Пируэты судьбы
Ольга Квирквелия

© Ольга Квирквелия, 2025

ISBN 978-5-0065-7032-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ольга Квирквелия

ОБЫЧНАЯ ПАРАДОКСАЛЬНАЯ СУДЬБА

Воспоминания О. В. Забукидзе

«Ольга Владимировна Забукидзе, в девичестве Оскольская, 1900 г. р., русская, родилась в Батуми» – так было написано в ее паспорте. Балетмейстер, заслуженный деятель искусства, руководитель детского хореографического ансамбля, который она создала в 1938 г.

О прошлом она говорить не любила, скорее боялась, и я хорошо знала только начиная с 1941 г., когда бабуля – вдова с двумя маленькими дочками – Валей (моей мамой) 8 лет и 6-летней Ниной, вместе со всей страной встретилась с войной.

Хотя Батуми не был фронтовым городом, война здесь была ощутима, особенно в Доме Красной армии, где в ансамбле участвовали либо военные, либо дети военных, уже в первые дни войны ушедших на фронт. Дети остались с бабушками, а то и вообще одни, голодные, не знающие, что делать. А некоторые из них вскоре осиротели. Так и получилось, что их горе и растерянность вынудили Ольгу поглубже запрятать свое горе. Хотя, казалось бы, какое ей до них дело: сама осталась без мужа, без денежной профессии, с двумя дочурками на руках. Она организовала первую в СССР детскую фронтовую концертную бригаду, выступавшую в частях, на кораблях, в госпиталях. Около 30 детей (считая двух собственных) стали семьей Ольги Владимировны, живущей в ее огромной, некогда роскошной квартире. Весь антиквариат был, конечно, продан и проеден. Но семью спасало то, что после концерта детей кормили. Хотя и не решало всех проблем. Был и голод, и бомбежки, и похоронки. Все было. Как у всех. Но Ольга Владимировна и 29 ее детей (один юноша, повзрослев, ушел на фронт и погиб) дожили до конца войны. Родители некоторых вернулись живыми, некоторых забрали родственники. Остальные остались под ее крылом. Получили высшее образование (среди них есть балерина, журналист, кинооператор, музыкант, переводчик, инженеры), стали людьми.

А Ольга Владимировна продолжала свой путь – работала балетмейстером и руководителем детского ансамбля – в Батуми, потом в Тбилиси. Получила звание заслуженного деятеля искусств. Помогла стать на ноги и обрести себя еще нескольким сиротам. Дети обустроились, завели свои семьи и, конечно, готовы были ей помочь. Можно было бы и успокоиться, передохнуть. В 1980 г. прошел ее юбилей – 80 лет жизни и 60 лет служения балету. В возрасте 85 лет родные все же уговорили ее уйти на пенсию, и у нее впервые в жизни появилось время для себя, на свои мысли. Она записала свои воспоминания, на основе которых и подготовлен этот материал.

А в 1997 г. она умерла в Москве и похоронена на Ваганьковском кладбище. На ее могиле время от времени появляются свежие цветы – значит, до столицы добрался кто-то из ее детей, или дети детей, или их внуки.

Про войну бабуля ничего не написала, да и рассказывать очень не любила. Поэтому мне придется выковыривать из памяти отдельные упоминания. Какие-то данные есть наверняка в музее в Батуми, а я пока туда не добралась.

Но начать я хочу с попытки понять эту удивительную женщину. Как ни странно, это очень трудно. Бабушка была для меня самым близким, горячо любимым и бесконечно уважаемым человеком, и этот эмоциональный фон в принципе не предполагал каких-то оценок и обоснований. Только значительно позже, когда мне было за 40 лет, я попыталась разобраться в ее характере, ее позициях, происхождении ее несгибаемого внутреннего стержня.

Жизнь 50 лет вела эту маленькую хрупкую девочку от одной потери к другой, от одного предательства к другому. Мать, которая предпочла ей революционную деятельность. Отец, который, бросив детей, вернулся в Австрию после начала первой мировой войны. Муж, изменивший Оле, ожидавшей ребенка. Ближайшая подруга, почти сестра Тася, ставшая любовницей Олиного мужа. Брат, служивший в советской армии и воевавший с немцами.

И тут мы должны попытаться понять отношение бабушки к обществу, к власти.

Бабушка никогда не говорила о политике, а если что-то говорила, то всегда в чрезмерном (как мне казалось в бунтующей юности) патриотизме. Только значительно позже я поняла. что это был не патриотизм, а смесь страха и отторжения окружающего мира…

Этот окружающий мир шел по отношению к ней от предательства к предательству. Раннее детство в весьма обеспеченной и уважаемой семье, с челядью и балами, театрами и книгами, внезапно рухнуло, превратившись в далеко не богатый быт (настолько небогатый, что 12-летняя Оля вынуждена была зарабатывать на свое обучение в гимназии), полный труда, криков «майна» и «вира» с раннего утра до вечера под окнами. Еще позже и этот мир треснул,.

Потом война. Это была ее личная трагедия: выросшая в немецкой среде, о которой хранила самые добрые воспоминания (и часто о порядках в немецких колониях рассказывала), она категорически не могла поверить в зверства и жестокость гитлеровцев, о которых рассказывала советская пресса, пока не посмотрела выпуск кинохроники…

Спасала ее работа, которую она всю жизнь любила фанатично. И внешне сдержанная любовь к детям – отнюдь не только своим.

Читатель, наверное, заметит нестыковки, странности и умолчания в рассказе. Исчезает со страниц любимый брат Шура, ничего неизвестно о судьбе отца, теток, Калиновских, также растворяются в тумане Костяковы. Во второй части я постараюсь изложить свой «генеалогический детектив»…

Так получилось, что я всегда была бабушкиной дочкой: вскоре после рождения в Москве врачи обнаружили у меня порок сердца, но оперировать можно было только когда я доживу (если доживу) до 10—12 лет. Отец, узнав об этом, бросил нас с мамой, алименты платил мизерные, и мама сразу по окончании декретного отпуска вышла на работу. Оставлять меня было не с кем – мамина мама жила в Тбилиси. Она и взяла меня к себе.

Потом время от времени мама очередной раз выходила замуж, думала, что наконец-то у нее настоящая семья, и забирала меня. Но опять что-то не складывалось, и я возвращалась к бабушке – бабуле, как я всегда звала ее и называю до сих пор.

Для меня бабуля всегда была жизненным ориентиром. Своей уникальной внутренней силой и независимостью. Могло меняться все – моды, вкусы, кумиры, принципы, но не она (помните, у Макаревича: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас»). Своей фанатичной преданностью делу. Она приплясывала, даже готовя обед; у нее барахлило сердце только до того момента, когда пора было бежать на репетицию. Своим суровым, деятельным и практичным милосердием. Она никогда не была добренькой, да и ласковой тоже. Доброта – это не эмоция, а дело.

