Маргарита Ронжина
Непокои

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Лариса Татнинова

Компьютерная верстка: Андрей Ларионов

Дизайн обложки: Андрей Бондаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© М. Ронжина, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Катя

Деструкция

2000, 2001 и 2002 годы

Сережа пропал, когда я еще могла кричать.

И кричала – безмолвно, безгласно. Бесполезно. Тогда я начала молчать, замалчивать, прятать себя в тишину квартиры, комнаты, кровати. Стояла посреди прошлого, сжимала в пальцах немое горе. Но разве это могло кого-то спасти?

Мы с родителями ездили его искать, а как вернулись передохнуть, наполниться надеждой, я перестала выходить из квартиры, отставила-оставила УрГУ, филфак и с ними – словоформы. Поняла ценность пустоты; в ушах как раз кончился звук.

Он закончился внезапно, как будто рядом взорвалась бомба и все отрубилось, растаяло, ушло в землю, в корни деревьев, корни людей. Люди стали отступать, да и как не отступать от девушки с тишиной в рукаве, ведь все, чего боялось человечество, было у меня, у нее, у нас обеих; лишь руку протяни.

Пустота кутала силой, обдавала теплом, уравновешивала отзвук сердца, болела, но не подтачивала меня изнутри. Не нужны: физическая тишина, вакуум, одиночество. Не нужно оставаться в комнате, баррикадировать двери и окна, отрывать себе уши, аккуратно разрезать их по краю, сберегая хрусткие хрящи.

Через месяцы непокоя пустота стала спутником, оберегом, коконом; она стала настоящим моим домом.

В университете меня терпели, не вызывали, сначала понимающе кивали, но все больше перешептывались за спиной, советовали взять «академ». Я решила уйти насовсем, а люди вокруг и снаружи безучастно молчали, отворачивались, удалялись, качали головами и жалели меня, нищенку без половины тела, без части семьи. Подумай, Катя, соберись: легко притормозить и очень тяжело вернуться.

– Теперь и ты туда же, мало нам одной беды, да пришла откуда не ждали. И что дальше, в продавщицы пойдешь, в дворники, на завод? – родители на время остановились, замедлились. Они устали; отыгрывались на мне.

– В дворничихи, да, Катерина? – поправлял маму папа. – Ты сама головой думаешь, как кормить себя будешь, как содержать? Мы же не вечные, я всю жизнь трудился, чтобы вы учились, ты, Катерина, училась в институте. Чтобы человеком стала!

Но возвращаться, становиться человеком я не собиралась. Забрала документы.

И все закончилось, отпало, больше мне не помнилось семестров литературного праха; и ее, вины, внезапно тоже не стало. Вина больше не пахла пивом, перекурами на этаже, в туалетах и на тургеневском крыльце; не стиралась прогулами с пятикурсниками или взрослыми парнями. Я искала в них то, что найти, конечно, не могла. Вина перестала иметь запах, уксусный привкус возбуждения, а потому печали. Вина ушла внутрь.

Мне развязали руки; выпустили на волю.

– И как тебе не страшно у черта на куличках: маньяки изнасилуют, убьют или отправят в секс-рабство, у вас там сплошная балабановщина, только вид из окна, не кино, – Женя, подруга, пугала на все лады.

Небо дождило на рассвете, затягивалось на закате. Весна догоняла, горная грязь смешивалась, бурлила пеной на асфальте. Я уходила вслед за громоздкой тишиной улиц, трамвайным молчанием, гулом дворов, отчаянием обшарпанных домов. Лужи не сохли, распадались, но выживали – поучиться бы у них; в грязь дорог падали и падали невидимые слезы; и я слышала, как где-то рядом, в вечности, бродит Рыжий, наш поэт.

«Если в прошлое, лучше трамваем…»

Я ходила пешком.

Всматривалась в лица людей, а от меня шарахались, ведь кто же ходит по Вторчику, задрав голову вверх. Некто без страха и инстинкта самосохранения. Неместных здесь в сумерках могли отметелить, обокрасть, пырнуть ножом, закинуть за помойку, за гаражи; искать потом их матерям.

Но не меня, человека с меткой тишины.

Днем я ходила по району застывших во времени пятиэтажек; они родились уже со струпьями на теле, с подвальной гнилью и жилищем-крышей для помойных птиц. Блуждала по району отсыревших дворов, что делят дети и алкаши, в местах бессмертного странствия монохрома, сепии, в которой потеряны все остальные цвета.

Думала, читала про себя стихи, одну и ту же строчку. Потом уходила в центр, тянуло к ленинской аллее и Литературному кварталу, к пятачку за Оперным, где сидел весь институт. Я шла и не падала, пока не заболят ноги, не загудят конечности.

Иногда доходила до «жэбайки» – Жениного района; там, ссутулившись на качелях, мы пили отраву в ярких банках, делились мелочными мыслями, всем тем, для чего нужны приятели. Когда-то познакомились на подготовительных курсах в универе, но она не прошла по баллам и поступила в сельскохозяйственный. Теперь принимала меня в своих кварталах, а Вторчермет не любила, словно была глобальная разница в судьбах людей. Я же принимала ее закосы под плохую девчонку, ее эгоизм, ее черствость; никакой жалости, сочувствия в ней и не существовало, она делала усилие, спрашивая про мои дела.

И этим все больше нравилась.

В этот раз Женя угощала джин-тоником, и мы дули его, раскачиваясь лениво и медленно, задерживая внутри тепло спиртовых паров.

– Дерьмовая погода. – Грязь под ее ботинками превратилась в гречневую кашу, и она все перемешивала ее, перемешивала, до готовности. Пригорит. Я отвернулась, прикончила банку; податливая жестянка смялась без усилий.

– Скучаешь по инстику?

– Нет.

Забудь. Уже отброшен этот мертвый звук и альма-матер слёз.

Когда я поступила в уральский Гарвард на платное, то все шутила, что украла судьбу Сережи так же, как Фолкнер забрал у своего Бенджи семейный луг, продал его в оплату института. Брат фыркал: забудь свои фантазии, ведь тот герой, Бенджи, – совсем безумный, ненормальный, псих; оставь уже, отстань, не надо, никто не виноват, я же другой. Да брось, Сереж, родители боялись, что я так не поступлю; ведь ты «наш юный гений», а я девочка, никто.

– Да лан тебе. Скучно же так. Я вот иногда думаю, тип, бросить все. А потом чё, ерундой страдать? Куда работать? Замуж выйти, дак телом не вышла, чтобы пацики бегали. Моя типа подруга Маринка при баблишке, работает недалеко в стриптизе, дома только красится и телик смотрит, а я не могу, чё-та в голове, видимо, еще осталось. На квартиру копит, вещи покупает. Знаешь, чё еще там делает?

Женя легко засмеялась, а во мне засвербело. Наверное, коктейль, наверное, контрасты.

– Отдается за деньги, как интердевочка. Ну, помнишь фильм?

– Я не смотрела.

– Да как так, фильм детства, – она вздохнула, а потом ухмыльнулась, зубы у нее слегка пожелтели от крепкого чая с пятью ложками сахара. – Какая, грит, разница, давать утырку из подъезда, или бедному прыщавому однокурснику, или тут мужикам при деньгах, всего-то пузо потерпеть да перегар.

– А давно вы знакомы?

