – польщёно улыбнулся Майрановский. – Насколько мне известно… Но вы знаете, и немцы, и те же британцы – народ дотошный. Им лишь чуть намекни, подай мыслишку, и они сходу скопируют, слижут тут же. Так что желательно, чтобы наши «укольнички» доходили до них как можно дольше.

– А вы, что же, сомневаетесь в нашей разведке, Григорий… как вас там по батюшке? – неприязненно прищурившись, неожиданно заговорил молчавший до этого Гладыш. – Нашим людям не доверяете, а врагами восхищаетесь. Чем они вам так потрафили, что вы о них в таких тонах?

Майрановский опешил от этого вопроса. Да и все остальные застыли в растерянности. Знали, что комиссар обожает «шуточки», но чтобы так п о д в о д я щ е сразу под 58-ю?

Полная тишина наступила в приемной. Только в одной из пяти распахнутых настежь опытных камер задыхался в агонии очередной умиравший.   Гладыш сидел, бешено сверкая глазами. И действительно, было от чего взбеситься. Эта глупая поза ошалевшего от успеха мерзавца, это важное расхаживание по комнате взад и вперед, эти снисходительные разглагольствования надменного мыслителя.

– Я считаю, что разработанный нами препарат заслуживает присуждения докторских степеней. Только без защиты соответствующих диссертаций, как особо секретная, не подлежащая обсуждению работа. Думаю, что руководство об этом позаботится…

Вот ведь, сволочь, что загнул!  Гладыш содрогнулся от негодования. Руководство, конечно, способно и в академики произвести. Намекнут Комарову, и любого выберут, ни один из «бессмертных» не проголосует против.  Но за что тебе докторскую, кретин ты этакий? Ты же просто палач, для палачества нанятый, и за это тебя держат и поят, и кормят.

– Ну так что же вы не отвечаете на мой вопрос? – повысил голос Гладыш.

– Да вы что… вы что, товарищ комиссар, – ухватившись обеими руками за край стола и мгновенно потеряв весь внешний лоск, залепетал Майрановский.       Так прекрасно всё началось, столько было обещано, и вдруг обвал, катастрофа, конец всему! И дёрнул же его черт за язык поганый, знает ведь, как ненавидят в верхах успехи империалистов.  – Нет, нет, нет… у меня и в мыслях не было… просто к слову пришлось. Потому что шпионаж, диверсии… о н и на всё способны! А за нашими секретами охотятся всё время.

– За вашими? – не давая ему опомниться, ещё круче попёр Гладыш. – Ну а как они узнали о в а ш и х секретах? Кто источник информации? Откуда утечка?

– Нет… нет… я не имел в виду нас, нашу работу… Я вообще… в общих чертах, обе всей стране…

Майрановский уже был близок к обмороку. Ноги его дрожали, подкашивались, капли пота выступили на висках и на лбу. Он хотел достать платок, но странно закостеневшая рука ему не повиновалась.

«Неужели инсульт?! – потрясённо подумал он. – Но за что же, за что? Что я сделал такого?»

Экспансивный и безжалостный, хладнокровно и заинтересованно отправляющий на тот свет десятки людей, он внезапно почувствовал на своих веках дыхание смерти, и, быть может, впервые в жизни испытал настоящий ужас.     Да, сейчас он оказался в положении Елисея Бомелия, государева лекаря, тайного составителя смертных снадобий для придворных нужд Иоанна Грозного. Но ведь тот, пройдоха аглицкий, разоблачённый Малютой, был действительно соглядатаем, способным на вое.  Ну а он, врач-токсиколог, многократно проверенный и испытанный в деле, он -то в чем провинился? Ну, обмолвился случайно, не подумав о последствиях, даже не предполагая, что кто-то извратит его слова. Так ведь это не восторг, а простое предупреждение! Где гарантия, что через полгода его «кололки» не используют та же Интеллидженс Сервис, гестапо, дефензива, сигуранца и ещё черт знает кто?   Если бы у Каплан в восемнадцатом была такая «игрушка», может быть, её вовсе не разоблачили бы. Потолкалась в толпе, ненароком д о т р о н у л а с ь и пошла себе прочь, как ни в чём не бывало. Ну а что там было дальше, её не касалось…

Эти страшные мысли, которые, как казалось доктору, запросто читаются на его лице, окончательно добили его, и, хватаясь за сердце и прерывисто дыша, он без всякого разрешения опустился на стул.  Видя его состояние и понимая, что дело зашло далеко, замнаркома примирительно протянул руку Гладышу.

– Ладно, Иван Данилович, извиним профессору его обмолвку. С кем такое не случается. Да и, как я предполагаю, он нас просто хотел предупредить об опасности. Враг хитёр и коварен, не так ли, профессор? Я не ошибаюсь, вы это хотели сказать?

– Да, да, да, – слабым голосом отозвался Майрановский, неумело вытягивая руки по швам. – Только я не профессор, я…

– Так будете им! – поощряюще улыбнулся Фриновский и, поднявшись со стула, подошёл и как доброго приятеля похлопал врача по плечу. – Не расстраивайтесь, успокойтесь. Вы ещё нам нужны. И работы ваши оценятся должным образом. А на комиссара не обижайтесь. Это его долг – пресекать любые антисоветские выпады. Он ведь и меня, если я где-то что-то сболтну, совершенно не пощадит, уверяю вас.

Фриновский бросил быстрый неприязненный взгляд на Гладыша и вновь, как ни в чём не бывало, заулыбался тому и другому.