Человек абсолютно аполитичный, так никогда и не понявший разницы между царем и генсеком (она говорила: «Тогда у нас правил Никита Сергеевич…"), единственное, что она поняла в перестройке – что можно больше не бояться происходить из хорошей семьи, можно рассказывать о своих близких. А еще можно ходить в церковь. Верующей она, вероятно, была всегда, во всяком случае тщательно спрятанные иконка и молитвенник всегда были при ней. Но веру свою не демонстрировала. Помню, как она учила меня благодарить Бога после еды: «Если Бога нет, как вам говорят в школе, то твои слова совершенно не помешают червякам съесть тебя после смерти. Но если Он все же есть, то, возможно, Он вспомнит твой голос». На Рождество и Пасху мы гуляли по улице, где стоял католический храм (ее родители были католиками) и готовили обрядовые блюда. И вот пришло время, когда ходить в церковь стало не только безопасно, но и модно. Это как будто сняло камень с ее души. Уже незадолго до смерти, почти ничего не помнившая и никого не узнававшая, она по утрам, только проснувшись, брала в руки иконку и говорила: «Господи Боже, благодарю Тебя… за что – не помню, но все равно благодарю…»

Бабушка написала свои воспоминания в 88 лет, в них довольно много путаницы, лакун, неточностей. Мне пришлось проделать очень большую работу по редактуре. В результате я разделила весь материал на две части: в первой – текст воспоминаний в том виде, в котором они были записаны в тетрадке (курсивом), с моими историческими комментариями и уточнениями, во второй – «генеалогический детектив» – моя попытка заполнить лакуны в истории семьи. А лакун очень много: бабуля – Ольга Владимировна Забукидзе по паспорту, русская, родившаяся в Батуми, с первых же строк воспоминаний оказывается не Владимировной, не русской и не родившейся в Батуми… И причины таких метаморфоз она не описывает…

Кроме текста воспоминаний есть еще список сюжетов. Этот перечень не хронологический, видимо, бабушка записывала просто пришедшее ей в голову, то, о чем хотела рассказать, но не успела или раздумала. Многие сюжеты есть в воспоминаниях, но есть и интересные пункты, не вошедшие в текст. Когда удается понять, к какому периоду они относятся, я внесла их в соответствующее место в скобках. Когда это неясно – рассматриваю во второй части. Еще у меня есть некоторые бабушкины вещи, документы и альбом фотографий, а также воспоминания – я буду их вставлять в соответствующих местах. Даты частично указаны бабушкой (редко), частично мной, на основе привязок к однозначно известным историческим событиям. Но мне не хотелось излишне вмешиваться в изложение, переставлять фрагменты, поэтому кое-где (в основном, в событиях 1916—22 гг.) путаница осталась.

ВОСПОМИНАНИЯ

1899 год

Сумерки, прохожие спешат укрыться от ветра, дующего с Днепра, поднимают воротники пальто, а женщины потуже завязывают платки на голове. Всем хочется домой в тепло, а дождь со снегом все сыпется и сыпется. Улицы пустеют, только около Дворянского собрания толпится народ, горят фонари, в окнах зажигается свет и один за другим подъезжают экипажи. Лакеи ловко открывают дверцы карет, помогают дамам выйти, а те кутаясь спешат укрыться в теплом светлом помещении. Две проходящие женщины остановились, и одна из них с любопытством спрашивает лакея: «Что здесь такое?». Он отвечает: «Не видишь что? Свадьба. А ну с дороги!» и бросается к вновь подъехавшей карете.

Приехали молодожены. Все бросились к ним, поздравляют и под шум и смех скрываются в освещенном здании. Мужчины помогают дамам раздеться, передают лакеям свои цилиндры и перчатки, с поклоном предлагают дамам руку и под торжественные звуки оркестра поднимаются по мраморной лестнице, покрытой ковром, наверх, где их уже ждет накрытый стол, блестя хрусталем и позолотой.

Швейцар закрывает дверь, все лакеи отдыхают и делятся впечатлениями о новобрачных.

Наверху больше всех суетится плотный, представительный мужчина – отец невесты. Он купец I гильдии, говорят миллионер, выдал свою дочь за человека без состояния, но зато (барон) фон Швамм.

Ужин. Во время танцев, когда молодежь танцует, есть о чем поговорить мамашам, сидящим в креслах вокруг зала.

После кадрили молодые танцуют мазурку. Особенно мила Мария. Все присутствующие с удовольствием смотрят и громко аплодируют им. В перерыве между танцами лакеи на подносах разносят рюмки с портвейном. К Адольфу подходит его двоюродный брат, предлагает ему вместе выпить и шутя говорит: «А ты знаешь, как тебе завидуют сидящие мамаши?» Я в этом уверен, -отвечает Адольф, – ведь Мария так мила. Дело не в этом, мой друг, они завидуют, что ты получишь большое приданное, так сказал твой тесть. Лицо Адольфа побледнело. Он вынул из бокового кармана белоснежный платок и вытер им вспотевший от волнения лоб. Ему казалось, что он сейчас упадет. Он увидел проходящего тестя, подошел к нему и сказал: «Мне ваши деньги не нужны, я женился на Марии, а не на деньгах». И вышел. Все окружающие опешили и стали перешептываться. Тесть сделал знак дирижеру, заиграла музыка экосез, молодежь стала танцевать, а Мария ищет Адольфа. Он стоял, прислоняясь к колонне, и старался овладеть собою. Мария взяла его холодную руку и посмотрела в глаза, которые он сразу отвел в сторону, потом посмотрел на ее милое лицо, нежно обнял ее и они пошли в зал к танцующим. (Этот фрагмент явно «выправлен» моей мамой, которая одно время хотела написать сценарий по воспоминаниям, но так и не смогла).

Генрих (Адольф) Швамм

Так был брошен первый камешек в их еще не начавшуюся семейную жизнь.

Адольф любил Марию. Она была хороша собою, нежная, мечтательная, много читала, знала кроме польского, родного ей языка, еще французский и немецкий и особенно увлекалась произведениями Л. Н. Толстого. С нею можно было поговорить обо всем. Она его понимала, ей близки были его взгляды на жизнь. Адольф вырос в немецкой семье, где на первом месте был порядок, чистота, уважение к старшим и во всем честность. Вот почему такой болью отозвались в его сердце слова двоюродного брата. Он никогда не думал о деньгах тестя. Сам учился в реальном училище, потом получил высшее образование, занимался наукой. Он любил природу, землю и свою работу.

