Дарья Борисова
По следам Дягилева в Петербурге. Адреса великих идей

© Борисова Д.С., текст, 2024

© Богданова А., обложка, 2025

© Лосева А., макет, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство Эксмо», 2025

* * *

Предисловие

Сергей Павлович Дягилев – феноменальная личность. За какой бы проект он ни брался, все заканчивалось успехом и становилось рубежом, разделявшим историю на «до» и «после». Будь то издательская деятельность – его «Мир искусства» в корне изменил представления современников о том, как должны выглядеть художественные журналы; или организация выставок – Дягилев, можно сказать, изобретет кураторство и сам станет первым куратором, а выставочная деятельность после его проектов станет основываться именно на его методах организации экспозиционных пространств. В работе на государственном поприще он тоже преуспел, хоть и с некоторыми оговорками: «Ежегодник» Императорских театров, который редактировал Дягилев, впервые в истории ведомственного издания окупился и даже принес небольшую прибыль. Наконец, Русский балет – высшая точка его деятельности. Благодаря труппе Сергея Дягилева русский балет получил мировое признание и породил сразу несколько национальных школ танцевального искусства.

Характер Сергея Дягилева, его неутомимость, целеустремленность и верность своим идеям поражали современников, хотя иногда и в негативном ключе, а сегодня вызывают искреннее восхищение. Говорят, что Дягилева называли «человек-песочные часы»: когда всем казалось, что он в безвыходной ситуации, из которой просто невозможно выбраться, Сергей Павлович внезапно разворачивал обстоятельства на 180 градусов и оказывался на вершине успеха. Конечно, это можно было бы списать на улыбку фортуны, которая была благосклонна к этому человеку, и можно было бы назвать Дягилева баловнем судьбы, но это не так. Именно волевые усилия, умение продумать и предвидеть последствия своих действий, навык заводить полезные знакомства и брать ответственность за самостоятельные решения – вот что позволяло Дягилеву добиваться результата.

Задумывая эту книгу, мы хотели не только рассказать об этом удивительном человеке и его окружении, но и создать образ Петербурга рубежа XIX–XX веков. Принцип разбивки истории на главы и параграфы по адресам, где бывал Сергей Дягилев, как раз создает ощущение пребывания в столице Российской Империи начала XX столетия. Основным материалом для написания книги стали архивные документы, пресса того времени (газеты и журналы Петербурга, Москвы и Парижа), мемуары современников и участников событий, каталоги выставок, а также справочные издания и адресные книги.

Книга охватывает именно петербургский период жизни (1890–1906) и творческой деятельности Сергея Павловича Дягилева, так как с началом «Русских сезонов» в Париже в 1906 году в России он бывает все реже и не живет здесь постоянно. Тем не менее, этот отрезок времени был невероятно насыщен событиями: интригами, неудачами, разочарованиями и, конечно, успехами. Триумф Дягилева – это триумф русского искусства. И хотя он в основном приходится на вторую половину жизни импресарио, преимущественно заграничную, петербургские страницы не менее интересны и не менее важны, ведь они – основа его успеха в Европе.

Раздел 1
Сергей Дягилев:
юрист, чиновник, куратор, издатель

ПРОЛОГ. ПЕТЕРБУРГ-ПЕРМЬ

История Сергея Павловича Дягилева начинается не в Петербурге, школьные годы он тоже провел вдали от блеска столицы. Но несмотря на то, что он переедет в Петербург из провинции только в 18 лет, он по праву рождения принадлежал к высшим и самым культурными слоям российского общества.

Сергей Дягилев родился в 1872 году в селе Селищи Новгородской губернии, где тогда служил его отец, офицер-кавалергард Павел Павлович Дягилев. Мать, Евгения Евреинова, умерла через несколько месяцев после родов. Когда мальчику было два с половиной года, его отец женился снова. Мачеха Сергея, Елена Валериановна Панаева, действительно заменила ему мать, а главной чертой ее характера, которая, помимо любви к искусству, формировала мировоззрение юного Сережи в целом, был оптимизм: любые неудачи она отметала, либо забывая о них, либо просто не замечая. Именно мачехе Дягилев обязан своей исключительной силой воли: она приучила его никогда не пользоваться словами «я не могу», идти к своим целям во что бы то ни стало и всегда завершать начатое. Елена Валериановна объясняла детям, что трудности – часть жизненного пути и к ним нужно относиться как к приключению.

Детство Сережи проходило в основном в Перми, где у семьи был дом, построенный еще его дедом, и винокуренный завод в селе Бикбарда. Хотя до переезда в Пермь он вместе с семьей успел некоторое время пожить в Петербурге на Шпалерной улице.

ПЕТЕРБУРГ. ШПАЛЕРНАЯ УЛИЦА

В доме Дягилевых на Шпалерной улице все были очень увлечены искусством, это была семейная традиция.

Еще дед Сергея, Павел Дмитриевич, был большим меломаном, играл на клавикордах, пел. Он не скрывал своей гордости, что учился игре на фортепиано у самого Джона Филда (лучшего петербургского пианиста и педагога), среди учеников которого был даже Михаил Глинка.

Поэтому неудивительно, что почти все его дети (а их было 8!), в том числе отец Сергея, обладали прекрасным музыкальным вкусом.

Живя в Петербурге, Дягилевы организовали у себя дома музыкальный кружок: поводом к постоянным собраниям на квартире Павла Павловича стал приезд из Парижа Александры Панаевой – тети Татуси (родной сестры мачехи Дягилева). Она была известной певицей, ученицей Полины Виардо, первой исполнительницей партии Татьяны в опере Чайковского «Евгений Онегин». Французская пресса была в восторге от ее исполнения и предсказывала ей блестящую карьеру, отмечая исключительное драматическое дарование певицы. Пока она гостила у Дягилевых, петербургские меломаны собирались в доме у ее родных, чтобы насладиться пением молодой, но уже известной исполнительницы.

Когда тетя Татуся снова отбыла в Париж, Павел и Елена Дягилевы решили продолжить домашние музыкальные концерты. Павел Павлович, человек весьма энергичный, подошел к делу обстоятельно: приобрел ноты, отдал в переписку партитуры, собрал хор и вскоре эти музыкальные встречи стали регулярными. Проводились концерты в вечернее время по четвергам, поэтому и стали называться «четвергами Дягилевых». Отношение к музыке как к развлечению, а не как к серьезному занятию, равно как и пренебрежение дисциплиной, было полностью исключено. Такой вдумчивый подход лишь способствовал популярности концертов: на «дягилевские четверги» собиралось еженедельно около тридцати человек. Дети Дягилевых, Сережа и его младший брат Линчик (Валентин), по «четвергам» засыпали под хоровое пение и звуки музыки, которые продолжались с девяти вечера до полуночи, а порой заканчивались и позже.

Слухи о дягилевских «четвергах» разносились по городу, и многие желали на них попасть, но допускались туда только исполнители. Забавно, что, когда в очередной раз из Парижа вернулась тетя Татуся, композитор Цезарь Кюи восторженно рассказывал ей о “каких-то Дягилевых” и их музыкальных концертах и советовал с ними познакомиться, даже не предполагая, что Александра Панаева – родная сестра Елены Дягилевой.

Репертуар концертов, за которым следил Павел Павлович и который включал очень разные по сложности произведения, действительно впечатлял. Как и исполнительское искусство постоянных гостей, хотя завсегдатаи домашнего кружка были представителями разных профессий: врачи, юристы, военные, чиновники, студенты, – но всех их объединяла страстная любовь к музыке. Таким образом, родители Сергея были знакомы со всей культурной элитой Петербурга, поэтому, несмотря на то что впоследствии рос он в вдали от столицы, Павел и Елена Дягилевы сумели передать своему сыну очень многое: музыкальное воспитание, вкус и, конечно же, связи.

Весной 1879 года Павел Павлович вышел в отставку. Прежде всего из-за финансовых соображений: служба в полку не приносила достаточных средств, содержание дома на Шпалерной обходилось недешево, а семья росла – на тот момент было уже трое детей: Сергей, Валентин и Юрий. Дягилевы решились на переезд в Пермь, когда Сереже исполнилось 8 лет. В Перми к тому моменту уже проживал дедушка, Павел Дмитриевич (контролировать бикбардинский завод, естественно, было удобнее из Перми, а не из Петербурга).

ПЕРМЬ

Пермский дом Дягилевых, по воспоминаниям современников, был центром культурной жизни города, его называли «Пермскими Афинами». Культурную жизнь, которую Дягилевы вели в столице, они перевезли с собой и в Пермь. Раз в неделю в их доме собирались городские интеллектуалы, а также часто приезжали родственники из Петербурга. Например, тетя Нона – Анна Павловна Философова (родная сестра отца) с детьми. Она была довольно известной дамой: активно занималась социальными вопросами, ратовала за женское образование и за общественные реформы. В какой-то момент ее бурная деятельность даже стала причиной временного отъезда за границу: император Александр II предложил ей таким образом поумерить пыл. Часто выступала у Дягилевых на домашних концертах и тетя Татуся. В доме Дягилевых царила артистическая атмосфера: регулярно устраивались музыкальные вечера, ставились спектакли, Павел Павлович тоже пел, продолжая традиции «четвергов», которые сложились в Петербурге. Кузен Сергея, Дмитрий Философов, вспоминал о своих пермских родственниках и, прежде всего, о дяде, как о людях бесконечно добрых, лишенных каких-либо карьерных устремлений.