Комиссар этот взгляд откровенный засек, только виду не подал и в ответ не улыбнулся.

– Ну-с, тогда на сегодня программа окончена, – продолжал говорить Фриновский, возвращая надежду на благополучный исход не только токсикологу, но и двум его сотрудникам, помертвело стоящим у противоположной стены с известковыми безумными лицами. – А вот с пулями придется ещё поработать. Кстати, чем вы их начиняете? Напомните…

– А-а… аконитином, – с трудом двигая языком, произнёс Майрановский. – Это будет не менее эффектным, чем «К-2». Только, только…

Кровь медленно и неохотно приливала к его лицу. Он попытался встать, вслед за поднимающимися членами комиссии, но Фриновский тем же мягким движением руки усадил его на место.

– Сидите, сидите. Нас проводят товарищи. Желаю успеха!

Он надел фуражку, небрежно козырнул и первым вышел из комнаты, направляясь к машине.

Охранники, занимающие посты возле двух стоящих почти впритык «ЗИСов», зашевелились, настороженно оглядываясь вокруг и поспешно распахивая дверцы машин.

– А давайте-ка ко мне, – предложил Фриновский, по-хозяйски усаживаясь рядом с шофером.  И когда комиссары сели и машина тронулась, он повернулся к Гладышу, положив обе руки на спинку сиденья.                                         – Ну ты дал, дорогой! Нагнал страху на змеев!

– А они змеи и есть,– процедил сквозь зубы Гладыш, и, достав из кармана коробку «Казбека», приглашающе раскрыл её. – Не желаете? Нет? Ну, тогда я один… Правда, главный удав слабоватым оказался. Но попомните мои слова, при случае они любого из нас так же уложат, как и тех обреченных. Змеи неприручаемы! И непредсказуемы. И их нужно давить и доить соответственно. Ибо яд их – лечебный.

Слово л е ч е б н ы й он произнес многозначительно, с двойным подтекстом, и начальник ИНО понимающе и согласно промычал: «Да, да..» – видимо , представив, как будут «лечить» своих подопечных его зарубежные проворные «доктора».

– Да -а, чуть-чуть не забыл, – словно вспомнив о чём-то, хлопнул он себя по лбу. – У тебя, Данилыч, в штате девочка задействована. Лейтенант Переверзева, если не ошибаюсь. Ну так вот, я не прочь бы забрать её к себе. На работу в загранке… ну, сам понимаешь… Нам красивые бабы во как нужны!       Слуцкий полоснул себя ребром ладони по горлу, и., выжидательно покосившись на раскуривающего папиросу Гладыша, обратился к Фриновскому:     – Поддержи, Михаил. Ты ведь тоже в курсе дела.

– А я что, я не против , – равнодушно пожал плечами замнаркома. – Но сейчас всё не я, а Лаврентий решает. Он да Кобулов. С ними и сговаривайтесь.

– Переверзеву, старый, я тебе не отдам, – опустив стекло на дверце, чтобы мог выходить дым, ответил Гладыш. – У меня самого на неё дальние виды. И она запрограммирована на большие дела. Тут уж мы не договоримся. Так что, извини. А имеешь проблемы, прижучь вербовщиков! Мало ль девок красивых везде и повсюду. Отлови проституток в «Метрополе» и в «Национале», они там с иностранцами та -акое выкручивают!

– Да мне шлюхи не нужны, – загорячился Слуцкий. – Мне на сложных объектах жрицы требуются! Умные, надёжные, идейные, черт возьми! А твоя… Мы интересовались, отлично подходит. Так что давай по-хорошему, Иван. Иначе поссоримся…

Гладыш усмехнулся.  Слуцкий вёл себя так же, как расстрелянный в прошлом году замнаркома Агранов. Жену его кроваво мордовали во «внутрянке», а он всё ещё витийствовал на трибуне НКВД, призывая безжалостно расправляться с врагами.   Гладыш не знал, как не знал и сам Слуцкий, что на следующий день начальник ИНО, предчувствуя арест, покончит с собой.

– А ты меня не пугай, – глубоко затянувшись и выпустив дым, насупился Гладыш. – Я за кадры свои с кем угодно сцеплюсь. Ишь, повадились, как лиса в курятник. Сколько из Оперотдела людей перетащили? То к Миронову в ЭКО, то к Гаю в Особый!.. Ладно… этих уже нет… Туда им и дорога. Но Отдел-то оголили, а ведь с нас спрос безжалостный.

– Со всех такой спрос, не одни вы корячитесь, – думая о чём-то своем, сказал Фриновский, бегло глянув на шофера, управляющего машиной с самым невозмутимым видом. Но старлей был проверен многократно и коварно ещё с тех времен, когда Фриновский возглавлял погранвойска. – Эвон что творится. Кому верить, на кого ставить? Сегодня ты тут, а завтра где? В каком говне? В какой трясине?

Он беспомощно махнул рукой и умолк, вспоминая всё, что произошло в Наркомате за последние годы.  Постреляли дзержинцев, потом менжинцев, затем ягодовцев, теперь ежовцев гребут… Кто на очереди? Кто следующий?  «Велика тайна сия есть…»   Так что тут не до разборок, не до склок административных. Все виновны, все замараны.  Лишь о д и н неподсуден, но ОН всё и решит…

Лимузин, круто развернувшись, остановился у подъезда Наркомата. Телохранители, подъехавшие в сопровождающих «эмках», споро выскочили из них, блокируя тротуар. Начальник охраны, распахнув тяжелую, оправленную сияющей медью дверь; громко крикнул в гулкое пространство вестибюля:

– Внимание! Сми-и-ирно-о!