– С Маринкой-та? С детства, она ко мне привыкла, раньше мы обе не пришей кобыле хвост ходили, она нестрашная и тупая, я толстая, но поумнее, а сейчас видишь, как вышло… Сейчас вот Мариша, Маришка. Зовет все в клуб развеяться, типа накрашу, грит, приодену, ха-ха, прираздену, потусишь, папика найдем, а то чё как лошара, мало ли любителей, а мне чё-т стремно пока.

Женя погрустнела, закачалась сильнее. Скрип качелей убаюкивал, голова откинулась назад, я смотрела на белесое небо; желала лишь улететь.

И тогда все равно я продолжала подначивать брата, вредить, но за месяцы и годы часть луга подвыцвела, подрастеряла былую остроту, а очарование рассеялось; теперь Сережа-Бенджи не скачет по траве; его здесь вообще нет.

– Ну а так, типа, подумать, что мне этот институт? Куда дальше? Что делать? Зарплаты видела? На еду и прокладки, за газ, свет, чё там еще есть, заплатить, погулять раз-два в месяц, а если жить негде, снимать еще. Ни отложить, ни в отпуск сгонять, ни в «Мак Пик» сходить. Ай забей. Тошно-тошно-тошно. Бли-и-ин.

– Ну.

– Хорошо забрало. Будешь еще одну пополам? На.

И через минуту:

– Мы тут кочевряжимся, осуждаем. А мож того, потом окажется, что эт Маринка нас всех умней?

Я откинулась еще дальше, так, что, если еще немного, разломится позвоночник, стукнется с той стороны голова и покатится, свободная, вниз.

– Будет прикол.

Нам слишком тоскливо здесь жить.

Женя и притащила нас в киноклуб «Посторонним В», прохрипев что-то про рутину и совет парня, который не вылезает из «Люка», адеграундного клуба с фейс- и даже культурным контролем.

– Там показывают артхаус, ну типа странные такие фильмы, да и вообще сходим проветримся.

– Только ко мне не приставать, не понравится – уйду.

– Без бэ, без бэ, – подняла руки Женя.

Популярное место: дом писателя, двухэтажное эклектичное здание с массивной дверью, полуциркульными арками на окнах; расслабленная публика, шлейф интеллектуального безумия.

– Ну что, уходишь? – засмеялась. – Остаешься? То-то же.

Когда загорелся экран, Женя раскрыла сумку – две блестящие банки.

– А кино?

– Кино это смотреть не мешает. Даже помогает.

– Сигарет, жаль, нет.

– Наплела мамке про распечатки, всякие сборы на учебу. Деньгами разжилась.

– Сигарет бы найти, – шепнула я и, пока Женя прихлебнула джин, вышла из зала, потом на крыльцо, вот так, как была в тонкой кофте.

Старушка на входе-выходе крикнула:

– Околеешь ведь, чай не лето.

Желание курить сильнее любой простуды.

– Травимся, значит, – я уже хорошенько захмелела и не выдержала, рассмеялась. Двое худощавых парней дернулись, обернулись, угостили. Вот не доброе слово, а сигарету – убивающее зелье – всегда найдешь. – Спасибо.

Во рту горчило, руки пропахли какой-то жженой резиной, а эти люди что-то говорили, так что я поскорее сбежала. Когда вернулась на место, Женя продолжила, будто все время во рту держала и напиток, и слова; не подавилась бы.

– Учеба для нее святое. Она, наверно, на мое здоровье бы не так охотно деньги давала, как на что-то для вуза. Вуз же, блин. Самое важное. Вот он мой вуз, и у тебя в руках тоже. Плещется.

Зашикали сбоку и сзади. Женя как-то грустно умолкла, еще больше сгорбилась, допила и тихо засунула банку под сиденье, привалилась к моему плечу. Она смотрела вперед, но не на черно-белый фильм, а на модно и расслабленно одетую девушку, сидящую наискосок на два ряда впереди.

– Денег хочется, понимаешь, – пьяно, совсем душевно зашептала она, – побогаче жить, чтоб пейджер, да чё там, кофточку, джинсы, сумку купить и не на Таганчике на картонке мерить, а в магазе и чтобы бренд, и на цену не смотреть. А маме скажешь: хочу, а она – дак у тебя же есть, уже есть одна, еще нормальная, вот и носи. И так дурацки: идет показывать мне мою же вещь, как кошку в молоко носом, «смотри, сука, смотри!» разве что не говорит. А ничё, что кофточке лет пять, немодно и видно это, так стремно. Ей не понять, что хочется красивое!

– А зачем?

Она отшатнулась, как будто ударили, села ровно.

– Ага, ничё ты не поняла, тебе с фигурой повезло, что угодно надеть – будет хорошо. Все, забей, проехали.

Ее руки упали на колени, на пол. Но сломалась я. Давно уже. А может, сразу сломанная и родилась. Ни денег, ни вещей, ничего мне не хотелось и даже захотеться не могло.

И как-то так сдружились.

Я набрала печатных друзей-философов и вот ее, подсевшую на жестяные банки, химозные коктейли, девчонку. Прилизанное, приличное общество вдруг не стало прочным и логичным выбором; у близкого девичьего круга оказалась своя жизнь, которая теперь мне не давалась. Я в основном молчала, берегла клетки, а Жене можно было почти не отвечать, она одна напрочь заполняла пространство собой; и ерундой.

Тогда дом опустел еще раз, я научилась управлять тишиной, стала уносить-выносить ее с собой, проветрить, погулять.

– Ох, как хорошо сидеть на нашей с мамой шее. Шляться, курить-закуриться, чего-то там философствовать, искать смысл, или что ты там ищешь, ладно хоть читать не разучилась, пока тебя кормят, поят, одевают, пока спишь в своей отдельной комнате. Куда опять, Катерина?

Они еще не осознали, что теперь я их единственный ребенок, опора, сцепка для семьи.

Пока визжал студеный мартовский ветер, я и Женя раз в неделю наведывались в киноклуб, выпить под авторское кино, но ближе к лету все больше гуляли, выбирая скамейки поуютнее, поукромнее. Говорили мало, слушали музыку, она раз за разом рассказывала про Марину, истории из дома и с учебы, я читала стихи – странная мы парочка, – пока подруга не попросила притормозить:

– Кать, не обижайся, завали, а у меня и в инстике хватает чтения. Такая тухлятина. Лучше выпьем, деньги есть?

Оказывается, она тоже что-то читает.

– Голяк, а у тебя? Я не беру у родителей.

– Блин.

– Хочешь выверну карманы?

– Да чё ты начинаешь. Ох-х, все скука такая. Общаться не с кем: ты, Маринка и сестра двоюродная, да и та редко приезжает.

– А хобби? На танцы, на кружок какой-нибудь, что-то же есть в универе. Ну что-то новое.

– Деньги нужны, да и форма не клевая, не, в обтяге мне стеснительно, будут смотреть, типа корова пришла. Надо сначала похудеть, а потом идти.

Не с таким количеством алкоголя. Но кто бы говорил – сама я ела мало и могла сосчитать кости на бедрах.

Женя вздохнула и долго смотрела на воду – мы сидели на корнях ветвей в дендропарке, приминали собой землю и зелень.

– А вообще я с парнями гулять хочу, влюбиться, попробовать, ну, эт. Я, блин, даже не целовалась ни разу.

– В кого?

– Да уж в кого-нибудь, – разозлилась Женя. – Мужского пола, как будт много вариантов. А то как старушка. Тебе разве не хочется пососаться, пообниматься, повеселиться… ты же раньше с тусовок не вылезала, а потом, ну я понимаю, но все равно, черт, голубь прям на банку насрал, ты это видела, видела? Черт.