Они были независимы и открыты, являлись хлебосольными хозяевами и смогли создать в своем доме особую атмосферу, которую можно было охарактеризовать не иначе как «дягилевской»: с одной стороны – строгие правила традиций, которые неукоснительно соблюдались, с другой стороны – удивительная свобода и терпимость.

Карьеризм и честолюбивые мечты, что придворные, что служебные, их не интересовали, хотя Дягилевы могли сделать блестящую карьеру: все возможности для этого были. Но никто из четырех братьев Дягилевых карьерой не интересовался. Они любили жить и служить, но не любили работать.

В 1887 году семья Дягилевых организовала в городском театре «Русский исторический концерт с живыми картинами», включив в программу произведения русских композиторов. Кстати, строительство Пермского городского театра тоже не обошлось без участия Дягилевых: Павел Дмитриевич пожертвовал 4300 рублей серебром (в переводе на нынешние деньги – около 4,5 млн рублей) на работы по устройству театрального здания.

Сейчас, анализируя биографию Сергея Дягилева и его творческое наследие, мы видим, как сильно повлияла на него семья. Сколько нематериальных благ он получил от своих близких – какие любовь и уважение к искусству были привиты ему родными с самых ранних лет. Родители, конечно же, позаботились и о хорошем образовании своих детей. Учитывая статус семьи и дворянские традиции, вполне закономерно, что Сергей был определен в городскую гимназию.

Рис. 1. Статья «Сережа Дягилев»

Очень любопытны воспоминания его одноклассника, правда, опубликованные уже после смерти Дягилева как некролог в парижской газете. Однако, они, пожалуй, являются единственной возможностью взглянуть на тот период жизни Сережи «со стороны», не из семейного круга. В них Дягилев предстает не по летам крупным, высоким мальчиком, очень образованным и эрудированным. Он во многом опережал своих сверстников в развитии: разбирался в русской и иностранной литературе, в театре и современной музыке. Юный Сережа уже тогда говорил по-французски и по-немецки совершенно свободно, уже тогда он музицировал почти на профессиональном для своего возраста уровне. Эта разница с другими детьми была заметна даже внешне: фигура его поражала какой-то особой изысканностью, что-то аристократическое было в его манере держаться. Сережа Дягилев казался исключительным ребенком и для одноклассников, и для преподавателей: он как будто бы существовал в ином мире, более совершенном, более красивом, более изящном. К нему можно было применить как нельзя удачнее слово «барич».

В 1890 году в 18 лет юный Дягилев приезжает в Петербург из Перми, чтобы поступить на юридический факультет Санкт-Петербургского Императорского университета.

Сохранилось в архиве его личное дело, к которому прикреплены фотографии будущего студента, аттестат из гимназии и характеристика выпускника. Оценки в аттестате не блестящие, но отмечено, что поведение и прилежание всегда были отличные, а любознательность ко всем предметам одинаково хорошая. К моменту поступления Сергея в университет финансовые дела его семьи были расстроены: бикбардинский завод пришлось продать. Тем не менее, сам он находился в довольно стабильном положении, поскольку нерастраченное приданое своей матери он унаследовал в полной мере по достижении совершеннолетия, и даже некоторое время обеспечивал своих младших братьев, которые тоже приехали в Петербург поступать в военные училища.

Рис. 2. Личное дело С.П. Дягилева. ЦГИА СПб. Фонд 14. Опись 3. Дело 27819.

Рис. 3. Оценки. ЦГИА СПб. Фонд 14. Опись 3. Дело 27819.

Рис. 4. Аттестат зрелости. ЦГИА СПб. Фонд 14. Опись 3. Дело 27819..

Глава 1
Детство и юность, университет

ГАЛЕРНАЯ УЛИЦА, 12. КВАРТИРА ФИЛОСОФОВЫХ

Родители Дягилева переехали в Пермь из-за финансовых соображений, однако давать образование сыновьям они предпочли в столице. Естественно, Петербург тогда – центр огромной империи, поэтому их выбор вполне понятен. Для дворянина в конце XIX века было несколько способов добиться успеха в жизни: военная карьера (которую выбрал Павел Павлович и которая была уготована его младшим сыновьям), придворная карьера и государственная служба. Чтобы попасть на государственную службу в штат чиновников, необходимо было иметь юридическое образование, кроме того, наличие университетского диплома давало определенные возможности для роста (выпускникам университета сразу давался более высокий класс согласно Табели о рангах).

Когда Сергей приехал в Петербург, он остановился в пустой квартире своих родных в доме 12 по Галерной улице. Философовы жили недалеко от Сената и Синода в очень просторной квартире, занимавшей целый этаж. Их соседями была семья Вальтера Нувеля (они снимали квартиру чуть выше – на третьем этаже – и она была как минимум вполовину меньше, чем у родственников Дягилева).

Летом семья тети Ноны обычно жила в своем псковском имении Богдановское. Так было и в момент приезда Сергея, но Дима, его двоюродный брат, конечно, заранее обо всем позаботился: перед отъездом он поручил присмотреть за кузеном из Перми своим друзьям-одноклассникам – Вальтеру Нувелю и Александру Бенуа.

Сразу после приезда на Галерную, Сережа Дягилев поднялся к Нувелям и познакомился с Вальтером, которого друзья обыкновенно называли Валечкой.

Новый знакомый, высокий, красивый, статный молодой человек, пышущий здоровьем и силой, показался Нувелю человеком незаурядным, страстной натурой с волевым характером. В то же время его образу не хватало лоска и столичного шика, во всем чувствовалась провинциальность и даже какая-то неуклюжесть. Александр Бенуа свои первые впечатления о Сергее тоже запомнил ярко: цветущий вид, идеально белые ровные зубы, громкий заразительный смех. Этакий здоровяк-провинциал, добродушный и безобидный, вполне симпатичный, но приземленный и недалекий. Единственная причина, почему Дягилева сразу приняли в компанию, – его родство с Философовым.

Рис. 5.Фото из личного дела. ЦГИА СПб. Фонд 14. Опись 3. Дело 27819.

10 ЛИНИЯ ВАСИЛЬЕВСКОГО ОСТРОВА, 13. ГИМНАЗИЯ КАРЛА МАЯ

Кстати, и Нувель, и Бенуа, впрочем, как и Философов – выпускники знаменитой гимназии Карла Мая, «маевцы», как их называли. Эта школа находилась на Васильевском острове и представляла собой элитное учебное заведение для мальчиков, весьма известное в Петербурге. Эмблемой гимназии был майский жук – так директор и владелец школы, обрусевший немец Карл Май, иронично обыграл звучание своей фамилии. Девиз Мая и его педагогов был таков: детей нужно любить, а потом учить. Гимназия действительно не была похожа ни на казенные учебные заведения, ни на другие частные школы. В некоторой степени ее можно сравнить с Царскосельским лицеем, где учился Пушкин. Педагоги в школу подбирались очень тщательно: учитывали и их личные качества, и их научные и педагогические таланты. В школе преобладала ярко выраженная практическая направленность, что совершенно не отменяло фундаментальной теоретической подготовки. Благодаря такому гармоничному подходу, а также взаимоуважению между учениками, учителями и родителями студентов, гимназия Карла Мая считалась одним из лучших учебных заведений. Среди учеников школы были, например, дети князя Гагарина, Голицына, графа Стенбок-Фермора, представители купечества – Елисеевы, Дурдины, Варгунины, и, конечно, творческая и научная интеллигенция: Рерихи, Римские-Корсаковы, Семеновы-Тяньшанские. У Мая учились поколениями. Рекорд в данном случае принадлежит семье Бенуа – 25 выпускников за годы существования школы (1856–1918).

Таким образом, «провинциал» Дягилев, только что окончивший обычную гимназию, попал в элитный интеллектуальный кружок. С его участниками он потом будет работать большую часть своей жизни: издавать и редактировать журнал, организовывать выставки, писать критические статьи, спорить и ставить балеты. Но тогда в Петербурге это общество золотой молодежи отнеслось к Сергею не слишком приветливо и даже высокомерно. Особенно это касалось Александра Бенуа, который хоть и знал, что Дягилев неплохо разбирается в музыке и собирается стать певцом, считал его вкус не вполне соответствующим, а музыкальные взгляды – не подходящими. Но Сергей не дал себя в обиду. Однажды во время прогулки, пока Бенуа изводил своего нового знакомого остроумными (как ему казалось) вопросами, тот напал на своего мучителя и доказал, что издеваться над собой он не позволит.

УНИВЕРСИТЕТСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ, 7. АКАДЕМИЯ НАУК

Благополучно подав документы, Сергей был свободен до начала занятий. Наверняка у него было много планов на то, как провести это время. Учитывая, что у родителей в Перми финансовые дела шли не очень хорошо, думается, он и не предполагал, какой подарок его ожидает.

Летом 1890 года перед началом занятий Сергей вместе с Димой едут в заграничную поездку, посещая музеи и знакомясь с современным европейским искусством. Также они оба поклонники Вагнера и бесконечно слушают его оперы в разных городах по своему маршруту. Несмотря на сложное финансовое положение (отец Сергея был объявлен несостоятельным должником и на все имущество наложили арест) родители выделили ему на поездку 1 000 рублей (!!!). Более обеспеченная и финансово стабильная семья Философовых дала Диме только 500 (зарплата преподавателя гимназии в столице в то время составляла 90-120 рублей в месяц. А жалованье гвардейского офицера – 70 рублей. Учительницы начальных классов – 25).

