# Рассвет Жатвы

Сьюзен Коллинз

С приближением Пятидесятых Голодных игр страх охватывает все дистрикты Панема. В этом году состоится вторая Квартальная Бойня, и каждый дистрикт обязан отправить в два раза больше трибутов. Хеймитч Эбернети старается не думать об этом, ему хочется, чтобы Жатва поскорее закончилась, тогда он сможет провести время с любимой девушкой и семьей. Когда называют имя Хеймитча, его привычный мир рушится. Он отправляется в Капитолий вместе с тремя другими трибутами из Дистрикта-12: девочкой, которая для него как сестра, парнем, зарабатывающим на ставках, и самой заносчивой девушкой в городе. Хеймитч знает, что живым не вернется, и все же продолжает борьбу, понимая, что главные его соперники находятся за пределами смертельной арены…

> Suzanne Collins

> Sunrise on the Reaping

> © Suzanne Collins, 2025

> Школа перевода В. Баканова, 2025

> © Издание на русском языке AST Publishers, 2025

> Посвящается Ричарду Реджистеру

> «Любая пропаганда – ложь, даже когда говоришь правду.

> Но это не важно, если знаешь, что делаешь и зачем».

> Джордж Оруэлл

> «Правда с умыслом дурным

> Хуже, чем любая ложь».

> Уильям Блейк

> «Для тех, кто рассматривает человеческие отношения с точки зрения философии, нет ничего удивительнее легкости, с которой меньшинство управляет большинством, и безоговорочного смирения, с которым люди поступаются чувствами и страстями в угоду чувствам и страстям своих правителей. Если мы зададимся вопросом, какими средствами достигается сей поразительный эффект, то обнаружим, что, поскольку сила всегда на стороне управляемых, правителям остается уповать лишь на общественное мнение. Таким образом, правительство опирается на общественное мнение – на нем основаны как самые деспотические и милитаризованные режимы, так и самые свободные и популярные».

> Дэвид Юм

> «Оснований предполагать, что завтра солнце не взойдет, у нас ничуть не меньше, чем оснований ожидать его восхода».

> Дэвид Юм


## Часть I. День рождения

### Глава 1

– С днем рождения, Хеймитч!

Если угораздило родиться в день Жатвы, то из плюсов – возможность подольше поспать. Дальше все катится под откос. Едва ли избавление от занятий в школе стоит ужаса, который испытываешь во время жеребьевки. Даже если твое имя не вытащат, то праздничный торт никому не лезет в горло после того, как двоих ребят насильно уволокут на заклание в Капитолий. Я переворачиваюсь на другой бок и накрываю голову одеялом.

– С днем рождения! – Мой десятилетний братишка Сид трясет меня за плечо. – Сам просил побыть твоим будильником! Сказал, что хочешь добраться до леса на рассвете.

Так и есть. Я надеюсь управиться с работой до церемонии и посвятить остаток дня двум занятиям, которые люблю больше всего, – бездельничать и проводить время со своей девушкой, Ленор Дав[1]. Мама мне в этом всячески препятствует и регулярно напоминает, что я должен хвататься за любую грязную и трудную работу, ведь зашибить пару монет способны даже самые последние бедняки. Учитывая, какой сегодня богатый на события день, она наверняка даст мне немного свободы, если я выполню свои обязанности по дому. Разрушить мои планы могут только распорядители Игр.

– Хеймитч! – кричит Сид. – Солнышко встает!

– Ладно, ладно. Я тоже!

Скатываюсь прямо на пол и напяливаю шорты, пошитые из мешка из-под муки, выданной правительством. Пониже спины красуется надпись: «Любезно предоставлено Капитолием». Мама все пускает в дело. Она овдовела совсем юной, когда отец погиб в пожаре на угольной шахте, и вырастила нас с Сидом, заделавшись прачкой и экономя буквально на всем. Зола из очага идет на хозяйственное мыло, растолченные яичные скорлупки – на удобрения для огорода, а из этих шортов когда-нибудь выйдет плетеный половичок.

Заканчиваю одеваться и бросаю Сида обратно в кровать, где он тут же зарывается в лоскутное одеяло. В кухне хватаю кусок кукурузного хлеба – подарок на день рождения – вместо темного грубого печева, что мы готовим из капитолийской муки. На заднем дворе мама уже вовсю мешает палкой в выварке, и ее руки напрягаются, когда она переворачивает горняцкий комбинезон. Ей всего тридцать пять, но жизненные невзгоды уже прочертили на ее лице глубокие борозды.

Мама замечает меня в дверях и утирает лоб.

– Поздравляю с шестнадцатилетием! Соус на плите.

– Спасибо, мам! – Перед выходом из дома я успел заглянуть в кастрюльку с тушеными сливами и положить парочку на хлеб. Сливы мне попались в лесу буквально на днях, и до чего же приятно обнаружить их на плите горячими и сладкими!

– Сегодня нужно наполнить бак, – говорит мама, когда я прохожу мимо.

У нас в кране есть холодная вода, однако напор настолько слабый, что ведро и за сто лет не наполнишь. Мы собираем дождевую воду в специальную бочку, в которой мама – за отдельную плату – полощет вещи (так они получаются мягче), а для обычной стирки используем колодезную. Даже при помощи Сида возня с насосом и наполнение бака занимают пару часов.

– До завтра не подождет? – спрашиваю я.

– Вода на исходе, а у меня гора стирки.

– Тогда давай после обеда, – говорю я, пытаясь скрыть разочарование. Если Жатва закончится к часу и нас в этом году не выберут, я управлюсь с водой к трем и еще успею увидеться с Ленор Дав.

Серые, обшарпанные дома Шлака надежно укрывает дымка. Картина вполне мирная, если бы не вопли детей, которым снятся кошмары. В последние несколько недель, по мере приближения Пятидесятых Голодных игр, этих звуков становится все больше, как и моих тревожных мыслей, хотя я изо всех сил стараюсь им не поддаваться, как бы пытаясь с ними спорить.Вторая Квартальная Бойня. В два раза больше детей. Волноваться ни к чему, говорю я себе, тут уж ничего не поделаешь. Словно две Голодные игры одновременно. Повлиять на исход Жатвы или на то, что за ним последует, невозможно. Так что не давай пищу своим кошмарам. Не позволяй себе паниковать. Не потакай Капитолию. Он и так забрал почти все.

Я шагаю по пустой, усыпанной шлаком улице к холму, где находится шахтерское кладбище. Склон загроможден разномастными могильными плитами – от каменных с вытесанными на них именами и датами до простых деревянных досок с облупившейся краской. Мой отец похоронен на нашем семейном участке. У Эбернети – свой клочок земли с одной известняковой плитой на всех.

Торопливо оглядевшись – лишних свидетелей здесь встретишь редко, особенно на рассвете, – я проползаю под забором в лес, который начинается снаружи Дистрикта–12, и направляюсь на винокурню. Гнать самогон с Хэтти Минни – занятие рискованное, но это просто цветочки по сравнению с охотой на крыс или чисткой выгребных ям. Она требует от меня выкладываться на полную, да и сама пашет как вол. Хотя старушке хорошо за шестьдесят, она легко даст фору тем, кто вдвое младше. Тяжелой работы много: собирать дрова, таскать зерно, выносить полные бутылки и возвращать пустую тару. Всем этим занимаюсь я – мул Хэтти.

Дохожу до нашего так называемого склада – голой полоски земли под ветвями раскидистой ивы, куда Хэтти выгружает припасы. Меня ждут два двадцатипятифунтовых мешка дробленой кукурузы. Закидываю по одному на каждое плечо и за полчаса добираюсь до винокурни, где Хэтти уже возится возле котла с брагой у остатков костерка. Она протягивает мне деревянную ложку с длинной ручкой.

– Хочешь помешать?

Бросаю мешки с кукурузой под навесом, где мы держим припасы, и торжественно поднимаю ложку.

– Ого, повышение!

Это что-то новенькое – теперь я допущен к браге! Может, Хэтти начала готовить меня к тому, чтобы я стал ее партнером? Если будем гнать вдвоем, то серьезно увеличим выход, а спрос на выпивку всегда больше, чем предложение, даже для той мутной дряни, которую она гонит из капитолийского зерна. Хороший продукт раскупают солдаты-беспредельщики (то есть миротворцы) и богатенькие жители дистрикта. Бутлегерство запрещено по меньшей мере десятью законами, и если новый глава миротворцев не окажется любителем крепких напитков, то нас мигом посадят в колодки или чего похуже. Работа в шахте, конечно, гораздо тяжелее, но за нее тебя не повесят.