Ха-ха, карающие крылья, голубиный бог.

И продолжалось лето, время длилось-длилось: беседы о скуке, о внешности, под алкоголем, бродя по улице, стоя в подъезде, в киноклубе – ведь денег нет, ты только дай запить тоску.

– Там какой-то странный парень на тебя смотрит, у двери, – толкнула в бок Женя.

Я оборачиваться не хотела, но она все толкала и толкала. Обычный, непримечательный, просто одетый, в какие-то штаны и свитер в клетку; сигарет у такого явно не было.

– Ой не, такие парни-клетки в основном тихо работают инженерами на заднем ряду жизни и женятся на тех, до кого смогут дотянуться, – шептала Женя, набравшись от успешной Маришки.

Инженер на заднем ряду жизни. Обычно с такими можно построить крепкую тихую семью, но осторожно, может затянуть; если бы ее еще кому-то хотелось.

– Не знаешь? Да забей, давай выйду с тобой покурить.

– Я тут эта, – замялась уже на крыльце Женя, – с Маринкой договорилась в баню или, чё там, сауну поехать.

– С мужиками?

– Да ну чё ты, – смутилась она. – Посидим, ничего такого, я просто за компанию, заставлять не будут. Ты меня сразу записала… Я пообщаться, может, хочу, встретить кого. Не все же с утырками встречаться, в «Эльдорадо» на дискачи гонять.

– В сауне?

– Да какая, блин, разница где! Я уже от этой хандры бадяжной помереть хочу.

– Ну.

– Чё ну да ну. Морду попроще. Вот веришь, нет, жить не хочется, чтобы так, как мама – дети, посуда эта сучья, вечно грязная, пол, стирка и глажка, работа и работа. Мамка-то моя, прикинь, думает, все хорошо, считает, что состоялась в жизни, ну да, эколог, важная такая профессия, важная, ага, перспективная, за копейки, дети, тип, пристроены, мелкий еще в восьмом, я говорила. А я на нее смотрю и думаю – что это за чужая уродливая тетка меня родила?

Она отвела взгляд. Самой было стыдно, но перебороть не могла?

– И чтобы так лямку дальше тянуть, ну не-е-е. И такое унынье, чернота, вот прям отсюда, из сердца, хочется бежать куда глаза глядят. Вот кем угодно быть, чтобы только не это.

– Сколько ты банок выпила?

– Да задрала, нормально все. Сладенькое, легкое, фигня. В тоске, короч, выхожу во двор, тебя вспоминаю, что взяла и порвала со всем. Ушла в никуда. Взяла девка и решилась.

И скоро будет жить под забором.

– Дело твое, – я затушила сигарету, и мы пошли назад, – будь осторожна и, блин, много не пей. Тебя вставляет быстро.

– Дело мое, да, да, только мое, понятно! Не лечи меня, а, святоша.

А кто говорил про маньяков? Те, что внутри, теперь не страшны?

Я отдала ей недопитую банку. Женя отвернулась. Кино смотрели молча, она гордо хлебала из жестянки, мне снова мучительно хотелось курить и курить – закуриться бы досиня, – и где-то сзади на лопатки глядел и глядел парень Клетка.

Всю осень мы с ней пересекались мало, я ходила в библиотеку за новыми мыслями, заталкивала их в себя, чтобы забыться, Женя разгоняла бедность. Права, она, права, тоска, хоть вешайся, но тоска фантазий лучше остроты реальности. Сережку еще ищут или нет? Поехать бы самой куда глаза глядят, но маму жалко.

– Погоним на новогоднюю вечеринку? – бодро объявилась Женька. – Ребята из моего вуза собираются в общаге, я сказала про тебя, грят, давайте вместе.

Там будут вопросы: где учишься, как живешь, что ты, кто ты; а хуже – если нет.

– Давай.

– Попробуй хотя б повеселиться, а? Ну, Катьк.

Новые растянутые нотки.

– Увидимся.

Женя приволокла пару бутылок коньяка и сок, я закуску – просто мамин салат и блины, что за привычка готовить, если никто почти не ест. Пусть едят вечно голодные, а значит, живые.

Мальчики пили водку и пиво из кружек и стаканов, девочки замешивали коктейли в грубых бокалах, кем-то принесенных из дома. Шумели разрешенной частичкой этажа. Я впервые с того самого оказалась в компании людей; подкрасила черным глаза, ходила по открытым комнаткам, привлекала внимание и под «о, познакомимся, садись сюда» говорила с одногруппницами Жени и, возможно, с ее бывшими минутными увлечениями; гудела здесь вся параллель.

Кто-то голодный чавкал и мычал, поглощал мамин салат так, что горошек летел на пол. Какой-то парень и чрезмерно надушенная девушка целовались на кровати за моей спиной, я бы тронула их, протянув руку. Надо же, поразительное умение чего-то, кого-то хотеть отстраняться – будто они лежали одни в темноте и за закрытой дверью; пока мир вокруг только и делал, что кружился, люди повально дышали и пили, и весь воздух превратился в упругий жар.

Кричали в потолок, всем и никому, как тут уловишь смысл. Четырехсторонняя атака, давление; лишь успевай закрывать голову.

– Что такое человек? – справа, парни на полу.

– Как открыть вино? – слева.

Сзади любители влажных касаний, спереди на кровати Женя в девчоночьем кругу. Хорошая общажная вписка; собираются люди, о чем-то говорят – лови настроение, лавируй словами, включайся, включай. И можно раствориться. Как будто больше не одна.

– Ну кто, кто же такой «человек» по-твоему? Не все так просто, тысячи лет бьемся, начиная с Платона, а ты…

– Да ладно, я родился, и все, я уже человек. Нет никакой комиссии. Если я хомосапиенс, значит, у эволюции все получилось, называйте меня человеком. Правда в том, что человек – говно. Примешь – проще будет жить. И тогда, чтобы не обесценить это понятие, можно говорить о ситуативном человеческом поведении. Оно может быть у любого.

– Кроме тебя. Хер там плавал. Не переворачивай все вверх дном. Видали.

– Бутылку? Мальчики, у кого штопор есть?

– А что видали? Давай так, вот бомж – это человек? В биологическом отношении – да. Но уважаешь ли ты его за поступки, равняешься ли? Нет. Ты и не думаешь о других, сидишь, сосешь пивас, сосешь Наську, тебе хорошо. В институте учишься, телики чинишь. И ты человек? Но на деле ты не лучше бомжа. И не хуже. Хотя, может, и хуже, если смотришь сверху вниз.

– Разбить о голову кому-то вино? Сколько я с ним ходить буду, а выпить-то хочется.

– А у бомжей, стало быть, нет зависти, нет чувств.

– Попробуй пальцем вдавить вниз.

– Многое на выживание тратится, чистая физиология, чистый ресурс.

– Ну, может, у них, эта, свои бомжовские мерки. Не знаю, например, у кого коробка красивее, место на теплотрассе потеплее, хлеба побольше, – хрюкнула Наська и засмеялась.

– Вот. Настю мы уже потеряли. Сочувствую.

– У кого есть чистый палец?

– Так-так, давай назад. Каждый человек – и человек, и нет, ты хочешь сказать?

– Я, блин, уже не знаю, что происходит, пробка застряла и дальше никак. Может, саблей?

– Гранатой, аха-ха.