И сам первый ворвался туда, требовательным жестом прекращая всякое движение. Все, кто находился в это время в помещении, тут же замерли на своих местах и, вытягиваясь, выпячивая бравые груди, жадно пожирали глазами начальство, торопливо шествующее мимо них, как всегда; озабоченное и никого не замечающее…

СТОЯ у зарешеченного, выходящего во двор окна, Зинаида Сергеевна приводила себя в порядок, как вдруг дверь в комнату, натужно скрипнув, отворилась, и на пороге появился её куратор Отто Францевич Бергер. Непредвиденный приход его сюда был событием из ряда вон выходящим, равнозначным ЧП, и Зинаида Сергеевна поняла, что разговор предстоит серьёзный.

«Ну вот, – огорчённо подумала она. – Сон в руку… Не иначе, как что-то случилось…»

Сравнивая Отто Францевича с другими знакомыми ей офицерами, она обычно делала вывод не в его пользу. Очень грубый, заносчивый, как и многие поднявшиеся из низов начальники. Бергер, разбирая прегрешения подчинённых, кричал, ругался, махал кулаком, зачастую договариваясь до угроз поставить виновных к «стенке». Правда, так было не всегда и не со всеми. Перед исполнителем приговоров «краснознаменцем» Магом, любимцем и баловнем руководства, он всегда лебезил, безотказно выполняя любые его прихоти, вплоть до вызова на конспиративные квартиры доступных женщин, дабы грозный палач во хмелю и неге мог расслабиться и отдохнуть от кровавой деятельности.

Исподлобья взглянув на высокого, старавшегося казаться обаятельным майора, Зинаида Сергеевна заметно съёжилась и покорно опустила голову.

«Чёрт с тобою, грызи… Никуда от вас не денешься…»

Однако Бергер никаких претензий к ней не предъявлял, ведя себя корректно и вроде бы доброжелательно. Подойдя к столу, он бесцеремонно уселся на единственный стул и как-то по-звериному пошевелил ноздрями, принюхиваясь к еле уловимому запаху горьковатых Зинаидиных духов. Затем, брезгливо оглядев узкую, давно не беленную, явно забытую Хозуправлением комнатёнку, поморгал, поморщился, и вальяжно посетовал на её убогость.

– Лучшая сотрудница и в такой обстановке… Завтра же всё заменим к чертям собачьим! А то, может, тебя куда-то выше перевести? Там у нас несколько кабинетов… освободилось.

Как и почему «освобождались» в Наркомате кабинеты, Зинаида Сергеевна прекрасно знала. И поэтому, не желая искушать судьбу, отрицательно покачала головой и переступила с ноги на ногу.

– Мне и тут хорошо, – сказала она, торопливо пряча в сумочку пудру и зеркальце. – И с архивом почти рядом, да и всё под рукой.

– Ну, как знаешь, как знаешь, – не стал настаивать Бергер и, напористо оглядев её с ног до головы, восхищённо почмокал узкими белесыми губами. – Эвон ты какая! Глаз не отведёшь. Это ж надо было такой уродиться…

– Да какая «такая», – пренебрежительно махнула рукой Зинаида, сразу уловив, куда клонит начальник. Однако виду не подала и даже губки скривила от наигранного презрения к себе. – Какая т а к а я? Обычная, как все.

– Ну, не скажи, не скажи, – внушительно опроверг ее майор. – Говорю, значит, знаю. Только вот под глазами тени и осунулась вся… Приболела? Устала? Так мы мигом поправим. Поезжай в Цхалтубо или в Сочи… А? Кавказская Ривьера!

Он даже засмеялся от удовольствия, сознавая, что есть на свете такие благословенные места, куда дорога ему и его окружению всегда открыта. Да и Зинаида, представив на мгновение этот дивный земной рай, задышала полной грудью и прищурилась мечтательно.

– А что… Не откажусь, – белозубо улыбнулась она. – Сейчас самый сезон. Море, фрукты… «И от вас отдохну какое-то время!» – исподволь промелькнула невысказанная мысль. – Благодарю за заботу, товарищ майор. Спасибо! Не ожидала. Это просто подарок…  «Только вот отпустит ли Гладыш?» – снова подумала она.

– За спасибо деньги платят, – деловито потирая руки, словно умывая их, сказал Бергер. – Но с деньгами решим. И даже премиальные напишем!

– Да меня это не волнует. Живу одна, потребности малые.

– И вот это плохо, очень плохо, – по-отечески погрозил ей пальцем Бергер. – Что потребностей нет, что живешь одиноко. При твоей-то красе – королевой ходить!                                                                                Он вновь обвёл томными, навыкате, глазами явно непригодные для «королевы» апартаменты и, таинственно понизив голос, добавил:   – И дружка сверхнадёжного не мешало бы иметь!

– Да ведь где его найдешь, сверхнадёжного? – оперевшись руками на подоконник и немного расслабившись, посетовала Зинаида Сергеевна. – Все вы мужики, одинаковы. Доберетесь, полакомитесь и сразу в кусты…

«Боже! Что это я себе позволяю», – тут же оборвала себя она, понимая всю разницу между ним и нею в чинах и в возрасте.