Пока Хэтти складывает пинтовые бутылки с самогоном в корзину, выложенную мхом, я сажусь на корточки и принимаюсь вымешивать брагу. Когда та немного остывает, я переливаю ее в глубокое ведро, а Хэтти добавляет дрожжей. Я ставлю брагу под навес, чтобы забродила. Сегодня Хэтти перегонкой не занимается, поскольку не хочет рисковать: боится, что дымок привлечет внимание, если туман рассеется. Местные миротворцы смотрят сквозь пальцы на винокурню Хэтти и лавочку в Котле, старом угольном складе, который служит нам черным рынком, но она боится, что нас заметят из планолета их сослуживцы из Капитолия, пролетающие низко над лесом. Таскать бутылки сегодня тоже не придется, так что я приступаю к рубке дров на неделю. Пополнив запасы, я спрашиваю, нужно ли еще что-нибудь сделать, и Хэтти лишь качает головой.

Хэтти расположила меня к себе тем, что иногда расщедривается на чаевые. Получку она отдает сразу моей матери, а мне потихоньку сует какую-нибудь мелочь. Пригоршню дробленого зерна я отношу Ленор Дав для ее гусей, пакетик дрожжей обмениваю на что-нибудь полезное в Котле, а сегодня получил целую пинту самогона для себя лично! Она улыбается щербатой улыбкой и говорит:

– С днем рождения, Хеймитч. Полагаю, раз ты достаточно взрослый, чтобы его гнать, то и выпить можешь.

Я невольно соглашаюсь, хотя и не пью. Бутылка пригодится – ее можно легко продать или даже подарить дядюшке Ленор Дав, Кларку Кармину, чтобы задобрить. Вроде бы сын прачки – существо безобидное, но мы, Эбернети, в свое время были известными бунтарями, и, вероятно, от нас до сих пор веет мятежом, ароматом в равной степени пугающим и соблазнительным. После смерти моего отца пошли слухи, что пожар произошел не случайно. Некоторые говорили, что он погиб из-за диверсии на шахте, другие утверждали, что капитолийские хозяева месторождения специально ликвидировали его бригаду как шайку смутьянов. Так что, возможно, проблема в моей родне. Миротворцев Кларк Кармин особо не жалует, но он и не из тех, кто рвется с цепи. Или ему просто не нравится, что племяшка водится с бутлегером, хотя работа у меня стабильная. В общем, независимо от причин, от него редко дождешься чего-нибудь, кроме сдержанного кивка. Однажды он заявил Ленор Дав, что такие, как я, умирают молодыми, что вряд ли можно считать хорошей рекомендацией.

Я порывисто обнимаю Хэтти, и она вскрикивает.

– Перестань! Все еще крутишь с той девчонкой?

– Еще как! – отвечаю я со смехом.

– Вот к ней и ступай. Сегодня ты мне не нужен.

Хэтти отсыпает мне пригоршню дробленой кукурузы и машет, мол, иди. Я ссыпаю зерно в карман и срываюсь с места, пока она не передумала и не лишила меня лучшего подарка: возможности побыть с моей девушкой. Знаю, следовало бы вернуться домой и натаскать воды, но мысли о поцелуях не дают мне покоя. Все-таки у меня день рождения, и в кои-то веки бачок может обождать.

Пока я бегу по лесу, туман понемногу рассеивается. Большинство жителей восхищаются красотой Луговины, однако Ленор Дав называет ее прибежищем приговоренных, ведь там можно спрятаться от миротворцев. Ей присущ мрачный взгляд на некоторые вещи… Впрочем, чего еще ожидать от той, кого назвали в честь мертвой девушки? Точнее, половину имени она получила в честь мертвой девушки Ленор из старинного стихотворения, а вторую – в честь оттенка серого, о чем я узнал в день нашей первой встречи.

Это случилось осенью после того, как мне исполнилось десять и я впервые пролез под забором, огораживающим наш дистрикт. Прежде меня удерживал страх перед законом и хищниками, пусть их и мало. В конце концов меня уломал мой друг Бердок, сказав, что ходит в лес постоянно и никого там нет, да еще яблок можно набрать, если умеешь лазать по деревьям. Лазать я умел, яблоки любил. К тому же он был младше, и мне не хотелось выставить себя трусишкой.

– А такое слыхал? – спросил Бердок, когда мы углубились в лес.

Он склонил голову набок и запел своим замечательным голосом – высоким и приятным, как у взрослой женщины, только более чистым, без всяких там переливов. Все замерло, и тут сойки-пересмешницы принялись за ним повторять. Я знал, что они подражают другим птицам, но никогда не слышал, как они поют для человека. Здорово впечатляет! И тут на голову Бердока упало яблоко, оборвав пение.

– Кто тут раскудахтался перед моими птицами? – спросил девчачий голос.

А вот и она, футах в двадцати над землей, растянулась на ветке, словно у себя дома. Кривые косички, грязные босые ноги, грызет яблоко, в руке книга в матерчатом переплете.

Бердок покачал головой и засмеялся.

– Привет, кузина. Разве тебе можно ходить сюда в одиночку? Лично мне нет.

– Значит, я тебя не видела.

– Я тебя тоже. Брось нам яблочек, ладно?

В ответ она встала на ветку и принялась подпрыгивать, осыпая нас градом яблок.

– Погоди, у меня есть мешок! – Бердок убежал.

Девчонка спустилась по веткам и спрыгнула на землю. Прямой кузиной Бердоку Эвердину она не приходилась, просто со стороны его матери у них были какие-то дальние родственные связи. Я видел ее раньше в школе, – немного застенчивая, вспомнилось мне, – однако даже не разговаривал с ней. Она тоже не спешила со мной общаться, просто стояла и смотрела, пока я сам не нарушил молчание.

– Хеймитч.

– Ленор Дав.

– Как птица?

– Нет. Как цвет.

Голова у меня пошла кругом, и с тех пор Ленор Дав так и продолжает сводить меня с ума. Вскоре она встретила меня в школе, открыла потрепанный словарь и ткнула пальцем: «Цвет голубиный. Теплый оттенок серого с легким лиловатым или розоватым отливом». Ее цвет, ее птица, ее имя.

И я стал за ней наблюдать, замечая все больше деталей. Под выцветшим комбинезоном и рубашкой скрывались пятна цвета: то голубой платочек из кармана выглянет, то мелькнет малиновая ленточка, пришитая внутри рукава. С заданием в классе она справлялась быстро, а потом сидела и смотрела в окно, не привлекая к себе внимания. Я заметил, что ее пальцы двигаются, словно нажимая на невидимые клавиши, играют музыку к песням. Туфелька соскальзывала, и ножка в чулке бесшумно притопывала по деревянному полу. Музыка была у нее в крови, как и у ее дядюшек. И в то же время она казалась иной. Ее меньше интересовали приятные мелодии, скорее манили опасные слова. Такие, что ведут к бунтарским выходкам. Такие, за которые ее дважды арестовывали. Тогда ей было всего двенадцать, и ее отпустили. Теперь все может закончиться иначе.

Дойдя до Луговины, я пролезаю под забором и останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться на Ленор Дав, сидящую на любимом камне. На солнце ее волосы отсвечивают рыжим. Она склоняется над старинным аккордеоном, выжимая из старых мехов серенаду для дюжины гусей, щиплющих траву, и поет голосом мягким и западающим в душу, словно лунный свет.

Повесят мужчину и высекут женщину,
Что гуся с общинного луга крадут,
Но гуляет на воле худший злодей,
Что крадет общинный луг у гусей.

Слышать, как она поет, – особое удовольствие, ведь на публике Ленор Дав этого не делает никогда. Оба ее дяди скорее музыканты, чем певцы, поэтому они просто играют, а пение оставляют публике, если той угодно. В любом случае Ленор Дав так нравится больше. Она слишком нервничает, если приходится петь перед публикой. У нее ком в горле встает.