– Ну, обезьяна не человек, но человек может быть обезьяной.

– Короче, я просто расковыряю ножом это пойло.

– А полтела – это человек? Полмозга – человек? В животе эмбрион или человек? Убийца – человек?

– Да подожди ты.

– Пойду поссу.

– Спросим у соседей. Дай сюда бутылку.

– Ха!

Меня задели какой-то потной частью тела, я отпрянула, поднялась.

Есть ли разница, где философствовать: на грязной кухне и четвертинке комнаты в общаге или в дороге, направляясь прямиком в другую, просолено-морскую, жизнь? Есть ли разница, что видеть вокруг, если внутри непроглядная темнота? Как он там, наш третий, Ромка?

– Катька, ты куда? Не теряйся давай.

Нам всем, особенно Жене, ответит Маришка, девушка с грязным домом и чистой душой. А я поизучаю окрестности, спертый дух на этаже, полуподвальную темень, плесень на плинтусах, обломки штукатурки. Пиво, осколки, бутылки, бычки и заплатки на совесть.

Хочу покурить.

А в дальнем конце этажа: звуки, трели инструментов, вой под гитару. Одиночество и голод. Не пробудившиеся пока Маришки. А нет, они в другом крыле, там мне не место.

Шагала дальше медленно, держалась за шершавость стен. Остановись, момент реальности, не переходи в затяжное безумие. Кадр шатается, один, два – стоп.

Встала рядом с туалетом, ощупала карманы – вечно я на сигаретной мели. Сползла по стене на корточки; отчаяние прибивало все ниже, хоть ложись.

– Эй, ты в порядке? – некто ухватил за подбородок и легко поднял до уровня своего лица. Глаза зеленые, большие, на загорелом лице, а больше ничего.

Не надо было на голодный желудок вливать в себя «Кровавую Мэри».

– Есть курить?

– Давай угощу… Затягивайся и подержи, не выдыхай.

– Что это? – поперхнулась я, закашлялась; с непривычки горчит.

Он только засмеялся, назвался Сеней – а друзья звали Сеном – и протянул мне самокрутку табака: попробуй снова, вдохни, вдохни.

Так вот где пряталось спасение.

Он жил в другой общаге, там в комнате стояли двухэтажные кровати, столы и табуретки. И я стала там оставаться на ночь, вмещаясь с ним на полуметре второго яруса; бедный наш сосед.

Сеня, кудрявый, веселый, смуглый и очень красивый, витал не в облаках, а где-то выше, в иных сферах, и эти полукружия придавливали его веки, так что глаза открывались лишь наполовину.

На учебу он не ходил, но как-то числился на пятом курсе, писал диплом. Недешевые свои вещи сваливал на пол, в угол. Потом туда же отправлял и меня. Играл на гитаре, мы курили в потолок, а потом вставали, чтобы покурить еще раз. Он рассказывал о море, о возникновении Марианской – и марсианской – впадины, о космических кораблях, о том, как в детстве его похитили инопланетяне, отвезли в рай, а потом вернули. Как выглядит рай, он не помнит, но умеет чувствовать – где-то там есть лучшая жизнь, а эта – лишь грязный, вонючий презервативный тоннель, воняющий кровью и потом.

В моменты предельного единения с раем или энергией солнца он раздевал меня и трогал; начинал играть на своем инструменте, петь что-то нечленораздельное, танцевать голым – бедный скромный наш сосед; нижняя часть тряслась под гитарой, приминалась, взбалтывалась, вверх-вниз. Я хохотала так, что, казалось, забыла о существовании ада.

Ему нужен был слушатель фантазий. Мне – паяц без предрассудков. И какое же это оказалось удовольствие.

– Взорвется что-то типа Кракатау, или еще хуже – Йеллоустоун, и всем каюк. А я чё, брал от жизни все, малышка. Брал, беру, иди сюда.

Он планировал покорение космоса по фильму «Космическая одиссея 2001 года», любил свободных людей и ненавидел общество, странным образом соединял в голове неимоверное количество фактов. То хотел жить настоящим, то считал будущее основной своей целью. Делился, как полетит на корабле в неизвестность и тогда его глаза будут плакать истинным светом. Впрочем, так заканчивался его любимый фильм.

Естественно, Сенины родители были богаты, а его самого ждала квартира у Плотинки, недалеко от Дома Севастьянова, и должность в фирме отца. Но пока он мог разбрасываться словами, жить в коробке, в круге, треугольнике, в любой фигуре с углами и без; или ловить кайф под жарким открытым небом.

– Живу где хочу, хоть в ящике. Но я свободен.

– Ты похож на курчавого барашка из «Маленького принца», который сидит внутри коробки и иногда, неловко озираясь, выходит на свет, – смеялась я.

– Постой! А кто там в бочке жил?

– Диоген.

Сеня воодушевился, поднялся, начал оглядывать скупое пространство студенчества – без выбора уже аскетизм – хотел прикинуть инсталляцию с самим собой.

– Я бы сделал большую банку супа «Кэмпбелл», как у Уорхола, и играл бы внутри.

Когда нахохотались, он сел, подтянул меня на пол, приобнял за шею, сжал пальцы на горле, тихо прошептал:

– А я бы мог, все мог.

С его друзьями я познакомилась почти сразу, как стала ночевать в каморке безумного веселья. Сеня специально ничего не делал, втягивал в свои сети наскоком, один раз примерял к компании, а там уж как пойдет. Видимо, меня приняли.

И мы зависали, подвисали на коллективных домашних – народ на пуфиках вповалку, всмятку – кинопоказах, музыкальных вечерах, посиделках-полежанках, бурных разговорах. Валялись у Сени, переплетали руки и ноги, а потом, спохватившись, выуживая немятое из горы тряпья, переходили в двушку с высокими потолками, где собирались молодые творческие ребята, богема ночи, критики целого века – интеллектуальная нечисть нового времени.

Больше всего меня интересовали знакомые, учившиеся на философском или живущие в потоке постоянной мысли. Там разговоры сами по себе воображались как субъект, объект, искусство, живущее мгновение. Презирая границы дозволенного, они говорили, что думали, почти не фильтруя речь. Впервые я ощущала объемную силу разговора, энергию действия, некую бредовую, но обаятельную коллективизацию сознания.

И теперь я ждала те сладкие часы в потустороннем мире; хотела внимать неназванным философам и отдавать. С ними хотелось показать себя. Словно я, наконец, обрела человеческие уши. И отрастила свои назад, пусть и временно. Я сократила сигареты до двух в день, раньше бы иссохлась в первый же час, почернели бы – расчертились тьмой – легкие, а сейчас что-то другое стало важней.

Этой ночью мы лежали в пространстве из подушек, на диване и на полу; глядели в экран, где мелькал фильм Соловьева. Сеня прижимался ко мне, обвивая шею, на которой уже наставил засосы; мама подумала бы, что меня покусал укурок-паук, а жало его размером с мужской открытый рот.

Кто еще здесь с нами? Рыжий мальчик с пачкой чипсов в продолжении руки, худощавый и прыщавый, но голос – как у оперного бога. Девочка с золотом в кудрях, улыбка с запахом бензина и дорогих духов. Полный Малый, серьезный, строгий, образчик морали – тайный вуайерист, про всех вел дневник.

Первый и начал разговор.

– Друзья, вы знаете, что Ленин – гриб?

– Аха-ха, вот ты дурак.

– Бородатую шутку выкопал. Тут этим не удивишь.