Мария Швамм (Калиновская)

Первые дни прошли как в розовом тумане. Выезды, приемы гостей у себя и театры, которые очень любила Мария. Раньше она могла пропустить какой-нибудь бал, но гастроли Сары Бернар ни за что, могла выехать с приставленной к ней компаньонкой в другой город, если знала, что там гастроли какой-нибудь знаменитости. Отец ей ни в чем не отказывал. Но Адольф был человеком дела. Он рано вставал, вовремя завтракал и спешил в контору, где являлся представителем фирмы и вел большие дела. Единственный сын умершего отца, он оберегал и помогал трем сестрам и матери. Две из его сестер, получив высшее образование (к чему в XIX веке далеко не все девушки стремились), открыли женскую гимназию, которую Адольф помог им обставить с большой роскошью и ничего для этого не жалел. Лестница, ведущая наверх в старшие классы, была покрыта коврами, а на каждой лестничной площадке стояли белые статуи.

Особенно хороши были зал с большим роялем и раздвигающимися стенами и гостиная вся в зеркалах, хрустальных люстрах и коврах. Он считал своим долгом помогать сестрам, а они этим пользовались. Третья сестра была замужем, имела сына Илью и жила самостоятельно.

Все сестры и мать очень любили Адольфа. Они часто приезжали к Марии, но особенно с нею не сходились, так как были по-разному воспитаны. Они думали и говорили о своих заботах и делах, а Марию это не интересовало. Она привыкла поздно вставать, ей в постель приносили завтрак, она долго приводила себя в порядок. Горничная помогала ей одеваться, завивала ей волосы, ей приносили из магазина огромные круглые коробки со шляпами. Она долго их примеряла, выбирала лучшую, а остальные отправляла обратно. Ее не интересовало ни хозяйство, ни что будет на обед. Единственное, что она любила – это книги, она постоянно читала, много писала, но все, что писала, не доводила до конца. Иногда она делилась с Альбертом, рассказывала ему о прочитанном, о том, что хотела написать, но его это мало интересовало. Он переводил разговор на другую тему, смеялся, шутил и уходил, оставляя ее со своими мыслями. А мысли у нее были довольно серьезные, она читала Достоевского, Чехова, Гюго, а Толстого знала почти наизусть.

Еще до замужества она посетила Ясную поляну и Оптину пустынь (у меня хранится ваза для фруктов из матового хрусталя – бабушка говорила, что она из дома Толстого, ее купил мой дедушка вместе с другими антикварными предметами, связанными с бабушкиным детством, остальные вещи были проданы во время войны, а вазу никто не купил, потому что у нее отбит край). Туда съезжались люди со всех концов нашей родины, чтобы глубже понимать учение Толстого о непротивлении злу, считая его философом, а не только писателем.

Там она познакомилась с последователями Толстого, которые верили в то, что добро победит зло на земле. Вернувшись в Киев, она подружилась со многими из существовавшего там Толстовского общества, в том числе с супругами Кравченко Андреем и Клавдией, которые относились к Марии с большой симпатией.

1900 год

Через год, в канун Рождества 25 декабря (1899) 1900 года, у нее родилась девочка – Ольга (я). Мария сама кормила ребенка грудью и играла с нею как с куклой, а Адольф любил разглядывать ребенка, замечал каждое новое движение ручек или ножек. Все его интересовало в ребенке.

Мать Марии решила приехать в (Одессу) Киев, где сейчас жили Адольф с Марией, посмотреть внучку. Она выехала из (Киева) Елисаветграда, погода была хорошая, окна в вагоне открыты, и она с удовольствием высовывалась из окна, любуясь природой. Подъезжая к (Одессе) Киеву, она посмотрела в сторону паровоза, из трубы которого вырывались мельчайшие красные угольки, и вдруг закричала от боли. Ей попал маленький уголек в глаз. Пока не доехали до (Одессы) Киева, никто не смог оказать помощь, и с вокзала вместо веселой встречи ее отправили в больницу. В больнице один глаз удалили, и когда бабушка встретилась с внучкой, она увидела ее одним глазом. Бедная старушка целовала ребенку ручки и ножки и не могла нарадоваться на нее. Ребенок тоже начал привязываться к бабушке, но вскоре у той потерял зрение и второй глаз. Ее взяла к себе жить старшая сестра Марии. Но дружба и любовь девочки и бабушки продолжалась столько, сколько была жива бабушка. Старушка как-то особенным образом раньше всех слышала приближение девочки, ощупывала ее головку, лицо, волосы и говорила: «Вот ты уж какая большая выросла» – и целовала ее.

?Калиновская (мать Марии)

1902 год

Через два года у Марии родился мальчик Александр. Отец был счастлив, что родился сын. Урывал время, чтобы лишний раз заглянуть домой, посмотреть, как дети.

1905 год.

Волнения в Петрограде и Кровавое воскресенье не прошли мимо внимания Марии. Она стала выписывать газеты, много читала, познакомилась с революционерами и постепенно втянулась в революционное движение. Адольф, привыкший, что жена много читает, не обращал внимания, что именно она сейчас читает, а она с ним не делилась. Постепенно у нее появились новые знакомые. Она очень сблизилась с Клавдией и Андреем, которые подпольно занимались революционной работой. Ее перестали увлекать балы и выезды, временами к ней приходил кто-то с черного входа. Прислуга замечала все это, но хозяину никто ничего не говорил.

Однажды с черного хода пришел человек, сказал что-то Марии и исчез. Мария, одевшись и взяв кружевной зонтик собралась уходить; дети с няней были в садике, окружавшем дом, она позвала еще горничную и сказала, чтобы они смотрели за детьми, а она скоро вернется. Девушки отвели детей в сторонку, а сами, взобравшись на доску, служившую им качелями, стали раскачиваться все выше и выше. Маленький Шура расплакался. Девушки спрыгнули с качелей и подбежали к детям, но мальчик не переставал капризничать и хотел, чтобы его покатали. Няня посадила его на один край доски, велела ручками держаться за веревки, а сама стала на другой край, раскачивая доску. Ребенок сначала смеялся, потом отпустил ручки и упал на землю. Он сильно стукнулся головкой, изо рта лилась пена. В это время показался отец, который пришел домой и, не застав Марию, пошел в сад искать ее и детей. Услышав странный плач ребенка, он бросился к нему, схватил его на руки и побежал к экипажу, на котором только что приехал. Оленька громко плакала, испугавшись за братишку. Девушки повели ее в дом, умыли и в сильном волнении стали ждать ребенка с отцом.

