Суд над цезарями
Вторая часть: Германик, Тит и его династия
Шарль Бёле

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Шарль Бёле, 2025

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0065-6985-0 (т. 2)

ISBN 978-5-0065-6987-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга 3. Кровь Германика

I. – Друз и Антония

Господа, у нас есть оппоненты, которые читают наши беседы о Цезарях не без строгости и не без возражений. Они не допускают, что наши суждения об Августе и Тиберии имеют общее значение; они отказываются признать, что частные примеры могут служить доказательством. Ваша суровость по отношению к этим двум императорам, говорят они, несправедлива и применима лишь к их личностям. Ошибки этих великих людей свидетельствуют против них самих, но ничего не доказывают против теории, которую они представляют. Человеческая неполноценность не должна подрывать величие власти. Август – выскочка, сформированный гражданской войной; Тиберий – чужак, искалеченный тиранией Августа. Ни одна из этих душ не развивалась естественно, в колыбели очарования, в serene атмосфере, в живительном свете всемогущества.

История, господа, служит нам как нельзя лучше, ибо она представляет ряд императоров, которые удовлетворят всем требованиям проблемы. Рожденные в пурпуре, воспитанные в троне, идолы толпы, любимцы солдат, они происходят от самых благородных и достойных родителей; они – потомки республиканца Друза, честной Антонии, обожаемого Германика, гордой Агриппины; кровь, текущая в их жилах, предназначена для добродетели, популярности, самопожертвования. Страстно желаемые, эти принцы обещают Риму сладости золотого века. Их качества должны быть наследственными и могут возвышаться над вселенной, склоненной перед ними с любовью. Подобно тому, как для участия в скачках выбирают самых благородных лошадей, так и мы берем отпрысков семьи, исключительно либеральной, где гений, прямота, бескорыстие, человечность, уважение к законам являются традицией и где свобода имеет своих мучеников.

Однако кровь Германика оказалась более губительной для людей, чем кровь самых ненавистных тиранов: она не выдержала испытания безграничной властью и породила таких чудовищных эгоистов, что их сравнивали с монстрами. Это сын Германика, Калигула, это брат Германика, Клавдий, это внук Германика, Нерон, то есть безумец, глупец и лицедей, которые станут палачами римлян и орудиями необратимого политического краха. Никакое доказательство не может быть более решительным против защитников личной власти. Кажется, что в эпохи упадка сама добродетель становится лишь приманкой для рабства, а популярность превращается в яд, обращенный против родины.

Греческая пословица гласит, что самый счастливый человек – тот, кто еще не родился; можно утверждать то же самое о лучшем из принцев – том, кто никогда не правил. Есть два чудесных утешения для тех, кто находится рядом с властью, не имея надежды ее достичь. Во-первых, при плохих правителях народ нуждается в создании химеры; он ищет утешения, обманывает себя, лелеет идола; как романтические натуры, оскорбленные, страдающие, он наделяет этого идола всеми совершенствами. Во-вторых, этот народный дух поддерживает душу, одаренную блестящими качествами, имеющую честь, если не амбицию; он дает ей крылья и своего рода ревнивую девственность. Чувство завоевания, пыл, похожий на любовный, ореол, добавляющий челу легкость и радость, – все это делает человека лучше, намерения чище, умеренность легче. Таково было положение не только Германика, но и его отца Друза, которого называли Друз Старший и который оказал на судьбу сына большее влияние, чем говорят историки. Отец и сын принадлежат к той универсальной семье принцев, которые много обещают до правления, выполняют меньше, чем обещали, когда правят, и сохраняют сердца своих современников лишь при условии, что их не подвергают испытанию и они ограничиваются платонической любовью к свободе.

Нерон Клавдий Друз, родившийся в 714 году, был младшим братом Тиберия. Утверждали, что он был сыном императора, поскольку Ливия была беременна шестью месяцами, когда Август женился на ней: некоторые придворные даже находили определенное сходство; но это мнение несостоятельно. Очевидно, что Август, если бы Друз был его сыном, усыновил бы его предпочтительно перед Тиберием, который не был ему ничем, кто внушал ему отвращение. С юных лет Друз был приятен Августу, менее – Ливии, которой он напоминал о тяжелых обстоятельствах: для гордой женщины тяжело войти в дом нового супруга беременной. Тем не менее Друз завоевывал привязанность своей наивной грацией и детскими ответами. Он был любимцем Палатина, в то время как Тиберий там лишь терпелся. Один проявлял самые привлекательные качества, другой – самый мрачный характер и печаль, полную жесткости. Лишь Макиавелли, автор «Мандрагоры», осмелился бы объяснить, как два брата могут быть так различны и как старший, испытав горечь материнского влияния, младший черпает из него лишь очарование и мягкость.

Любимый всеми, как народом, так и двором, Друз был единодушно возведен на путь почестей. В двадцать три года он воевал с германцами, вскоре стал главнокомандующим на Рейне. После пяти лет бесплодных побед он вернулся в Рим, чтобы вступить в должность консула, которая была ему дарована Августом. Снова углубившись в леса Германии, он дошел до Эльбы и до Океана; но его остановило видение, подобное тому, которое однажды потрясет разум Карла VI. Гигантская женщина бросилась перед его конем, она говорила на латыни, запретила Друзу идти дальше и объявила, что его жизнь подходит к концу; конь вздыбился, сбросил всадника и сломал ему бедро; после тридцати дней болезни Друз умер.

Его похороны были великолепны. Триумфальная процессия сопровождала его от Рейна до Рима. Август встретил тело в Павии, сенат постановил воздвигнуть несколько статуй на Форуме и триумфальную арку перед воротами Святого Себастьяна, которая, однако, осталась незавершенной. Тиберий, за двадцать три года своего правления, не нашел времени завершить ни храм, который он обязался воздвигнуть Августу, ни арку своего брата Друза, ни памятник, который он публично обещал посвятить своей матери Ливии. Его показная преданность семье была лишь средством замедлить почитание других и отвлечь почести, которые бросали тень на него. Наконец, сенат присвоил Друзу прозвище Германик с условием, что оно будет наследственным и станет вечным титулом для его рода.

Принц, которого так почитали, был тридцати одного года. Мягкость его характера, доброта, скромность, преданность друзьям, серьезность нравов, что уже было редкостью при императорском дворе, благосклонность Августа, любовь римлян, даже дружба Тиберия – все свидетельствовало о том, что эта открытая, великодушная натура сумела завоевать расположение самых противоположных умов. Этого было бы недостаточно, чтобы объяснить его невероятную популярность. У Друза было еще одно качество, для которого трудно найти слово, не вызывающее целый ряд современных ассоциаций: он был глубоко либерален. В Риме знали, и Август начинал беспокоиться об этом, что он любил древние институты своей родины, сожалел о республике и желал восстановления свободы. Из посмертной нескромности стало известно, что он написал письмо Тиберию, когда они командовали, один – армией Германии, другой – армией Паннонии. В этом письме он предлагал договориться о том, чтобы заставить Августа вернуть римлянам свободу; это выражение использует Тацит: «de cogendo ad restituendam libertatem Augusto». Безусловно, если бы два брата двинулись на Рим со своими легионами, Август оказался бы в их власти. Неизвестно, что ответил Тиберий на это смелое предложение, или, скорее, он никогда не должен был на него отвечать. Его осторожность, согласующаяся с его амбициями, диктовала ему молчание. Однако позже, после смерти Друза, Тиберий, уставший от постоянных похвал в его адрес со стороны Августа, однажды показал знаменитые таблички, которые он сохранил, уверенный, что, как только они станут известны во дворце, ему перестанут бросать в лицо навязчивые воспоминания о добродетелях его брата. Он достиг своей цели, но результат, который он меньше всего ожидал, был усилением сожаления среди римлян. Память о Друзе с тех пор стала священной. Никто не сомневался в искренности, которую запечатала смерть. В Риме постоянно повторяли: «Если бы он имел власть, Друз вернул бы народу его права и свободу!» Эта надежда была перенесена на его сына Германика, что объясняет благосклонность, которая окружает его с первых шагов и определяет его роль. Слова, сказанные Друзом друзьям, его заявленные намерения, его обязательства, его письмо к брату, столь решительный и смелый шаг, обеспечили его семье любовь граждан и ненависть императоров.

Мы знаем Друза, господа. Луврский музей обладает бюстом, который является одним из шедевров эпохи Августа; этот бюст находился с эпохи Возрождения во дворце Фонтенбло и был отправлен из Рима. Что сразу бросается в глаза, так это форма головы, которая круглая, полная, счастливой пропорции. Все способности находятся в равновесии, все на своем месте, все разумно, объяснимо внешне. Лоб имеет некоторое сходство с лбом Тиберия. Почти все принцы семьи Тиберия и Августа, даже лучшие, имеют лоб, развитый не в высоту, а в ширину. Эта особенность больше не встречается у преемников Нерона. Нужно дойти до эпохи Константина, чтобы снова найти столь характерное строение, которое, кажется, предвещает преобладание чувственных аппетитов. Поспешим добавить, что у Друза пропорции все еще счастливые; если есть некоторые признаки, выдающие его род, они были опровергнуты выдающимися качествами. Волосы подстрижены ровно на лбу, по моде того времени. Нос прямой, ноздри открытые, щеки мягкие, с спокойными очертаниями. Нет тех тревожных выступов, которые наблюдаются у Калигулы, или тех непроницаемых впадин, которые принадлежат Тиберию. Рот прямой, полный доброты и выразительности. Подбородок круглый, четкий, хорошо очерченный. В общем, все в этом привилегированном лице говорит о прямоте, честности, кротости, и интеллект кажется равным красоте.