– Харэ, достали, а, развели тут эту, как там, скажи-я-скажу, платоническую проституцию.

– Там пел Найк Борзов. Ты знал? Но группа почти неизвестна.

– А ты зануда всех времен.

– Лимонов, панк-рокер литературы и души моей, что говорил? Что музыканты тупые и типа только один Курехин из них умнейшим был.

– Да этого Лимонова с газетенкой закроют скоро, зуб даю, запретят. И книжки читать не собираюсь.

– Ленин – гриб. Ленин – гриб. Ленин – гриб. Я тоже гриб.

– Да чё все Курехин и Курехин? Кура-куку. Я так закукарекаю. Писаются с вашего Курехина все, надоели, а? Еще Ревякина доставайте или Летова, а нет, знаю, прям Цоя, на сотый раз обсудим. А? Нечего сказать. То-то.

– Добыть бы винильчика, послушать лебедев-фронтовский «Веприсуицид». Вот забытое так забытое.

Из телевизора: «Ты что, ты что, с ума сошел?»

– Я что вспомнил, он, кстати, назван был в честь неизвестного фильма – «Вепри суицида», там самолеты и чувак убивает себя, а так ничего интересного. Как там это понятие называлось, н… н… Помогайте, эй!

– Дурка?

– Гриб знаете кто? Гри-иб? Кто гриб? Правильно, Ленин – гриб.

– Человек или творит, или разрушает, так Рерих говорил. В том числе себя.

– Верно.

– Но если у нас есть право творить, заниматься чем угодно, в рамках закона, то вот вопрос: есть ли у нас право разрушать себя? С точки зрения человека-индивида, да, а если человек – участник системы, если у него семья и дети… Он продукт их коллективного представления о себе или же имеет некую степень свободы?

– Что жрете, грибы? Завязывайте уже…

– Ленин – гри…

«Ну какой же это эротический шок».

Кто-то вскочил на ноги. Будоражил «Нежный возраст».

– Я знаю! А к концу вечера мы включим Тарковского, дружно подрочить, взявшись за руки. Ну и потом, конечно, уйдем в закат под музыку Курехина.

– Да заткнись уже.

– Мы тут на той неделе кинчик четкий глянули, про чернокожего художника и этого, ну того, кто суп и бабу все рисовал.

– Ты мозг в этом супе забыл? В гостях? У Ленина?

– У Энди Уорхола, под париком, ха-ха. Заплесневел.

– Точняк, Энди его звали. А второго Баския.

– Про новое и страшное, ребят, я тут почитал «Шатунов» и чуть не ебнулся.

– Что? Выражайся нормально.

– Аха-ха, тут такое дело, Тася, что это самое корректное обозначение сего факта, дорогая моя Тасюня. Сам мужик-писатель Мамлеев не то что ебнулся, но и заставил ебнуться меня, потом взял за руку, довел до нужного места и засунул мою голову в мясоруб…

– Это я так Сорокина как-то читнула…

– И самое поганое, что после этого фарш он обратно так и не собрал. Сижу я с этим метафизическим злом в голове и двинуться боюсь.

– Тьфу на тебя.

– Аха-ха, такое лицо, вспомнил, как Мамышев-Монро рисовал и переодевался под Монро, ну, Мэрилин.

– Да-а, мудно. Умеет чувак.

– Петь, рисовать и веселить, трам-пам-пам. Уорхол тоже Мэрилин любил.

– Танцы на костях. Сколько людей зарабатывает на вознесенных мертвых, следите, цепочка из хрящей: рекламщики делают деньги на Уорхоле, он – на Монро, а бедная эМ использует тело, много пьет и пытается справиться с психическими расстройствами, навязанными обществом, которое ее потребляет.

– Чем вам так Монро нравится?

– А я-то в общем говорю. Не про эМ и даже не про блондинок, и не про женщин. Только люди и двигают культуру, не политика, не общество – отдельные люди, те, кто создает новое, и те, кто их поддерживает. Вот щедро и множат идолов, эйдосы – идеи по-платоновски. Если не будет таких людей, нам всем кирдык, Тася.

Замолчали все, тихо думалось о вечном, тихо курилось. Я размышляла, умнее ли философы с сознанием, оторванным от бытия, простых людей?

– А вы знаете, что есть фото – Курехин с Уорхолом, вернее Энди держит Куре…

– А-А-А-А-А-А-А-А!

Давайте выгоним из города поэтов. Они – эмоции, они нам не нужны.

И почти всё, кроме главного, какое-то время держалось, плыло по течению. Сеня загорался мгновенно, поджигал всех вокруг, вспыхивал и какое-то время горел. Но без огня нет веселья, сплошная труха.

Он все так же трогал меня, в комнатке и при людях, душил в объятиях. Однажды на встрече с друзьями он отделился от моего тела, долго болтал с новенькой девочкой, чьей-то подругой, а через час уже целовал ее в ванной.

Громко сказал: ну что поделать, я так хочу. А я? И все перед друзьями.

– Останься, детка, тебя утешут, нам было круто, ну теперь мне нравится она.

– С кем не бывает, – его друзья сочувственно налили, – сейчас расслабит. Это же Сеня, он течет, перетекает, как вода.

Может, я и хотела отказаться, но не могла. Я лишь просила: ребята, не слишком много.

– Тут пипец творится, ребят, самолет захватили, – издалека, испуганно-полувосторженно прокричал кто-то высоколобый.

Я вслушалась, всмотрелась в новости, остатки зримого. Может, Сережка там, примкнул к другой стороне, может, он – бородатый, безлицый, безволосый, переодетый под смертника, смертницу – призрак? Оглядываться страшно. Ведь посреди ужаса, что странно, люди не могли унять улыбчивые, неверящие рты. Меня парализовало.

– Эк ее торкнуло, совсем с катушек слетела, эй, ты, все в порядке, эй? Ты чё-то выглядишь плохо, копыта откинуть решила, такого нам не надо, эй, эй? Ты чё разлеглась, и бледная жуть, ребят, она ж бледная, да, не глюки, не глюки?

– Эй, вставай, нехер на полу валяться, кто-нибудь помогите поднять, эй, эй, пошли на диван, да чё она как куль с мукой, давайте переложим, не хочешь, чё, тебе на полу хорошо, ну и хер тогда возиться, бросай ее.

Черное сменялось серым. Сначала темный звук, потом, возможно, явь.

– Чё там, с самолетом-то, освободили? – спросил кто-то из парней.

В уши проникали новостные поставленные голоса, что не ведают горя; какая им разница, о чем сообщать.

– Н-но, спецназ, убили кого-то из стюардесс вроде и террориста.

– Сто шестьдесят человек на борту, прикиньте, если всех разом, – добавил протрезвевший женский голос. – Хотя на войне больше погибают, но почему-то мы так устроены, что вот это трогает больше, запоминается сильнее. Еще с детства так у меня было.

– Может, потому, что мирные жители, обычные пассажиры, как ты и я…

Еще немного сна.

Очнулась – резко выдохнула. И начался путь без движения, я не вставала, даже не двинулась. А когда сознание сконструировало подобие тела, включило-подключило звук, боль и запах, я застонала и перевернулась на бок, не то бы задохнулась в рвоте. Чертовы уши. Мне не убежать от слов, не убежать.

– Нифигась тебя забрало. Я думал, подохнешь. Прилипла к полу, чё-т бормочешь, не отдерешь.

Кто-то стоял надо мной, но глаза не могли сфокусироваться.