В это время вернулась Мария. Узнав о случившемся, она начала рыдать, не зная, что с ребенком и где он. Не было сил ждать и неизвестно, куда бежать. Вскоре появился Адольф с забинтованным ребенком на руках. Ребенок спал. Отец осторожно переложил его в кроватку, поднял сетку кроватки, сел и, положив голову на сложенные руки, застыл. Что он переживал в эти минуты, что думал, никто не знал. Мария, чувствуя свою вину, боялась подойти и тихо плакала в дальнем углу. Когда ребенок проснулся, отец никого к нему не подпускал, сам переодел, накормил и не отходил от его постели. Никаких громких слов, никаких криков в доме не было. Он молчал, а для Марии это было хуже, чем скандал. Она уходила от этого к своим друзьям, Клавдии и Андрею, и совсем стала революционеркой. В те годы в партии были передовые умные люди. Будучи доброй, по натуре, она понимала, в каком положении был народ, знала, как жили крестьяне, и всеми силами старалась помогать партии. Ей поручали писать протоколы собраний, лозунги и другую письменную работу. Так постепенно она отдалялась от мужа и семьи и погружалась в партийную работу. Она стала энергичней, живей, у нее появились свои интересы. Дети были на попечении слуг, отец, приходя домой, играл с ними, Шурик совсем поправился, но семья все больше распадалась.

Тесть – купец I гильдии держал все деньги в банке, банк обанкротился, он умер от разрыва сердца. Для нее это было большим горем. Он ее очень любил, баловал и ничего для нее не жалел. Она лишилась большой материальной поддержки, а также моральной. Мать ее продолжала жить в семье у старшей дочери Чарны, куда няня часто приводила маленькую Олю. Тетя Чарна ее очень любила, а для слепой бабушки она была радостью и утешением.

Лишившись отца и его помощи, Мария не меняет образ жизни. Она помогает бедным, дарит им свои платья, золото, одежду. Окружающие ее любят, с удовольствием слушают и любуются ее красотой. Ее брат получил хорошее образование и стал директором гимназии, а его дочери окончили институт благородных девиц. Три сына тети Чарны закончили образование за границей, а дочь Анна училась в консерватории. Мария была самая способная. Она очень увлекалась произведениями Льва Толстого, знала его лично и жила по его заветам. Адольф не разделял ее взгляды, а порой и возмущался, это отделяло их друг от друга, но любовь еще жила.

Однажды, в канун Пасхи, отец был в отъезде. Стол был празднично накрыт, пахло куличами и радовали глаз разноцветные крашенные яйца. Мария оделась и сказала няне Фросе, что скоро вернется, и мы будем встречать праздник. Няня отвлекала детей, как могла, а мама все не шла. Кухарка на кухне забавлялась с солдатом, дети устали, стали капризничать, а Фрося с трудом уложила их спать. Потушили лампы, в окно смотрела луна на праздничный стол, к которому никто не прикоснулся.

Вернулась Мария очень взволнованной, оказывается ее вызвали Кравченко, у которых случилось несчастье. Неожиданно пришла полиция и начала делать обыск. Искали, но ничего не нашли. В углу стояла их маленькая доченька и наблюдала за происходившим. Когда полицейские собирались уже уйти, Наденька вышла из своего угла и сказала: «Дяденька, а я знаю где бумаги!» и показала пальчиком на самовар. Мать быстро подхватила ее на руки, чтоб унести, но было уже поздно, полицейский снял крышку с самоварной трубы и достал бумаги. Они ушли и увели Андрея. Несчастная мать билась в слезах, вспоминая как они с мужем прятали бумаги, не обращая внимания, что ребенок смотрит и думает, что это игра. Она сразу послала за Марией, которая пришла, почувствовав что-то неладное, и долго не могла оставить подругу в таком горе. (в 1905 г. Андрей Кравченко действительно был арестован и сослан на Соловки).

В дальнейшем они еще больше подружились с Клавдией, которая очень хорошо шила. Мария рекомендовала ее своим богатым друзьям, и у Клавдии стало много заказчиц. Прокормить себя и ребенка она уже могла. Андрея сослали на Соловки. Он писал жене. Она, между строк читая, понимала его поручения и передавала подпольщикам, часто через Марию.

После этой ночи что-то в отношениях супругов изменилось. Генрих слышал об аресте Андрея, ему это не понравилось, и он поставил ультиматум, чтобы Мария перестала заниматься общественной работой. Дети боялись, когда мама уходила. Оля все время поджидала ее, смотря в окно, и всегда издали узнавала мать среди тысячной толпы и радостно кричала: «Мама, мама идет!»

Адольф приходил пораньше, играл с детьми, придумывая разные чудеса. Однажды собралось много ребят по пять-шесть лет. Играли в прятки. Отец поставил Олю на обеденный стол посреди комнаты, открыл дверь в детскую, предварительно набросив на нее что-то белое, и сказал: «Ищите!» Ребята стали искать по углам, под столом, но нигде не нашли. Как же они были удивлены и смеялись, когда Оля сбросила с себя белое и начала прыгать на столе, а они туда и не посмотрели. Второй раз он ее поставил ножками на дверные ручки, а сверху набросил пальто. Произошло то же самое. Время шло. Мария все больше писала, посещала бедных и больных, а Адольф все хмурился и раздражался.

Вскоре его послали в Ливадию. Там строился дворец. Он ведал большими трубами, их вставляли в глубоко вырытые ямы, на дне которых проступали воды, и ноги у него подолгу были в сырости. Там заболел он ревматизмом, который впоследствии дал осложнение на сердце. Врачи посоветовали лечение грязью на Лимане под Одессой. Адольф лечился на Андреевском Лимане, а дети с матерью жили на даче на Хаджибеевском лимане. Она называлась Баржанского. В ней давно никто не жил. Хозяева, знакомые отца, были за границей. (на Хаджибеевском лимане на самом деле есть особняк Марии Иосифовны Баржанской, которая выкупила участок с дачей в 1890 г., но в 1906 г. владельцем был уже Бродский. Этот красивый особняк был построен в 1896—98 гг. В 1906 г. он перешел к семье Бродских, точнее к Александру Абрамовичу, одесскому купцу I-ой гильдии и владельцу химического и мыловаренного заводов, а также казначею Новороссийского Общества Поощрения Коннозаводства. Как раз в период 1905—07 гг. дача была пуста и заброшена и вполне могла быть предоставлена семье Швамма. Описание в воспоминаниях полностью совпадает с дворцом Баржанской. Сведения о цыганской семье подтверждаются фотографией в альбоме двух цыганят).