Рис. 6. Письмо из путешествия

Тогда же во время этого путешествия Дягилев впервые посещает Венецию – город, с которым будет тесно связана его судьба, город, который будет для Дягилева всем: и местом отдыха, и местом творчества, и местом вдохновения, и… местом упокоения.

Рис. 7. Билет Дягилева ЦГИА СПб. Фонд 14. Опись 3. Дело 27819.

Рис. 8. Расписка Дягилева. ЦГИА СПб. Фонд 14. Опись 3. Дело 27819.

После поездки по Европе молодые люди понимают, что устаревшие, на их взгляд, идеи художников-передвижников уступают место новому искусству эпохи модерна. Они полны новых идей и готовы реализовывать их во что бы то ни стало. Однако начинается учеба в университете, к которой Дягилев, по словам его кузена Дмитрия, относится не очень-то ответственно. Нувель подтверждает эти сведения, отмечая, что некоторые курсы были друзьям интересны, но все же главной причиной посещения университета была дружба и желание держаться вместе. Из всей компании только Философов задумывался о будущей карьере, а вот Дягилев первым потерял интерес к учебе.

УЛИЦА ГЛИНКИ, 14. ДОМ СЕМЬИ АЛЕКСАНДРА БЕНУА

А вот что касается самообразования, то тут Дягилев старался, как мог. Он быстро влился в кружок «маевцев» – друзей своего двоюродного брата, а также завел новые знакомства. Стал бывать и у Александра Бенуа в его квартире на улице Глинки, хотя отношения с ним всегда складывались сложнее, чем с остальными.

Кружок, который собирался у Бенуа, существовал еще со времени учебы в гимназии. В него входил, кроме упоминавшихся, также Лев Бакст – в будущем знаменитый художник, а тогда просто «Левушка». Друзья называли себя «невскими пиквикианцами» по аналогии с Пиквикским клубом Чарльза Диккенса. Участники собраний тяготели, в основном, к литературе и живописи, они готовили доклады о различных художниках и писателях, вели протоколы заседаний, а Шуру Бенуа, который привносил серьезность во все эти занятия, почитали за своего руководителя и педагога-наставника. Подготовка каждого докладчика была на довольно высоком уровне, лекции читались на самые разнообразные темы: «Развитие искусства в Германии», «О современной критике», «История оперы». Сам Дягилев готовил лекцию-доклад о Карамазовых и, конечно же, о столь им любимой музыке.

Сегодня эти встречи можно было бы назвать студенческими семинарами, но в любом случае поражает уровень самоорганизации молодых людей, их настрой и отношение к затеянному делу.

ГАЛЕРНАЯ УЛИЦА, 12. КВАРТИРА ФИЛОСОФОВЫХ

Свой первый год в Петербурге в качестве студента Дягилев прожил у Философовых, в одной комнате с Димой. Вальтер Нувель регулярно навещал своих друзей, поскольку сам тоже увлекался музыкой: с Дягилевым они практически ежедневно играли в четыре руки на фортепиано, исполняли оперы и разучивали новые произведения. Молодых людей, конечно же, интересовали современные композиторы: Чайковский, Глинка, Бородин – здесь их предпочтения были схожи. А в том, что касается манеры исполнения, их вкусы и способности различались, но это не приводило к конфликтам и противоречим: у Сергея был довольно сильный баритон, он любил демонстрировать всю его мощь, темперамент и страсть. У Вальтера голос срывался и не давал ему возможности показать все свои способности, но это его нисколько не задевало.

Помимо домашних экзерсисов Сережа в свою первую петербургскую зиму не отказывал себе в удовольствии окунуться в музыкальный мир столицы: он проводил в театре буквально каждую свободную минуту, ежевечерне бывая на спектаклях или концертах, жадно впитывая все то, что могла ему предложить музыкальная культура.

АДМИРАЛТЕЙСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ, 4. ПАНАЕВСКИЙ ТЕАТР

По окончании первого курса Сережа ненадолго переезжает на Адмиралтейскую набережную, 6 в небольшую квартирку, которую он делит с однокурсником Михаилом Андреевым. По соседству на Адмиралтейской набережной, 4 в то время находился знаменитый Панаевский театр. Отец Елены Дягилевой, Валериан Панаев, был его основателем и первым владельцем, и, конечно же, Сергей был в числе постоянных зрителей. Удивительно, что оба деда Дягилева имели отношение к театру!

Панаевский театр не имел собственной труппы, однако благодаря своим внушительным размерам (2500 мест, 4 яруса лож и галерея на пятом ярусе) сразу привлек внимание антрепренеров и арендаторов. К сожалению, затянувшееся строительство здания привело к его вынужденной продаже, но название осталось неизменным, даже несмотря на то, что у театра сменился владелец. Панаевский театр отмечен тем, что именно на его сцене русской публике были впервые представлены многие премьеры; именно в этом театре Михаил Врубель познакомился со своей будущей женой – певицей Надеждой Забелой; здесь же впервые в столице выступил Федор Шаляпин.

ГАЛЕРНАЯ УЛИЦА, 28. КВАРТИРА СЕРГЕЯ ДЯГИЛЕВА

Через некоторое время, но уже с братьями Юрием и Валентином, Сергей находит другую квартиру, побольше и переезжает обратно на Галерную, в дом 28. Квартира была просторная, пятикомнатная, настоящая «барская». По сохранившемуся в архиве рисунку (Сережа отправил его в письме мачехе) можно живо представить и расположение комнат, и дружеские посиделки с беседами на тему искусства, и то, как молодые люди, вырвавшиеся из-под крыла родителей, культивировали дух свободы и независимости мысли.

Любопытно, что Дягилев поселился в весьма престижном районе Петербурга: Галерная проходит параллельно Английской набережной, где находились многочисленные дворцы Великих князей (родственников императора) и особняки богатых аристократов, купцов, промышленников, словом, финансовой элиты той эпохи. Среди жителей Английской набережной нас, прежде всего, интересуют двое: двоюродный брат императора Николая II, Великий князь Андрей Владимирович, и княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. И если Андрей Владимирович причинит Дягилеву немало неудобств и создаст множество препятствий в будущем, то Мария Тенишева будет финансировать журнал «Мир искусства» и всячески поддерживать начинания молодых людей (об этом скажем далее).

Дома по нечетной стороне Галерной – сплошь служебные флигели дворцов, главный фасад которых обращен к Неве. Отсюда за несколько минут можно доехать и до Мариинского театра, куда любил захаживать Дягилев, и до университета на Васильевском острове, где он учился.

Добраться с Галерной зимой до университета на Васильевском острове можно было пешком прямо по льду.

Ледовый трамвай, ходивший в зимнее время от Сенатской площади до Академии художеств, был не так удобен – во-первых, он появится только в 1895 году, а во-вторых идти до его остановки будет все же неблизко. Проще было пересечь Неву на финских санках, правда, не бесплатно – за пятак. Зато с ветерком!

Ну а летом все более прозаично – через Благовещенский мост, который был открыт еще в 1850 году. Так что, как только сходил лед, можно было спокойно взять извозчика (своего рода такси того времени) и отправиться в университет. Кстати, любопытно, что определенных тарифов у извозчиков в конце XIX века не существовало: они оглядывали своего клиента с ног до головы, примерно оценивая его финансовую состоятельность, учитывались также погодные условия и наличие «конкурентов» – других извозчиков, то есть потенциальных конкурентов, а затем уже называлась цена поездки.

О своем переезде на новый адрес Дягилев подробно пишет мачехе. В итоге: площадь втрое больше прежней, адрес Галерная, дом 28, квартира 3. Тогда же из Перми в Петербург приехала няня Сергея и его братьев – Дуня, ужиться с которой было непросто: она переживала за своих подопечных, хоть и уже взрослых, по любому поводу. Видимо поэтому, как бы в оправдание, в письмах родителям Дягилев описывает завтраки, которые он готовил братьям, когда они приходили к нему (и Валентин, и Юрий поступили в военные училища и бывали дома только в выходные), а также рисует план своей квартиры с указанием всех комнат.

ЗАГОРОДНЫЙ ПРОСПЕКТ, 28. КВАРТИРА РИМСКОГО-КОРСАКОВА

Во время учебы в университете Сережа не оставляет занятий музыкой: он продолжает брать уроки пения у тети Татуси и готовится к поступлению в консерваторию, штудируя основы музыкальной теории. Помимо уроков с тетей (кстати, именно с ней Дягилев побывал в гостях у Чайковского!), Сережа берет уроки у известного итальянского певца Антонио Котоньи, который работал в Петербурге по приглашению Консерватории. Котоньи, кстати, был очень доволен успехами Сергея и восторженно отзывался о его вокальных данных. Музыкальные устремления Сережи Дягилева не понимала его другая тетя – Анна Павловна Философова, хотя и очень хвалила его пение. Она считала мечты своего племянника о консерватории эгоистичными и недостойными времени, ведь важно думать о народе и решать социальные противоречия, а не витать в облаках, рассуждая об абстрактных теориях или сочиняя симфонии.