– Меня что, побили? – отплевывалась и откашливалась, пока могла удерживать голову на весу, недолго.

– Нехило перебрала. Вот и унесло. Перебор, ничё, бывает. Тебе б помыться, воняешь жуть.

Невыносимо чесалась шея, что-то ранее бывшее во мне вышло и коркой налипло на волосах; детали недочеловека.

– Спасибо, я еще полежу и уйду.

– Аха, да-да-да-вай.

Слышно было как он затягивается сигаретой. Как ходит. Внутри подрагивало, теребило нервы, и я хотела встать, встать, вот сейчас, смогла, смогу, но отключилась.

– Эй, подруга, пора.

Начало темнеть, как я сходила в душ, как могла – что увидела – прибрала за собой. Немного вернулась к человечности, человекоподобности, но не женскости, нет, даже смешно. А ты так похудела. Почему же, почему.

– Ну, я пошла. Извини за все.

– Бывай.

Большая хорошая квартира. Внутри – белоснежные стены, импортные вещи и вещички, вполне культурные люди. Снаружи – каракули весны. Надписи, записи, подписи, перекрывающие подъездные стены на последнем, четвертом этаже, а также вековые мудрости, мат на мате.

А можно ли иначе? Нет.

Я еле доползла до дома.

– Кать, – у порога сияла мама. Учащенное сердцебиение, но зря, зря. – Смотри, кто приехал.

Я сначала не поняла. А он поднялся и первый раз за столько лет обнял, прижал крепко, мощно, легко. Да, он вырос, братов темный близнец. Пах табаком, маминым морковным кексом и терпким мылом. Он накачался, из щуплого мальчика – таким знали его друга Сережку – превратился в мужчину. Двадцать?

Из армии вернулся.

Мама пододвинула мне тарелку, чтобы положить салат, но еда вызывала лишь обратное желание – не брать, а освободиться; она говорила:

– Как страшно, столько человек и в воздухе, и ведь с каждым, с каждым может случиться. Ужас, ужас. Как теперь летать? Нет, нет, поезд гораздо безопаснее. Я опять спать не смогу.

Как будто мы тут вообще спим. Как будто не она всю ночь ходит за водой, стоит за дверью сыновьей комнаты, ловит минутное, секундное помутнение, обманывается, что он тут. И сегодня пойдет, соберет крупицы, крошки; стараясь не плакать, не дышать. Лежит же мальчик, хоть какой.

– Мама говорит, ты инстик бросила, – резко повернулся Рома, я даже не успела среагировать.

– Ну да.

– Ясно. А я вот ненадолго, проведать вас приехал, потом на работу зовут.

– Куда, Ромочка? – вмешалась мама.

Я поморщилась, но это маминское понять могла. Раньше он был мальчик без родителей, мальчик-сирота, бабушкина единица, вечно голодная, взъерошенная, не всегда опрятная; малолетний драчун, с тринадцати курящий и пьющий с друзьями в заплеванных подъездах. А сейчас Рома – самый старый лучший друг Сережки. Кристаллизованная ценность.

– На Дальний Восток. Устроился на рыболовный траулер, приятель позвал, по знакомству, канеш. Деньги сначала не шик, но потом обещают уже по-серьезке, как наработаю за выход.

– О как далеко, другой край. И как ты там один? Зачем? Не боишься?

– А у меня здесь никого. Да не был я нигде, тут на родине и вот в части только, два года оттарабанил: пост сдал – пост принял, будка да казарма. Хочется на море побывать, другой жизни нюхнуть. Солюшки морской.

Он хмуро улыбнулся, но поджал губы и в момент стал серьезным. Он, как и все мы, тоже бежал.

– Так скучал, – с нажимом сказал он. – И родное все, хорошо. Но тянет – туда, к воде.

Может, подальше от комнаты, района. Нас троих.

– Мне того, можно полотенце, тетьЛен? В ванну хочется. Если можно. Устал.

Мама забегала, засуетилась, крикнула мне:

– Кать, Рома в комнате спать будет, постели, пока я к чаю приготовлю.

Все плыло, шумело перед глазами. Надо лечь.

– Катерина!

Пока он мылся, я кое-как расправила простыню, наизнанку вывернула наволочку, одеяло положила на пододеяльник, внутрь, конечно, не справилась бы. Странно, что кто-то здесь сегодня спит, что комната обретет звук, истаявший больше года назад.

Рома зашел тихо. Внезапно резко приобнял, попытался то ли поцеловать, то ли обнюхать; отбивалась, но что толку. Почувствовал, а может угадал; грязь.

– Похмелье, да? Смотрю, молчишь и лыбу давишь за столом.

– Как помылся?

Грязь-грязь-грязь.

– Э-э, не. Ты чё травишь себя? Тебе-то чё хоть, с ним мало? Родаков пожалей.

Он показал вокруг, на всю братову каморку. Капли красиво стыли в его коротких волосах, мы молчали. Могла бы оправдаться, что один раз, но знала – не последний.

– Маме приятно, что ты здесь.

– Катька, я скучал. Я реально, блядь, скучал. Я все время, блядь, думал, вернусь, вернусь, а тут он на кровати, с плеером своим, и сказки все, сон.

– Скучал – и уезжаешь.

– А мы с Серым хотели вместе поехать. Никто не знал, лишь брательник и я. Только он меня не дождался. А там это и все, все. Я тебе говорю: завязывай, а?

– Я и не привязана, не переживай. Перебрала.

– Совсем поехала. Ты ж не дура, а вот что начала.

– Это, знаешь, как говорят «армия из тебя сделает человека». Вижу, сделала.

– Ой да пошла ты.

– Ага.

Ушла, уснула, как упала на подушку.

Но встала, вскочила на кровати и прыгала и прыгала с Сережей, с Ромой; они тогда, в одиннадцать, ходили в одних трусиках, горячие, гладкие пацаны и я – пацанка, стеснялась всех, конечно; а потом брат куда-то пропал, его друг повалил меня на кровать и тискал, целовал. Хотелось не отталкивать, так было стыдно и приятно.

После Роминого отъезда мама продержалась неделю. Я – пять дней. Потом стала снова избегать ее, наседающую, жалующуюся, отправляющую и работать, и учиться, и прибраться в комнате, и взяться за ум – и все это одновременно, а не слишком ли много для девушки с тишиной в рукаве, на плечи которой поставили и землю, и вину за весь мир.

– Хватит жаловаться, я же не жалуюсь, сжала зубы и работаю.

Кричать бы, кричать. Заткнись, ты не имеешь права на слово. Да, мама, я сижу у вас на шее. Пью пиво, окрашенное вашей кровью, по́том и трудом. Я неблагодарное существо, не знающее приличий. Во мне везде грязь.

– А знаешь, – сказал однажды папа, и я напряглась, еще ниже склонилась над тарелкой, – я вас понимаю, – это он обо всем поколении, – да-да, правда, вы же думаете, что самые умные и свободные. Что вас из дедов никто понять не сможет.

Голову не поднимала, представила, как он плотно морщится, как когда не мог найти пульт в полупрозрачном целлофане или мама громко кашляла.

– Я бы, может, тоже попробовал что-то, что у вас там модно, если бы так не трусил за свою жизнь, если бы не ходил на работу тридцать лет, хочу я не хочу, в снег и дождь. Я бы, может, также обманывал отца и мать, травил свой организм, если бы не голодал в деревне в детстве и когда зарплату на заводе месяцами не выплачивали… Катерина, вернись!