Дом стоял на горе. Вниз спускалась большая белая лестница, в ее трещинах проросла трава, а из-под ступеней порой вылезали ужи. Дача была очень большая. В ней, кроме семьи садовника и нашей кухарки, никто не жил. Но садовник в отсутствии хозяев все запустил. Посередине дома была чудесная терраса. Вокруг дома простирался сад, за которым с левой стороны был пруд, где разводили рыбу. Садовник продавал рыбу всем ближайшим дачникам, а все остальное хозяйство забросил. Внизу, где кончалась лестница, проходила дорога, а напротив была старая заброшенная лечебница, почти у самого лимана. В лечебнице жила семья цыгана-охотника, у него была двуколка, на которой выезжал на рассвете пострелять рябчиков, вальдшнепов, куропаток, чтобы потом продать их. Я очень любила бывать в этой многодетной цыганской семье. Особенно я подружилась с дочерью Сашкой, с которой мы босиком бегали по колючей траве к лиману и целый день купались и болтались в воде.

Однажды прошел большой ливень. Пруд вышел из берегов, вода потекла по оврагу, окружавшему дачу. Все соседние жители вышли к оврагу и стали ловить рыбу сетями, платками, руками. Мне было больно смотреть на трепыхавшуюся рыбу, которая билась в руках людей, блестя золотистой чешуей на появившемся после дождя солнце. Я бежала домой по высокой траве, из которой прыгали змеи, которых я совсем не боялась. А быть может это были не змеи, а ужи? Не знаю, но помню это очень хорошо.

Через несколько дней я, Шура, Сашка и ее сестры и братья играли около лечебницы на пыльной дороге. Вдруг мы увидели приближающийся экипаж, цыганята закричали: «Барин! Барин!», а мы к нашему стыду и ужасу узнали папу. Экипаж поднимался по окружной дороге к даче, а мы кратчайшим путем по лестнице побежали домой. Но экипаж обогнал нас, и мы предстали перед ним неряшливые, пыльные, загорелые и смущенные, потому что знали, как он любил чистоту и порядок. Мама очень спокойно сидела за столом, обложив себя тетрадями и книгами. Я никогда не видела папу таким сердитым. Мама стала оправдываться, что мы поздоровели, загорели, что сейчас кухарка принесет обед, но он велел нам умыться, переодеться и сказав маме: «Мария Александровна, вы больше не увидите своих детей!», увез нас навсегда от мамы.

Мы снова в Киеве. Нас встретила наша няня Фрося. Мы ее очень любили, но скучали без мамы и цыганят. На лимане была для нас свобода, а здесь без Фроси никуда. Сестры звали папу в Одессу, хотели помочь ему с детьми. Семья распалась. Когда я подросла, узнала, что папа хотел развод, но мама его не дала, сказав: «Когда у меня на ладонях вырастут волосы, я дам развод!». Приехала тетя Чарна из Одессы, уговаривала папу. Я увидела их разгоряченные лица, но скоро появились рабочие, застучали молотки, снимали шторы и занавесы. Суета и много чужих людей. Нам с Шурой тревожно, но все-все интересно и любопытно, где же мы теперь будем жить?

Пустеет наша чудная квартира. Все выносят— огромные зеркала, люстры, картины, гобелены, старинные диваны, кресла, ковры и наши кроватки.

Я и Шура играли в садике. Няня Фрося, симпатичная девушка, старалась отвлечь нас от происходящего в доме.

Когда почти все было вывезено, мы все же вбежали в опустевший большой зал в два света, бегали, кричали: «Ау!». И нам отзывалось эхо. Последнее эхо распавшейся семьи.

Подъехал экипаж, няня одела меня, тетя Чарна, сестра матери, взяла меня на руки. Мы сели в экипаж, там уже чемоданы, баулы, коробки. Почему-то Шура остался с няней и горько плакал, хотел ко мне, но его не взяли. Мне было страшно. Я не хотела уезжать без брата. Лошади тронулись, мы быстро выехали из ворот. Тетя ласкала меня, прижимала к себе, а мне все слышался плач братишки.

Приезжаем в Одессу в большой дом тети Чарны. Меня окружили дети тети Чарны, три сына и одна дочь Анна. Все намного старше меня. Они играют со мной, стараются рассмешить, но у меня настроение не меняется, хочется плакать от большого горя своей маленькой жизни.

Тетя Чарна и вся семья относятся ко мне с любовью и говорят: «Покорливе теля двух матерей сосэ». Пока старшие дети учатся, я забираюсь на окно и наблюдаю за голубями, бросаю им хлебные крошки, они привыкают ко мне и прилетают, как только я покричу: «Гули-гули!». Когда же приходят старшие, мы обедаем, и наступает самое лучшее для меня время – Аня начинает заниматься музыкой. Появляется, держась за стенку, ощупью, моя больная бабушка. Она тоже любит сидеть в кресле и слушать Аню. Но девушку это раздражает, она хочет что-то сказать бабушке, но я так умоляюще смотрю на нее, что она молча со вздохом начинает заниматься.

Вот я маленькая сижу на большом вдавленном мяче у ног двоюродной сестры Ани и подперев щечку рукой слушаю ее игру. Плывут настойчивые звуки гамм. Мне кажется, что я поднимаюсь по невидимой лестнице вверх-вниз, вверх-вниз. Внизу звуки устойчивые, спокойные, а чем выше с каждой нотой все яснее, все светлее и кажется, звук вот-вот сорвется, дальше некуда идти. Я от напряжения задыхаюсь, но звуки уже бегут вниз, и я вместе с ними постепенно успокаиваюсь, как будто прихожу к дому. Мне нравится так сидеть и слушать. Даже Канон я слушаю с удовольствием, хотя теперь однообразные звуки звучат по много раз. У меня откуда-то находятся на каждую музыкальную фразу слова, и я про себя их повторяю много-много раз.

Чем дальше занятия Ани, тем больше музыки. Вся комната наполняется звуками, они вверху и внизу то печальные, то ликующие, они заполняют всю меня, и мне кажется, я поднимаюсь вместе с ними, волнуюсь, страдаю, радуюсь весь мир со мной, я счастлива…

Но вдруг слова тети: «Оля, иди пить молоко!» заставляют меня очнуться и с большим сожалением уйти из волшебного мира (музыки) звуков.

Прошли годы, моя любовь к музыке росла вместе со мною. Мне очень хотелось учиться играть, но некому было понять меня, подумать обо мне.

Однажды вечером я осталась у теток. Стояла тишина в гимназии. Странно было переходить из класса в класс, где целый день слышались голоса и смех детей. Казалось, стены отдыхали, такой царил покой.

Я вошла в зал, залитый лунным светом, постояла у окна, и вдруг мне показалось, что я слышу музыку, она идет издалека, и все яснее вырисовывалась мелодия, я уже могла ее повторять много раз, вот сейчас звуки сольются вместе, лучше, торжественней. Я повернулась лицом к залу, побежала в темноту, где стоял рояль, вот сейчас зазвучит мелодия такая уже родная и близкая мне.