Мечта Дягилева о композиторстве чуть позже сбудется: он все таки поступит в Консерваторию в класс Н. А. Римского-Корсакова. Несмотря на некоторые исполнительские успехи в Перми и опыт музыкальных сочинений, талантом композитора, по всей видимости, Дягилев не обладал, о чем ему сразу и было заявлено его же наставником. Обидевшийся Дягилев перед тем, как удалиться, хлопнув дверью, и навсегда оставить попытки сделаться музыкантом, пообещал Римскому-Корсакову превзойти его собственную славу и стать более знаменитым. Как говорится, будто в воду глядел… Хотя на самом деле этот случай можно рассмотреть и под другим углом: у тети Татуси, например, был собственный взгляд на способности племянника: она считала, что критикуют обычно перспективных учеников, тех, кто талантлив и имеет большое будущее. Недюжинные способности племянника были для нее совершенно очевидны. Да и Римский-Корсаков никогда не хвалил своих учеников, даже если ему нравились их сочинения. Когда Игорь Стравинский, тогда еще начинающий композитор, принес ему на урок новую работу, Римский-Корсаков раздраженно обругал его, назвав сочинение выкрутасами и дрянью. А вечером признался жене, что никто из его учеников и вполовину не справится с тем, что он задает Стравинскому. Так что, сделать однозначный вывод относительно музыкального таланта Сергея Дягилева невозможно. Но совершенно точно ясно, что ему была уготована другая судьба.

ГАЛЕРНАЯ УЛИЦА, 28. КВАРТИРА СЕРГЕЯ ДЯГИЛЕВА

Регулярные собрания студентов продолжаются, причем теперь не только у Бенуа, но и в квартире Дягилевых на Галерной. Но если у Бенуа в основном беседы-лекции, то у Дягилева – домашние концерты. Из Перми, из отчего дома, в Петербург был переправлен рояль фирмы «Бехштейн», занявший в квартире центральное место. Появление концертного инструмента стало для Сережи одним из самых радостных событий, и он сразу же решает организовать нечто вроде музыкального салона. Об этом мы знаем из сохранившихся писем 1893 года, в которых Дягилев приглашает Бенуа на свои концерты. Собиралось в квартире у Дягилева не более 10–12 человек, исполняли Бетховена, Шумана, Чайковского, Рубинштейна. Начинали обычно в 8 часов, а заканчивали за полночь. Так что Сергей продолжает традиции своей семьи: «четверги» его детства переместились со Шпалерной на Галерную.

МОХОВАЯ УЛИЦА, 41. ДОМ МОЛАСОВ

Что касается музыки, тут надо упомянуть музыкального критика и коллекционера Платона Львовича Вакселя (он жил на набережной реки Мойки, 26), а также певицу Александру Молас, известную своей активной поддержкой композиторов «Могучей кучки». Дягилев писал родителям о своих частых визитах к ней и о музыкальных вечерах у Вакселя. Молас была родственницей Римского-Корсакова: ее родная сестра вышла замуж за композитора в 1872 году, после чего дом Моласов (Моховая, 41) превратился в центр музыкальной жизни столицы: по воскресеньям здесь устраиваются музыкальные вечера, ведутся разговоры о русской музыкальной культуре. Это семейство даже упомянуто в энциклопедическом словаре (!), а их дом назван сборным пунктом всего яркого и интересного в музыкальном мире. Супруг Александры был заведующим типографией императорских театров (где позже будет служить и Дягилев, так что, очевидно, это было важное знакомство, хотя Дягилев, наверное, тогда этого еще не осознавал. Кстати, типография тоже находилась на Моховой, правда, в доме № 40). Николай Молас также состоял в Товариществе передвижных выставок в качестве художника-любителя. Примечательно, что Дягилев, будучи еще совсем молодым человеком, становится вхож в этот круг любителей русской культуры. Он определенно обладал талантом налаживать связи и заводить полезные знакомства. Учитывая, что Дягилев прославится на весь мир именно как антрепренер-импресарио, понятно, что основа его успеха – потрясающие навыки коммуникации.

ГАЛЕРНАЯ УЛИЦА, 33. ТЕАТРАЛЬНЫЙ ЗАЛ БАРОНА ФОН ДЕРВИЗА

Кроме кузена Димы и Валечки Нувеля соседом Дягилева по Галерной были два весьма примечательных персонажа: княгиня Тенишева и Сергей Павлович фон Дервиз. Правильнее сказать, что они проживали на Английской набережной, а вот служебные флигели их особняков выходили на Галерную. На Галерной, 13 позже находилась рисовальная школа княгини Тенишевой (об этом пойдет речь далее). А на Галерной, 33 – театральный зал барона фон Дервиза.

Сергей Павлович фон Дервиз – наследник огромного состояния своего отца, известного концессионера и строителя железных дорог, Павла Григорьевича фон Дервиза, в полной мере был сыном своего отца по части того, что касалось культуры и, прежде всего, музыки. Павел Григорьевич в силу обстоятельств (здоровья детей) переехал в Ниццу, где, купив землю, выстроил потрясающую резиденцию и разбил парк с гротами, фонтанами и скульптурами. Был предусмотрен и театральный зал, куда хозяин мог спуститься прямиком из своих личных покоев. Примечательно, что Дягилевы были знакомы с Дервизами и даже посетили их виллу Вальроз по приглашению хозяина: он был приятелем Валериана Панаева. Елена Валериановна после перенесенной болезни по совету врачей и настоянию родных отправилась на зиму 189 года на юг Франции, Павел Григорьевич, узнав, что семья дочери его друга находится в Ницце, пригласил их пожить у него какое-то время и, конечно же, посетить его знаменитые концерты. Так что музыка сопровождала Дягилевых везде, и в Петербурге, и в Перми, и даже за границей в Ницце.

После смерти Павла Григорьевича его сын Сергей с матерью и младшим братом вернулись в Россию. Занявшись строительством собственного дворца (в 1885 году, то есть, когда Сергей Дягилев приезжает в столицу, здание уже имеет нынешний современный вид) в Петербурге на Английской набережной, Сергей фон Дервиз решил использовать служебный корпус вдоль Галерной не как доходный дом (что было бы логично, хотя в таком виде доходов Дервизы не нуждались), а как собственный театр.

Говорили даже, что молодой барон иногда просил прислугу вынести все стулья из театрального зала, приглашал лучшую труппу и сам, в одиночестве, наслаждался спектаклем. Действительно, театральный зал особняка фон Дервиза как нельзя лучше подходит для свиданий с музами.

В начале 1900 годов фон Дервиз продает свой дворец и переезжает за границу. Здание было разделено на три части, и каждая досталась разным хозяевам: часть корпуса по Галерной приобрел шталмейстер (начальник гаража и конюшен) императорского двора Николай Шебеко и стал сдавать бывший театральный зал Дервиза в аренду различным труппам и антрепренерам. Так, например, здесь появляется театр Интермедий Всеволода Мейерхольда, который выступал под псевдонимом «доктор Даппертутто» (в переводе с итальянского языка – «везде, повсюду». В то время режиссер был связан контрактом с Александринским театром и не мог работать в других местах под своей настоящей фамилией). Выступала в театральном зале Шебеко и Айседора Дункан. Кстати, известно, что Дягилев со своей компанией посещали ее спектакли (правда, в зале Дворянского собрания, а не на Галерной) и были в восторге от идей свободного танца и новой хореографии. Более того, в интервью 1910 года он будет подтверждать духовное родство с творчеством этой танцовщицы.

А в 1911 году в театральном зале Шебеко состоится примечательное мероприятие, непосредственно связанное с «Русскими сезонами». Речь идет о показе мод! Причем, устроит дефиле моделей и прочитает лекцию о современной моде известнейший французский кутюрье Поль Пуаре. К моменту приезда в Россию Пуаре Дягилев проведет уже 6 сезонов русского искусства в Париже, и они с Пуаре познакомятся лично. Галерная улица помнит Сергея Дягилева студентом, юношей с большими планами на жизнь и мечтами о будущей карьере, а спустя 15 лет на той же самой Галерной, в особняке по соседству с его когда-то съемной квартирой, лучший парижский модельер показывает коллекцию, вдохновленную проектами Дягилева.

Когда Пуаре со своими моделями прибыл в Петербург из Москвы, пресса уже написала о нем, и некоторые обозреватели подчеркивали связь моделей французского кутюрье с русской тематикой. В особенности это было заметно в фасонах манто и костюмов для прогулок, но и другие туалеты с вышивкой и декоративной отделкой, совершенно очевидно, были заимствованны из России. Корреспонденты подчеркивали, что уже не в первый раз нужно благодарить иностранцев за то, что они напоминают об эстетических ценностях, исконно присущих русским людям, но ценностями этими, увы, часто пренебрегают.

Одна из газет вообще проводит параллель между русским балетом, творчеством Бакста (знакомство Льва Бакста и Поля Пуаре произошло на выставке художников, участвовавших в оформлении спектаклей «Русских сезонов», открывшейся 20 июня 1911 года – до поездки Пуаре в Россию – в парижской галерее Бернхейма) и модными находками Поля Пуаре: автор прямо заявляет, что Россия оказала значительное влияние на творчество кутюрье.

Во время демонстрации моделей и затем в ходе лекции о современной моде стало ясно, что помимо этнографического элемента, едва ли не во всех туалетах читалось влияние русского балета, некоторые силуэты перекликались с «Шехеразадой», другие же вызывали в памяти изящные образы полотен художника Леона Бакста.

Думается, что если бы Сергей Дягилев в тот период находился в России, он бы обязательно почтил своим присутствием театральный зал на Галерной, однако ни в Москве, ни в Петербурге Дягилева тогда не было.