Можно, впрочем, проверить точность скульптора, сравнив бюст из Лувра с камеей из Кабинета медалей (№213), на которой изображен Друз с непокрытой головой, в военной одежде, – великолепный портрет, излучающий мягкость, грацию и почти женственное обаяние. Наконец, у нас есть официальные памятники, монеты, отчеканенные при Клавдии в память о Друзе. На золотых монетах есть надпись: Nero Claudius Drusus Germanicus imperator, а на обратной стороне – трофей с именем германцев. Бронзовые монеты большого размера несут ту же легенду. На реверсе изображена сидящая фигура, одетая в тогу, держащая в руке оливковую ветвь, окруженная оружием и доспехами: это образ триумфатора, и этот триумфатор – Друз.

Рядом с этим обаятельным образом, чье пребывание среди людей было столь кратким, а память столь долговечной, следует упомянуть его жену, римлянку древних времен, достойную родить ему сына и воспитать его после него, поскольку смерть должна была настичь его в расцвете лет: эту женщину звали Антония. Она была дочерью триумвира Марка Антония и той доброй Октавии, сестры Августа, которая сама подала ей пример всех добродетелей. Антония изображена на монетах, датируемых правлением ее сына Клавдия. Император Клавдий, посвятивший своей матери особый культ, приказал нескольким городам изобразить ее образ на своих монетах, в частности, Александрии, Амфиполе, Клазоменах и Фессалониках. Антония там уподобляется Церере и носит на голове атрибуты богини. Ее также называют Августой, поскольку она получила при Калигуле, своем внуке, тот же титул, что и Ливия.

Монеты не передают личных черт ее красоты. Отчеканенные в далеких городах, возможно, без наличия модели, они скорее предлагают правильный и безупречный греческий тип, чем точный портрет. Камеи более правдоподобны, и особенно стоит обратить внимание на камею из нашего Кабинета медалей под номером 206. Это агат-оникс, великолепный материал; бюст изображен анфас; лавровый венок, венчающий лоб, является символом жриц Августа. Эта фигура сочетает гармонию греческого типа с твердостью римского. Выступающая щека с высокими скулами напоминает щеки женщин Рафаэля; глаза имеют благородное обрамление, лицо – очаровательное выражение, отражение еще более очаровательной души. Бюст и статуя, которые можно увидеть в Лувре, показывают ее в сиянии чистой, нежной, лучезарной красоты: ее изящные губы кажутся пропитанными честью и искренностью. Эта целомудренная женщина едва ли знала счастье, и ее жизнь после смерти Друза становится долгим мученичеством. Овдовев, она удаляется к Ливии на Палатин, скрытая, добродетельная, прядущая шерсть, полностью погруженная в память о своем супруге. Несмотря на это уединение, горести постоянно настигают ее. У нее трое детей: Германик, Ливилла и Клавдий. Германик умрет молодым, как и его отец; Ливилла отравит своего мужа, сына Тиберия, и Антония добьется милости уморить ее голодом самой во дворце, чтобы избавить ее от позора казни; Клавдий, с ослабленным умом, станет объектом презрения для всех. Дети Германика, в свою очередь, заставят ее лить слезы. Сначала Агриппина, его вдова, преследуемая, сосланная, умирающая на пустынном острове; затем Нерон, также сосланный и вынужденный умереть от голода; далее Друз, второй из ее внуков, которого подвергают жестокому обращению рядом с ней, чьи крики она слышит в подвалах Палатина, чье убийство она не может предотвратить; наконец, Калигула, третий, которого ей удается спасти, но чтобы затем, еще в юности, застать его совершающим инцест с сестрой, и чтобы потом, когда он взойдет на трон, испытать от него такие горечи и угрозы, что она предпочтет покончить с собой. Таков был удел честной женщины в империи: жертва собственных добродетелей, презираемая преступными амбициями, которых она не могла понять, отвергнутая эгоизмом, угрожаемая насилием, она, казалось, продлила свою жизнь до семидесяти пяти лет лишь для того, чтобы ни одна боль не была ей пощажена, даже самоубийство.

II. – Германик

Рожденный от почитаемого отца и такой матери, Германик вырос среди чистых воспоминаний и добрых примеров. Его поддерживала прежде всего любовь римлян, чьи нежные взгляды лелеяли единственного отпрыска их надежд, любимца с колыбели. Их привязанность была настолько искренней, что, в исключительном для римской истории случае, они никогда не называли его по имени или по прозвищу. Его обозначали только прозвищем Германик, которое напоминало о его отце. Это мало удивляет современных людей, привыкших называть большинство римских персонажей только по прозвищу. В Риме это противоречило обычаям. Гражданина называли по имени и прозвищу; именно так он упоминался в официальных документах, на монетах, в надписях; прозвище стояло последним, а иногда и вовсе опускалось. Калигула, едва взойдя на трон, сурово наказал центуриона, который назвал его по прозвищу. Историки и документы того времени всегда именуют его Гаем Цезарем. Германик, напротив, с удовольствием позволял называть себя прозвищем, которое создавало образ, напоминало о триумфах Друза и было освящено народной любовью. История потеряла его настоящие имена: археология тщетно ищет их в бесчисленных документах, извлеченных из почвы Италии; возможно, они навсегда останутся неизвестными. Ничто лучше не доказывает эту нежную любовь, эту почти отеческую близость всего народа к наследнику либерального Друза.

Германик родился в 45 году до Рождества Христова. Усыновленный Тиберием одновременно с тем, как Тиберий был усыновлен Августом, он учился военному искусству у своего дяди на берегах Рейна. Назначенный консулом в двадцать семь лет, он вернулся в Рим, чтобы вступить в должность. Он исполнял свои обязанности с такой умеренностью, проявлял такое уважение к справедливости, что любовь народа к нему только усилилась. Он защищал интересы обвиняемых, принимал их с беспристрастностью, полной благосклонности к тем, кого считал невиновными, и снисходительности к тем, кого считал виновными. Заботился ли он о своей популярности? Или он был увлечен ею, подобно пловцу, плывущему по течению, и трудно сказать, опережает ли он поток или несется им? Игры, которые он устраивал, бои гладиаторов, двести львов, выпущенных на арену, не могли охладить энтузиазма. По окончании консульства он вернулся в Германию, чтобы командовать легионами; там его застала весть о смерти Августа.

Прежде чем вспомнить, что он сделал в то время, какие искушения его одолевали, полезно нарисовать его портрет и обратиться к источникам. Писатели единодушны и не противоречат Тациту, который так предан Германику и его делу. Очевидно, что этот серьезный историк говорит только правду, когда хвалит доброе сердце Германика, его человечность, гражданские добродетели, удивительную мягкость, милосердие к побежденным врагам. В нем, говорит он, все, что видели и слышали, внушало одинаковое уважение. Его манеры были приветливы, его дух народен, что означает, что он имел страсть нравиться, искусство возбуждать и заслуживать любовь людей. Одним словом, он был полной противоположностью Тиберия. Если Тацит подозревается в пристрастности, то Дион, который не имел ничего общего с либеральной партией древнего Рима и жил гораздо позже, не будет. Вот портрет, который он рисует в пятьдесят восьмой книге своей «Истории»:

Его тело было прекрасно, его душа восхитительна; его образование соответствовало его физической силе. Очень храбрый против врага, очень мягкий к своим, он сочетал в себе мощь цезаря с умеренностью, подходящей самым слабым гражданам. Он избегал всего, что могло причинить боль тем, кем он управлял, вызвать подозрения Тиберия, возбудить зависть его сына. Он был одним из очень немногих, кто не оказался ниже своей судьбы и не позволил ей себя развратить. Несколько раз он мог бы захватить империю с согласия не только сената, но и народа и солдат: он не хотел этого.

Германик был оратором; об этом меньше известно из речей, которые ему приписывает Тацит и которые принадлежат Тациту, чем из торжественного постановления сената. После его смерти сенаторы хотели, чтобы его изображение, высеченное на большом медальоне, было помещено среди изображений знаменитых ораторов. Секретарь императора Адриана хвалит его красноречие и вспоминает, что он продолжал выступать даже после получения триумфа. Германик был поэтом; он сочинял стихи, которые не все потеряны: несколько фрагментов можно найти в сборнике под названием «Carmina familiæ cæsareæ». Светоний утверждает, что он писал греческие комедии. Овидий посвящает ему свои «Фасты», хваля его красноречие и поэтический талант.

Этот молодой человек, столь совершенный, с культурой, равной его красоте, разве не естественно желать узнать его? Лувр обладает статуей, которая знаменита и была найдена в 1792 году в базилике Габий князем Боргезе. Другие, менее красивые статуи находятся в музее Сан-Джованни-ин-Латерано. Библиотека Мюнхена демонстрирует бюст, музей Дрездена – бронзовую голову, которые также напоминают Германика. Статуя Лувра – самое замечательное произведение, именно на нее стоит обратить внимание. Она изображает Германика в героическом костюме, то есть с обнаженным торсом, нижняя часть тела драпирована, конец плаща перекинут через левую руку. Он стоит и держит военный меч. Правая рука вытянута с жестом сдержанного и очень мягкого командования. Лицо выражает не только доброту, в нем чувствуется некоторая нежная мягкость. Возможно, в нем можно обнаружить некоторые черты Ливии, его бабушки, но не ее твердость, проницательность, энергию. Рот немного опущен в углах, что создает впечатление мягкости и выдает слабость характера. Глаза добрые, открытые, лоб спокойный, полный благожелательности, менее широкий, чем у Тиберия, как будто триумф благородных инстинктов и моральных качеств абсолютен. Нос слегка орлиный, без четкой и подчеркнутой кривизны. Шея полная и напоминает статуи Антиноя. Что касается плеч, они очень характерны, потому что они высокие, широкие, податливые. Можно найти сходство между верхней частью этой статуи и статуей Меркурия, которая находится в вилле Людовизи: плечи, соединение с шеей, пластическое чувство почти идентичны. Я не делаю из этого никаких выводов, это простое сравнение. Наконец, что исключительно, совершенно ново в римском искусстве, голова наклонена с выражением печали. В древности божества склоняли голову из доброты, как бы чтобы дать смертным то, что они просят в своих молитвах; но наклоненная голова Германика выражает меланхолию, которую искал художник, возможно, подсказанную оригиналом.