Однако Бергер не обратил на эту вольность никакого внимания .

– Ну не все, не все, – благодушно отозвался он и, свободно вытянув длинные худые ноги в новых хромовых сапогах, откровенно залюбовался их формой и блеском кожи. – Не все, – задумчиво повторил он и снова перевёл гипнотизирующий удавий взгляд на Зинаиду. – Подойди-ка сюда!

– Для чего?

– Да подойди, не бойся. Не съем.

– Ну, подошла. – Скрестив руки на груди, Зинаида Сергеевна неохотно приблизилась к шефу. – Подошла, и что дальше?

– А вот что… Попалась! – привскочив со стула, воскликнул он, и ловко облапив её, усадил к себе на колени. – Ты меня полюби, а я – ве-ерный!

Зинаида Сергеевна сидела не шелохнувшись , ощущая сквозь платье возбуждённое тепло напряжённого мужского тела. Однако это её не взволновало, и Бергер, самец удачливый и наглый, удивлённо откинулся, заглядывая ей в глаза.

– Ты чего, словно мумия?

Она молча пожала плечами.

– Тогда целуй! Целуй покрепче!

– А зачем, это вам, Отто Францевич? У вас дети, жена… А я – женщина опасная, – усмехнулась она коротко и тонко, словно кошка на секунду выпустила свои острые точеные коготки. .

– Ну, не опаснее меня, – довольно засмеялся он, кладя влажную тяжёлую ладонь на её округлое и нежное тугое колено. – Ишь, какой товар! И зазря пропадает…

«Ах, циррозник проклятый», – с отвращением глядя на его пальцы, напоминающие барабанные палочки с круглыми, как стеклышки часов, ногтями, подумала Зинаида. И спокойно, с достоинством попросила, не поднимая глаз:

– Отпустите-ка меня, товарищ майор.

– Ну зачем же так официально? – не желая признавать поражения, снова засмеялся он. – Можно было б и поласковей.

– Увы! – Она жёстко посмотрела ему в глаза. – Комиссар Гладыш неуставные отношения весьма не поощряет. И обо всех попытках склонить меня к этому приказал докладывать ему.

– Гла-а-адыш, – оторопело пробормотал Бергер, сразу как-то темнея и меняясь в лице.  Он поспешно убрал руки, позволяя ей встать, и сам тут же поднялся вслед за нею, беспокойно оглянувшись на дверь.

Зинаида Сергеевна небрежным жестом оправила платье и опять отошла к окну, незаметно и нервно обтирая о стену колено, за которое хватался Бергер.

– Гладыш, Гладыш, – с трудом скрывая раздражение, повторила она. – А вы разве не в курсе?

«Знает же ведь, гад, обо всём пронюхал, – зло подумала она. – И стучал, наверное, наверх, как и все остальные. Где же это видано, чтобы комиссар и подчиненная т а к «подружились»! Тут уж кодекс чекистской чести задет, и служебная этика, и общественная мораль… А поскольку руководство от доносов отмахнулось, то и все попритихли, прикусили языки. Но вот этот визит… этот странный, с подходцем… не иначе как очередная негласная проверка. Хочет вынюхать подробности, за что-то зацепиться… а копнуть поглубже трусит. Понимает, что Гладыш, если я доложу, по стене его размажет и следов не оставит…»

– Гм… – явно чувствуя себя не в своей тарелке, озабоченно поскрёб затылок Бергер. – Так о чём мы говорили? Что-то всё из головы вылетело.

«Ну, ещё бы!» – усмехнулась про себя Зинаида. И невинным, прямо-таки ангельским, голоском напомнила:

– Об отпуске, о премиальных…

«Вот и выдал ты себя, лихой «конспиратор»…»

– Ах, да, да, – Бергер заложил два пальца за ремень гимнастерки и разгладил собравшиеся гармошкой складочки. – Ну и, может, ещё какие проблемы имеются? Говори, пока я добрый.

– Да как сказать…

Зинаида Сергеевна представила своё возвращение домой и печально вздохнула.  Несомненно, эта гидра Лаиса учинит ей скандал. Арасбей будет мстительно колотить сапожищами в дверь. А вся прочая шушера выть и требовать выселения её из квартиры с непременным преданием общественному суду.   Дурачьё! Знали бы они, г д е она работает, так, небось, языки поотъели бы со страха. Хотя почему бы им и не узнать? Пригласить сослуживцев и навести порядок в этом душном паучьем гнезде.

– Дома у меня неприятности, – наконец, решившись выплеснуть наболевшее , вздохнула она. – Одолели соседи. Окончательно загрызли. Мужики прохода не дают, а мегеры..   Она не договорила, а порывисто отвернулась к окну и, вынув из кармана надушенный батистовый платочек, осторожно промокнула им повлажневшие глаза.

 Ну, не знаю что делать! Хоть к наркому иди!

– Да зачем же к наркому? Зачем к наркому? – обрадовано воскликнул Бергер, понимая, что тут сам способен распорядиться. – Мы сегодня же это уладим. Я их, сук домовитых, в распыл пущу! Ты смотри, что они о тобой сделали! Ну, теперь мне понятно и настроение твоё, и тревога… Ах вы, гады ползучие! Да и ты хороша. Не могла сказать раньше? Ведь одно твое слово, и все они здесь! Все троцкисто-бухаринцы!

– Да какие они троцкисты, – успокаиваясь и веря в намеченную акцию, опровергла Зинаида. – Так… обычные обыватели.