Где же их хорошая добрая девочка? Столько надежд.

Есть я почти никогда не хотела, искала, где бы – квартирники, клоповники и подъезды – пить, курить. Дышала бесплатным воздухом с крыш, пила воду сточных канав, умывалась из озера памяти. А Сеня канул в Лету, канул в Сену. Но какое-то время вход к его друзьям был для меня открыт.

Мама поседела, отец сгорбился, полысел – когда это все случилось, после Сережи или же со мной? – и почти перестал разговаривать. Я уходила на несколько дней, возвращалась проспаться, помыться, дать понять, что жива; теперь мама ночами стояла у моей двери. А я падала, падала, изучала падение.

Падать оказалось просто, если враз разрушить барьеры, социальные догмы, надстройки, а не тонуть в борьбе. Замереть в полете, межстрочье, беспамятстве разлада, кануть в тишину. Тело противилось, стонало печалью, но что я могла ему предложить, не болеть, потерпеть и все пройдет, и так прошло бы, нет, конечно, нет. Я сжималась от страха потерять хотя бы это, забвение.

И тогда Сережа-Серый снова появился. Папа принес его с улицы, полудохлого, полуслепого, мокро-мохнатого, шкурка – уральская грязь.

– Ох. Ну и куда он мне, не вещь же, ответственность, живое существо, а ты, раз, решил за всех. А ухаживать, а гулять кто? Я после работы, знаешь, как устаю? Мне лечь бы и не вставать. Тяжело, а тут еще.

– Назад не понесу, я как лучше хотел, – уперся папа. – Выбрасывай сама.

Меня встряхнуло, нет, не надо ссор, пусть тихо пройдут годы, а родители все там же, где и были, за стеной наших комнат, плененные стандартами, молча смотрят рекламу о своем несчастье. И едят.

Серый остался, обустроился сначала в коробке на подстилке, где обильно питался, спал и смотрел в стену. Мама первые дни вздыхала, стонала, но не жаловалась, помаленьку прирастала к новому, отвлекающему, но не заменяющему существу, шикала на меня и папу за громкость звуков, купила ошейник и книгу по воспитанию. Называла его «лоснящееся беспородье».

Я хотела сохранить в себе хоть что-то. Рамку семейного пазла, скрепку и клей: ТМ Сережа. Но не останавливалась, бежала и дальше крошила сознание, освобождала болезненность памяти; болезнь разума, теперь уже мою. Я как пустой стакан с горчичной водицей, не то наполненной, не то наполовину отпитой. Наполовину живой.

– Знашь, мой тебе совет.

– А-а?

– Харэ. Стопани-ка. Так ты долго не протянешь, – сказал однажды кто-то из тусовки, заветренного вида вечно упоротый тип – музыкант не без таланта. – Меня послушь, я раньше с катушек каждые выходные слетал, пока не умер. Вышел из окна в белую горячку, еле жив остался, сука. Да что там, сколько приятелей поумирало, особенно со двора. На похороны раньше чаще, чем на свадьбу, костюм даже протерся между ног. Поминки, поминки.

Там и запил, от страха за себя?

– Сядь-встань-ходи, сядь и сиди, пей, плачь – вот и протерлись. Знашь, я когда друга в гробу увидал, с нормальным таким лицом, как до всего, чё-т там его подкрасили, подделали, как будто заново собрали, короче, знаешь что? Я ему привет сказал, как дела, спросил. Потом меня вырвало. Прямо на пол, рядом с гробом. Месяц потом ходил к его отцу извиняться.

Я не знала, что сказать, смотрела в стену.

– К чему я, знашь? Давай-ка отдохни. А то копыта раньше времени отбросишь. Да и телок наших распугаешь. Вон уже те поглядывают. Сигарет сколько выкуриваешь в день? Больше пачки, снова, ебать.

Незло указал мне на разницу. Парни-экономисты, парни-банкиры, девочки-успешницы. С родителями и образованием, с концепцией «я – здесь, а остальное где-то там» – в голове. Они держались – у них было за что, и знали черту, за которую нельзя переходить.

У них у всех была сцепка с реальностью, они не бунтовали, а делали вид, потому что бунт – это метод разрушения основ, исходной формы. Зависимость для них была не фактом саморазрушения, а удовольствием, разнообразием, игрой со скукой, иллюзией подмены кукольного мира.

А пустота внутри меня их пугала.

В хорошую квартиру больше не звали; приходилось пока пережидать тоску дома, отвлекаться на визгливого Серого, ждать, с кем падать и снова где? Подруги с района? Нет, мне хотелось убежать как можно дальше.

Я позвонила двум приятельницам из прошлого, с одной мы поговорили хорошо, даже тепло, она была занята учебой в меде, подработкой в лаборатории и женихом. Вторая сначала отвечала приветливо, но когда мы исчерпали вежливые, рамочные темы, то так долго молчали между вопросами, что я положила трубку.

Оставалась Женька.

Она больше не пила джин-тоник из банки, а ходила в «Луну» и «Карабас», смотрела на полуголых танцовщиц в клетке – прямо-таки решетки на одном из этажей экс-института, поигрывала на автоматах. Она превратилась в существо другого толка. Мимикрия под Маринку и не закончившееся еще стремление к поиску истины вели в ней потасовку, «ямову» борьбу. Я даже подумала, что никакой прошлой девчонки, неуверенной в себе из-за полноты и девственности, не было, что еще недавно я разговаривала то ли с призраком, то ли с самой собой. А она стала стрекозой, которая пела и плясала, пока позволяла молодость; черная дыра.

Несколько раз мы сходили позависать в клубы с нормальной публикой, где она отрывалась на полную, танцевала и привлекала, угощалась от парней. Подружка преображалась постепенно – всего-то другая одежда, умелый взрослый макияж, но не другое тело, другое лицо. А денег на косметику уже не надо ждать от матери, теперь с желтым билетом все сама.

Спустя недели – вместе сидели в клубе «Казино», за столиком, с мужчинами вдвое старше себя. Напомаженная лже-Маришка блестела юной, гладкой полнотой. Я мрачно оттеняла ее сияние.

– А как же честь, братан?

– Бабки – это основа! Братки и бабки, – говорил, но скорее выкрикивал пузатый человек, лапавший Маринку; дорогая рубашка и джинсы, итальянские туфли. – Я без денег кто? Ноль без палочки. Научный работник на минималке, так бы и жил, говно жрал и жрал, спасибо говорил, блядей государственных обслуживал. А сейчас что, блядей сам покупаю, денег не считаю на виски, квартира, машина, жена вон в шубе, шмотки-хуетки, цацки-сиськи, все как у людей. Не, брат, извиняй, не согласен, блядь, с тобой про справедливость, ни хуя, мир несправедлив и рулят только бабки.

– Что это у тебя такая подруга хмурая? – прокричал другой, тот, который перепил и раньше заговорил про совесть. – Может, ей коктейльчик?

– Не обращай внимания. Это она по брату.

– А чё он?

Я не сдержалась, больно щипнула Женю за бок.

– Да так, забудь. – Она повернулась ко мне и зло шепнула: – А чё, мне, как и ты, вечно хмуриться, я понимаю – брат-брат, но этот твой траурный ебальник мне все портит.

Пока она целовалась с пузатым, я размахнулась, думала дать ей в лицо, но изо всех сил толкнула. Поехала домой, одна.

Оставалось вернуться к учебе?