Кларк Кармин и второй дядя, Тэм Янтарь, растят Ленор Дав с тех пор, как ее мать умерла родами, а загадочного отца никто не видел. По крови они не родня – у нее фамилия Бэйрд. Заботливые дядюшки заключили сделку с мэром, в чьем доме стоит единственное на весь Дистрикт–12 пианино: Ленор Дав может практиковаться на нем сколько угодно, если будет играть во время званых ужинов и других посиделок. Так и вижу ее в выцветшем зеленом платье, волосы убраны назад и подвязаны ленточкой цвета слоновой кости, губы накрашены оранжевым. Когда ее семья выступает в Дистрикте–12 за деньги, она использует инструмент, на котором играет сейчас, – Ленор Дав называет его своим музыкальным ящиком.

Закон карает суровой рукой,
Если чужое берем мы с тобой,
Зато дозволено лордам и леди
Красть наши общинные земли.

Дядюшки ей точно не позволят играть такую песню в доме мэра. Да и нигде в Дистрикте–12 не разрешат. Велика опасность, что люди узнают мотив и поднимется дебош. Слишком она дерзкая. Надо сказать, тут я согласен с Кларком Кармином и Тэмом Янтарем. Зачем нарываться? Неприятности и сами приходят, без всякого приглашения.

Беднякам несчастным спасения нет,
Если тайно замыслят нарушить закон.
Но покорно приходится им наблюдать
За теми, кто замыслил закон принять.

Я оглядываю Луговину. Место здесь уединенное, и все же глаза – повсюду. И к ним обычно прилагаются уши.

Решетка мужчину иль женщину ждет,
Что гуся с общинного луга крадет,
Но негде им будет гусей выпасать,
Если луг обратно не отобрать.

Ленор Дав мне объяснила, что раньше общинными землями могли пользоваться все жители. Иногда миротворцы выгоняют ее с гусями без всяких причин. Как она говорит, это лишь ложка дегтя в целой реке несправедливости. Мне за нее очень тревожно, а ведь я – Эбернети!

Гуси шипят, возвещая о моем появлении. Ленор Дав была первой, кого они увидели, вылупившись из яйца, и они не признают никого, кроме нее. Раз уж я сегодня принес кукурузу, то меня терпят. Бросаю зерно подальше, чтобы отвлечь неусыпную охрану, и целую свою любимую. И еще раз. И еще. Она целует меня в ответ.

– С днем рождения! – восклицает Ленор Дав, когда мы переводим дух. – Не ждала тебя, пока все не кончится.

Она про Жатву, но я не хочу об этом говорить.

– Хэтти отпустила пораньше. И дала мне кое-что – подарок в честь праздничка.

Я достаю бутылку.

– Легко продать, особенно сегодня, – кивает Ленор Дав, ведь сегодня напьется почти весь дистрикт. – Четверо ребят… Жатва ударит по многим семьям.

Похоже, нам придется об этом поговорить.

– Все обойдется, – говорю я без всякой убежденности.

– Ты ведь и сам в это не веришь, правда?

– Может, и не верю, но стараюсь. Неважно, во что я верю, – Жатва пройдет в любом случае. Это так же неизбежно, как и то, что завтра взойдет солнце.

Ленор Дав хмурится.

– Не обязательно. Нельзя рассчитывать, что некое событие произойдет завтра лишь потому, что оно случилось вчера. Ошибочная логика!

– Разве? – удивляюсь я. – Вообще-то так люди и планируют свою жизнь.

– Отчасти из-за этого все наши беды. Мы думаем, что нечто неизбежно, и не верим, что перемены возможны.

– Пожалуй, но я и правда не могу представить, что завтра солнце не взойдет.

Она обдумывает ответ, между ее бровями собирается складка.

– Можешь представить, что солнце всходит в мире, где нет Жатвы?

– Только не в мой день рождения. Так было всегда, сколько себя помню.

Пытаюсь отвлечь ее поцелуем, но Ленор Дав полна решимости и готова объяснять дальше.

– Нет, послушай, – говорит она серьезно. – Задумайся! Ты говоришь: «Сегодня мой день рождения и Жатва. Значит, каждый год на мой день рождения будет Жатва». Откуда тебе это знать? Я имею в виду, что пятьдесят лет назад никакой Жатвы не было и в помине. Назови хоть одну причину, почему она должна происходить лишь потому, что сегодня твой день рождения!

Даже странно, что девушка, которая на людях держится тихо, наедине со мной способна разразиться такой бурной речью. Ленор Дав всегда объясняет очень терпеливо, без всякой снисходительности, но, возможно, она слишком умная для меня. Конечно, приятно думать о мире, где нет Жатвы, однако я в такое не верю. Мощь Капитолия слишком велика.

– Я и не говорил, что это происходит лишь потому, что сегодня мой день рождения! Я говорил… Не помню! Извини, запутался.

Ее лицо вытягивается.

– И ты меня извини. Сегодня твой день рождения, а я тут болтаю бог знает о чем! – Ленор Дав роется в кармане и протягивает мне маленький серебристо-серый сверток, перевязанный ленточкой того же зеленого в крапинку цвета, что и ее глаза. – Поздравляю! Подарок изготовил Тэм Янтарь, но я торговала яйцами, чтобы купить металл, и помогала ему с эскизом.

Тэм Янтарь не только мастерски играет на мандолине, он еще и лучший кузнец в Дистрикте–12 – большой спец и по всяким новинкам, и по запчастям для старых механизмов. У Бердока есть дюжина наконечников для стрел, которые ему дороже золотых; некоторые жители побогаче носят украшения из золота и серебра, переплавленные из семейных реликвий и выкованные Тэмом заново. Даже не представляю, что именно он мог сделать для меня, но ленточку развязываю с нетерпением.

Я не сразу понимаю, что именно упало мне в руку. Это тонкая полоска металла в форме буквы «С». Сжав изогнутую спинку, я разглядываю красочных животных, изображенных на концах полукруга: змеиная голова шипит на клюв птицы с длинной шеей. Раскрываю ладонь и вижу, что глянцевые чешуйки и перья устремляются навстречу друг другу, сливаются и уже не разобрать, где кто. Над головами существ приделаны два колечка. Наверное, для цепочки.

– Красивое, – говорю я, – его носят или просто любуются?

– Знаешь, я люблю красивые вещицы, от которых есть польза, – загадочно отвечает Ленор Дав, предоставляя мне самому догадаться.

Я верчу подарок в руках, затем вновь сжимаю букву «С», на этот раз закрыв пальцами головы змеи и птицы. И тогда понимаю, что мне досталось. Гладкий стальной край служит не только для красоты!

– Это огниво, – заключаю я.

– Конечно! Только кремень не нужен – сгодится любой сверкающий камушек вроде кварца.

Дома у нас есть старое, полустертое огниво, которое досталось нам от семьи матери. Оно невзрачное и тупое. Долгими зимними вечерами ма заставляла меня упражняться, пока я не научился разжигать огонь сам, чтобы не тратить деньги на спички. Сэкономил – все равно что заработал.

Я провожу пальцем по изящно выкованной птичьей шейке.

– Не хотелось бы его повредить.

– Пользуйся им смело! – Ленор Дав касается змеиной головки, потом птичьей. – Сломать эту парочку не просто. Выживать они умеют.

– Подарок – огонь! – Я целую ее долго и нежно. – Люблю, огнем горю!

Выражение «Люблю, огнем горю» мы с Ленор Дав позаимствовали у наших музыкантов. Обычно оно заставляет ее улыбнуться, но сегодня она серьезна как никогда.

– Я тоже.

Мы целуемся, и вдруг я чувствую вкус соли. Так, понятно.

– Послушай, все хорошо! – убеждаю я свою девушку. – С нами ничего не случится. – Она кивает, но слезы продолжают капать. – Ленор Дав, мы переживем сегодняшний день, как и в прошлом году, как в позапрошлом, и потом забудем, словно страшный сон.

– Не забудем, – с горечью возражает она. – И никто в Двенадцатом не забудет. Капитолий сделает все, чтобы Голодные игры навсегда запечатлелись в нашем мозгу. – Она похлопывает по бутылке. – Пожалуй, Хэтти занимается нужным делом: помогает людям забывать.

– Ленор Дав. – Кларк Кармин не кричит, однако его зычный голос разносится по всей округе. Он стоит на краю луга, сунув руки в карманы залатанного комбинезона.

– Иду, – отвечает она, утирая глаза.