О московском показе свидетельствует письмо художника Игоря Грабаря к Александру Бенуа, в котором он восторженно рассказывает о вечере, проведенном в особняке Надежды Петровны Ламановой (московской портнихи, поставщицы двора Ее императорского высочества великой княгини Елизаветы Федоровны) на Тверском бульваре. Надежда Ламанова – коллега Поля Пуаре, друг с другом они были знакомы уже некоторое время, так как Ламанова минимум раз в год посещала Париж для закупки тканей. Именно она пригласила знаменитого француза к себе в Москву, после чего он также решил посетить и Санкт-Петербург. Грабарь советовал своему другу-художнику обязательно оказаться на показе мод в столице, так как московское дефиле произвело на него самого неизгладимое впечатление. Кстати, забавно, что Пуаре в мемуарах писал, будто в Россию он привез шесть манекенщиц, Грабарь же вспоминает о дюжине «пробир-мамзелек», то есть девушек было двенадцать. То ли кто-то из них ошибается, то ли дамы быстро переодевались, создавая ощущение, что их больше, то ли у художника от изумления двоилось в глазах.

Бенуа, конечно же, не пропустил такое событие! Да еще об этом модном показе он написал статью, в которой назвал представителя портновского искусства художником. Впервые именно в Петербурге мастерство модельера вообще стало восприниматься не как ремесло, а как искусство, а портной стал наделяться качествами настоящего художника. Александр Бенуа в своей статье говорит о том, что давно пора отказаться от академических различий между «большим искусством» и искусством прикладным. Это разделение, и без того условное, изжило себя и должно уйти в прошлое. Кроме того, Бенуа называет Пуаре своим коллегой и подчеркивает, что из его речи-лекции, прозвучавшей в театральном зале Шебеко, можно сделать вывод, что сам кутюрье обладает всеми признаками настоящего художника. Он натура чувствующая и думающая, уже то, как он описывал античную статую в своем парижском саду, – сближает его с поэтами своего времени. В его «произведениях» можно обнаружить куда больше эстетики, нежели в большинстве традиционных «художественных» работ. Известно, что петербургское дефиле посетил и Роман Петрович Тыртов – в будущем известнейший художник Эрте, который будет работать с Пуаре в Париже. Эрте получит предложение о сотрудничестве и от Дягилева, но в итоге выберет другой проект. О несостоявшейся работе с «Русскими сезонами» Роман Петрович будет вспоминать с сожалением…

Итак, уже в 1911 году «русский балет Сергея Дягилева» добрался из Парижа до Галерной улицы в Петербурге, где за 15 лет до этого юный Сережа начинал свой творческий путь. Через французскую моду, Поля Пуаре и «Шехеразаду» Дягилев как будто бы преодолел законы и механизмы времени.

Глава 2
Первые кураторские предприятия. Выставки современного искусства

ЛИТЕЙНЫЙ, 45. НОВАЯ КВАРТИРА СЕРГЕЯ ДЯГИЛЕВА И БУДУЩАЯ РЕДАКЦИЯ

Дягилев окончил университет последним из своей компании – летом 1896 года. К тому моменту он уже вступил в наследство своей покойной матери, получив около 60 тысяч рублей (учитывая, что по нынешним меркам это более 60 млн., понятно, что унаследованный капитал был весьма внушительным), и проживал по другому адресу: Литейный, 45. В 1894 году умер отец Философова, и через полгода Анна Павловна с семейством оставили квартиру на Галерной и переехали на Фонтанку к Летнему саду. Дягилев, обычно обедавший у родственников и не желавший жить слишком далеко от них, переехал тоже, сняв квартиру на Литейном проспекте в доме 45. Произошло это осенью 1895 года. Именно в этой квартире на Литейном родится «Мир искусства», но позднее: первый номер журнала выйдет только в 1898 году. Тем не менее, за три года до этого Сережа многое успеет сделать.

Возможно, на данном этапе возникает вопрос: почему и Дягилев, и Философовы так часто меняли адрес пребывания? Дело в том, что в Петербурге до революции домовладельцами были единицы, большая часть населения, даже весьма обеспеченные люди, обычно снимали квартиры, а летом – дачи. Именно поэтому существует выражение «доходный дом», с которым мы встречались, говоря о Галерной улице. Дом, в котором квартиры и комнаты сдаются в аренду, разумеется, приносит доход своему хозяину – отсюда и название.

Переехав в другую квартиру, да еще и обладая средствами, Сергей решает задуматься об обстановке, в которой он будет жить, и во время путешествия по Италии летом 1895 года покупает старинную мебель эпохи Возрождения, картины, лампы и вазы. Помогал ему с покупками двоюродный брат Павка – Павел Корибут-Кубитович, увлекавшийся антиквариатом и имевший среди приятелей определенный авторитет в этом вопросе. Посещая старьевщиков и антикваров, молодые люди искали подходящие предметы, и в итоге это предприятие увенчалось успехом: Дягилев привез для своей квартиры кожаные кресла, кресла «Савонарола», стол с ящиками и несколько стульев, бронзовые вазы и статуэтки. Когда покупки прибыли в Петербург и заняли свои места, квартира преобразилась настолько, что друзья Дягилева не скрывали свой восторг, оказываясь там. Сам хозяин был невероятно горд проделанной работой. Несложно представить эту гордость! Ведь Сергею Дягилеву тогда всего-то 23 года, но его квартира – почти музей и прелестный образец хорошего вкуса.

Безусловно, такое поведение не могло не вызвать обсуждений. Сплетни из Петербурга, преодолев больше тысячи километров, добрались до Перми: всех интересовала квартира Дягилева стоимостью 950 рублей в год, мебель, привезенная из Венеции, картины, купленные за границей. Конечно, Дягилеву предрекали скорое разорение. А он все не разорялся. Сам герой этих сплетен был осведомлен о том, что про него говорят и что ему пророчат.

Сохранилось несколько его писем к родителям, где он в ироничной манере успокаивает мачеху, чтобы она не переживала за его благополучие, и как бы невзначай напоминает ей о своих встречах с немецким живописцем Ленбхом и писателем Львом Толстым. Стоит ли после подобного рассуждать о мебели? Зачем тревожиться по пустякам?

Дело в том, что Дягилев во время своего заграничного путешествия был принят многими за богатого русского аристократа (видимо, облик молодого человека был соответствующим). Когда Сергей купил у Ленбаха картину для своего «музея», художник сделал на полотне дарственную подпись – «меценату». Что касается Толстого: Сергей с кузеном Димой застали писателя у него дома в Москве и даже были удостоены беседы.

В январе 1896 года в печати выходит статья Дягилева об акварельной выставке, правда подписана она псевдонимом «Любитель». Можно себе представить, как 23-летний Сергей, еще студент, предоставивший на вернисаж несколько полотен из собственной коллекции, сидел в своей квартире за 950 рублей в год и писал этот обзор выставки, с трепетом ожидая реакции публики на свои мысли. Реакция последовала: княгиня Мария Тенишева была в восторге от статей Сережи: она хлопотала по поводу места для него в газете «Новая Русь», Дягилев должен был работать в художественном отделе. Из этого, увы, так ничего не получилось. Однако за год Дягилев опубликовал 4 статьи, а в следующем году еще 6. Бенуа, который в некоторой степени считал себя наставником своего друга, тоже был восхищен, так как, по его собственному признанию, ничего подобного не ожидал от человека, на которого сам он меньше всего возлагал каких-либо надежд. Вероятно, что более всего друзей и близких Сережи восхищала его смелость, ведь в статьях 1896 года и были сформулированы основные принципы устремлений Дягилева и его планы на будущее. Почва для «Мира искусства» еще только подготавливалась, а он уже знал и понимал, что нужно делать: идти напролом, поражать, выступить сразу, показать себя полностью, со всеми национальными качествами и со всеми недостатками. Нужно отвоевать себе место на мировой художественной арене, сделаться постоянными участниками европейского искусства. Дягилев писал о необходимости не только показываться в Европе русским художникам, но и привозить европейское искусство в Россию.

Привлечением европейского искусства Дягилев и занялся в следующем году. У него уже были планы относительно организации выставки в Санкт-Петербурге, так что с осени 1896 года Сергей предпринимает активные действия. Сначала он пытался найти покровителей в лице какого-нибудь учреждения, но, получив отказ от общества акварелистов, а затем и от академии художеств, обратился к княгине Тенишевой, которая как раз занималась коллекционированием и предложила устроить выставку у себя в особняке.

Уже здесь Дягилев ведет себя очень активно, если он сталкивается с трудностями, он не отступает и все равно доводит дело до конца. Препятствия как будто только подзадоривают его, а не вызывают страх и желание отступить. Там, где его друзья лишь мечтали о великих свершениях и изменении общественного вкуса, Дягилев предпринимал реальные действия.

Действительно, энтузиазм Сережи не знал пределов, его активность была так высока, что в итоге отношение к его затее начинает меняться. Императорская академия художеств выразила готовность содействовать устройству выставки: вице-президент Императорской академии граф И. И. Толстой поддержал идею молодого человека, которого считал способным справиться с подобной задачей. По его распоряжению Дягилеву были выданы рекомендательные письма и удостоверение. Более того, академия позволила ему отправлять в ее адрес акварели, которые будут на выставке. В благодарность доход от выставки (около 500 рублей) был пожертвован в пользу учеников Высшего художественного училища при академии, которым требовалась финансовая поддержка. Практика благотворительных сборов была довольно распространена, так как это помогало снизить затраты на таможенные пошлины при ввозе картин из-за границы.