Таким образом, без натянутой интерпретации, этот портрет так соответствует свидетельствам древних. Искусство не противоречит истории, когда рядом с самыми благородными чувствами и поступками оно позволяет нам понять слабость нашего героя, и показывает нам печальную позу, податливые плечи, рот, опущенный в углах. Монеты, отчеканенные в Риме с инициалами S. C. (senatus-consulto), несут похожий профиль и показывают волосы, спускающиеся довольно низко на шею, традиционный признак рода Августа.

В Кабинете медалей Парижа можно заметить два камея, изображающие Германика: №207, где голова, высотой всего 2 сантиметра, очень тонкая, полная мягкости, с спокойным выражением; №209, более крупный и справедливо знаменитый. Привезенный из Константинополя кардиналом Умбертом, он принадлежал в течение нескольких веков аббатству Сент-Эвр в Туле. Во времена Людовика XIV его окружили розами и эмалевой оправой, которая подчеркивает его красоту. Этот камень изображает Германика с непокрытой головой, грудью, покрытой эгидой; в правой руке он держит авгуральный жезл с изогнутым наконечником; в левой руке – рог изобилия, символ благ, которые ожидали от него. Он сидит на огромном орле, крылья которого направлены к небу, а лапы еще стоят на земле и сжимают пальмовую ветвь, знак победы. Эти крылья величественны и смело брошены: три слоя оникса, искусно градированные гравером, придают им цвет и различные планы; они скрывают часть тела Германика, готового вознестись на Олимп, в то время как крылатая Победа приближается, чтобы увенчать его короной. Общее чувство энергично указывает на тему, которая есть апофеоз. Композиция полна действительно скульптурного благородства; она поражает своей совершенно идеальной величиной, ибо очевидно, что Германик обязан художнику красотой, которую ни Август, ни Тиберий не получили от своих самых знаменитых граверов. Кажется, что душа всего народа прошла через этот памятник, или, по крайней мере, что дыхание всей партии и пыл честных людей, которые ее составляли, согрели художника и придали ему порыв, превосходящий тот, который он находил в себе до сих пор, настолько это верно, что в искусствах любовь делает больше, чем благосклонность, и убеждение больше, чем интерес.

Вот, господа, точный и в то же время идеальный образ того, кого можно назвать отрадой римского народа. Римскому народу, по трогательному выражению Тацита, были суждены короткие и несчастные увлечения. Поэтому этот портрет был бы неполным, если бы мы не добавили в тени, как фон картины, ненависть Тиберия, которая росла вместе с популярностью Германика, ненависть Ливии, которая никогда не любила Друза и особенно ненавидела Агриппину, жену Германика; наконец, саму ярость Агриппины, внучки Августа, дочери сурового Агриппы и той Юлии – столь страстной и умной, от которой она унаследовала всю свою гордость. Эта ярость, подкрепленная чрезмерно мужественной энергией и жаждой власти, накапливала опасности, казалось, бросая им вызов. Агриппина делала своего мужа более робким, желая сделать его более смелым, потому что она создавала ему затруднения, не давая ему силы их разрешить. Наконец, Германик сознавал несправедливую ненависть своего дяди и бабки: его мягкая душа была полна тревоги.

Этот портрет поможет нам лучше понять поведение Германика после смерти Августа. Это момент, когда его судьба должна решиться, а вместе с ней и судьба римского народа.

Легионы на Рейне были охвачены новым духом. После катастрофы Вара пришлось пополнять ряды: наборы проводились в спешке, набирали самых сильных среди римской толпы, привыкшей к лени. Храбрые в бою, они не поддавались дисциплине. Эти новобранцы, как только узнали о смерти Августа, подстрекали старых солдат к мятежу. Отголоски общественного мнения Рима ощущались в армии. В Риме желали, чтобы Германик стал императором; на Рейне взялись за оружие, чтобы провозгласить Германика.

Германик был честной душой, которую возмущала сама мысль о предательстве, хотя трудно было применить это слово к законным требованиям против узурпатора, который ссылался на выбор другого узурпатора. Тиберий дал пароль легионам; Ливия захватила дела в Ноле; они правили силой, а не правом: ведь предают только регулярное, законное правительство, установленное с согласия нации. Но Германик был связан тесными узами родства, усыновлением Тиберия, своей собственной совестью. Одна лишь мысль объявить себя врагом своего дяди заставляла его содрогаться. Поэтому солдаты, провозглашая его, ввергали его в отчаяние. Когда он услышал, как они присваивают ему титул императора, он бросился с трибуны, где сидел, и попытался бежать. Его вернули, заставили снова подняться на трибуну, приветствовали; тогда он выхватил меч и заявил, что предпочитает смерть бесчестью. Толпа бывает жестокой, а точнее, скептичной. Новобранцы, недавно прибывшие из столицы, не были тронуты подобными демонстрациями, и упоминается некий Калусидий, который спокойно подал Германику свой меч со словами: «Он режет лучше».

Достоверно известно, что Германик не покончил с собой. Он прибег к уловке, можно сказать, ко лжи. Согласовав с главными командирами, он сочинил письмо от имени Тиберия, в котором новый император обещал солдатам всё, чего они могли желать: отпуска после двадцати лет службы, пенсии ветеранам после шестнадцати лет, удвоенные завещания Августа. Легионеры убили центурионов, которые им не нравились, остальных принесли в жертву. Мятеж, усмиренный таким образом, только готовил почву для второго; он вспыхнул в зимнем лагере, расположенном в Ара Убиана, между Бонном и Кёльном. Лишь вид Агриппины, уезжающей беременной с маленькими детьми, чтобы укрыться в Трире, смог образумить мятежников, которые ценили её больше, чем Германика. Третий мятеж вспыхнул в Кастра Ветера (Ксантен), где стояли пятый и двадцать первый легионы. Цецина, легат Германика, уговорами вернул несколько когорт и бросил их ночью на палатки восставших солдат. Ужасная схватка, которую тьма делала ещё более кровавой, покрыла лагерь трупами. «Это не лекарство, это кровавая баня», – сказал на следующий день Германик, проливая слёзы. Эта кровь могла никогда не пролиться, если бы он того захотел.

Тацит великолепно изображает эти мрачные сцены; однако он избегает чётко выделить революционный дух, который охватил армию и дул из Рима. Германик стал объектом стольких надежд только потому, что люди верили, что республиканские институты и завоёванная свобода восторжествуют вместе с ним и через него. Германик уклонялся от этой роли с постоянством, которого Тиберий едва ли заслуживал; он проявлял весь свой героизм в послушании; он развивал энергию, чтобы не оказаться перед лицом этого грозного противника, что подвергало его ещё большим опасностям; ему стоило больше усилий и крови отказаться от империи, чем, возможно, потребовалось бы для её завоевания или освобождения. Было ли это уважением или ужасом перед мрачной фигурой Тиберия? Это, по крайней мере, слабость малодушного сердца, которое предпочитает долг принца долгу гражданина и свой покой счастью своей родины. Не компрометировать себя – вот высший мотив безобидных существ, которые в конце концов не практикуют никакой другой политической добродетели, кроме воздержания.

Если бы вместо робкой души у Германика была бы смелая душа Веспасиана или любого другого генерала, который обнажил бы меч с возгласом: «Вперед на Рим!» – что бы тогда произошло? Это вопрос, который можно задать, и который одновременно помогает нам понять, насколько справедливой или незаслуженной была невероятная популярность Германика. Нет необходимости напоминать, что нежность римлян к нему проистекает главным образом из воспоминаний о его отце, что письмо Друза постоянно перед глазами всех, и кажется, что выполнение такого проекта – это священное наследство, неистребимый долг. Ожидают не мягкого вождя, а спасителя. Не походы за возвращением побелевших костей Вара, не опустошения, совершенные в лесах Германии, которые лишь раздражают германцев, привлекают сердца к Германику; это тайная надежда у одних, открыто признанная у других, живучая у всех, которая обращает взгляды к Рейну. С момента смерти Августа каждый день ждут новости не о том, что Тиберий вернулся из Иллирии, чтобы принять империю, но что армия Рейна двинулась в путь, чтобы принести свободу. Что бы произошло, если бы Германик, с таким же бескорыстием и большим гражданским мужеством, открыто принял наследство Друза, если бы он заявил, что обещания отца будут выполнены сыном, если бы он отправился во главе всех своих легионов, которые горели желанием вести его в Рим, если бы он двинулся к Италии, объявив о восстановлении сената и трибуната, собраний и магистратур, законов и институтов, с улучшениями, предложенными опытом и полувековым рабством; если бы он, наконец, согласился стать не вторым из императоров, но первым из граждан?

Точно известно, Тиберий доказал это своим поведением, что возвращение Германика с такими обещаниями, прикрепленными к его орлам, было бы лишь триумфальным, мирным шествием, не стоившим ни капли крови. Германик пересекал бы Галлию и Италию, очищал следы Цезаря, стирал память о его отцеубийственном походе, реабилитировал Рубикон, наконец, честно пересек бы этот печальный поток, который остается отмеченным позором в истории за то, что не остановил и не поглотил честолюбца, который собирался совершить самое отвратительное преступление. Он прибыл бы в Рим в сопровождении всех народов Италии, как они сопровождали и несли на своих плечах тело его отца Друза. Дион сам говорит это, Дион, консульский персонаж, чиновник, друг императоров. Несколько раз Германик мог бы захватить империю с согласия не только солдат, но и сената и народа. Тиберий знал это так хорошо, что с тревогой ждал новостей из Германии. Его колебания, его уловки, чтобы уклониться от власти, были приписаны лицемерию. Я вижу в этом выражение самых искренних и серьезных опасений. Он каждую минуту ожидал услышать, что Германик и его легионы спускаются с Альп; он был готов бежать; он бежал бы перед Германиком, как бежал перед Августом, перед Ливией, перед Сеяном, как бежал перед призраком Рима, когда в конце своего правления не осмеливался приблизиться ближе семи миль к этим стенам, которые он наполнял слезами и проклятиями. Именно поэтому он не хотел совершать ничего непоправимого, не связывать себя никакими действиями, чтобы не подвергаться никаким репрессиям и иметь возможность сказать освободителю: «Но Рим свободен, я ничего не узурпировал». С этой мыслью можно перечитать Тацита: с тех пор нерешительность Тиберия, его политика в начале, его позорное поведение, его уловки, его ложь, его искусные задержки, его отвращение к власти, объясняются ужасом, который внушает ему Германик. Разделенный такими большими расстояниями, он долгое время не знал, что решил его племянник, и от его решения зависит его собственная судьба, а также судьба римского народа.