Я поднимаю крышку рояля, подвигаю стул – вот сейчас услышу эту музыку. Мои руки опускаются на клавиатуру и… Зал наполняется какой-то какофонией. Мне страшно, невыносимо больно. Голова опускается на руки, из груди вырываются и заполняют зал горькие рыдания.

Все детство и юность я мечтала учиться музыке, и, только выйдя замуж, моя мечта осуществилась. Но, увы, слишком поздно. Зато детей своих я начала учить рано, особенно старшую дочь Валю. Она очень любит музыку, хотя музыкантом не стала, а вторая моя дочь Нина закончила композиторское отделение Тбилисской консерватории навсегда связала свою жизнь с музыкой.

1906 год

Я живу у тети Чарны. Она смотрит за мною очень хорошо, но что-то томит меня, мне не до смеха, не до шалостей, все время предо мною Шура.

Однажды к нам приехал сын близкой подруги этой семьи Лёлё (Лоло) Моргулев (Моргулев действительно был директором сахарного завода в Одессе.). Он стал забавлять меня. Я ему очень понравилась, и он начал просить тетю, чтобы она отпустила меня к нему домой поиграть с его братишкой Виктором. Я не хотела ехать, но не посмела сказать об этом. Лоло посадил меня перед собой на велосипед и быстро повез по темным улицам за город, к сахарному заводу, где был директором его отец. Лоло крепко прижимал меня к себе и вез как драгоценную игрушку. Его тепло и ласковый голос успокоили меня. Я стала вглядываться в темноту. Скоро показалось большое здание. Оно стояло посреди темного поля и напоминало большого уставшего зверя, который тяжело дышит. Когда мы подъехали к заводу, то увидели с левой стороны садик, сквозь листву просвечивал свет. Лёлё остановился, слез с велосипеда, открыл калитку садика и радостно закричал по-французски. Я ничего не поняла кроме одного слова «Ля пупе», что значит «кукла». Из глубины послышались голоса, и показалась очень миловидная женщина.

Она остановилась, увидя сына с ребенком, взяла меня на руки, поставила на травку и за ручку повела к дому, откуда доносился голос мальчика.

Войдя в дом, она сказала что-то по-французски, а потом уже на русском языке обратилась ко мне со словами: «Познакомьтесь, дети, теперь вам будет весело». Я стояла потупившись и боялась посмотреть на всех. Виктор что-то скоро и радостно мне говорил, но я не знала языка, на котором здесь говорили. Постепенно я начала привыкать к яркому свету люстры, к пышно обставленной комнате. Мы пошли мыть руки. Няня поливала нам над фарфоровым тазом из чудесного кувшина, которым я залюбовалась. Потом все поужинали и нас повели спать. Виктор лег в свою постель. Никогда я не видела такой нарядной детской кроватки с балдахином, украшенном лентами и искусственными цветами. Мне постелили на диване, очень большом и красивом. Мне было мягко и удобно. Утомленная новыми впечатлениями, я скоро уснула.

Утром маленький Виктор проснулся раньше меня и стал меня звать. Вошла мама, начала его одевать, а я давно сама одевалась. У меня были длинные волосы, которые очень нравились маме Виктора. Она каждый день с удовольствием их расчесывала, ласкала меня, обшивала и все приговаривала: «Как хорошо, что ты девочка, я так мечтала иметь дочь». Вскоре намечался карнавал. Она сшила мне костюм незабудки, а Вите костюм Мефистофеля. Я впервые была на таком празднике. Мы получили призы и счастливые приехали домой. Мы очень подружили с Витей. Играли, бегали, веселились. Я стала понемногу понимать по-французски и постепенно мне казалось, что это мой дом.

1907 год

Неожиданно приехала тетя Чарна. Я сразу вспомнила папу и моего брата, который прислал мне большую картинку, на которой была девочка, обнимающая большого сенбернара. Мне стало очень больно, что мне здесь хорошо, а мой любимый Шура один и конечно скучает без меня. Я расплакалась и стала проситься домой к Шуре. Никакие просьбы не могли меня остановить. Виктор смотрел на меня грустными глазами. Мне было жаль его, но совесть и чувство к брату не позволили мне остаться. Я поехала с тетей в Винницу, в имение графа Грохольского (Усадьба Грохольских около Винницы основана польским графом Михалом Грохольским (1705—1765), сыном брацлавского судьи Францишека Ксаверия Грохольского), где мы провели лето, ожидая, пока приведут в порядок нашу новую квартиру в Одессе. Подъезжая к перрону в Виннице, я в окне вагона увидела моего дорогого братишку нарядного, одетого и с цветами в руках. Он тоже увидел меня, но его в вагон не пустили, а я уже бежала к нему, мешая людям, входящим с чемоданами. В тамбуре меня подхватил папа, взял на руки и спустился из вагона, Шурочка бросился ко мне и с укором сказал: «А я так долго тебя ждал». Мы сели в экипаж и поехали через весь город в имение Крахольских. Я разглядывала город, и меня удивляли улицы для пешеходов, которые были покрыты деревянными досками, а проезжая часть обыкновенная. Проехав город и маленькие дома, на окраине перед нами открылся вид на имение – большой белый дом с колоннами, окруженный большим садом, за которым виднелся лес. Увидев нас, все выбежали к калитке, в которую мы уже въезжали, и, болтая по-польски и смеясь, стали целовать меня и Шуру.

Это лето запомнилось мне навсегда. Особенно большой лес, грибы, речка и милые веселые дети. Только огорчало, что, когда мы гуляли по лесу и встречали ребят с кузовками собирающих грибы, и те почтительно говорили страшим «Дзинь добрый, пани», то вместо ответа получали «Пся крев», мне было очень больно и я невольно вспоминала мою цыганочку Сашку и ее братьев и сестер. Папа уехал, а мы остались.

Крохольские жили очень весело, куда-нибудь ехали, устраивали пикники, часто бывали в городе на Кумбарах, где по вечерам любили гулять жители Винницы, и везде слышалась польская речь. А дома увлекались игрой в кегли. Особенно наши дамы любили цирк, в котором устраивались соревнования борцов. Однажды взяли меня с собой. На ковре боролись здоровые, мускулистые борцы, их руки и ноги то сплетались, то расплетались, превращаясь в какую-то массу тела. Я впервые видела борьбу, у меня она вызвала неприятное чувство, а наши разодетые дамы в больших шляпах млели от восторга.