Кларк Кармин не комментирует ее расстроенный вид, лишь бросает на меня обвиняющий взгляд и отворачивается. Пока у нас с Ленор Дав не закрутилось всерьез, он не обращал на меня особого внимания. Теперь же все, что я делаю, его не устраивает. Однажды я сказал Ленор Дав, что ее дядя, похоже, просто ненавидит любовь. Тогда-то она и поведала мне, что он уже лет тридцать встречается с одним парнем из города, который меняет разбитые стекла. Им приходится держать все в тайне, ведь за такие отношения могут выгнать с работы и даже арестовать. Казалось бы, Кларк Кармин должен сочувствовать нашей любви – лично я бы так и сделал в его случае, – однако похоже, он считает, что Ленор Дав заслуживает лучшего.

Ее ужасно расстраивает, что мы не ладим, поэтому я говорю лишь:

– Знаешь, он мне определенно нравится. – Ленор Дав хохочет, с дурным настроением покончено. – Могу зайти после. Дома есть кое-какие дела, но к трем должен управиться. Сходим с тобой в лес, хорошо?

– Сходим, – соглашается она, подкрепляя свое обещание поцелуем.

Вернувшись домой, я обливаюсь холодной водой из ведра, надеваю брюки, в которых па женился, и рубашку, которую ма сшила из носовых платков, купленных в капитолийском магазине, где отовариваются шахтеры. На Жатву положено приходить нарядно одетым или хотя бы пытаться выглядеть опрятно. Заявишься в обносках – миротворцы тебя изобьют или арестуют родителей за неуважение к погибшим на войне капитолийцам. И плевать, что у нас тоже много кто погиб тогда.

Ма дарит мне подарки: годичный запас нижнего белья, пошитого из мешков из-под капитолийской муки, и новенький карманный нож, заставив пообещать, что я не буду играть с ребятами ни в ножички, ни в любые другие дурацкие игры с ножом. Сид вручает мне кусок кремня, завернутый в обрывок коричневой бумаги, и говорит:

– Нашел на грунтовке возле базы миротворцев. Ленор Дав сказала, что он тебе понадобится.

Достаю свое огниво и решаю опробовать. Искры высекаются только так! И хотя ма не в восторге от Ленор Дав, учитывая, что та отвлекает меня от домашних обязанностей, огниво явно ей понравилось: она продевает через металлические колечки кожаный шнурок и надевает его мне на шею.

– Ужасно красивое огниво, – говорит Сид, с легкой завистью трогая птицу.

– Хочешь, научу тебя им пользоваться сегодня вечером? – предлагаю я.

Предложение заняться взрослым делом вместе с обещанием, что я никуда сегодня не денусь, заставляет его просиять.

– Правда?

– Конечно! – Ерошу ему волосы, и кудряшки разлетаются в разные стороны.

– Хорош! – Сид смеется и отбивает мою руку. – Ну вот, теперь снова причесываться!

– Поспеши! – велю я.

Братишка убегает, а я прячу огниво под рубашку. Я еще не готов показать его миру, тем более в день Жатвы.

Время пока есть, и я отправляюсь в город на промысел. Воздух стал тяжелым и неподвижным – надвигается гроза. При виде площади, увешанной плакатами и кишащей вооруженными до зубов миротворцами в белой форме, у меня сводит живот. В последнее время раскручивают тему «Нет мира», и лозунги обрушиваются на меня со всех сторон. «Нет мира – нет хлеба! Нет мира – нет безопасности!» и, разумеется, «Нет миротворцев – нет мира! Нет Капитолия – нет мира!». На временной сцене перед Домом Правосудия висит огромный плакат с лицом президента Сноу и надписью: «Миротворец № 1 в Панеме».

В конце площади регистрируют участников Жатвы. Пока очередь невелика, я решаю отметиться. Женщина избегает смотреть мне в глаза. Очевидно, она все еще способна испытывать стыд. Или же ей просто плевать.

В окне аптеки виднеется флаг Панема, и это ужасно бесит. И все же именно здесь можно получить за самогон самую лучшую цену. Захожу, в нос бьет резкий запах химикатов. С ним контрастирует слабый сладкий аромат, который исходит от пучка цветущей ромашки лекарственной, стоящей в банке на прилавке. Скоро из нее сделают чай или микстуру. Насколько я знаю, ромашку собрал в лесу Бердок. Помимо охоты, он решил заняться еще и сбором лекарственных трав.

Аптека пуста, не считая моей одноклассницы Астрид Марч, которая расставляет крошечные пузырьки на полке за стойкой. Волосы заплетены в длинную светлую косу, но из-за жары и влажности отдельные прядки выбились наружу и теперь обрамляют ее прекрасное лицо легкими завитками. Астрид – первая красавица в городе, да еще богачка по стандартам Дистрикта–12. Раньше я ставил ей это в вину, но однажды ночью она в одиночку отправилась в Шлак лечить женщину, которую выпороли за то, что перечила миротворцу. Принесла какое-то снадобье, приготовленное собственноручно, и ушла, даже не заикнувшись о деньгах. С тех пор именно к ней люди обращаются за помощью, если их родные попадают под кнут. Думаю, у Астрид куда больше здравого смысла, чем считают ее чванливые городские друзья. Кроме того, Бердок сходит по ней с ума, так что я стараюсь обращаться с ней поласковее, хотя у моего друга шансов не больше, чем у сойки-пересмешницы с лебедем. Городские девушки не выходят замуж за парней из Шлака, разве только в исключительных случаях.

– Привет. Сгодится для чего-нибудь? – Я выставляю на стойку бутылку с самогоном. – Для сиропа от кашля, к примеру?

– Думаю, да. – Астрид платит щедро и добавляет веточку ромашки. – Возьми! Говорят, приносит удачу.

Я вставляю стебелек в петличку.

– Кто говорит? Бердок?

Она чуть краснеет. Уж не ошибся ли я насчет его шансов?

– Может, и он. Не помню.

– Удача нам всем сегодня не помешает. – Я выразительно смотрю на флаг в окне.

Астрид понижает голос:

– Мы не хотели его вешать. Миротворцы заставили.

Иначе что? Арестовали бы все семейство Марч? Разгромили магазинчик? Закрыли навсегда? Мне неловко, что раньше я их осуждал.

– Значит, пришлось. – Киваю на ромашку. – Тоже приколи себе куда-нибудь, ладно?

Она грустно улыбается и кивает.

Вхожу в соседнюю дверь кондитерской Доннеров и покупаю бумажный мешочек с разноцветными мармеладками – Ленор Дав их обожает, – чтобы полакомиться после Жатвы. Она называет их радужными конфетками и клянется, что чувствует каждый вкус по отдельности, хотя все они одинаковые. Мерили Доннер, моя одноклассница, обслуживает меня в накрахмаленном розовом платье и таких же ленточках в белокурых волосах. Сестричек Доннер за неряшливый вид точно не арестуют. К счастью, Астрид платит наличными, потому что Доннеры не принимают чеки, которыми платят шахтерам. По сути, их принимают лишь в капитолийском магазине; впрочем, чеки берут многие торговцы в городе, да и с моей ма тоже порой расплачиваются ими за стирку.

Выйдя наружу, я улыбаюсь, разглядывая красивые конфетные обертки и думая о том, как встречусь с Ленор Дав в лесу. И вдруг вижу, что пора. На огромных экранах по бокам сцены развевается флаг в честь начала Голодных игр. Пятьдесят с лишним лет назад дистрикты восстали против гнета Капитолия и устроили в Панеме кровавую гражданскую войну. Мы проиграли, и в качестве наказания каждое четвертое июля в каждом из дистриктов выбирают двух трибутов, девушку и юношу в возрасте от двенадцати до восемнадцати, чтобы те сражались на арене не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся на ногах получает корону победителя.

Жатва – это церемония, где выбирают участников Голодных игр. Две площадки для юношей и для девушек огорожены оранжевыми веревками. По традиции в первом ряду стоят двенадцатилетки, потом те, кто постарше, и так до последнего ряда, где находятся восемнадцатилетние. Посещение обязательно для всех жителей дистрикта, но ма держит Сида дома буквально до последней минуты, поэтому я даже не ищу их взглядом. Ленор Дав тоже не видать. Я направляюсь туда, где выстроились юноши от четырнадцати до шестнадцати, и прикидываю свои шансы.