Однако Германик ничего не решил; он выбрал самый удобный путь, он остается на границе, он остается верен ей. Он не лишит мир счастья подчиняться Тиберию, затем Калигуле, затем Нерону. Он не попытается ни вернуть свободу своей родине, ни восстановить римское величие. Какой же историк утверждал, что сын Друза никогда не был ниже своей судьбы? Я утверждаю, напротив, что он был ниже своей судьбы, что у него не было честной, спасительной, патриотической смелости, которая заставляет выполнять самый трудный из долгов. Он предпочел этот инертный долг, который называется послушанием; он думал только о своей собственной безопасности и позволил упасть на землю тому прекрасному делу, которое человечество вручило в его руки. Масштаб его вины можно измерить по огромной радости, которую проявили Тиберий и Ливия, узнав, что Германик заставил принести присягу новому императору. Только тогда Тиберий начал действовать как хозяин, и Ливия почувствовала себя всемогущей; только тогда империя была освящена решительными формулами. Сначала при дворе смеялись над этим наивным Германиком; его оставили на три года воевать на Рейне, теряться в лесах, проникать до Океана, занимать активность своих солдат маршами и контрмаршами, подвергаться серьезным опасностям, ведь он был храбрым генералом, которого Агриппина прекрасно поддерживала. Его оставили свободным и счастливым, пока новая власть укреплялась в Риме, до того дня, когда блеск его побед и любовь его легионов разбудили уснувшие страхи Тиберия. Нельзя было терпеть, чтобы такая чистая слава сияла дольше; его отозвали; большая неосторожность, ведь это возвращение было для Германика возможностью выполнить обещания Друза и распорядиться народом, который давно отдал себя ему.

Боясь расстроить племянника, Тиберий назначил его консулом и предоставил ему триумф. Обычно триумфаторы разбивали лагерь за стенами с элитой своих войск и в день церемонии входили через триумфальные ворота, где их ждал сенат, расположившийся вокруг императора. По приказу Германика или по спонтанному движению народа весь Рим устремился за Тибр; все бросились по дороге – мужчины, женщины, дети и старики; город опустел. Кто не знает, с каким энтузиазмом и искусством итальянский гений организует демонстрации? Они шли встречать освободителя вплоть до двадцатой мили. Иными словами, за семь лье от Рима. Разве для того, чтобы посмотреть на длинноволосых немцев и их добычу? Чтобы оскорбить какого-нибудь вождя, прикованного за колесницей? Нет, это было желание получить давно обещанную свободу, которую Германик, как считалось, нес в своих двух руках, это было желание созерцать этого благодетельного героя, возвращения которого было бы достаточно, чтобы Тиберий исчез. Тиберий так хорошо знал намерения римлян, что отправил в путь только две преторианские когорты, а все остальные держал рядом с собой; правда, солдаты вырвались и побежали, чтобы смешаться с радостным шумом толпы. Германик сделал жест, сказал слово, и огромная толпа, пожиравшая его глазами, вспыхнула. Всегда щепетильный, всегда преданный Тиберию, он соблюдал максимальную сдержанность. На своей огромной колеснице он посадил вокруг себя пятерых маленьких детей, чтобы представить глазам лишь нежное и улыбающееся зрелище, чтобы тронуть сердца лишь чувствами отцовства и памятью о домашних добродетелях. Люди встретили его с энтузиазмом, но были разочарованы; они следовали за ним, все еще надеясь, но все их надежды были преданы.

Политики, ставшие свидетелями этого помпезного, но неудачного триумфа, не могли скрыть своей грусти, чувствуя, что упущена величайшая возможность и навсегда предана идея. Нежные и дальновидные души были не менее огорчены, ибо чувствовали, что в трудные времена тот, кто не справляется со своей судьбой, погибает; его слабость вызывает презрение врагов; быть популярным и перестать бояться – значит идти на смерть.

Каковы бы ни были достоинства человека, господа, в политике он ценен лишь настолько, насколько он представляет идею и пользуется возможностью сделать ее триумфальной. Идея, которая сделала Германика таким сильным, заключалась в том, что он был воплощением римской свободы или, по крайней мере, последним ее вздохом. Он ничего не сделал для этой идеи; он был честным слугой, робким гражданином, бессильным другом, безвольным или сознательно парализованным лидером; он довольствовался диким ветром бесплодной популярности, и когда такая возможность представилась дважды, он ее отверг. С этого момента Германик больше не имел значения, он отрекся от престола. Он мог оставаться любимцем римского народа, но в жизни человечества и в игре его судеб он был вычеркнут. Жил ли он в Риме или вдали от него, был ли он полководцем или гражданским служащим, был ли он счастлив или преследуем, аплодировали ли ему или пренебрегали им, он не справился с самой прекрасной ролью, которую история могла предложить человеку.

Более того, жизнь Германика больше не имела никакого смысла. Что он делал в Риме? Он заступался за обвиняемых, он улыбался своим сторонникам, он чуть не задыхался при каждом появлении на публике, так много толп устремлялось к нему, словно желая наконец уловить слово Сфинкса и долгожданный сигнал. Германик довольствовался тем, что за свой счет восстановил Храм надежды, который, казалось, говорил римлянам: Германик – это лишь тщетная надежда для вас. Какое значение имеют придворные интриги, ревность сына Тиберия и злоба Сеяна? Какое значение имеет то, что престолонаследие Тиберия будет готовиться восемнадцать лет и что мир, без сомнения, останется с бессильным, оскорбленным господином, игрушкой других и собственной слабости? Пример Тиберия учит нас, как плохие институты делают из хорошего гражданина плохого принца. Для Германика было хорошо, что его удалили из Рима; это была новая милость судьбы – забрать его с земли молодым и во всей его славе.

Сам он уже не знал, чем заполнить свои пустые и бесполезные дни. Назначенный управлять Азией, он путешествовал по ней ради удовольствия, посещая последовательно Иллирию, Никополь, основанный Августом, поле битвы при Актиуме, Афины, куда он благочестиво вошел с одним ликтором, побережье Фракии и Малой Азии, все знаменитые города; он даже совершил паломничество на Родос, чтобы польстить Тиберию, и, словно судьба после его смерти осыпала иронией его бессильных фаворитов, он вернулся в Рим.

Именно во времена политического упадка мы видим торжество своего рода завистливого и рокового закона. Все прекрасное, доброе и великодушное уступает место дерзости и наглости. Жестокая жизненная сила поглощает честную жизненную силу; эгоизм и необузданные аппетиты тех, кто не имеет угрызений совести, расталкивают, отталкивают и отвергают откровенные и сдержанные души; преступление становится силой, а добродетель – слабостью. Германик выполнил свое предназначение, но предал судьбу римского народа. В этой истории есть мораль, которую мы должны иметь мужество провозгласить, а именно: римляне больше не были достойны ни Германика, ни любого другого героя, прилагавшего усилия от их имени. Роль принцев не в том, чтобы предлагать свободу; роль народа, напротив, в том, чтобы требовать ее: государи обнаруживают, что пришло время даровать ее, когда народ завоевал ее. Народ продавал себя каждый день, чтобы жить в праздности и удовольствиях; затем он поверил, что для освобождения достаточно смутного сожаления о старой конституции. Он выбрал, вернее, принял, идеального героя и безучастно ждал, когда этот спаситель протянет руку, в которой должна была находиться свобода. Вот почему образ Германика остался в истории чистым, очаровательным, идеальным, почти абстрактным, настолько ему не хватало действий. Он всего лишь олицетворение: в нем воплощены бездеятельные надежды народа, его бессильные стремления, сожаления без мужества, желания без энергии, похожие на беспокойство тех, кто мечтает и остается погруженным в сон. Германик, по крайней мере, должен был попытаться избавиться от этой летаргии; он этого не сделал, и мученическая смерть очистила его. Его кроткий лик останется утешением для честных людей всех времен, но мы никогда не должны позволять ему становиться оправданием или примером.

III. – Агриппина

Когда решительная женщина открыто поддерживает слабого мужчину, она унижает его; она усиливает его беспомощность, увеличивая его нерешительность. Агриппина была роковой для Германика и для партии, которая пережила его, именно потому, что её прямая, цельная, гордая натура доводила всё до крайности и не знала ни меры, ни терпения. Внучка Августа, дочь Юлии, дочь Агриппы, она унаследовала от Августа амбиции и гордость за свою кровь, от Юлии – темперамент, который не будет сдерживаться, от Агриппы – мужскую энергию, которая также не будет обуздана и выродится в насилие; кроме того, она была настоящей римской матроной – добродетельной, простой, соблюдающей древние обычаи, заключённой в браке, как в крепости, ничего не скрывающей, даже своих амбиций, менее гордящейся своей молодостью или красотой, чем своей плодовитостью, и считавшей своей самой яркой короной девятерых детей, которых она один за другим родила от Германика, умершего в возрасте тридцати четырёх лет.