«Вроде нас с тобой», – мысленно добавила она.

– Значит, фашиствующие элементы, – рассуждая стереотипно и всё более распаляясь, закипел Бергер, раздражённо постукивая кулаком по изрезанному ножами и залитому чернилами старому письменному столу. – А это ещё опаснее. Пятая колонна! При любой заварухе нам нож в спину… Я и сам когда-то в коммуналке жил. Но у меня там порядок был по-о-олнейший! Все на цыпочках бегали, режим, как в тюрьме, и попробуй кто пикнуть или где-то пожаловаться… Ты мне их фамилии сейчас перепиши. И, конечно, заявление на отпуск. А насчет того, что я тебе… ну…, как это… намекал… насчет друга…так. это забудь. Это ж просто шутка! И никому о ней не надо рассказывать. Лады?

– Лады, – согласилась Зинаида. – Не вы первый, не вы последний..

– Ну, вот и чудненько!.. А вечером жди. Устроим водевиль. А понадобится, так и, хрен с ними, всех пересажаем! У нас это просто…

ОСТОРОЖНО приоткрыв дверь квартиры, Зинаида Сергеевна заглянула в прихожую и убедившись, что там никого нет, на цыпочках пробежала к себе.       Придержав замок, чтобы он щелчком не выдал её, она бросила сумочку на стол, поспешно разделась и, оставшись в одних только плавках и лифчике, облегчённо повалилась на диван.

– Ф-фу, удачно пробралась, – тихо засмеялась она, представляя, как вытянутся лица «дозорных» Кардигаевых, не сумевших вовремя перехватить её.

В своей комнате она чувствовала себя как за каменной стеной. Дверь у неё была крепка и надёжна. А осаду эти злыдни сейчас не начнут. Им всегда нужен фон, одобрение публики, разделённая на всех коллективная ответственность. А поскольку ещё не вечер и не все пришли с работы, нападение откладывается, но отнюдь не отменяется.

Просчитав , таким образом, наметившуюся ситуацию, Зинаида Сергеевна набросила на плечи легкий ситцевый халатик, поставила на плитку, сразу же багрово вспыхнувшую всеми своими спиралями, чайник и, отбросив широкую абрикосового цвета портьеру, распахнула дверь на балкон. В комнату тяжёлой жаркой волной ворвались шум и дыхание улицы, запах близкой реки, бензиновых паров и недавно политых травы и цветов на подстриженных зелёных газонах.

Кремль напротив сиял нарядными окнами Большого Дворца и куполами старинных церквей и соборов. В эту пору, когда тени становятся длиннее и дневная жара постепенно спадает, хорошо было посидеть на балконе, провожая взглядом проплывающие речные трамваи и баржи и следя за кружащимися над ними голосистыми стайками чаек.

Однако на балкон Зинаида Сергеевна старалась не выходить, понимая, что вся их территория постоянно просматривается и любое появление в окне или на балконе тут же цепко фиксируется дотошной службой наблюдения.       Но иначе нельзя. Ведь в Кремле живет Сталин. И кто может гарантировать, что отсюда, из Замоскворечья, затаившийся враг не исполнит преступную акцию.

О великом вожде, находящемся в такой близости от неё, Зинаида Сергеевна думала очень часто. Каждый день, как сегодня утром, проходя мимо Кремля и Александровского сада, она скользила взглядом по окнам зданий, выступающих из-за высокой зубчатой стены, надеясь увидеть в одном из них дорогое лицо с неизменной трубкой во рту.

Несколько раз, ещё студенткой и школьницей, проходя в колонне демонстрантов по Красной площади, она видела Его на трибуне мавзолея, и каждый раз её сердце разрывалось от любви и гордости. Однако эти быстрые, шумные прохождения – все кричали, приветствуя Его, и она, как ей казалось, кричала громче всех, – не давали возможности по-настоящему разглядеть Вождя.   Многочисленные же портреты и фотографии, висящие повсюду, несомненно, не передавали ни Его улыбки, ни такого знакомого доброго прищура.

Несомненно, Он мог быть и строгим, и грозным. Это было просто необходимо в затянувшейся борьбе с отщепенцами и предателями ленинского дела.   Однако в представлении Зинаиды Он всегда оставался улыбающимся милым человеком, на руках у которого так доверчиво сидела самая счастливая советская девочка Геля.

– Ну, какой он, какой он? – многократно приставала Зинаида к дяде Алёше, хорошо знавшему Иосифа Виссарионовича по годам подполья и Гражданской войны. – Дядя Лёша, расскажи. Ты же ведь и сейчас ещё встречаешься с ним!

Но Алексей Александрович к подобным откровениям был не расположен и отшучивался, отсылая племянницу к недавно, вышедшей биографии Сталина, сочинённой известным французским писателем Анри Барбюсом.

– Там найдешь ты всё, что надо.

– Да читала я её… и даже помню наизусть! Но ведь самого главного Барбюс не передает. А я хочу видеть настоящего большого и красивого человека! Не чуждого всему человеческому, как Маркс, как Ленин… Хочу знать его привычки, образ жизни, домашнее окружение…

– Эк куда хватила, – суровел и хмурился Алексей Александрович, – Это государственная тайна… Ну а, если я скажу, что твой «большой и красивый» на самом деле низкорослый, рябой и рыжеватый, ты же мне всё равно не поверишь?

– Не поверю, конечно. Потому что товарищ Сталин т а к и м быть не может!..