СОЛЯНОЙ ПЕРЕУЛОК, 15. АКАДЕМИЯ ШТИГЛИЦА

Поскольку Дягилев планировал проведение выставки в доме княгини Тенишевой на Английской набережной, для экспозиции было отобрано более двухсот работ, которые вполне могли бы разместиться в гостиных ее особняка. Однако все получилось еще лучше: за пару недель до открытия Дягилев нашел другое, более просторное место в Музее училища технического рисования барона А. Л. Штиглица. Извинившись перед Тенишевой за неудобства и поблагодарив ее за оказанное содействие и всяческое участие, Дягилев занялся подготовкой к открытию.

В итоге, мероприятие удалось устроить в одном из самых лучших выставочных залов Петербурга, ведь музей открылся буквально за несколько месяцев до описываемых событий: 30 апреля 1896 года. Центральное училище технического рисования барона А. Л. Штиглица было основано в 1879 году и тогда же началось строительство учебного корпуса. Спустя два года было решено открыть и музей, который, естественно, потребовал отдельного здания. Руководил строительством профессор архитектуры и первый директор училища, Максимилиан Месмахер, такой же целеустремленный энтузиаст, как и Дягилев. Пока строился музея, Месмахер ежедневно присутствовал на стройке: давал указания рабочим, часами разговаривал со своими учениками, которые расписывали потолки или работали над мозаикой, проверял, как идут дела в мастерских. Работа училища при этом тоже продолжалась и требовала от директора максимального внимания, спал он всего лишь четыре часа в сутки.

Кстати, образ Максимилиана Месмахера можно увидеть на фасаде музея: в центральной части здания над входом расположен треугольный фронтон с фигурами, символизирующими живопись, скульптуру, архитектуру, прикладное искусство и, предположительно, историю искусств. В центре между ними стоит мужчина-художник: в его облике – портретные черты архитектора.

На дягилевской выставке английских и немецких акварелистов помимо иностранных экспонатов были показаны и акварели из петербургских частных собраний, а также серия работ из Императорского Эрмитажа. Это говорит об определенном уровне доверия организатору, хотя известно, что выставка проходила без высочайшего покровительства (то есть никто из членов императорской семьи ею не занимался), император также выставку не посещал.

Уже упомянутый нами знакомый Дягилева Платон Львович Ваксель предоставил для выставки портрет знаменитой певицы Марчеллы Зембрих работы немецкого художника Ленбаха (сейчас он находится в Государственном Эрмитаже). Кроме того, Ваксель, который заведовал музыкальным отделом газеты «Journal de St. Petersbourg», где он печатался и сам под псевдонимом V.P., опубликовал несколько заметок о выставке в музее Академии Штиглица. Так что круг общения, который так тщательно формировал Сергей Дягилев в период своего студенчества, начал приносить свои плоды. Учитывая, что Ваксель служил в Министерстве иностранных дел, а также был действительным членом Академии Художеств, можно предположить, что Дягилева с вице-президентом академии И. И. Толстым познакомил именно он.

На выставке за месяц побывали почти 7 000 человек, и, хотя она не была чем-то грандиозным (пока), организована была прекрасно. Дягилев успел подготовить и издать каталог. Академия художеств, очевидно оценив потенциал этого «просвещенного любителя искусств» и недавнего выпускника, предлагает Дягилеву организовать еще два мероприятия.

Рецензии на выставку появились во многих петербургских изданиях. Корреспонденты отмечали, что это первая иностранная выставка, устроенная частным лицом, а не каким-либо обществом. Однако в том, что касалось художественной жизни в России, последнее слово всецело принадлежало критику Владимиру Васильевичу Стасову. Идейный вдохновитель демократического движения в искусстве, опора художников-передвижников и современных русских композиторов, Стасов считал, что задача творческой элиты – говорить о реальных проблемах общества и высказываться на остро социальные темы. Поиски красоты, то есть «искусство для искусства» Стасов не только отрицал, но и порицал. Разумеется, выставка английских и немецких акварелистов его заинтересовала не более, чем умеренно. Стасов высказывается весьма сдержанно и вполне корректно, а вот что будет дальше, мы узнаем чуть позже. А пока в 1897 году про предприятие Дягилева он напишет довольно спокойно, выделив некоторые произведения, отметив в них творчество, поэзию, красоту, новые световые эффекты и новые технические способы цветопередачи. Большинство же работ Стасову все-таки не понравились, он назвал их картинами и картинками без сюжета и содержания.

Поскольку Дягилеву предложили заняться еще двумя выставками, скандинавской и английской, он активно продолжает работу. Однако в итоге Дягилев сосредоточился на выставке скандинавских художников, а от английской отказался.

БОЛЬШАЯ МОРСКАЯ УЛИЦА, 38. ОБЩЕСТВО ПООЩРЕНИЯ ХУДОЖЕСТВ

Выставка скандинавских художников открылась в залах Общества поощрения художеств 11 октября 1897 года. Этому предшествовала тщательная подготовка, начавшаяся еще летом. Уже было отмечено, что этим мероприятием Дягилев занимается по поручению художественного учреждения, хотя, увы, не сохранился письменный документ с этим предложением. Но есть письмо к Александру Бенуа, которое косвенно подтверждает, что заказ был, и есть ответ Дягилева И. П. Балашову – вице-председателю Общества поощрения художеств, в котором оговариваются основные детали подготовительного периода организации выставки.

Дягилев просил всю художественную часть предоставить исключительно ему: он настаивал, что сам будет отвечать за выбор художников и картин, а также за их размещение в выставочном пространстве. При этом он отказывался от хозяйственных обязательств.

Кроме того, надо было решить финансовые вопросы: Дягилев ходатайствовал о выделении ему суммы в 500 рублей на транспортные расходы (необходимо было посетить выставку в Стокгольме) и просил оказать ему содействие в общении с датским и шведско-норвежским правительством.

Обратим внимание на то, как Дягилев четко обозначает свою заинтересованность именно в художественных вопросах. По сути, здесь он выступает уже как настоящий куратор, который будет выбирать участников, комплектовать экспозицию и планировать ее размещение в залах. Это само по себе было событием, так как обычно подготовкой выставки занималась целая комиссия, состоявшая из нескольких человек. Да и сроки подготовки были рекордными: письмо к Бенуа датируется апрелем, выставка открылась в октябре! Надо отметить еще одну деталь, необычную для русской выставочной практики: в каталоге выставки обозначались цены на экспонируемые произведения, то есть выставка носила характер коммерческого предприятия, что отечественного зрителя несколько удивило. Работы стоили от 100 до 3640 рублей, а на Стокгольмской выставке цена на эти же работы была указана в кронах – учитывая обменный курс, цены были одинаковыми.

Летом Дягилев едет в Стокгольм, так как в это время там проходит Всеобщая художественно-промышленная выставка, приуроченная к двадцатипятилетию восшествия на престол короля Оскара II. Важно отметить, что Сергей Дягилев не перевозит выставку в Петербург из Стокгольма и не создает ее уменьшенную копию, он именно отбирает, опираясь на свой вкус, произведения, которые кажутся ему интересными и которые могут заинтересовать публику в России. Кстати, осенью в «Северном вестнике» он опубликует очень подробную статью под названием «Современная скандинавская живопись» – что это как не пресс-релиз собственной выставки? Или, возможно, продуманная рекламная кампания? Поскольку статья опубликована как обзор на уже закончившуюся выставку, а дягилевское предприятие только открылось, можно предположить, что даты публикации были выбраны не случайно и наверняка были спланированы заранее.

Итак, картины были отобраны, формальности улажены и залы Общества поощрения художеств приняли посетителей. По приглашению Дягилева на вернисаж в Петербург приехал знаменитый шведский художник Андерс Цорн, причем, он остановился у него в квартире на Литейном проспекте, 45 (когда Дягилев был в Швеции, он тоже останавливался в доме Цорна). Художник считал Дягилева выдающимся молодым человеком и в своих автобиографических заметках вспоминал, как радушно был принят в России. Забавно, что это «радушие» несколько иначе помнит Философов: Цорна окружили вниманием и заботой, друзья по очереди дежурили около художника, стараясь обеспечить ему максимальный комфорт, в общем, это все было весьма утомительно и они порядком устали.

В честь Цорна Дягилев организовал банкет на 95 персон недалеко от места проведения выставки в престижном ресторане «Донон» на набережной Мойки, почти напротив Зимнего дворца! Специально для банкета Илья Репин расписал акварелью меню, он же открывал мероприятие торжественной речью. Чтобы поприветствовать Цорна, из Москвы приехали Мамонтов, Серов и Коровин. Дягилев, естественно, подготовил целую речь о скандинавской живописи. Вечер прошел весьма удачно, внимание, которое получил художник в России, несомненно, льстило ему. Единственное, что портило Цорну настроение – бесконечные поцелуи, которыми каждый из почти сотни человек хотел одарить иностранца.

Наверняка сейчас возникает вопрос, почему Дягилев так радел за скандинавское искусство. Почему ему интересно было именно такое направление в выставочной деятельности? Зачем было везти в Россию не самых популярных в Европе художников? Ответ может звучать так: скандинавское искусство в определенный момент своей истории было весьма провинциальным и бедным с художественной точки зрения. Все в один момент изменила Всемирная Парижская выставка 1878 года, которая это наглядно показала. Пресса буквально загрызла несчастных художников, однако они не сломались и не обиделись, а, выучив урок, влились в общеевропейскую живопись. То же самое планировал и Дягилев для художников из России.