Не будет лишним, господа, восстановить список этой молодой семьи, неполный до археологических открытий. История упоминала только трёх сыновей и трёх дочерей: это надписи, которые позволили нам узнать о трёх других сыновьях, умерших в младенчестве. В 4777 году в Риме, рядом с via dei Pontefici и мавзолеем Августа, были найдены мраморные плиты, напоминающие о похоронах этих отпрысков императорской семьи: «Тиберий Цезарь, сын Германика, – гласила одна, – был сожжён здесь». – «Гай Цезарь, сын Германика, – гласила другая, – был сожжён здесь». Оба умерли в колыбели (infantes). Подобный памятник свидетельствовал о почестях, оказанных третьему сыну, чьё имя было стёрто. Возможно, это был тот ребёнок, чьи грация и лепет восхищали Августа и чья смерть вызвала такие глубокие сожаления. Ливия приказала изобразить его в виде Купидона и посвятила его статую в храме Венеры; Август хранил его бюст в своей спальне и никогда не входил туда, не поцеловав его. Кто знает, может быть, один из двух бюстов, которые восхищают в коридоре Ватикана рядом с бюстом Октавиана и которые названы Гай и Луций, изображает не того самого любимого ребёнка Германика? Трое других сыновей хорошо известны: старший из выживших звался Нерон, второй – Друз, третий – Гай, в честь одного из умерших братьев; это тот, кого солдаты позже прозвали Калигулой. Три дочери, Агриппина, мать императора Нерона, Друзилла и Юлия Ливилла, родились в течение трёх последовательных лет. Такова была эта прекрасная семья, вся обречённая на раннюю гибель, но которой тогда Агриппина гордилась как своим украшением.

Агриппина появляется на исторической сцене только в момент смерти Августа. Она находится в лагере на берегах Рейна, живя среди солдат, когда вспыхивает серия восстаний, которые Тацит описал так трагически. Германик даже был вынужден отправить её беременной, вместе с женщинами из её свиты и маленьким Калигулой, в район Трира, чтобы спасти их от ярости этих безумцев. Их отъезд заставил легионеров вернуться к повиновению, так сильно он внушил им стыд и сожаление. Несколько лет спустя Агриппина снова появляется среди легионов. Пока её муж углубляется в леса Германии и продвигается к Океану, распространяется слух, что Германик и Цецина разбиты, что германцы наступают и вот-вот захватят Кёльн: римляне, охраняющие город, хотят разрушить мост, перекинутый через Рейн. Тогда Агриппина, с мужским хладнокровием и мужеством, превосходящим мужское, встаёт во главе моста и предотвращает совершение этого рокового поступка. Позже она собирает раненых по мере их прибытия; ухаживает за ними, раздаёт им еду и одежду. Когда, наконец, легионы возвращаются с победой, она обращается к ним с похвалами и речами, как генерал армии. Она действительно заслужила титул «матери лагерей», который ей присвоили солдаты и который возмущал Тиберия. «Что! – говорил он, – женщина живёт среди моих солдат, ищет популярности, одевая своего сына, как простого легионера, произносит речи, действует, успокаивает мятежи и имеет больше власти, чем мои собственные легаты!» Эти жалобы были обоснованны: военные обычаи древнего Рима не потерпели бы влияния женщины; но дисциплина на границах ослабла, и всё казалось дозволенным для крови Августа.

Тиберий, однако, ошибался, преследуя Агриппину: возможно, именно ей он был обязан сохранением империи. Я не могу привести никаких доказательств, но убежден, что это она удержала Германика от советов друзей и давления солдат, которые хотели провозгласить его императором; это она помешала ему двинуться на Рим и осуществить обещания Друза; это она заставила его остаться верным завещанию Августа, уважать волю основателя династии и ждать власти, скорее законной, чем узурпированной, которую, казалось, обещало усыновление Тиберия. Амбиции и качества самой Агриппины, а также слабость и достоинства Германика заставляют меня выдвинуть эту гипотезу как уверенность.

Годы, проведенные на берегах Рейна, стали для этой пары, обделенной судьбой, годами свободы, власти и счастья: Агриппина больше не знала подобных в своей жизни. Вдали от Рима, вдали от врагов, обожаемые армиями, повинуемые галлами, внушающие страх германцам, которые открывали широкое поле для их деятельности, они обладали империей внутри империи. Тиберий не мог этого терпеть, как только укрепил свою власть. Он отозвал их, и борьба началась, помимо их воли, в силу обстоятельств: они были слишком честны и слишком завидимы, чтобы не пасть, даже не нападая. В эпохи разложения добродетельные люди, не осмелившиеся напасть, должны смириться с защитой и стать жертвами.

Тиберий боялся Агриппины, живого призрака Августа, который заставлял его дрожать. Ливия ненавидела последний остаток семьи, павшей под ее ударами, ведь мать и сестра Агриппины были изгнаны по ее воле, двое ее братьев умерли, как говорили, с ее ведома, а третий, Агриппа Постум, был убит по ее приказу. Ненависть мачехи была менее непримирима, чем обида невестки, которой внушали ужас руки, запятнанные кровью и ядом. Если бы Агриппина показала себя покорной, робкой, молчаливой, ее оставили бы жить на Палатине после смерти мужа рядом с кроткой Антонией. Надо даже признать, что Тиберий долгое время проявлял терпение, скорее из страха перед римлянами, чем из уважения к последнему потомку Августа. Агриппина своими ошибками, насилием, безудержным материнским честолюбием спровоцировала врагов, обескуражила сторонников и погубила свое дело вместе с делом свободы. Чтобы понять ее роль, нужно проникнуть в ее характер и набросать ее портрет.

Тацит изобразил ее несколькими штрихами, тем более выразительными, что он был одним из ее почитателей. Агриппина, говорит он, не умела достаточно сдерживаться. Однако ее целомудрие и любовь к мужу направляли ее неукротимый дух к добру. В другом месте, касаясь гнусных обвинений Тиберия, который называл ее любовницей Азиния Галла, он говорит: «Нетерпимая к равенству, жаждущая господства, она имела слишком мужественные заботы, чтобы не избавиться от пороков своего пола». Наконец, в нескольких других местах, говоря о гневе Агриппины, он употребляет два энергичных слова: pertinax iræ, которые передают силу и продолжительность ее гнева.

К этим сведениям добавляются памятники, обнаруженные археологами, так что образ Агриппины предстает перед потомками во всей своей живости. Первые документы, господа, – это монеты. Их чеканили в честь Агриппины при Калигуле, ее сыне, при Клавдии, ее зяте, и даже при Веспасиане. Те, что были отчеканены при Калигуле, должны быть ближе к истине, так как они ближе по времени. Золотые монеты, которые очень красивы, показывают характерный профиль, принадлежащий только Агриппине. Нос слегка орлиный, промежуток между бровями образует впадину, брови выделяются, прическа не соответствует моде того времени и своей простотой отличается от богатых укладок двора Августа и Тиберия. Калигула также приказал отчеканить большие бронзовые монеты с надписью: «В память Агриппины». На них изображен ее профиль, а на обороте – колесница, которая везла статуи богов в процессиях. Калигула хотел, чтобы его мать в день цирковых игр удостоилась этой божественной чести. Хорошо видны две мулы, четыре кариатиды, поддерживающие покрытие колесницы, и танцовщицы, выгравированные на панелях. Сравнивая эти монеты с камеями, в частности с камеей императорской библиотеки под номером 210, удалось установить, что знаменитая статуя, существующая в трех экземплярах в музеях Рима, Флоренции и Неаполя, изображает Агриппину. Статуя из Неаполя была найдена на Палатине в садах Фарнезе, флорентийская, возможно, была приобретена в Риме Медичи; но самый красивый, самый искусно выполненный и впечатляющий тип – это сидящая статуя на Капитолии.

Рассмотрим сначала лицо, затем перейдем к позе и общей композиции. Первая особенность – это нос, столь заметный на бронзовых изделиях из Митилены или Коринфа и на золотых монетах Калигулы; он не орлиный, а слегка горбатый; горбинка тем более выражена, что промежуток между глазами углублен: это придает лицу нечто мужественное и энергичное. Брови густые, художник не побоялся изобразить даже волоски бровей, которые сходятся с пышностью, не лишенной жесткости. Эти черты вместе создают даже несколько свирепое выражение, которое латины обозначали словом torvitas: это выражение прекрасных белых быков римской кампании, которые смотрят на прохожего широким и мрачным взглядом; это была характерная черта Агриппы, и неудивительно, что его дочь унаследовала от него что-то мрачное; только Агриппа был быком, прекрасно подчинившимся ярму Августа, тогда как Агриппина осталась неукротимой. Лоб низкий, упрямый, умный; но чувствуется, что ум, упорный, сосредоточенный на одной точке, укрывается за ним, как за стеной. Волосы легко описать, потому что сквозь бесцветный мрамор чувствуется цвет и блеск этих великолепных волос римлянок Трастевере, черных с синеватым отливом, как вороново крыло, густых, пышных, волнистых, почти кудрявых, полных жизненной силы; волосы Агриппины закручиваются сами по себе и образуют корону из всей массы волос. На медалях концы этих избыточных волос отброшены на правое плечо. В остальном – простые повязки; никаких атрибутов, никаких украшений, ничего из того, что украшает современные статуи. Рот честный, искренний, выразительный, скорее готовый к приветствию, чем к улыбке, это рот народного вождя; но в то же время он кажется готовым извергнуть гнев, крики, брань. Челюсть и подбородок напоминают Агриппу; они выразительны, мужественны, полны точности и сопротивления. Затылок сильный, мясистый; видно, что он не согнется ни под угрозами врагов, ни под ударами судьбы, ни под давлением невзгод. Шея красивая, полная, крепкая. Все почти живое, готовое трепетать, если мы превратим этот неподвижный мрамор в прекрасную и сильную римлянку наших дней. Не будем бояться ни твердости, ни несколько мрачной энергии, ни мускулов, ни темперамента; думаем меньше о Корнелии, матери Гракхов, чем о Камилле, такой, какой ее создал гений Корнеля, героической, способной на ярость, упорной, как львица на своей добыче, скорее готовой умереть, чем сдержать свои проклятия; соединим чувства честной супруги с плодотворным материнством, гордость рода с республиканской строгостью, упрямство амбиций с преданностью друзьям, личность с ненасытной потребностью в уважении. Моральное выражение лица гармонирует с позой, которую выбрал художник, или, скорее, которую его модель естественно ему подсказала. Агриппина сидит на стуле с широкой спинкой; одна рука ее непринужденно опирается на саму спинку, другая протянута на ноге. На ней нет браслетов, нет ожерелья, нет украшений. Туника и плащ небрежно наброшены на ноги, скрещенные и вытянутые самым обычным образом. Я не могу лучше охарактеризовать общую позу, чем этими словами: величественная простота. Гордость и властный вид подчинены крепкой простоте: дочь Цезарей скрывается под римской матроной. Такова вдова, призванная принять наследство умирающего Германика, горькое наследство, которое называется местью. Германику не нужно было подстрекать свою жену, как он это сделал, испуская последний вздох. Чаша была естественно полна, жалобы на смертном одре должны были переполнить ее. Траурный триумф начинается в Антиохии и заканчивается только в Риме, в то время как весь мир, охваченный трауром, наполняется именем Германика, рыданиями, которые оно вызывает, и проклятиями, которые возносятся против Тиберия. Агриппина заботится о том, чтобы остановиться напротив итальянского побережья, на острове Коркира, чтобы дать римлянам время подготовиться. Они действительно стекаются из Рима и всех соседних городов, мужчины, женщины, старики, магистраты муниципий, солдаты и ветераны колоний; когда огромная толпа выстраивается вдоль дороги, видят, как в Бриндизи спускается и движется вперед это величественное и прекрасное создание, одетое в траур, украшенное величием своей скорби, сопровождаемое своими маленькими детьми, держа в руках урну с прахом обожаемого; бесплодные проявления, которые служили лишь тому, чтобы еще раз подтвердить бессилие граждан, тщетность их иллюзий, потерю их последней надежды!