Мы поправились, окрепли, и папа приехал за нами, так как в сентябре мне уже было пора идти в гимназию. Папа тоже выглядел лучше. Что-то новое появилось в его лице, он был с нами ласков, но чувствовалось, что он что-то хочет нам сказать и не досказывает. Наконец он показал дом, в котором нам придется жить, и добавил: «Очень многое осталось в Киеве, но я купил все другое, кстати, и гувернантка у вас новая». Мы одновременно с Шурой спросили: «А она хорошая?» – «Сами увидите.» – ответил отец, и мы пошли к подъезду нашего нового жилища. Когда мы поднялись наверх, нас встретила очень интересная женщина, ласковая и приветливая. Я сделала реверанс, Шура поклонился. Она посмотрела на нас с радостью, раскрыла руки и обоих сразу обняла. Мы этого не ожидали, так как думали, что нас встретит чопорная гувернантка, а перед нами была красивая милая женщина. Так произошло наше первое знакомство с Марией Сильвестровной Крыжановской, которая несколько лет заменяла нам мать. Она нас очень любила, хотя была строгой, когда нужно.

Мария Крыжановская

Отец был счастлив. Я раньше никогда не видела его таким спокойным и довольным.

Походил сентябрь. У сестер отца была гимназия.

Эвелина Швам

Эрнестина Швам

Решили, что я буду учиться у них. Мне очень хотелось, чтобы скорей настал этот день. Я радовалась форме, фартучку с пелериной и ботинкам на шнурках. Наконец настал долгожданный день. М.С. за руку вела меня маленькую, трепетавшую, по лестнице наверх. Вместе с нами поднималось много девочек с мамами. Одни весело болтали, а другие шли, волнуясь. В коридоре величественно возвышались фигуры моих теток. Они указывали, кому в какой идти класс, а дети пред ними приседали в реверансе. Подойдя к одной из них, я невольно хотела сказать «здравствуй тетя Настя», но, видя строгий взгляд, я присела пред нею и очень смущенная пошла вслед за детьми. Я была маленькая, и меня посадили вперед. Вошла моя тетя, которую все называли Эрнестина (Генриховна) Адольфовна, и представила нам нашу учительницу. Так началась моя учеба в гимназии у теток. В младших классах все было хорошо. Я быстро все запоминала, не ленилась и больше всего любила почему-то рукоделие. У нас были полотняные куски материи, напоминающие полотенца, на которых мы учили разные швы. Это был урок труда. К концу года мы уже умели вышивать салфеточки простейшими швами и крестиком. На всю жизнь у меня осталась любовь к рукоделию (Это действительно так, у меня в квартире висят два ковра, сделанные бабушкой незадолго до смерти).

Квартира директрис находилась при гимназии, на переменах я заходила к ним позавтракать, а после уроков оставалась у них, пока папа после работы приходил за мною.

Нас учителя не наказывали, а если кто-нибудь шалил, учительница или классная дама говорила: «Не шали, а то посажу тебя в карцер!». Так называлась маленькая комната в конце коридора, всегда закрытая. Мы очень боялись этой комнаты, и одно слово карцер влияло больше, чем какое-нибудь наказание, хотя в этой комнате никогда никто из малышей не бывал.

В конце учебного года всегда был бал для старшеклассников. В первый год моей учебы тети разрешили мне посмотреть бал и остаться у них ночевать. Я была в восторге.

Младшая из моих теток к концу года сама ставила какой-нибудь спектакль. Она очень любила эту работу, возилась с детьми, сама им аккомпанировала, учила петь. Старшая сестра придумывала костюмы, шила их и раскрашивала. Когда меня оставили на бал, готовили реквизит и костюмы. Каково же было мое изумление, когда я увидела раскрытые двери «карцера» и из него выносили чудесные костюмы цветов, бабочек, эльфов и другие. Видя мое изумление, мне было строго сказано, чтобы никому из детей никогда я не раскрывала эту тайну «карцера».

К вечеру были раздвинуты стены зала, вокруг которого расставили кресла и стулья для приглашенных инспекторов, директоров других гимназий и гостей. Меня же поставили, прикрыв ставни, на окно, чтобы я все видела и не мешала танцующим старшим детям.

Я с восторгом смотрела на выступление детей, но устала стоять. Папа, наблюдавший за мной, снял меня с окна и повел через большие комнаты, в которых были столы, накрытые для банкета.

1911 год

Шли годы, и мне все труднее было учиться у теток. Если я получала меньше 5, они сердились на меня и говорили, что я ношу их фамилию и должна учиться только на отлично. Чтобы не портить их фамилию, я очень старалась, пока один случай не заставил их подумать о моем здоровье. Шли экзамены, я все сдавала хорошо. Остался один экзамен по географии, до которого было еще два дня. Сдавали за четыре класса. Я жила дома, и все время изучала карту и текст. М.С. качала головой и уговаривала меня отдохнуть. Но осталась уже одна ночь, а я еще не все повторила. У меня в памяти звучали слова теток о фамилии и о том, что на экзамене будут инспектора. К утру я немного отдохнула и собралась бежать в гимназию.

Вокруг по стенам экзаменационного зала стояли черные классные доски, на которых висели географические карты, а за большим столом, покрытым зеленым сукном, сидели инспектора, педагоги и мои тетушки. Я взяла билет, прочла его и сказала, что могу отвечать. Мне предложили сесть и обдумать билет, но я сказала, что могу сразу ответить. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я без запинки ответила на весь билет, и тут сидевшие за столом стали задавать мне вопросы. Я перебегала от одной карты к другой и все показывала, а мои тетушки сияли. Наконец у меня дико заболела голова, я побледнела, и меня вынесли из зала и послали за врачом, который нашел переутомление мозга, прописал лекарство, и я пролежала две недели в тяжелом состоянии. И все из-за тщеславия моих тетушек.

Второе, что меня тяготило, мешало мне учиться у них, было то, что во время большой перемены я у них завтракала. Они начинали задавать мне вопросы, какой учитель как ведет урок, хороша ли классная дама, как ведут себя и что говорят ученицы. Мне приходилось отвечать, а когда я возвращалась в класс, где девочки разговаривали и смеялись, все смолкали, а мне было больно и стыдно.