SALZBURG, СОЛЯНОЙ ГОРОДОК

Скандинавская выставка закончилась в ноябре 1897 года, а уже в январе 1898-го снова в Музее училища барона Штиглица Дягилев открыл Выставку русских и финляндских художников. Это мероприятие задумывалось как программная демонстрация новых молодых творческих сил. Сергей не раз подчеркивал, что для него будущая выставка имеет некое «символико-политическое значение». Подготовка, как и в случае со скандинавским проектом, была проведена в крайне сжатые сроки.

Дягилев вместе с Философовым успел съездить в Москву, чтобы предложить художникам участие в будущей выставке. Поход по мастерским дал свои результаты: Серов, Нестеров, Коровин и Левитан поддержали затею. Интересно, что при выборе работ последнее слово всегда было за Дягилевым, он проявил себя как настоящий диктатор, не особенно считавшийся с мнением и авторитетом авторов.

Развеской картин он тоже руководил самостоятельно: Дягилев носился по залам, как вихрь, иногда не ложился спать ночью, чтобы все успеть, наравне с рабочими распаковывая ящики, таская картины и перевешивая их по несколько раз, пока не оставался доволен результатом. Рабочие Дягилева побаивались, но уважали и подчинялись ему беспрекословно.

Дягилев позаботился даже о рамах: дубовые или бронзовые, а иногда и белые – они подбирались под каждое произведение отдельно. Стены на выставке были закрыты тканью, которая гармонировала с цветовым настроением каждого представленного художника. Пол перед картинами тоже был затянут сукном.

В итоге в залах музея было представлено около трех сотен работ тридцати авторов. Из России были Л. Бакст, А. Бенуа, О. Браз, А. Васнецов, М. Врубель, К. Коровин, И. Левитан, С. Малютин, М. Нестеров, Л. Пастернак, А. Рябушкин, В. Серов, К. Сомов, М. Якунчикова. Интересно, что сейчас мы относимся к ним как к признанным мастерам, их картины стоят огромных денег, коллекционеры на аукционах бьются за возможность покупки, а тогда, в 1898 году, это все – никому не известная молодежь.

От Финляндии выставлялись А. Галлен-Каллела, А. Эдельфельт, В. Бломстед, В. Валлгрен, М. Энкелл и другие. Как и в прошлый раз, Дягилев вместе с Тенишевой ездил в Гельсингфорс (Хельсинки) и лично отбирал картины для своего мероприятия. Одна из особенностей выставки состояла в том, что почти все произведения были отмечены поиском национального стиля. Если финны обращались к эпосу «Калевала», то русские художники – к народному фольклору, сказкам и допетровскому периоду.

Выставка имела определенный успех, ее хвалили многие художники, в основном, Репин, Нестеров и Остроухов. Зрителей же выставка поразила изысканностью и утонченной эстетикой. Весь месяц залы музея Училища Штиглица украшались букетами из свежих гиацинтов и декоративными композициями из оранжерейных растений. Некоторые журналы тоже вполне позитивно оценили старания устроителя: выставку признали интересной, отметили присутствие многих хороших экспонатов, а главным ее достоинством назвали то, что она давала понятие о новых путях творчества, о новых тенденциях, исканиях и устремлениях. Ведь задача каждого нового поколения в искусстве – писать новое и по-новому, а не повторять уже существующее.

Денежный сбор от выставки был передан «недостаточным» ученикам Высшего училища при Академии художеств – об этом сообщалось в афише, которую нарисовал Сомов. «Петербургская газета» писала, что многие произведения, показанные на выставке, были проданы, причем, среди покупателей значились Русский музей, финский Национальный музей Атенеум, П. М. Третьяков, М. А. Морозов, С. И. Мамонтов, М. К. Тенишева и С. П. Дягилев. Обратите внимание, что среди покупателей – три очень крупные музейные институции, две из которых государственные.

Акварель Сомова купил дядя императора президент Академии художеств, великий князь Владимир Александрович. Этот поступок вызвал удивление у всей августейшей родни, но Владимиру Александровичу, который коллекционировал работы в основном русских художников, было все равно. Обратим внимание, что на этот раз Дягилев добился высочайшего присутствия: на вернисаж прибыла почти вся императорская семья, причем обе императрицы и император возглавляли этот визит. Когда они вошли в зал, оркестр на хорах заиграл приветственный марш, что произвело очень приятное впечатление на всех собравшихся.

Важно, что Выставка русских и финляндских художников вызвала международный интерес. Когда она завершилась, Дягилеву предложили показать ее в Мюнхене в рамках русского отдела ежегодного Сецессиона. В итоге выставка была показана в Мюнхене, Кельне, Дюссельдорфе и Берлине.

Центром экспозиции стали работы Врубеля и Галлен-Каллелы. Очень необычные и непривычные для зрителя, они олицетворяли собой зарождающуюся эпоху модерна. Для Врубеля это была дебютная выставка в Петербурге и, к сожалению, ему от критиков досталось больше всех: его декоративное панно «Утро» (также известно под названием «Русалки») назвали «самой громадной и самой безобразной картиной». Но именно ее в день открытия выставки сразу же приобрела для своего дома на Английской набережной княгиня Тенишева. Известно, что Врубель писал эту работу для московского особняка Морозова на Спиридоновке, но заказчики от нее отказались. Художник хотел уничтожить панно, однако по совету Репина не стал этого делать и отправил его на выставку русских и финляндских художников. Из собрания Тенишевой панно попало в Русский музей, где и находится сейчас. Покупка врубелевской работы навлекла на княгиню страшные неприятности, в особенности потому, что Тенишева превратилась в объект для шуток, от которых не защищал ни статус, ни искреннее желание продвигать современную русскую живопись.

Действительно, карикатурист Павел Щербов не пощадил ни Врубеля, ни Дягилева, ни Тенишеву: в № 7 журнала «Шут» за 1898 год был напечатан рисунок, который назывался «Salzburg (от нашего специального корреспондента)». На карикатуре изображен Дягилев, который на свалке предлагает незадачливой бабе в платке купить то ли тряпку, то ли ковер. Образ покупательницы – недвусмысленный намек на саму Тенишеву, а тряпкой-ковром представляется панно Врубеля. Присутствуют отсылки и к другим работам с выставки: номера, которые проставил Щербов, соответствуют номерам экспонатов из каталогов. Под № 96 скрывается работа Галлен-Каллелы «Мать Лемминкяйнена», которую обругал Стасов. Под № 103 – «Дятел» того же автора (она достаточно часто повторяется в карикатурах Щербова). Здесь же «на свалке» находят место работы Серова, Валгрена, Бломстеда, Бенуа и Бакста.

Название и подпись к карикатуре – игра слов: Зальцбург в переводе с немецкого – «соляной городок». Дело в том, что район Петербурга, где проходила выставка, до сих пор называют «Соляной городок» – до того, как появилось художественное училище и музей, здесь с 18 века размещались склады соли.

Но вернемся к Щербову. Подпись «Брось, бабка, торговаться; сказано: одеяло – в рубель… Ведь я его не на свалке выгреб, а в больнице у Фрея выудил!» отсылает к фамилии художника Врубеля, а больница Фрея – лечебница для душевнобольных, которая находилась недалеко от Академии Художеств на Васильевском острове. Очевидно, это намек на то, что такие произведения могут создавать только сумасшедшие. Но наиболее печален тот факт, что впоследствии Врубель действительно будет страдать душевным расстройством и скончается именно в этой клинике в 1910 году.

Критические статьи в прессе в конце XIX века были едва ли не важнее самих вернисажей. Интеллектуальная публика прислушивалась к мнению, изложенному в газетах, и сила влияния печатных изданий была действительно велика. Несмотря на существовавшую цензуру, пресса была в определенной мере свободна: никто не поплатился за оскорбление Тенишевой (а ведь княгиню Щербов называет «бабкой», что, безусловно, унизительно). Тенишева и Дягилев в силу особенностей своего характера были людьми стойкими и ради идеи готовы были терпеть и не такое. Но Врубель, увы, страдал от подобного отношения, и закончилось это весьма печально. Впоследствии, когда Врубель окажется в лечебнице для душевнобольных, многие его оппоненты публично принесут извинения. С одной стороны, жест весьма почтенный, с другой стороны, художнику он был в тот момент уже совершенно не нужен.

Кроме Врубеля пресса поносила еще и творчество Константина Сомова. Среди его акварелей внимание критиков больше всего привлекла «Радуга». Сомова обзывали «новоявленным декадентом», «шарлатаном и обманщиком», обвиняли в том, что он не умеет ни писать, ни рисовать. Стасов тоже не остался в стороне: критик возмущался, зачем художник столько времени жил в Париже. По его мнению, за этот срок можно было научится живописи, но Сомов так и остался дилетантом. Ни «Радугу», ни «Август», ни «Прогулку» критик не понял. Все работы художника назвал ужасно плохими, безобразными, карикатурными, нелепыми – все негативные эпитеты Стасов обрушил на Сомова со всей своей убежденностью. И что же?