Прибытие в Рим не стало более полезным триумфом. Конечно, было приятно без опасности протестовать против Тиберия, который всегда был непопулярен. Сам сенат, поддавшись всеобщему порыву, забыл о страхе и удостоил Германика всех почестей, которыми располагал, – упоминание в салийских гимнах, место, отмеченное курульным креслом и дубовой короной в жертвоприношениях Августу, статуя из слоновой кости, которую несли в цирковых процессиях, мавзолей в Антиохии, золотой медальон среди изображений знаменитых ораторов (правда, Тиберий воспротивился этому), возведение триумфальной арки (Тиберий, когда арка была завершена, посвятил её себе). Со смерти Александра мир не видел столь яркого проявления скорби. Победа была тем более полной, что Ливия и Тиберий оставались в тени. Во время похоронных церемоний, которые длились несколько дней, они не подавали признаков жизни; но они слышали, как до Палатина доносились крики толпы, которая не переставала провозглашать Агриппину честью отечества, единственным остатком крови Августа, единственным образцом древней добродетели и которая обращалась к небу с такими молитвами: «Пусть боги защитят детей Агриппины! Пусть они переживут злодеев!» Злодеев, Тиберия и Ливию, не нужно было называть более точно. Ничто не могло так опьянить женщину, от природы гордую, которая чувствовала себя поддержанной любовью всего народа, привязанностью партии, выдвинутой на первый план как противница Тиберия. Её личность и добродетель привлекали также симпатии более гордых умов, которые хотели бы смело освободиться и упразднить империю; но она не обманывала их красивыми обещаниями или притворным либерализмом, который исчезает с успехом. Она могла им понравиться только тем, что предлагала более мягкое будущее и более честных правителей; она была слишком искренна, чтобы с первого дня не показать свою жажду власти и амбиции ради своих сыновей.

Против этой сильной фигуры нужно поставить бледного Тиберия и не отказать ему в некотором сострадании, ведь Тиберий не был счастлив с женщинами. В его семье было три женщины выдающегося характера, против которых он тайно боролся и которые никогда не оставляли ему выгодной роли. Юлия, его жена, публично опозорила его, осыпая насмешками. Ливия, его мать, подчинила его, бросила, снова взяла в руки и снова подчинила. Наконец, Агриппина, его племянница, не должна была щадить его больше: когда он видел, как она появляется перед ним с дерзким лицом, большими глазами, полными презрения, нахмуренными бровями, звучным голосом, который ждал только случая, чтобы прозвучать, он боялся, и ему казалось, что тень Августа встаёт за его внучкой.

Вот почему в начале борьбы, когда Сеян ещё не был всемогущ, Агриппина заставила своего дядю совершать ошибки. Это было ошибкой, например, позволить преследовать Пизона и Планцину, будь они невиновны или отравили Германика по приказу Ливии и Тиберия. Другой ошибкой было задушить начатый процесс и избавить Планцину от преследования милостью, которая походила на признание соучастия. Более серьёзной ошибкой было позволить сенату назначить Нерона, старшего сына Агриппины, понтификом, разрешить ему добиваться государственных должностей на пять лет раньше положенного возраста и дать народу повод проявлять безграничную радость. Он скоро понял это, когда умер его сын Друз. Агриппина и римляне публично радовались смерти, которая приближала их любимца к всемогуществу.

Агриппина злоупотребляла трусостью своего дяди, чтобы обращаться с ним грубо. Однажды одну из её кузин, Клавдию, привлекли к суду. Она знала, что это делается, чтобы ослабить её саму, нападая на её родственницу. Она ворвалась к Тиберию и застала его приносящим жертву перед статуей его предшественника. «Не тебе, – воскликнула она, – приносить жертвы в честь божественного Августа, когда ты преследуешь его детей. Дух этого бога не обитает в пустых изображениях: его истинный образ, живой, происходящий от его небесной крови, понимает свои опасности и облачается в траурные одежды».

Другой раз Агриппина заболела, и Тиберий пришёл её навестить. Тогда произошла сцена, которая покажется невероятной, но которая рассказана свидетелем, которого нельзя отвергнуть. Агриппина, несмотря на своё мужество и гордость, признала, что для управления римлянами нужен человек, способный на действия, а не женщина, чьи слова значили так же мало, как молитвы; что второй муж, которому она передаст престиж крови Августа, станет могущественным орудием для партии Германика. Она находилась под влиянием этой мысли, когда появился Тиберий. Сначала она встретила его угрюмым молчанием, затем рыданиями; наконец, буря, копившаяся в её сердце, разразилась, она потребовала от Тиберия помочь ей в её одиночестве, дать ей мужа; она ещё молода, у неё есть чувства, и добродетельная женщина может искать утешения только в браке. В Риме есть граждане, которые почтут за честь принять под свой кров вдову и детей Германика. Тиберий, столь же удивлённый этой вспышкой, сколь и испуганный ловушкой, которую она скрывала, не ответил, позволил себя угрожать, давить, оскорблять и удалился, не проронив ни слова. Этот рассказ взят из мемуаров самой дочери Агриппины, которая была свидетельницей этой сцены. Тацит утверждает, что скопировал его.

Эти колебания Агриппины, эти перемены, эти слезы доказывают не ее слабость, а слабость ее политики. Она была обманута Сеяном, который был ее злейшим врагом и всегда нападал на Тиберия, который был лишь орудием Сеяна. Хорошо заставить императора, единственного ответственного, почувствовать свою ответственность; однако при этом не следует попадать в сети его министров. Обвинять Тиберия, чтобы доверять Сеяну, было странным ослеплением. Агриппина знала, что ей легко справиться с Тиберием, и злоупотребляла этим. Одно кровавое слово удовлетворяло ее как успех и слишком утешало от последовательных неудач, которые она испытывала. Она встречает Домиция Афера, доносчика, который погубил ее кузину Лепиду. Домиций хочет уклониться от свирепой Агриппины; она делает ему знак приблизиться и произносит этот греческий стих: Ты не причина моей боли, это Агамемнон. Никогда Тиберий не получал более кровавого оскорбления, чем в тот день, когда Сеян тайно предупредил Агриппину, что Тиберий и Ливия хотят ее отравить. Новость даже не была правдоподобной, но Сеян рассчитал свой удар. Во дворце был большой пир, и Тиберий посадил рядом с собой свою мать и племянницу. Агриппина с преувеличенным отвращением отвергла все блюда. Тиберий сам выбрал фрукт, похвалил его аромат и подал ей. Она не сказала ни слова, взяла фрукт и перебросила его через плечо рабу, стоявшему за ней. Все побледнели, так как поняли ужасный смысл этой пантомимы. Тиберий не показал никакого волнения и, повернувшись к Ливии, сказал ей полушепотом: Неудивительно, если я принимаю строгие меры против женщины, которая обвиняет меня в отравлении.

Несмотря на все это, господа, я убежден, что Тиберий никогда не осмелился бы принять эти строгие меры против Агриппины. Он боялся ее, боялся огромной популярности, которая ее защищала, боялся пролить кровь божественного Августа; наконец, Ливия, достигшая крайней старости, не допустила бы бесполезного преступления; она знала, что Агриппина бессильна, и этого ей было достаточно. За ними стоял кто-то более сильный, потому что у него был твердый план. Сеян не отравил Друза, сына Тиберия, чтобы передать власть детям Германика. Напротив, нужно было уничтожить одного за другим всех их сторонников, их мать, а затем их самих, чтобы проложить путь префекту преторианцев к трону. Здесь начинаются интриги Сеяна. Два слова Тацита позволяют предположить, что он пытался соблазнить Агриппину. Он был красив, у него не было ни угрызений совести, ни скромности, он сумел подчинить себе Ливиллу, жену Друза; почему бы ему не надеяться на такой же успех у вдовы Германика? Он был обескуражен непоколебимой целомудренностью, pudicitia impenetrabili. После соблазнения самым быстрым средством был яд. Однако яд не мог проникнуть к детям Агриппины так же легко, как в дом Тиберия. Вокруг них стояла более надежная охрана, чем у императоров и фаворитов, – любовь добродетельной матери, бдительность всего хорошо подобранного дома, честные наставники, верные рабы, преданные вольноотпущенники, укрепление, которое не могли преодолеть ни хитрость, ни деньги, ни угрозы. Поэтому пришлось прибегнуть к ловушкам, которые только время могло сделать успешными. Одним из способов погубить Агриппину, и Сеян использовал его с редкой ловкостью, было возбуждение ее вспыльчивого характера, выведение ее из всяких границ, втягивание ее в серию ошибок с помощью коварных советов или скрытых провокаций. В то же время Сеян разжигал ненависть великой Ливии, возбуждал ревность Ливиллы, его сообщницы, которая хотела однажды править вместе с ним; он усиливал страх Тиберия, повторяя ему слова Агриппины, показывая ему повсюду заговорщиков, повсюду приготовления к гражданской войне, повсюду опасность для него самого и для империи. Возможно, это он подсказал понтификам идею обратиться к богам с публичными молитвами за сыновей Германика. Тиберий, возмущенный, немедленно вызвал коллегию понтификов, которые, к счастью для них, почти все были связаны с императорской семьей, написал жалобу в сенат и не сомневался, что это конец. Агриппина, которая своими мольбами или угрозами добилась для своих детей привилегии, предназначенной императорам.