Неделю думала, почти рвала на себе волосы; хорошо не страницы книг. И сходила в институт, обиталище некогда и моего разума. Внутри хотелось пригнуться, закрыться. Стены, окрашенные воспоминаниями, любовными начинаниями, – куда же все кануло? Ирония госстандарта.

Деканатный страж – неулыбчивая женщина моложе мамы с полупустой кружкой чая и раскрытой, забытой конфетой. Перепроверила по фамилии.

– Отчислены. Если хотите, подождите декана. Тут, скорее всего, и не сделать ничего.

Подожду. Я пришла, потому что больше некуда идти. Не лучший выбор профессии, чтоб полвека кормить мою жизнь. Мысль, как и время, распадалась на куски, отрывки благоразумия. Я ждала не час, не два, не три, я выждала двадцать минут – двадцать лет, прежде чем опомниться.

– Да, мам, я на работе, – тихо проговорила женщина, двумя руками сжимая трубку аппарата. – Ты мне сюда и звонишь. Еще не скоро, еще день, потом я в магазин за творогом и хлебом зайду. Мам, ты поела? Не сиди голодная. Если суп не хочешь, то рожки с биточками, нормально она жуется и не жирная совсем, не выдумывай.

Женщина даже не вздохнула, слегка покосилась на меня, видимо, привычное.

– Молоко не грей, я вечером дам. Коту дверь туалета открой, не забудь, вот встань прямо сейчас сходи, я подожду. А ну все. Все, мам, все, пока. Жди меня дома.

Она было хотела повесть трубку, но кто-то на той стороне не договорил:

– Что? Какие бутылки ты приготовила? Мама, никто уже не сдает бутылки. Не говори ерунды, никуда я их не понесу. Убери, а то разобьешь ненароком. Все, пока, поешь обязательно.

Понесет, конечно, понесет, на помойку, будет оберегать мамину психику и веру в порядок вещей.

Я встала. Все мы – тела в ожидании, на скамейке у кабинета декана. Я знаю, что пришла, чтобы быть нормальной для мамы и папы. Но двадцать минут, двадцать с чем-то лет, надо уже стать взрослой; уйти.

Вместо учебы я устроилась на работу в жвачно-сигаретный киоск, мама постонала, но, кажется, внутренне выдохнула, расслабилась, и – как там? – перекрестилась.

Крестом стояла улица, а я на ней в будке из стекла и металла; продавала болезнь и смерть, всегда пожалуйста, без сдачи. Странно, что за это неплохо платили, и впервые у меня были свои деньги, но есть я не любила, спиться все еще боялась, переодеваться не видела смысла, поэтому больше половины отдавала домой, как в оплату за прошлые страдания, – вот моя обычность, мама, забери.

А в свободное выходное время изредка продолжались тусы и клубные полуподвалы, неумытые квартиры, квартирники, черти, чёрты, вдохи, затяжки, пары. А хорошие девочки оставались на парах, пока я пропадала в темноте.

И это была удачная находка – забыться в щели сигаретного киоска, очерстветь, отупеть, выколоть себе глаза, проспать и не заметить падение башен-близнецов, пусть на другом континенте, пусть и не рядом.

– Нет, ты посмотри, какая трагедия, ох, боже, – разводила руками мама, когда я пыталась съесть хотя бы половину порции ужина, но та все не лезла. – Столько людей пострадали, женщины и дети, и каждый утром собирался по делам и не подозревал, что умрет. Такая трагедия!

Мама покосилась на терпеливую мордочку Серого и начала собираться на прогулку с новыми собачьими приятелями. Папа ворчал, почесывая песеля за ухом: собачница, вот же ж, не думал, когда притащил.

– Как хорошо, что мы живем не в столице. Кстати, Рома пишет, что у него все нормально, работа, рейсы, вахты или как там называется. Хоть бы потом куда-то поступил. Может и у нас пожить.

– У него бабка в соседнем доме.

– Ну и что, Валер. Бабушке тоже сложно, может и на два дома или иногда заглядывать. Катя!

Я подняла глаза – два донца полупустоты – снова взяла ложку, и она не продолжила.

Наступил баланс серых чернил, я держала страстную аскезу. Несколько раз встречалась с высоким парнем, слишком похожим на брата. Тот напирал, как будто была какая-то срочность, словно не терпелось разобраться с неприятными делами, пересилить себя и сделать уже то и это. Но все наскучило, я перестала ему перезванивать.

Я работала, спала. Видимо, так хорошо отсчитывала рубли, разбирала, отдавала товар, гоняла парнишек, что владельцы стали просить выйти на замену в несколько центральных точек. Зарплату чуть повысили, но не наполнили работу смыслом. Сигаретная барыга, охранница окурков – профессия мечты.

Как говорила раньше Женя, скука сожрет человека раньше стыда. Оставалось читать любимых писателей, наблюдать за людьми, сосущими силы, брать-копить их энергию и боль; внутри себя переплавлять. Свинцовое ядро безумной массы. Никто не знает, когда оторвется, куда упадет.

Знакомого из прошлой жизни, из «Посторонним В», я узнала почти сразу. Он нагнулся, притормозил, отдал деньги за жвачку, пригляделся. Хорошо выглядел, в шапке, нормальной куртке, и улыбался, оказывается, застенчиво, мило.

– Мы в кинотеатре виделись?

Я кивнула.

– А ты тут работаешь?

– Подменяю девочку.

– Ясно. Что-то тебя давно не было видно, ну там, в клубе. Недавно показывали годные короткометражки.

– Работа-дом, скука, в общем, – приятно было поговорить с кем-то иным, перепридумать себя. – Может, и надо сходить.

Он дернулся.

– Я Алексей. Лёша. Слушай, а может, это, погуляем? Я все познакомиться хотел, но ты с подругой была, так и не решился.

Женя звала его Клеткой, как чувствовал, что при ней подходить не стоит. А свитер, наверное, подарок от мамы или девушки без вкуса. Хорошо, что избавился от него; а я – от подруги.

Он взял номер домашнего телефона и обещал зайти ко мне после закрытия. Проводил до трамвая, за час выспросил обо мне, рассказал о себе. Назавтра принес термос с горячей, немного сонной облепихой.

В выходные позвал покататься на лыжах, коньках или ледянке, а после согреться в кино; весной – погулять по капающему лесу в резиновых сапогах на шерстяные носки; в начале лета – плыть на каяке по Чусовой. Какой нормальный человек. Торопится жить.

Он ухаживал за мной, как за раненым животным.

Мы соединились, словно раздельно нам плохо и хорошо – лишь вместе. По инерции я еще пару недель ходила по старым кварталам отрыва, но очарование истаяло, и постепенно прошло все, кроме сигарет. Но и они потеряли вкус. Больше нет нужды заполнять время, оно заполнилось само – человеком, знающим о зле, но выбирающим добро.

И опять я впитывала запах чужого. Ютилась на его диване, в крошечной арендованной спальне, закрывала глаза, но можно было не закрывать, и собирала внутри тепло наших тел, не голых, он спал всегда в носках, в футболке. Дышала испарениями его хорошести, настоящести; молчала про то, что было и что не случилось. Со вчера знакомы, а будто бы родной. Сложились, слиплись разномастные карты.

– Да, встречаюсь кое с кем. Мам, хороший работящий парень, ходили на каток, он приносил мне на работу глинтвейн, горячий кофе, грел мне руки.

– А может, нас с ним познакомишь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.