«Радугу» купил финский музей и после выставки она уехала в Гельсингфорс (Хельсинки). Сомнений в том, что Сомов написал шедевр, не было и у организатора выставки: как показало время, правы оказались в этом споре отнюдь не оппоненты Дягилева. 13 июня 2007 года в аукционном доме «Кристис» в Лондоне прошли торги, на которых была представлена «Радуга». Предварительная стоимость по оценке экспертов составляла 400–600 тысяч фунтов, но картину продали за 3,7 миллиона фунтов стерлингов, и это абсолютный рекорд.

7-Я РОЖДЕСТВЕНСКАЯ УЛИЦА. КВАРТИРА В. В. СТАСОВА

Стасова выставка русских и финляндских художников возмутила настолько, что он уже перестал сдерживаться в выражениях, назвал ее «оргией беспутства и безумия», Дягилева – «декадентским старостой», а тех, кто позитивно отзывался о работах Врубеля – несчастными людьми, сочувствующими сумасшедшему бреду.

Владимир Васильевич Стасов в те годы проживал на 7-й Рождественской (теперь Советской) улице в доме 9-11 в квартире № 24. Этот район города называется «Пески», потому что находится на песчаной гряде, довольно высоко расположенной над уровнем моря, и во время наводнений не затапливается водами Невы. В квартире Стасова, которую иногда называли «домом искусства», собирались за обеденным столом Мусоргский и Бородин, Репин и Шаляпин, Римский-Корсаков, которого Стасов называл «Римлянин», – то есть все те, кого так уважал, ценил и почитал Дягилев. Удивительно, что круг знакомых у них был почти одинаковый, но при этом друг друга они едва переносили.

Хотя на деле у Дягилева и Стасова было гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Во-первых, как и Дягилев, Стасов рано потерял мать и его воспитанием занимался отец – известный архитектор Василий Стасов. Он приучал мальчика к музыке и чтению, и юный Владимир мечтал о поступлении в Академию Художеств, но, как и Дягилева, его ждало юридическое образование. Именно в училище правоведения Стасов начнет профессионально интересоваться искусством, в особенности музыкой. Во-вторых, Стасов так же рано начинает публиковать свои критические заметки в прессе: его первая статья была напечатана, когда ему было всего лишь 23 года. И в-третьих, Стасов в свое время произвел настоящую революцию идей: он превозносил ценности критического реализма, боролся с оторванностью искусства от народа, академизмом и превалировавшей религиозно-мифологической тематикой.

Идеи художников-передвижников, бросивших вызов устоям Академии Художеств, базировались на идеях Стасова – как это похоже на дягилевские выставки и «Мир искусства»! Получается, что Стасов в молодости был в какой-то степени как Дягилев: такой же энтузиаст, радевший за возрождение русского искусства и новые смыслы.

Стасов близко дружил с тетей Дягилева – Анной Павловной Философовой, бывал у нее в Богдановском и, конечно, был знаком с ее детьми и племянниками. Причина, по которой он не сразу атаковал в печати Дягилева, – именно в дружеских чувствах. Сама Анна Павловна нередко просила своего приятеля не обращать внимания на занесшуюся молодежь, не воспринимать всерьез их выходки и держать себя в руках. Но сдерживался Стасов недолго. Раздраженный подражательной (как ему казалось) манерой художников, которые выставлялись у Дягилева, Владимир Васильевич решился написать подробный анализ выставки. К тому же, критик не был согласен с идеей, которую пропагандировали «декаденты», о том, что искусство может существовать без сюжета и содержания, что для произведения достаточно лишь художественного замысла и мастерства исполнения.

Еще одной причиной этой «лобовой атаки» может быть то, что, во-первых, не все так ругали новое искусство. Например, критик «Нового времени» Николай Кравченко весьма положительно отозвался о проекте Дягилева в музее Штиглица, приветствуя тот факт, что, наконец-то, в искусстве можно встретить новые современные идеи. В ответ Стасов назвал его статью «подлейшей». А во-вторых, Дягилев посягал на авторитет самого Владимира Васильевича, даже не столько из-за противоположного мнения, сколько потому что до его появления Стасов был единственным художественным критиком в России. Об этом противостоянии снова рассказывает карикатура Щербова под названием «Интимная беседа об эстетике Вавилы Барабанова с Николой Критиченко». И опять игра слов: художник преобразовал критика Николая Кравченко в Николу Критиченко, Вавила Барабанов – сам Стасов (на рисунке он держит в руке тромбон – прозвище Стасова, так как он обладал громким голосом). Дягилев – поверженный пройдоха со свалки «Saltzburg». Зрители, которые наблюдают за «поединком» на цирковой арене, на самом деле смотрят в газеты, так как настоящий поединок развернулся в печати.

Помимо своей критической деятельности, Стасова служил в Публичной библиотеке на Садовой улице. Он был заведующим художественным отделом. Там его можно было застать даже чаще, чем дома, и туда-то и пришел Сергей Дягилев для беседы.

САДОВАЯ УЛИЦА, 18. ПУБЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА

Наверное, сейчас можно подумать, что речь пойдет о весьма неприятном разговоре, который мог бы закончиться оскорблениями, вызовом полиции или… того хуже, – рукоприкладством! Однако он был скорее похож на комедию положений.

Дело в том, что в ответ на нападки Стасова, Дягилев написал статью, которую никто не взял в печать! Стасова, по всей видимости, не только уважали, но и побаивались. Да и статья Дягилева носила откровенно издевательский тон. Сергей Павлович, не стесняясь, указывал на почтенный возраст критика – тот был на пятьдесят лет старше него самого. Поэтому Дягилев писал, что чувствует себя почти что внуком, которому приходится отвечать на грозный голос своего старого деда. Конечно, прямым текстом Дягилев не называл Стасова выжившим из ума стариком, но это вполне читалось между строк.

После отказа издателей печатать статью Дягилев совершил нечто неожиданное. Он написал небольшую записку Стасову с просьбой «оказать содействие» в публикации его заметки, и с этой запиской отправил Владимиру Васильевичу саму статью. Тот, безусловно, был страшно возмущен, однако слова Дягилева о том, что вряд ли молчание оппонентов «соответствует ожиданиям» Стасова, заставили его действительно попытаться опубликовать ответ. Как ни странно, это не помогло, статью Стасов отослал Дягилеву обратно и будто бы на этом дело и закончилось. Но Сергей Павлович продолжил игру. Он заявился в Публичную библиотеку, где служил Стасов, и принялся его уговаривать присылать свои материалы для публикации в новый учреждаемый журнал. Можно только представить себе изумление критика, который явно не ожидал такого нахальства от юнца на 50 лет младше себя. Напоследок Дягилев удостоил Стасова крепким рукопожатием и выразил надежду на дальнейшее сотрудничество. Конечно, такой поступок был неприкрытым издевательством, поскольку о «сотрудничестве» и речи быть не могло.

Тем не менее, этот конфликт оказался очень полезным: Дягилев был в сложной ситуации, его критические статьи, до этого выходившие регулярно, теперь публиковать было почти невозможно. Его уже давно занимали мысли о создании общества «новых художников», да и выставка в музее Штиглица была, на самом деле, программным заявлением этих идей. Понимая, что ему самому нужно издавать журнал, который бы стал рупором современного искусства, сразу после выставки, закончившейся в феврале, Дягилев начинает искать спонсоров и уже в марте находит их. Конечно, поразительно, насколько Сергей Дягилев был целеустремлен и неутомим. Тут и вспоминаются слова Елены Валерьяновны: «когда хотят, всегда могут».

Дягилев как будто не знал ни страха, ни препятствий, ни сомнений. Недаром его потом будут называть «человек-песочные часы».

Казалось, что он достиг дна, выхода из сложившейся ситуации нет, это тупик, а Дягилев переворачивает все с ног на голову (или наоборот), учреждает журнал «Мир искусства» и опять оказывается на коне.

Глава 3
«Мир искусства» и другие проекты

О собственном журнале Дягилев мечтал уже давно. Но главный вопрос в данном случае был в том, где найти финансирование. Дягилев преуспел и тут.

Итак, 19 марта 1898 года, в день своего рождения, Сергей Дягилев договорился с меценатами об издании журнала, а 23 марта в Главное управление по делам печати поступило прошение о разрешении «выдавать в свет» новый журнал. Спонсорами будущего издания выступили княгиня Тенишева и железнодорожный магнат купец Савва Мамонтов – Савва Великолепный, как его назвали по аналогии с главным меценатом эпохи Возрождения Лоренцо Великолепным. Тенишева и Мамонтов определили, что будут в равных долях вносить сумму в 30 000 рублей на первый год издания.

Журнал был задуман как кафедра для пропаганды новых эстетических идей. Планировалось, что статьи и иллюстрации будут освещать развитие современного искусства в стране и за рубежом. Как только завершается выставка русских и финляндских художников, Дягилев сразу принимается за работу, готовя первый номер журнала, у которого пока нет названия.

Предлагалось множество названий, некоторые из них звучали довольно забавно: «Сияние» «Цветник», «Новое искусство», «Чистое художество», «Вперед», «Чурило Пленкович», «Красота». Возражения вызывал и вариант «Мир искусства», но остановились все-таки на нем.

Бенуа, кстати, не сразу примкнул к своим товарищам – он жил с семьей в Париже и занимался составлением коллекции княгини Тенишевой, так что не всегда его интересовали петербургские хлопоты. Но в итоге после письма Дягилева он согласился заниматься и журналом тоже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.