На столе зашумел закипающий чайник. Зинаида достала из высокого, украшенного резьбой серванта тарелку с вчерашними пирожными, вазочку с любимыми конфетами "Мишка косолапый" и коробку с сухариками. Чай был крепкий, душистый, с нежной пенкой удачной заварки. Зинаида пила его осторожно, дуя в чашку и всё равно обжигаясь.

– У-у, мерзавцы, – прошептала она в сторону двери и даже кулачком взмахнула, грозя недругам. – Ничего, погодите, ещё наплачетесь…

Как ни странно, но в её возрасте и при её работе, одной из самых престижных в стране, она панически боялась мышей, простуды и соседей. Это было в крови с раннего детства, с первых дальних гарнизонов, где когда-то служил её отец. Правда, потом, когда он получил полк, и квартира появилась отдельная, жить стало легче. Но что помнилось – не забывалось, и опять повторилось во взрослой жизни, ещё более сложной и непредсказуемой.

Страх теперь захлестывал всю страну. И даже в НКВД, где, казалось бы, места ему быть не должно, он витал над каждым, убивая уверенность не только в отдаленном будущем, но и в завтрашнем дне.  Зинаида помнила, как всё это начиналось.  И процесс Промпартии, и убийство Кирова, и «закрытые» письма ЦК, о которых она как член университетского комитета ВЛКСМ узнавала из первых уст.  Мудрый Горький писал: «Если враг не сдаётся, его уничтожают». И она безоглядно приняла этот лозунг, обещая в душе посвятить свою жизнь делу Ленина и его продолжателей.

Однако вредительство и измена проникли и сюда – в святая святых.       Борьба шла не на жизнь, а на смерть – словно стенка на стенку.                   И за два с половиной года работы здесь Зинаида Сергеевна уже не удивлялась ни падениям великих, ни взлетам безвестных. Всё решал некий рок, сатанинская сила, и избавить от этого могла только смерть – добровольная или принудительная, как кому повезет.

Зинаида видела, как «слетали» наркомы, как вчера ещё благополучные люди становились сегодня никем и ничем. Она помнила, как застрелился начальник Иностранного отдела Слуцкий, дважды предлагавший ей работу за границей, как выбросился из окна кабинета Черток, самый подлый и злобный следователь ГБ, когда за ним пришли…

Год её рождения был годом ПЕРВОЙ МИРОВОЙ.   И вся дальнейшая жизнь прошла под грозным знаком Марса, в ожидании грядущих бед и катаклизмов. Обретаясь в стране, окружённой врагами, она, как и многие знакомые ей люди, верила, что будущая война будет лёгкой и победной, и, надеясь на п о д в и г, готовилась к нему.   Поэтому, когда Гладыш неожиданно пригласил её на закрытое загородное стрельбище, она с радостью согласилась.

…НЕВЫСОКИЙ длинный павильон, внешне напоминающий сарай или конюшню, охранялся весьма основательно. Территория его была огорожена высоким забором, вдоль которого бегали на цепях откормленные злющие овчарки, а в будке возле ворот и на высокой смотровой вышке в противоположном конце территории бдительно дежурили вооружённые часовые.   Вероятно, здесь был какой-то оружейный склад. Да и все мишени в самом павильоне оказались непохожими на те, что обычно находились в общедоступных парковых тирах и служебном наркоматовском. Вместо зайчиков, мельниц и безликих фанерных силуэтов тут стояли во весь рост Гитлер, Муссолини, Франко, а рядом Черчилль и Даладье, Микулайчик, Сметона, царь Борис, Пятс, Хирохито и Маннергейм…

Разглядев эти цели, Зинаида чуть не ахнула от изумления, но сумела сдержаться, заслужив одобрительную улыбку комиссара.

– Это наши враги, – сказал Гладыш, подавая ей изящный, хорошо ложащийся в руку «вальтер». – И хотя сейчас у нас с ними приемлемые отношения, рано или поздно мы схлестнёмся, и это будет наш последний и решительный бой. Только распространяться об этом нигде не следует.

– Понимаю, – сразу посерьёзнев и помрачнев, ответила Зинаида.       Предчувствие не обмануло её. Война неизбежна, и к ней нужно готовиться каждый день и каждый час.   – А меня их лики не интересуют. Вы мне лучше покажите, как э т о работает, – подбросив на ладони приятно оттягивающий её пистолет, попросила она. – Я ведь только из «ТТ» и из нагана…

– Как «ТТ», – коротко ответил он.

И тогда, загнав патрон в ствол, она быстро подошла к барьеру и, прицельно щурясь на выстроившиеся вдоль стены фигуры, усмехнулась безжалостно.

– Ну-у, кого первым из вас пристрелить?

Гладыш, с удовольствием наблюдая за ней, такой красивой и дерзкой, при этих словах изумлённо поднял брови и переглянулся со стоящим рядом с ним коренастым и толстеньким начальником тира.

– При-стре-лить? Ты сказала: при-стре- лить? – по складам, словно не доверяя своему слуху, переспросил он.

– Да. А что тут такого? – Она вскинула на него свои голубые непорочные очи и наивно поморгала ресничками. – Ведь они же для этого тут и стоят.

– Для этого, для этого, – радостно воскликнул начтир, взглядом испросив у комиссара разрешения на реплику. – Выбирайте, кто вам больше не нравится. Ну а лучше подряд… Все они одинаковы!