Сегодня в шаре, откуда тянут жребий, двадцать листков с моим именем. Каждый участник автоматически получает по одному каждый год, но у меня три добавочных, поскольку я всегда беру по три тессеры, чтобы кормить себя и свою семью. Ежемесячно за тессеру выдают жестянку масла и мешок муки с надписью «Любезно предоставлено Капитолием», которые нужно забирать у Дома Правосудия. В обмен на продукты приходится лишний раз вписывать в Жатву свое имя. Вписывания никуда не деваются, а, наоборот, накапливаются. По четыре листка в течение пяти лет – так у меня и получилось двадцать. Хуже того, поскольку в этом году состоится вторая Квартальная Бойня в честь пятидесятилетия Голодных игр, каждый дистрикт обязан отправить в два раза больше детей. Для меня это все равно что сорок листков с моим именем в обычный год. И такой расклад мне совсем не нравится!

Толпа сгущается, впереди плачет один из двенадцатилеток. Через два года там будет стоять Сид. Гадаю, кому из нас с матерью придется сесть и поговорить с ним перед его первой Жатвой, объяснить, что он должен выглядеть опрятно, держать рот на замке и не устраивать неприятностей. Даже если произойдет немыслимое, он обязан взять себя в руки, принять самый храбрый вид, на который способен, и выйти на сцену, потому что сопротивляться – вообще не вариант. Если придется, миротворцы все равно отволокут его наверх, как бы он ни брыкался и ни визжал, поэтому надо постараться сохранить достоинство. И всегда надо помнить: что бы ни случилось, семья будет любить его и помнить веки вечные.

А если Сид спросит: «Почему я должен в этом участвовать?», то мы можем ответить лишь: «Таков порядок вещей». Ленор Дав такое объяснение ужасно не понравилось бы, пусть это и правда.

– С днем рождения!

Кто-то бьет меня по плечу, и вот они, Бердок в потрепанном костюме и наш друг Блэр, которому от старшего брата досталась в наследство рубашка на три размера больше, чем нужно. Блэр хлопает меня по груди пакетиком жареного арахиса из капитолийского магазина.

– И пусть все твои желания сбудутся!

– Спасибо. – Я убираю в карман орешки и свои леденцы. – Не следовало наряжаться ради меня.

– Скажем так, нам хотелось сделать твой день особенным, – говорит Блэр. – Каким идиотом надо быть, чтобы родиться в день Жатвы?

– Таким, который любит риск и приключения, – одобрительно отвечает Бердок.

– Просто разыгрываю карту, которая мне досталась. Сами знаете, как принято говорить: не везет в карты, повезет в любви. – Я поправляю ромашку в петлице. – Смотри-ка, что мне дала твоя подружка, Берди!

Мы переводим взгляды на площадку для девушек, где Астрид разговаривает с Мерили и Мейсили, ее сестрой-двойняшкой, пожалуй, самой заносчивой девчонкой в городе.

– А ее друзья про тебя знают, Эвердин? – спрашивает Блэр.

– Нечего им знать, – усмехается Бердок. – По крайней мере, пока нечего.

Громкоговорители оживают, шутки в сторону. И в этот момент я вижу, как Ленор Дав обходит миротворца и протискивается за ограждение. Она нарядилась в ярко-красное платье с оборками, в котором иногда выступает, а волосы убрала в прическу и заколола гребнями, что выковал для нее Тэм Янтарь. Нарядно и мрачно.

Над площадью несется запись гимна, заставляя мои зубы стучать.

Алмаз Панема,
Город великий…

По идее, мы должны петь, но вместо этого невнятно бормочем. Просто двигаем губами в такт. На экранах показывают символы могущества Капитолия: армии марширующих миротворцев, воздушные флотилии из планолетов, танки на широких столичных авеню, ведущих к особняку президента. Все выглядит чистенько, дорого и смертельно опасно.

Когда гимн кончается, мэр Алистер поднимается на сцену и зачитывает «Договор с повинными в мятеже дистриктами», который, по сути, представляет собой условия капитуляции в войне. Большинства жителей Дистрикта–12 тогда и в помине не было, но мы все равно должны расплачиваться. Хотя мэр пытается говорить нейтральным тоном, в ее голосе сквозят нотки неодобрения. Судя по всему, скоро ее заменят. Увы, достойные мэры у нас надолго не задерживаются.

Следующей выходит Друзилла Серп, женщина с пластиковым лицом, каждый год сопровождающая трибутов на Голодные игры. Явилась не запылилась прямо из Капитолия. Понятия не имею, сколько ей лет, но в Дистрикте–12 ее знают с первой Квартальной Бойни. Может, ровесница нашей Хэтти? Сказать наверняка сложно, потому что ее лицо обрамляют причудливые кнопки наподобие канцелярских, которые натягивают кожу. В прошлом году на них красовались крошечные диски от циркулярки, в этом повсюду число пятьдесят. Что же до одежды, то в своем гардеробе Друзилла явно пытается совместить два модных тренда: милитари и дерзкий стиль. В результате она вырядилась в лимонно-желтый офицерский китель, ботфорты того же цвета и цилиндр с козырьком. Наверху шляпы торчат перья, из-за чего Друзилла смахивает на взбесившийся нарцисс. Однако никто не смеется, ведь здесь она олицетворяет зло.

Два миротворца устанавливают огромные стеклянные шары с именами возможных трибутов.

– Сначала леди, – объявляет Друзилла, опуская руку в шар справа и вытягивая полоску бумаги. – И наша счастливица это… – Она делает паузу для большего эффекта, вертит бумажку в руках и усмехается, прежде чем всадить нож. – Луэлла Маккой!

Мне становится тошно. Луэлла Маккой живет в трех домах от меня; более умной и бойкой девчонки тринадцати лет просто не существует! Толпа возмущенно гудит, и я чувствую, как сзади меня напрягаются Блэр с Бердоком, когда Луэлла карабкается по ступенькам на сцену. Она перекидывает черные хвостики за спину и сердито хмурится, пытаясь выглядеть крутой.

– В этом году леди будет двое! К Луэлле присоединится… – Друзилла ворошит полоски бумаги в шаре и выуживает второе имя. – Мейсили Доннер!

Я встречаюсь взглядом с Ленор Дав, и все, о чем могу подумать: «Это не ты. По крайней мере, не в этом году. Ты в безопасности!»

Толпа снова гудит, но скорее от удивления, чем от негодования, ведь Мейсили – чистокровная горожанка со всеми присущими ей замашками. Доннеры успешные торговцы, и все сходятся во мнении, что ее па вот-вот станет преемником мэра. Городских детишек редко выбирают в трибуты, потому что им не приходится брать тессеры, как их ровесникам в Шлаке.

На площадке для девушек Мейсили хватает за руку Астрид, плачущая Мерили обнимает сестру, и три белокурые головки прижимаются друг к другу. Потом Мейсили осторожно высвобождается и приглаживает платье, такое же, как у своей близняшки, только не розовое, а лавандовое. Она почти всегда задирает нос, однако сегодня устремляет его почти вертикально в небо, пока взбирается на сцену.

Теперь черед юношей. Друзилла достает полоску бумаги из левого шара, и я собираюсь с духом, готовясь к худшему.

– Первый джентльмен, которому выпало сопровождать леди – это… Вайет Келлоу!

Я не видел Вайета в школе довольно давно. Наверное, ему исполнилось восемнадцать, и он начал работать в шахте. Я плохо его знаю. Он живет на другой стороне Шлака и особо не высовывается. Я ненавижу себя за облегчение, которое испытываю, пока он идет к сцене ровным шагом и с каменным лицом. Его мне тоже жаль. Должно быть, ему скоро исполнится девятнадцать, а это большое событие в дистриктах, ведь тогда ты перерастаешь возраст трибута.

Когда рука Друзиллы ныряет обратно в шар, почти не остается надежды на то, что мы с Ленор Дав оба избегнем этой ужасной участи. Неужели всего через пару часов мы уберемся подальше от площади и крепко-крепко обнимемся под сенью прохладного леса? Я судорожно вздыхаю, готовясь услышать смертный приговор.

Друзилла смотрит на последнее имя.

– И трибут номер два… Вудбайн Шанс!

С моих губ слетает невольный вздох облегчения, и мне вторят юноши, стоящие рядом. Ленор Дав смотрит мне в глаза, пытаясь улыбнуться, но невольно переводит взгляд на последнюю жертву.

Вудбайн – самый младший и бедовый среди своих братьев. Стоит им выпить, и они становятся такими дурными, что Хэтти не продает им самогон из страха, что те набросятся на миротворцев, поэтому им приходится покупать у старины Бэскома Сороки, который ничем не брезгует и готов продать свое пойло любому, кто заплатит. Если от Эбернети исходит легкий душок мятежа, то от Шансов им несет за милю – они потеряли на виселице больше своих, чем я могу вспомнить. Ходят слухи, что Ленор Дав приходится им родней по отцовской линии. Она им ужасно нравится, хотя факт родства и сомнителен. Так или иначе, Кларк Кармин не поощряет их общения.