С другой стороны, Сеян обхаживал молодых принцев, которые ускользали из-под материнского крыла и имели свой дом. Ему не нужно было развивать в них гордость и высокомерие, мать уже позаботилась об этом, и приближенные молодого Нерона питали его скорыми надеждами, сами жаждая разделить с ним власть. Нерон находился под наблюдением день и ночь; его самым бдительным шпионом была его жена, которая пересказывала Ливилле, своей матери, и Сеяну, любовнику Ливиллы, даже слова, которые он произносил во сне. На публике льстецы знали, что нужно избегать молодого Нерона; напротив, доверенные лица Сеяна проходили мимо него с оскорбительным видом. Все было раной для этой гордой души, склонной к дерзости; Тиберий, когда видел, что он идет к нему, встречал его с угрожающим лицом или фальшивой улыбкой. Что касается Друза, младшего брата Нерона, то еще до того, как он надел тогу зрелости, Сеян сумел отравить его душу. Он возбуждал его ревность к брату, любимцу Агриппины, фавориту народа, преемнику Тиберия; он давал ему понять, что если Нерон погибнет, то он, Друз, унаследует его права. Именно с таким искусством он развивал в еще нежных умах самые печальные надежды или самые горькие страсти.

Таким образом медленно готовилось падение семьи Германика. Не Агриппина могла предотвратить это своей осторожностью. Для этого ей потребовалась бы политическая мудрость Ливии, а она была крови Юлиев! Ее друзья могли бы предупредить ее, скажут, пожалуй. Они это делали, но их не слушали. Вокруг нее был многочисленный и ревностный кружок, смелые сердца, твердые умы, составлявшие то, что можно было бы назвать либеральной партией того времени; если это слово слишком современно для римского общества, можно, по крайней мере, утверждать, что они составляли партию честных людей. Но если честные люди оставались рядом с Агриппиной, их надежды постепенно рассеивались. Хотя толпа желала видеть императором сына Германика, а сенат щадил тех, кто мог внезапно стать его господином, серьезные умы с горечью признавали, что между Друзом, который хотел вернуть римлянам свободу, и Агриппиной, которая хотела дать Риму одного из своих сыновей в качестве императора, не было ничего общего. Агриппина свела все к вопросу о престолонаследии, то есть к вопросу о личностях. Она обещала лучших правителей: толпа верила этому, мудрецы начинали сомневаться. Ни род, ни доблести отца, ни материнские добродетели не могут гарантировать, каким будет правитель; единственная гарантия – это институты, то есть ограничения, наложенные на его власть. Ах, если бы Агриппина была действительно умна, если бы она обладала политическим гением, она бы восприняла идею Друза, продолжила либеральную традицию, возродила надежды, символом которых был Германик, пообещала бы древнюю конституцию, приспособленную к потребностям времени, показала бы новую свободу, которую провозгласят ее сыновья. Если это была иллюзия, то она была соблазнительной, и было бы славно попытаться превратить ее в реальность.

Подданные Августа почти все исчезли, деморализованные, подавленные, жаждущие покоя и удовольствий любой ценой. Их сменило новое поколение, которое не знало гражданской войны и проскрипций, не боялось борьбы, хотело жить и дышать. Когда читаешь «Анналы» Тацита, находишь там великих негодяев; но также восхищаешься смелыми, бескорыстными умами, которые не утратили древней римской гордости. Большинство из них должно было пасть под ударами Сеяна, а затем Тиберия, и можно считать, что некрологический список жертв этого правления является одновременно списком главных членов партии честных людей. Бессильные, потому что они были изолированы, все эти люди стали бы грозными, если бы энтузиазм объединил их и если бы им была представлена великая идея. В любой стране, имеющей славное прошлое, отправной точкой всегда является нечто важное. Рим на протяжении стольких веков был республикой, что даже при империи республиканские идеи и нравы сохранялись, явно или скрыто, торжествуя или готовые возродиться. Закваска прошлых веков могла бы забродить в благоприятный час; граждане ждали идеи, которая могла бы их объединить, и лидера, способного их повести. Были ли они революционерами, эти генералы, консулы, преторы, понтифики, которые занимали все государственные должности и которых Сеян и Тиберий уничтожили? Нет. Хотели ли они разрушения своей родины? Нет. Революционеры – это те, кто подрывает основы регулярного государства, чтобы обеспечить свою узурпацию, нарушают законы, превращают армию в орудие угнетения, сенат – в униженный инструмент, свободное голосование – в ложь, толпу – в наемное стадо, и вносят в самое сердце нации разложение, сон и забвение себя. Напротив, те, кто хочет, чтобы конституция сохранялась, древние институты были восстановлены, величие государства достигалось общими усилиями, человеческое достоинство уважалось, права граждан соблюдались, государственные органы были суверенны, а народ был привязан к добру, труду и чести, как он привязан к земле родины, – те во все времена являются истинными, единственными консерваторами. Август, Тиберий и их подражатели – вот худшие революционеры.

Однако эта консервативная партия существовала в Риме при Тиберии, который иногда льстил ей, хваля старые обычаи, которые его не стесняли, и простоту, которая устраивала его скупость. Время от времени один из этих честных людей вскрывал себе вены, либо в знак протеста, либо чтобы избежать печального зрелища, которое представлял тогда Рим; поэтому они могли бы умереть на Форуме, если бы у них была причина, за которую стоило бороться. Они могли бы увлечь за собой недовольный сенат, обездоленный народ, преторианцев, еще не определившихся, и легионы, преданные детям Германика. Но когда народ делает это последнее усилие, он делает его для себя, а не для того, чтобы угодить честолюбцу и чтобы правителя звали Нерон или Друз вместо Тиберия. Восстают, чтобы освободиться, а не чтобы насильно создать себе новое рабство. Вот чего не смогла понять ограниченная умом Агриппина; ее личность и гордость стали разрушительными силами. Вместо того чтобы объединить столько элементов и новое поколение, жаждущее возрождения, она раздражает Тиберия и весь мир своими криками. Она утомляет своих друзей, говоря только о себе и своих сыновьях; самые предусмотрительные повторяют мораль баснописца Федра: «Что за дело до господина? Все равно придется нести ярмо». Постепенно партия оказывается перед лицом лишь войны за престолонаследие; она становится инструментом династической распри. Великое положение, которое Агриппина занимала благодаря памяти о Друзе и Германике, сводится к дуэли с Сеяном. Есть два лагеря: лагерь Сеяна и лагерь Агриппины. Кто одержит верх? Правда, Сеян имеет на своей стороне отчаянных негодяев и беспринципных честолюбцев, тогда как Агриппина окружена уважаемыми людьми, но обескураженными или достаточно слепыми, чтобы верить, что хорошие правители возможны при плохих институтах. Эта война становится лишь дворцовой интригой; эти два дела – лишь столкновение двух интересов или, скорее, двух личностей. На этом поле Агриппина обречена, ибо она встречает самого искусного противника, самого гибкого интригана, самого опытного заговорщика.

В самом деле, как только Тиберий уехал на Капри, а Сеян стал хозяином Рима, гибель Агриппины ускорилась. Тиберий, чьи обиды были тщательно раздуты его фаворитом, проявлял смелость лишь издалека, но Сеян искусно направлял свои удары, которые следовали один за другим. Сначала солдату было поручено повсюду следовать за Агриппиной и Нероном; он записывал их действия, визиты, которые они наносили или принимали. То Сеян писал на Капри, что Агриппина хочет отправиться к армии на Рейне, чтобы поднять её на восстание, то что она должна появиться на Форуме в слезах, обнять статую Агриппины и призвать народ к мятежу; что гражданская война неизбежна, что сторонники Агриппины сильнее чем когда-либо, и что настало время ударить по самым дерзким. Приходит приказ, и начинается. Сначала это Гай Силий, один из лучших генералов Рима, и его жена Созия Галла, подруга Агриппины: один кончает с собой, другая отправляется в изгнание. Затем Тит Сабин, которого ведут на смерть в первый день года и сбрасывают с Гемониевой террасы; потом Кальпурний Пизон, один из самых суровых патрициев того времени, и, наконец, Клавдия, двоюродная сестра Агриппины. Очевидно, что удар направлен против Агриппины; это её опоры разрушаются. Больше нет сомнений, ни знать, ни плебеи не могут ошибиться. Все предупреждены: постепенно вокруг неё образуется пустота, страх способствует этому лучше, чем палач. Сердца отдаляются, рты молчат, близкие скрываются, и несчастная видит вокруг себя эту мрачную и удручающую пустоту, которая является лишь ожиданием последнего удара.