Он развязно хихикнул и, смущённо прикрыв ладонью рот, отступил в сторону, снова превращаясь в молчаливого, хорошо вымуштрованного истукана.

– Ты хоть знаешь, куда целиться? – обеспокоено спросил Гладыш, как-то странно оценивающе глядя на неё.

– Ну-у… под сердце или прямо в переносицу, – не оборачиваясь, ответила она.

И, медленно подняв руку, напряглась, сосредоточилась, и недрогнувшим пальцем нажала на спуск.

Грянул выстрел. В ноздри резко ударило терпким дымом. И фигура Гитлера, стоявшего в своей излюбленной позе, со скрещёнными на животе руками, неожиданно дёрнулась и наклонилась.

– Попала! Попала! – закричала Зинаида, по-девчоночьи подпрыгивая на одной ноге.

– Сейчас посмотрим… – Начальник тира приложил к глазам бинокль и немедленно передал его комиссару. – Не могу себе поверить… Только снайперы так бьют.

– М-да, занятно, – протянул Гладыш, разглядев под чёлкой фюрера аккуратную черную дырочку. – А теперь давай по Муссолини… По Франко!.. По Хирохито!..

Напряжённо следя, как точно, словно по заказу, дырявятся «лбы» мишеней, он, всегда умеющий держать себя в руках, неожиданно дал волю эмоциям.

– Сдаюсь, сдаюсь! Я-то думал удивить товарища. Показать ей класс стрельбы. А она меня самого на обе лопатки… Только где ты этому научилась? Не в нашем же тире!

– Нет, конечно, – возвратив ему пистолет и краснея от похвалы, сказала Зинаида. – Ещё в детстве… у отца в полку, вместе с кавалеристами… А потом в школе, в университете, в кружках ОСОАВИАХИМа. И, конечно, у нас. Вы довольны?

– Х-ха! Доволен ли я… – Он обнял её за плечи и легко повернул к себе. – Погляди на меня. А потом на хозяина. Он таких, как я, знаешь, сколько видел? А такую, как ты, впервые. Так что ли, Головкин? Отвечай!

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности, – по-военному чётко отрапортовал начтир. И добавил, расплываясь в широкой умильной улыбке: – Нахожусь в душевном потрясении и под присягой подтвердю… подтвержу… что подобная дамочка, можно сказать, единственная. И как в смысле красоты, так и в стрелковом отношении.

– Ну, ну, ну, ты не очень-то, – шутливо прикрикнул на него Гладыш. – Ишь, разговорился, угодник льстивый! И никакая она тебе не дамочка, а наш сотрудник, лейтенант. Понятно? А теперь прощай, Головкин. Жди меня на следующей неделе…

Уже сидя в машине, он неожиданно привлёк Зинаиду к себе, но, словно опомнившись, тут же отстранился, и она, недоуменно взглянув на него, не понимая, чем вызван этот бурный прилив нежности, облегчённо вздохнула и потупилась.  По натуре страстная и увлекающаяся, она до сих пор не определила своего отношения к их связи, сближению, содружеству, или как там ещё можно было назвать этот сложный загадочный альянс.    А поскольку л ю б о в ь его вроде бы не интересовала , то и её мгновенно вспыхнувшее чувство стало быстро ослабевать, и она уже не вздрагивала ни от его нечаянных горячих прикосновений, ни от нежных улыбок, которыми он время от времени одаривал её.

«ЗИС» летел, волчьим воем сирены прижимая к обочинам обгоняемые и встречные автомобили. Отделённые от салона защитным стеклом, адъютант и водитель смотрели только вперёд, и привыкший к свободе действий Гладыш мог творить у себя что угодно.

– Неужели ты не испытывала никакого волнения? – неожиданно спросил он, величаво откидываясь на спинку сиденья.

Зинаида недоуменно взглянула на него.

– Эээ… я не понимаю…

– Ну, когда ты мишени дырявила… Ведь они были там как ж и в ы е!

– О господи, – всплеснула руками Зинаида. – До сих пор не привыкну к вашим перепадам… Вы говорите одно, я думаю о другом… Но причем тут волнение? Я же стреляла по в р а г а м!

–Несомненно, несомненно…  Чувствуя её нервозность, он взял её руку в свою и легонько погладил. И опять испытующе впился в глаза, продолжая свой странный, то ли шуточный, то ли официальный допрос.                             – Но, однако, живого человека… не Гитлера, не Муссолини, а кого-то из наших… террориста или изменника ты смогла бы?.. Предположим, он смертник, и тебе поручили его убрать?

– Так, так, так, – отчужденно усмехнулась она, отворачиваясь к окну, за которым летела, надвигалась, кружилась молодая, обновлявшаяся с каждым годом Москва. – Вы как будто меня проверяете. Не так ли?                                Она пальцем начертила на стекле какой-то вензель и, опять повернувшись к нему, исподлобья, с обидой выдерживая его взгляд, отчеканила отрывисто:   – Прикажут – сумею… наверное. Я давно ко всему готова, и в райкоме вам могут подтвердить…

– Да мы знаем обо всех твоих доблестях, – поспешил заверить её комиссар. -И как в Испанию рвалась, и как с ранеными работала… Да и вся биография за тебя говорит. И отец, и дядя… боевые, уважаемые люди… Но у нас здесь иная романтика, на которой всё держится и которая сама держит всех. И уж тут докажи, прояви, расстарайся. О себе позабудь, о родных, о знакомых… Только дело, которому служишь! Только верность ему!..