На экранах возникает изображение Вудбайна, стоящего в нескольких рядах передо мной. Он делает вид, что собирается последовать за Вайетом, потом серые глаза вызывающе вспыхивают, он разворачивается и бежит прямиком в соседний переулок. Родня подбадривает мальчишку криками, толпа на пути миротворцев смыкается. И только мне начинает казаться, что он может успеть – в их семье все ребятишки носятся словно ветер, – как с крыши Дома Правосудия гремит выстрел, и затылок Вудбайна взрывается.

### Глава 2

Экраны гаснут, и появляется изображение флага. Похоже, распорядители не хотят, чтобы беспорядки в Дистрикте–12 видела вся страна.

На площади начинается столпотворение: люди бегут в соседние переулки, некоторые спешат помочь Вудбайну, хотя помощь уже не нужна. Миротворцы продолжают стрелять, в основном на упреждение, но попадают в парочку несчастных на краю толпы. Не знаю, куда податься. Поискать Сида с ма? Вывести Ленор Дав с площади? Просто бежать в укрытие?

– Кто это сделал? Кто это сделал? – требует ответа Друзилла.

К краю крыши Дома Правосудия подводят сконфуженного юного миротворца.

– Идиот! – орет на него Друзилла снизу. – Не мог подождать, пока он скроется в переулке? Смотри, какой бардак ты устроил!

И правда бардак. Замечаю на краю толпы ма с Сидом и делаю шаг в их сторону, как вдруг из динамиков рявкает грубый мужской голос:

– На землю! Все на землю! Сейчас же!

Я машинально падаю на колени и принимаю привычную позу – руки сомкнуты на шее, лоб прижат к покрытой сажей брусчатке. Краем глаза вижу, что почти все следуют моему примеру, только Отто Меларк, здоровенный парень, чьи предки владеют пекарней, выглядит озадаченным. Мускулистые руки висят по бокам, ноги топчутся на месте, и тогда я замечаю: светлые волосы Отто забрызганы чужой кровью. Бердок изо всех сил пинает его под колено, и этого хватает, чтобы сын пекаря бухнулся на землю, убравшись с линии огня.

Друзилла орет на свою команду, и раскаленный микрофон разносит ее голос по всей площади:

– У нас пять минут! Задержка в пять минут, а после придется возобновить трансляцию! Уберите тех, кто в крови!

Впервые до меня доходит, что на самом деле Жатва не транслируется в прямом эфире. На случай подобных эксцессов она идет с пятиминутной задержкой.

Миротворцы тяжелой поступью обходят площадь, хватают всех запачканных кровью, включая Отто, и подталкивают к ближайшим магазинчикам, чтобы убрать с глаз.

– Нам нужен другой мальчишка! Мертвый не годится! – заявляет Друзилла, с грохотом спускаясь со сцены на площадь.

Раздаются пронзительные вопли, за ними следуют отрывистые приказы миротворцев. Я слышу голос Ленор Дав и, сам того не желая, резко поднимаю голову. Моя бедовая девушка пытается помочь матери Вудбайна, которая вцепилась в его руку и не желает отпускать, когда миротворцы пытаются его унести. Ленор Дав повисла на локте одного из солдат, умоляя позволить бедной женщине попрощаться с сыном, дать ей хотя бы минутку. Как раз минутки у них и нет.

Это плохо кончится!.. Вмешаться? Оттащить Ленор Дав в сторону? Или я сделаю только хуже? Такое чувство, словно мои колени приклеились к земле.

– В чем проблема? – слышится голос Друзиллы. – Уберите тело с площади!

Группа из четырех миротворцев бросается исполнять приказ.

Услышав, что Вудбайна назвали «телом», его мать окончательно слетает с катушек. Она начинает визжать, обхватывает своего сына за грудь, пытается вырвать из рук солдат. Ленор Дав бросается ей помогать, тащит Вудбайна за ноги.

Если вмешаюсь, мне точно влетит от своей матери, но не могу же я валяться на земле, когда Ленор Дав в опасности! Подрываюсь и бегу к ней в надежде, что заставлю ее выпустить Вудбайна. Один из миротворцев уже поднял автомат, собираясь вырубить нахалку прикладом.

– Стоп! – Я прыгаю, пытаясь ее прикрыть, – как раз вовремя, чтобы перехватить удар и получить прикладом по виску. Голова взрывается болью, перед глазами вспыхивают яркие огни. Я даже не успеваю упасть на землю, как стальные руки хватают меня за плечи и тащат вперед. Мой нос едва не чиркает по брусчатке. Падаю лицом вниз, вижу перед собой пару желтых ботинок. Один из них приподнимает мой подбородок, потом роняет его обратно на землю.

– Кажется, мы нашли замену!

Ленор Дав подле меня начинает умолять:

– Не забирайте его, он не виноват! Это все я! Накажите меня!

– Пристрелите девку! – велит Друзилла. Ближайший миротворец направляет ружье на Ленор Дав, и Друзилла раздраженно фыркает: – Только не здесь! Хватит нам крови. Найди местечко поукромнее, понял?

Солдат делает шаг в сторону Ленор Дав, и тут появляется парень в лиловом комбезе.

– Погодите! Если позволишь, Друзилла, оставлю ее для душераздирающей сцены прощания. Зрители такое любят, а ведь ты всегда нам напоминаешь, как трудно заставить их смотреть трансляции из Двенадцатого!

– Ладно, Плутарх, валяй! Главное, заставь их всех встать. Подъем! Все встали, грязные свиньи! – Меня тоже поднимают. Я замечаю хлыст для верховой езды, пристегнутый к ботфорту, и гадаю, декоративный это элемент или нет. В мое лицо бьет вонь дохлой рыбы. – Старайся, не то я сама тебя пристрелю.

– Хеймитч! – вскрикивает Ленор Дав.

Я пытаюсь ответить, но Друзилла хватает меня за лицо своими длинными пальцами.

– А ее заставлю смотреть.

Плутарх машет своей команде.

– Направь камеру на девушку, Кассия. – Он обращается к Друзилле: – Знаешь, у нас есть отснятый материал, где миротворцы сдерживают толпу. Могла бы получиться отличная иллюстрация к лозунгу «НЕТ МИРОТВОРЦЕВ – НЕТ МИРА!».

– Некогда, Плутарх! Я едва успеваю отснять заново жеребьевку! Поставьте первого мальчишку… Как там его зовут?

– Вайет Келлоу, – напоминает Плутарх.

– Поставьте первого мальчишку обратно в загон. – Друзилла хлопает себя по лбу. – Нет! – Она задумывается. – Да! Я вызову сразу обоих. Так выйдет более складно.

– Потеряешь еще тридцать секунд.

– Ну так вперед! – Она указывает на меня: – Как зовут?

Собственное имя кажется чужим, стоит сказать его вслух.

– Хеймитч Эбернети.

– Хеймитч Эбернэни, – повторяет она.

– Хеймитч Эбернети, – поправляю я.

Она с досадой поворачивается к Плутарху:

– Слишком длинное!

Он царапает на своем планшете и отрывает полоску бумаги. Друзилла берет и читает:

– Вайет Келлоу и Хеймитч… Эбер… нети. Вайет Келлоу и Хеймитч Эбернети.

– Ты – настоящий профессионал! – восхищается Плутарх. – А теперь поспеши на свое место. Я поставлю мальчишку куда надо. – Пока Друзилла торопливо взбирается по ступенькам, он берет меня за локоть и шепчет: – Не глупи, парень, не вздумай снова облажаться. Стоит ей щелкнуть пальцами, и ты покойник!

Не знаю, как можно убить, щелкнув пальцами, и не хочу знать. В любом случае жить мне пока не надоело.

Плутарх ведет меня ближе к сцене.

– Вот здесь. Стой и жди, пока Друзилла назовет твое имя, потом спокойно поднимайся. Ладно?

Я пытаюсь кивнуть. Голова раскалывается, мысли мечутся, словно камешки в консервной банке. Что случилось буквально пару минут назад? Что происходит прямо сейчас? В глубине души мне все ясно. Я – трибут на Голодных играх. Через несколько дней я погибну на арене. Пусть все это мне известно, такое чувство, словно я наблюдаю за Жатвой со стороны.