Последней причиной было то, что я воспитана отцом никогда не говорить неправду. Будучи у теток, когда раздавался звонок, а швейцара не было около двери, они посылали меня, чтобы я сказала пришедшему, что их нет дома. Мне было стыдно врать, я смущалась, а потом плакала. Я говорила с отцом, что хочу в другую гимназию, но у него уже не было того состояния, что раньше, да и мучил его ревматизм так, что он порой плакал как ребенок. Теперь он больше работал в немецких колониях, и ему было трудно платить за меня в чужой гимназии. После долгих размышлений я решилась и пошла сама в новую гимназию. (в списке сюжетов бабушка уточняет: гимназия №22 Масловой и Градской: В начале ХХ в. Николай Шенфельд (отец Марии Масловой и Веры Градской) купил флигель на улице Новосельского 73 и создал в нем профессиональное училище для девочек, где обучали шитью. В 1905 г. сестры Шенфельд открывают частную гимназию №22 в Малом переулке 4. Гимназия тогда состояла из 7 классов и 3 подготовительных групп. В последствии эта гимназия стала носить имя сестер – Масловой и Градской).

Мне открыл тяжелую дверь швейцар в ливрее и велел подождать, пока он доложит о моем приходе. Скоро он вернулся и сказал, что я могу войти. У меня сильно билось сердце, но все же я вошла в строго обставленный кабинет, в котором за письменным столом сидела женщина средних лет, смотревшая на меня с удивлением. Я вся дрожала и стояла, потупившись, не зная, как начать. Она подумала, что я одна из воспитанниц ее гимназии, и стала меня подбадривать и спрашивать, что со мной случилось. Когда я сказала свою фамилию, она удивилась и с большим уважением стала говорить о моих тетках, а потом сказала: «Не стесняйся, скажи, что тебя беспокоит!». Я немного оправилась от смущения, рассказала о своих переживаниях и показала дневник с моими оценками. По мере моего рассказа ее лицо добрело, а потом она сказала: «Я понимаю тебя и буду рада иметь такую девочку у себя, но неудобно пред твоими родственницами, я поговорю с ними, а ты зайди завтра прямо ко мне». Я не знала, как выразить свои чувства к этой женщине, и волновалась, ожидая, чем кончится ее разговор с моими гордыми тетями. Я пришла на следующий день и к моему удивлению и радости Наталия Ивановна (директриса) сказала, что она договорилась с Эрнестиной, та поняла обстановку и даже хвалила меня, а главное, что новая директриса даст мне учениц – малышек, с которыми я буду заниматься и сумею платить за учебу в гимназии. Вот так получилось, что с пятого класса я стала работать.

Переход в другую гимназию был счастливым моментом в моей жизни. Я всегда с удовольствием вспоминаю эти годы. Самое главное, что я чувствовала себя как все. Ни на кого не надо было доносить и никто меня не боялся. Наоборот, девочки в классе меня полюбили, у меня появилось много подруг, а главное – наша классная дама, Анна Андреевна, называла меня Сандрильона и даже баловала меня, потому что я была маленького роста, казалась совсем девочкой, а училась очень хорошо. У меня и характер изменился. Я стала веселой и даже хохотушкой.

Особенно, на всю жизнь, мне запомнился наш учитель по русскому языку и литературе. Высокий, худой, с небольшой головой и умными глазами. Зайдя в класс, он сразу привлекал к себе внимание учениц. Его не боялись, с интересом ждали его урока, который всегда был содержательным и любили как человека. Мне навсегда запомнился его совет: «Ложась спать, каждый человек должен вспомнить прожитый день и подумать, что хорошего он сделал за день». Звали этого учителя Фортунат Викторович. И я действительно всегда мысленно проверяла, как прошел день, да и многие ученицы это усвоили. Он часто водил нас на природу, научил познавать и любить ее. Он обращал наше внимание на жизнь богатых и бедных, рекомендовал, какие книги читать помимо учебников и как помогать людям. Таких учителей я потом не встречала. (Фортунат Викторович Каминский преподавал и на истфаке одесского пединститута. Он говорил: «История состоит из двух частей. Из легенд и сказок, которые всем понятны и всем приятны, и фактов, которые не всем понятны и всем неприятны. Так вот, настоящая история – это вторая составляющая». В этой гимназии преподавала и Вальцер Мария Федоровна, мать Ахматовой).

В гимназию я всегда приходила одна их первых, так как я поздно возвращалась после работы с моими маленькими ученицами. Вечером дома я сразу начинала готовить уроки по письменным предметам, а все устное оставляла на утро. Мне достаточно было прочесть урок, и я уже его знала.

У нас была учительница по истории, Зоя Ивановна. Она требовала, чтобы мы отвечали по тексту, а не собственными словами. Я, даже только прочтя урок, могла его ответить, рассказав тему и смысл произведения. Зоя Ивановна всегда ставила мне четыре, как бы я ей ни рассказывала. Однажды в воскресенье я начала зубрить по книге весь урок и выучила сначала до конца наизусть. Какого же было изумление класса и Зои Ивановны, когда я отбарабанила два с половиной листа без запинки. Она поставила мне пять, а я торжествовала, что победила, и потом всегда знала урок наизусть, по книге.

1912 год.

Столетие победы над французами. Я очень хорошо помню этот день веселый, радостный. В парке было гуляние. Во всех киосках статуэтки Наполеона со скрещенными на груди руками, в треугольной шляпе. Их быстро раскупали, и неслась по городу песня «Шумел, горел пожар московский, дым расстилался по реке, а наверху стены Кремлевской стоял он в сером сюртуке». Пели без злобы и даже с какой-то симпатией к Наполеону.

Прошло много лет. Была война страшная, жестокая, мы тоже победили, но разве кто-нибудь будет петь о Гитлере?

1913 год

Когда в шестом классе в сентябре мы вернулись в гимназию, нам дали задание написать рассказ «Как мы провели лето». Фортунат Викторович заболел. Его заменила учительница из другого класса. Я очень любила природу, а в это лето тети взяли меня в Аркадию на море. Я написала два рассказа – один «Воспоминание о сенокосе», а другое «Море». Каждое лето я жила под Киевом в селе Люлинцы (там жил священник Сильвестр, отец гувернантки Марии Крыжановской) и очень хорошо знала крестьянскую жизнь. Я с особенным настроением написала два рассказа, прочла их моим тетям, им очень понравилось. Какого же было мое удивление и даже возмущение, когда вместо отметок учительница под рассказами красным карандашом написала на одном «СПИСАНО», а на другом «ЧУЖОЕ». Моему горю и обиде не было границ. Когда младшая моя тетя Елена пошла объясняться с учительницей, та ей сказала, что она не может поверить, что девочка так наблюдательна, что описала поэтично, как волны заливают берег и откатываются назад, унося с собою песок и мелкие камешки. С тех пор у меня надолго остался горький осадок, и не хотелось о чем-нибудь писать.

У нас утро в гимназии начиналось с молитвы. Из всех классов парами выходили ученицы. Останавливались лицом к иконе. Учитель закона Божьего читал молитву «Отче наш», потом он еще молится, и все закончилось хором: «Боже, царя храни».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.