Целую неделю после этого разговора он не вызывал её и не звонил, то ли выдерживая характер, то ли испытывая её. И она, изнемогая от неведения, не представляя, чего ей теперь ждать, то и дело хваталась за телефон, но всякий раз бросала трубку и сидела в оцепенении, глядя перед собой и, конечно же, ничего не видя.   А проклятый аппарат надменно молчал, а если и взрывался натужным треском, то лишь только по службе и только по делу.

«Почему он тогда спросил меня об э т о м? – напряжённо думала Зинаида, вновь и вновь восстанавливая в памяти их последний разговор. – Неужели я дала какой-то повод? Или всё это было специально подстроено, чтобы испытать меня, проверить мои мысли… решимость… Но ведь это рисовка! Естественное желание женщины произвести впечатление… Поглядите, какая я лихая охотница!

А он сразу, не подумав… не давая опомниться: «А живого смогла бы?» Да, наверное, смогла бы. Если б это был Голутвин, или кто-то из т о й банды. Тут бы у меня рука не дрогнула, потому что это священно – месть и расплата за все, за безвинную кровь… А вот если бы другого… например, Фёдора или, как его там по-настоящему, Рейнгольда…смогла бы? Едва ли! Вероятно, так и надо было ответить. А я глупо встала в позу. «Я давно ко всему готова!» Да к чему ты готова, дурёха набитая! Это ж только в мечтах мы такие решительные. А попробуй оказаться в подобной ситуации…»

Вскакивая со стула, Зинаида начинала метаться по комнате, лихорадочно хватая то одну, то другую бумагу и так же яростно отбрасывая их от себя. Хорошо, что в этой комнате она сидела одна, и никто не видел и даже не подозревал о том, что творится в её душе.  Лишь «железный Феликс» смотрел со стены, равнодушный ко всем её сомнениям и мукам. Но на то он и «железный». А она живая, горячая, кажется, впервые не могла совладать с собой и от этой растерянности и бессильной слабости готова была заплакать.

В эти дни вновь назначенный народный комиссар Внутренних Дел потихоньку собирал м а т е р и а л на ближайшее окружение Сталина. Делалось это осторожно и тайно опытными и преданными людьми, часть которых Лаврентий Павлович привёз с собой, а остальных знал по прошлым годам совместной работы и вполне мог на них положиться.  Гладыш был одним из таких негласных соратников. Они явно симпатизировали друг другу ещё с начала тридцатых годов, когда Берия – полпред ОГПУ в Закавказье – впервые подключился к Паукеру, Власику и Гладышу, осуществляющим личную охрану Вождя.

За сорок с лишним дней, что Иосиф Виссарионович провёл тогда в Цхалтубо, Берия сумел стать для него почти незаменимым и немалую роль в этом сыграл русский богатырь Иван Гладыш, которого не верящий никому Сталин явно выделял из остальных своих телохранителей.  Как-то, гуляя по саду и заметив неудачно укрывшегося за деревом Ивана, он неспешно подошёл и поинтересовался, какое впечатление на него производит Берия.

Гладыш растерялся. Сталин никогда не задавал вопросов просто так, однако, чутко уловив, что от него ждут п о л о ж и т е л ь н о г о ответа, рубанул, словно бы сплеча, во всю ширь этакой бесхитростной славянской души:

– Впечатление самое прекрасное, товарищ Сталин. Думаю, что товарищ Берия предан Вам душой и телом!

Сталин постоял ещё немного, не отрывая от его лица пристально колючих, заставлявших ежиться даже очень мужественных людей глаз, и, задумчиво пыхнув трубочным дымком, усмехнулся благожелательно.

– Ну что же. Очень хорошо. Думаю, что ви верно распознали этого человека.

Этот разговор каким-то образом дошёл до Берия, и они быстро сблизились и подружились. И не добрым ли стараниям Лаврентия Павловича был обязан теперь комиссар, чуть ли не единственный оставшийся в живых из прежнего руководства наркомата, продолжающий не только работать на прежнем месте, .но и выполнять одно из самых ответственных и секретных поручений наркома.  Именно ему доверил Берия раздобыть всеобъемлющий компромат на Молотова. И теперь все сотрудники ПредСовнаркома, от помощников до стенографисток, как и раньше, просеивались через жёсткое проверочное «сито».  А судьба Зинаиды Сергеевна неизменно сплеталась с судьбой её дяди, совершенно необходимого следствию, как важнейший – «железный» свидетель.

Этот старый конспиратор мог раскрыть сокровенные тайны. Однако, как к нему не подступались, на контакты не шёл, с возмущением докладывая о всех попытках своему норовистому злопамятному шефу.  Его нужно было убирать или скомпрометировать. Но могучий «пермяк», охраняя себя, каждый раз выручал и его.

Да и сам Хозяин уже вычеркнул однажды «Уральца» из арестных рескриптов. А недавно, принимая у себя новых руководителей НКВД, заявил, нажимая на каждое слово:

– Алексей нам известен не только по Царицыну. Ми ему доверяем, и будем поддерживать…

Он не договорил, предоставляя слушателям самим понять, что скрывается за его недоговоренностью.

И те поняли очень хорошо, окружив референта такой охраной, о которой не мечтали даже члены правительства. Но от давней затеи приструнить его не отказались, и одной из гарантий надёжной страховки сочли Зинаиду – единственную родную душу бездетного старого вдовца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.