Оставшиеся зрители поднялись на ноги, но в себя так и не пришли. Люди тревожно перешептываются с соседями, пытаясь выяснить, что происходит.

– Эфир через тридцать секунд, – раздается из громкоговорителей. – Двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь…

– Заткнитесь! – визжит Друзилла на толпу, пока гример пытается припудрить ее потное лицо. – Заткнитесь, или я всех вас убью!

Словно в подтверждение угрозы стоящий рядом миротворец стреляет в воздух, и низко над площадью проносится планолет.

Шум мигом стихает, и я слышу, как в ушах у меня пульсирует кровь. Тянет пуститься наутек по примеру Вудбайна, но я помню, как свисали из пробитого черепа его мозги.

– …десять, девять, восемь…

Все на сцене вернулись туда, где стояли перед стрельбой: Луэлла и Мейсили, миротворцы и Друзилла, которая быстро рвет пополам бумажку Плутарха и кладет поверх кучи в стеклянном шаре.

Я оборачиваюсь за поддержкой к Бердоку и Блэру, но их, разумеется, и след простыл. Рядом стоит лишь парочка ребят помладше, да и те стараются держаться от меня подальше.

– …три, два, один, и мы в эфире.

Друзилла притворяется, что вытаскивает бумажку с именем.

– И первый джентльмен, который будет сопровождать леди – это… Вайет Келлоу!

Я будто повтор смотрю: Вайет вновь поднимается на сцену все с тем же бесстрастным видом и послушно занимает свое место.

Рука Друзиллы для виду копается в шаре, затем с хирургической точностью вытягивает нужную бумажку.

– И наш второй юноша будет… Хеймитч Эбернети!

Продолжаю стоять в надежде, что это дурной сон, и я проснусь в своей кровати. Все пошло наперекосяк! Буквально пару минут назад я почти избежал этой участи. Собирался домой, потом в лес, свободный до следующего года.

– Хеймитч? – повторяет Друзилла, глядя прямо на меня.

Мое лицо заполняет весь экран над сценой. Ноги несут меня вперед. Камера переключается на Ленор Дав, которая прижимает руку ко рту. Она не плачет, так что Плутарх не получит свою душераздирающую сцену прощания. Только не от нее и не от меня. Они не смогут использовать наши слезы на потеху зрителям.

– Леди и джентльмены, давайте вместе со мной поприветствуем трибутов из Дистрикта–12 на Пятидесятых Голодных играх! – Друзилла указывает на нас. – И пусть удача всегда будет на вашей стороне!

Она начинает хлопать, и из громкоговорителей ей вторит огромная толпа, в то время как у нас в Двенадцатом аплодисменты довольно жидкие.

Я замечаю среди зрителей Ленор Дав, мы смотрим друг другу в глаза, и нас захлестывает отчаяние. Она опускает руку, прижимает к сердцу, и губы ее безмолвно шепчут: «Люблю, огнем горю!» Я отвечаю: «Я тоже!»

Пушки развеивают очарование. Конфетти сыпется дождем на меня, на сцену, на площадь. Я теряю Ленор Дав из виду среди блестящих кусочков бумаги.

Друзилла широко раскидывает руки.

– Счастливой вам второй Квартальной Бойни!

– Трансляция окончена, – раздается из динамиков.

В эфир дают Жатву в Дистрикте–11. Искусственные аплодисменты смолкают, и Друзилла с протяжным стоном оседает прямо на сцену.

– Великолепно! Браво, ребята! – кричит Плутарх, появляясь на краю сцены, и команда «Капитолий-ТВ» разражается громкими ободряющими возгласами. – Друзилла, без сучка без задоринки!

Друзилла приходит в себя и сдергивает свою шляпу-нарцисс, уцепив ее за ремешок под подбородком.

– Понятия не имею, как мне это удалось. – Она вытаскивает из ботинка пачку сигарет и закуривает, выдыхая дым через нос. – Будет что рассказать на столичных вечеринках!

Один из помощников появляется с подносом, уставленным бокалами с бледной жидкостью, и случайно предлагает и мне: «Шампанского?» – прежде чем осознает свою ошибку.

– Ой! Детям не положено!

Друзилла хватает бокал и замечает молчаливых и несчастных жителей Дистрикта–12, на которых падают остатки конфетти.

– Чего уставились? Грязные твари! Отправляйтесь по домам, живо! – Она обращается к миротворцу: – Уберите их отсюда, пока у меня волосы вонью не пропитались. – Она нюхает свой локон и кривится. – Слишком поздно.

Миротворец подает сигнал, солдаты начинают теснить толпу. Бердок с Блэром уходить не хотят, однако большинство зрителей спешат к соседним улочкам – они лишь рады поскорее убраться с Жатвы, пойти домой и обнять своих детей, а постоянные покупатели Хэтти – хорошенько напиться.

При виде миротворца, удерживающего Ленор Дав, я ударяюсь в панику. Почему я не вмешался раньше? Почему ждал до последнего и оказал открытое неповиновение солдату? Неужели я испугался? Растерялся? Или просто спасовал перед человеком в белой форме? Теперь мы оба обречены. Миротворцы достают наручники, и тут поспевают Кларк Кармин с Тэмом Янтарем. Они разговаривают с ним быстро и по-тихому, вроде бы суют деньги. К моему облегчению, миротворец оглядывается, отпускает ее и уходит. Ленор Дав рвется ко мне, но дядюшки поспешно заталкивают ее в боковую улочку.

Другие незадачливые близкие новоявленных трибутов остаются на площади.

Мистер Доннер подбегает к сцене с пригоршнями денег в надежде, что удастся как-нибудь выкупить Мейсили, его жена с Мерили мнутся возле витрины своего магазинчика.

– Не надо, папа! – кричит Мейсили, но ее отец продолжает махать купюрами.

Вон стоит семейство, в котором я угадываю Келлоу: женщина истерически рыдает, мужчины дерутся.

– Это ты его сглазил! – обвиняет один другого. – Ты виноват!

Наши соседи, Маккои, обнимают ма, та едва держится на ногах. На ее руке повис Сид, тянет маму вперед и кричит:

– Хеймитч! Хеймитч!

Я уже до смерти тоскую по дому. Знаю, я должен быть сильным, но от их вида я падаю духом. Как они без меня справятся?

Теперь трибутов должны отвести в Дом Правосудия для прощания с родными и близкими. Однажды я при этом присутствовал. Ма и па взяли меня с собой, когда трибутом стала Сарши Витком, дочь старого начальника папиной смены. Годом раньше она осиротела – ее отец Лайл умер от антракоза, болезни шахтеров. Ма сказала миротворцам, что мы ее родня, и нас отвели в комнату, уставленную пыльной, грубо сколоченной мебелью. Думаю, кроме нас, к ней никто и не пришел.

Знаю, следует дождаться официального прощания, но единственное, что важно для меня теперь, – обнять ма с Сидом. Пока мистер Доннер и Мейсили бузят, я пробираюсь к краю сцены, сажусь на корточки и протягиваю руки к маме с братишкой.

– Прекратить! – Меня одергивает миротворец, а Друзилла продолжает: – Никаких прощаний эти люди не заслужили! После того вопиющего безобразия они утратили свои привилегии. Отведите трибутов прямо к поезду, и давайте выбираться из этой вонючей дыры!

Двое миротворцев сбрасывают мистера Доннера со сцены. В полете он выпускает деньги из рук, и те падают на землю, мешаясь с конфетти. Солдаты достают наручники.

До этого Луэлла пыталась держать себя в руках, теперь же перепуганно смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я кладу руку ей на плечо, чтобы поддержать, однако прикосновение холодного металла к коже заставляет ее вскрикнуть, словно зверька, попавшего в западню. От этого звука наши семьи бросаются к нам в надежде помочь.

Их сдерживают миротворцы, и тут вмешивается Плутарх.

– Не хочу показаться занудой, Друзилла, но у меня и правда не хватает кадров для обзора. Можно еще немного поснимать?

– Нужно. Только если не успеешь на поезд к пятнадцати ноль-ноль, можешь отправляться домой пешком, – заявляет Друзилла.

– С меня причитается! – Плутарх быстро осматривает наши семьи и указывает на меня и Луэллу. – Оставьте мне этих двоих.

Миротворцы уводят Мейсили с Вайетом в Дом Правосудия, отгоняя их родных дубинками, когда те бросаются следом. Каким-то чудом Мерили удается проскользнуть мимо них, и на краткий миг близнецы Доннер становятся одним целым, обнимая друг друга за шеи, прижимаясь лбами и носами. Миротворцы разрывают это зеркальное отражение надвое. Я вижу, как Вайет бросает последний взгляд на рыдающую женщину из семейства Келлоу и заходит в дверь.

Мы с Луэллой бросаемся к своим родным, но Плутарх нас останавливает:

– Давайте поснимаем.

Команда расчищает от конфетти участок перед магазинчиками. Оператор устанавливает камеру, Плутарх расставляет возле пекарни родителей Луэллы, полдюжины ее братьев и сестер.

– Погодите, если вы были на Жатве, то не лезьте в кадр. – Двое ребят выходят из зоны действия камеры. – Хорошо, очень хорошо, – одобряет Плутарх. – Теперь мне нужно, чтобы вы отреагировали точно так же, как в тот момент, когда услышали, что называют имя Луэллы. Раз, два, три – поехали!

Семейство Маккой смотрит на него, оцепенев.

– Стоп! – Плутарх подходит к Маккоям. – Простите. Очевидно, я неясно выразился. Когда вы услышали, как вызывают Луэллу, это стало для вас огромным потрясением, верно? «О нет!» Может, вы ахнули или выкрикнули ее имя. В любом случае вы как-то отреагировали. И теперь мне нужно, чтобы вы повторили то же самое на камеру, понятно? – Он отходит. – Итак, раз, два, три, камера, мотор!

Пожалуй, лица у Маккоев были все такие же каменные, если не хуже. Смущением тут и не пахнет: это безоговорочный отказ устраивать шоу для Капитолия.

– Стоп. – Плутарх трет глаз и вздыхает. – Отведи девчонку к поезду.

Миротворцы тащат Луэллу в Дом Правосудия, и тут Маккои наконец ломаются, в отчаянии кричат ее имя. Плутарх жестами велит своей команде заснять их реакцию. Когда до Маккоев доходит, что он записал их страдания на камеру, они впадают в ярость, однако миротворцы просто вытесняют их с площади.

Плутарх поворачивается к ма с Сидом.

– Послушайте, я понимаю, как вам нелегко, но уверен, что мы сможем друг другу помочь. Выдадите приемлемую реакцию – получите минутку с Хеймитчем. Все ясно?

Взгляд Сида невольно устремляется на небо – звучит низкий раскат грома, словно в предостережение. Я смотрю на бледное лицо ма, на дрожащие губы братишки и выпаливаю, не успев пожалеть:

– Не надо, ма!

– Нет уж, – перебивает меня она, – я это сделаю. Мы оба сделаем, как вы скажете, если дадите нам обняться в последний раз.

– Договорились. – Плутарх ставит их бок о бок, ма встает позади Сида и обхватывает его руками. – Хорошо, мне нравится. Итак, сейчас середина Жатвы, Друзилла отбирает юношей. Она только что сказала: «Хеймитч Эбернети». Раз, два, три, камера, мотор!

Ма ахает, Сид оборачивается к ней с растерянным видом, как наверняка поступил и в тот самый миг на Жатве.

– Снято! Это было бесподобно. Давайте попробуем еще раз, только теперь ахнете чуточку громче, ладно? Итак, три, два, раз…

Увы, одним разом не обходится. Плутарх требует все более эффектных реакций: «Крикните его имя!», «Спрячь лицо матери в подол!», «Попробуй расплакаться!», пока Сид на самом деле не ревет в голос, а ма уже на грани обморока.

– Прекратите! – взрываюсь я. – Хватит! Вы и так достаточно сняли!

Рация у него на поясе трещит, раздается нетерпеливый голос Друзиллы.

– Где ты, Плутарх?

– Уже закругляюсь. Будем через пять минут. – Плутарх машет ма и Сиду, они бросаются ко мне. – Даю вам две!

Я стискиваю их в объятиях изо всех сил – все-таки в последний раз, при этом времени даром не теряю, ведь семейка у нас бережливая.

– Берите!

Я высыпаю им содержимое карманов: деньги и арахис – матери, нож и пакетик с мармеладками – в руки Сида. Завещаю им остатки моей жизни в Двенадцатом.

Сид поднимает пакетик.

– Для Ленор Дав?

– Проследишь, чтобы она их получила?

Голос Сида охрип от слез, но звучит решительно.

– Получит, обещаю.

– Знаю. Ведь я всегда могу на тебя положиться! – Я опускаюсь на колени перед братишкой и протягиваю ему рукав, чтобы вытер нос, как в детстве. – Теперь ты единственный мужчина в доме. Будь на твоем месте другой мальчишка, я бы волновался, но насчет тебя уверен: ты справишься. – Сид качает головой. – Ты в два раза меня умнее и в десять раз храбрее! Ты справишься. Ладно? Ладно? – Он кивает, и я ерошу ему волосы, встаю с колен и обнимаю мать. – Ты тоже, ма.

– Люблю тебя, сын, – шепчет она.

– И я тебя люблю.

Сквозь треск рации Плутарха доносится нетерпеливый голос Друзиллы:

– Плутарх! Не думай, что не уеду без тебя!

– Пора, ребята, – говорит Плутарх. – Друзилла никого не ждет.

Миротворцы направляются к нам, собираясь разлучить, однако ма с Сидом держат меня крепко.

– Помнишь, что отец сказал дочке Виткома? – выпаливает ма. – Это и к тебе относится!

Я мысленно переношусь в Дом Правосудия, к рыдающей девочке и тошнотворному запаху гниющих цветов, заполонившему все помещение. Па разговаривает с Сарши и наказывает ей: «Не позволяй им себя использовать, Сарши. Не смей…»

– Плутарх! – визжит Друзилла. – Плутарх Хевенсби!

Миротворцы растаскивают нас в разные стороны, отрывая меня от земли, и Сид умоляет:

– Не забирайте моего брата! Не надо! Он нам так нужен!

Ничего не могу с собой поделать – я должен подавать брату хороший пример, однако вырываюсь изо всех сил.

– Все хорошо, Сид! Все будет… – Мое тело пронзает электрический разряд, и я обмякаю.

Каблуки моих ботинок подпрыгивают вверх по ступенькам, волочатся по коврам в Доме Правосудия, по гравию на дорожке позади него. В машине я позволю им надеть наручники без всяких возражений. В голове мутится, и я точно знаю, что второго удара шокером мне не надо. На подгибающихся ногах я взбираюсь по металлическим ступенькам в поезд, где меня швыряют в отсек с зарешеченным окном. Прижимаюсь лицом к стеклу, но не вижу ничего, кроме грязного угольного вагона.

Несмотря на нытье Друзиллы, мы битый час стоим на месте. Небо чернеет, начинается гроза. По окну стучит град, затем град сменяется ливнем. К тому времени, как колеса поезда приходят в движение, в голове у меня проясняется. Я пытаюсь запомнить каждую мимолетную картинку из Двенадцатого, что проносится за окном: вспышка молнии освещает обшарпанные склады, по грудам шлака стекает вода, зеленеют поросшие лесом горы.

И вдруг я вижу Ленор Дав! Она стоит высоко на скале, мокрое красное платье липнет к телу, в руке зажат мешочек с мармеладками. Когда поезд проносится мимо, она оборачивается и яростно кричит ветру о своей утрате. И хотя для меня это зрелище как острый нож, хотя я изо всех сил стучу по стеклу и разбиваю кулаки в кровь, я благодарен своей девушке за ее последний подарок: она не дала Плутарху шанса передать в эфир сцену нашего прощания.

Момент, когда наши сердца разбились вдребезги, принадлежит лишь нам двоим.

### Глава 3

Я сползаю по стене, баюкая распухшие руки и тяжело дыша. Грудь пронзает острая боль. Может ли человеческое сердце разбиться в буквальном смысле? Я представляю, как сердце распадается на дюжину стеклянных красных кусочков и их острые, зазубренные края впиваются в плоть с каждым его ударом. Не научно, но уж так я чувствую. Часть меня думает, что я умру прямо сейчас, от внутреннего кровотечения. Увы, если бы все было так просто! Наконец мое дыхание замедляется, и приходит отчаяние.

# Примечания

1

Английское словоdove обозначает и название птицы (голубь), и название цвета (голубиный). – (Здесь и далее прим. перев.)