Тиберий написал первое письмо, в котором он обвинял Агриппину перед сенатом. Поскольку все письма с Капри проходили через руки старой Ливии, она остановила это письмо, считая ненужным последнее злодеяние против женщины, которую она ненавидела, но знала, что та бессильна. Сеян считался с Ливией. Как только императрица-мать скончалась, новое письмо было написано, в котором Тиберий выдвигал против своей племянницы самые невероятные обвинения. Сенат собирается; впервые он колеблется подчиниться, так как окружён угрожающей толпой, которую подняли усилия друзей Германика, и которая несёт изображения Агриппины и Нерона вместо знамён. Потребовалось третье письмо с Капри, гнев Сеяна и развёртывание преторианских когорт, чтобы добиться осуждения. Во время этого кризиса, который длился несколько дней и ночей, если бы партия Агриппины имела во главе не женщину, а мужчину, если бы речь шла о великом деле, а не о простом вопросе личностей, Сеян был бы побеждён, и отвратительный старик с Капри оказался бы в ловушке на своём острове.

Агриппина была сослана на остров Пандатерия, Нерон – на остров Понтия, Друз оставался пленником в доме на Палатине, а юный Калигула был взят под опеку своей бабушкой Антонией. Прежде чем быть отправленной на Пандатерию, Агриппина предстала перед своим дядей, будь то по его приказу или потому, что она сама хотела быть приведённой к нему. Отчаявшаяся, разъярённая, неспособная ничего добиться, чувствуя, что ей больше нечего терять, она не отказала себе в удовольствии обрушить на врага поток упрёков и оскорблений. Я слышу, как эта разгневанная женщина даёт волю своей ярости и изрыгает против Тиберия свои грозные проклятия. Подобно Гекубе, обезумевшей от горя, она в конце концов превратилась в собаку; но Тиберий больше не тот слабый человек, каким был раньше: разврат воспламенил его, вкус к крови развился, он стал хищным зверем в своём логове. Тиберий приказывает центуриону ударить свою пленницу; Агриппина удваивает оскорбления, Тиберий приказывает удвоить удары; последний, более сильный удар выбивает ей глаз. Ужасное зрелище, достойное варварских времён! Борьба, более подходящая для мегеры с городской площади и палача из Субуры! Ожесточение двух безудержных амбиций, которые в конце концов схватились врукопашную! Высшее позорище власти, которая разжигает и удовлетворяет такие страсти среди членов одной семьи! Наказанная, опозоренная рукой подлеца, Агриппина была отправлена на остров Пандатерия, где вскоре должна была умереть. Гибель Сеяна ничего не изменит в её судьбе; правда, его сторонники, увлечённые местью и ставшие доносчиками, отомстят сторонникам павшего фаворита. Тиберий, возомнив себя великим судьёй, будет без разбора карать всех, кто поднял голову, пока Рим не погрузится в молчание и ужас.

Напрасно Агриппина с лихорадочным нетерпением ждет новостей, которые привозят ей лодки с побережья Италии: каждая новость становится источником страданий. Однажды это ее любимый сын, Нерон, который погибает в муках на острове Понтия. Его не убили, нет, солдат лишь угрожал ему смертью; он показывал ему приказ о переводе в Рим, с удовольствием давал потрогать петлю, которая послужит для удушения в Мамертинской тюрьме, крюк, который будет вонзен в его грудь, чтобы тащить его по лестнице Гемоний: растерянный, испуганный, бедный ребенок согласился умереть. В другой день это ее второй сын, Друз, испускает последний вздох на Палатине. Удерживаемый в подземных камерах, он лишен пищи. Его крики разносятся по дворцу до самых оснований, их записывают. Он проклинает Тиберия и обращается к богам с мстительными молитвами, его проклятия и желания собирают как преступления. Он пытается вырваться силой, когда у него еще есть немного энергии, его бьют, бросают обратно в тюрьму, и виноградная лоза центуриона обрушивается на сына Германика. Обезумевший от голода, стремящийся выжить, Друз пожирает свои матрасы: когда он умирает, его рот и желудок оказываются полны набивки. Это не просто анекдоты, собранные наспех, это официальные заявления. Центурион Эций, вольноотпущенник Дидим предстали перед сенатом, зачитали свои записи, похвастались своими деяниями, с похвалой упомянули рабов, которые помогли им погубить Друза, а затем удалились, в то время как сенаторы, потрясенные, не проронили ничего, кроме слов благодарности. Агриппине больше нечего было узнавать или страдать; она сама позволила себе умереть от голода. Говорят, что Тиберий, чтобы продлить ее жизнь и слезы, приказал насильно кормить ее. Он преследовал ее клеветой после смерти, обвинял в распутстве, публично называл Азиния Галла ее любовником. Жалкий император слишком долго бледнел перед этой мужественной женщиной, чтобы когда-либо насытиться местью.

Так последние надежды на свободу трижды исчезали, трижды сверкнув перед глазами римлян. От Друза к Германику, от Германика к Агриппине пламя передавалось, все слабея. С Агриппиной угасание стало полным; но порабощенные души нуждаются в иллюзиях и не хотят смотреть в лицо реальности. Честно говоря, трудно было требовать от внучки Августа восстановления республики. Она предала бы свое происхождение, свою кровь, роковой гений своего рода. Она никого не обманывала, не скрывалась под покровами, она открыто демонстрировала свои амбиции. Сеян охарактеризовал ее двумя словами: inhiantem dominationi, разинувшей рот перед властью. Проницательные римляне знали это и смирялись с повиновением, они рассчитывали по крайней мере на ее добродетели; но кто знает, не опозорила бы себя тогда эта императорская Корнелия? Кто может сказать, что ее сыновья не были бы хуже Тиберия? Почему Нерон и Друз были бы менее быстро развращены, чем их брат Калигула? В конце концов, Агриппина была дочерью Юлии, сестрой Юлии, обеих знаменитых своими беспорядками; она была внучкой триумвира Октавиана. Если бы она захватила власть, у нее было бы три врага: насилие, гордость, темперамент. Ее насилие не могло быть умерено даже опасностью; ее гордость оставалась неукротимой; только ее темперамент был сдержан, потому что она жила под давлением общественного мнения и не имела другой силы, кроме уважения граждан. Долой клевету Тиберия! но несомненно, что такие зародыши, сжатые неблагоприятными обстоятельствами и необходимостью завоевывать голоса, расправляют крылья, развиваются, взрываются, как буйная растительность в нездоровых сферах всемогущества. Агриппина слишком сильно почувствовала приманку власти, чтобы сопротивляться ее наслаждениям и яду.

Поклонники Германика и Агриппины должны поэтому перестать обвинять судьбу. Благодаря невзгодам память о Германике осталась чистой и трогательной, память об Агриппине – героической и печальной. Один был слишком робок, другая слишком смела; один боялся принести римлянам свободу, другая противилась этому мирному восстановлению. У Германика была идея без мужества, у Агриппины мужество без идеи: вот почему оба остались бесплодными в анналах человечества. Следует ли их обвинять, несмотря на всеобщую симпатию, несмотря на историю, которая их оправдывает? Да, конечно, потому что, если бы они с первого дня проявили больше великодушия и преданности, если бы они привели свободу от берегов Рейна до Рима, какую несравненную роль они сыграли бы! Даже если бы они были побеждены у стен Рима, какая слава! Вместо мимолетных амбиций, бесплодной популярности, бессильной борьбы или слишком искупленных слабостей, они обрели бы несравненное величие, стали бы благодетельными гениями; даже в самые отдаленные века этот восхитительный аромат распространялся бы вокруг их имен; вместо того чтобы упоминать их с снисходительной жалостью, все сердца открывались бы им, как друзьям, и окружали бы их почтением, нежностью, благодарностью, что является здесь самой долговечной консекрацией и истинной апофеозой.

IV. Калигула

Нация бесстыдна, когда она хочет удовлетворить потребность в фетишизме, сдерживаемую на протяжении нескольких поколений: она должна поставить свою судьбу на один бросок костей, свою судьбу на одну голову! Волна поднимается, она неудержима, она сметает препятствия, она поглощает всё; увлечение тем сильнее, чем оно безрассуднее, толпа тем слепее, чем больше её предупреждают: накопленные воспоминания и несбывшиеся мечты любой ценой должны получить свой день триумфа.

Именно так Калигула, поддерживаемый памятью о своем отце, о своих братьях, считавшихся мучениками, и страстью римлян, восходит на трон с всеобщим согласием. Его принимают, его желают, его любят заранее; он – любимец, он даже теряет свое имя, и потомство само было вынуждено закрепить это ласковое, дорогое, интимное прозвище, как любовное прозвище: Калигула, то есть «сапожок». Когда в 37 году христианской эры он прибывает в Рим с трупом Тиберия, задушенного по его приказу, его встречают неописуемым восторгом; граждане, солдаты, женщины, дети бросаются ему навстречу, как некогда бросались навстречу Германику. Они называют его своей звездой, своим питомцем, своим цыпленком, своим малышом.

Радость распространяется по всему миру. Нужно прочитать еврея Филона, чтобы представить себе эту безграничную радость во всем известном мире. Союзные народы, как и покоренные, граждане, как и иностранцы, богатые, как и бедные, господа, как и рабы, находятся в состоянии возбуждения и ликования, похожего на безумие. Везде курится фимиам; везде возобновляются жертвоприношения; всюду видны пиры и праздники. За три месяца официальная статистика зафиксировала, что в честь Калигулы было принесено в жертву богам сто шестьдесят тысяч жертв. Праздники были непрерывными, на стадионах, в театрах, в цирках. Можно сказать, что в течение восьми месяцев человечество было пьяным.

Подобно тому, как в личной жизни медовый месяц смягчает самые грубые души и делает их лучше, так и в политической жизни то, что называют радостным восшествием на престол, смягчает самые жестокие натуры: они на время разоружаются и становятся безвредными, потому что они удивлены и как бы чужды самим себе. Калигула, в вихре любви, который его окружал, не нуждался ни в каких усилиях, чтобы быть добрым; он давал всё, что просили, потому что просили легких вещей. Ему оставалось только поддаться восстановительному движению, которое следует за долгим и ненавистным правлением. Сам он вздохнул с облегчением после смерти Тиберия, чье иго он ощутил на Капри; счастье, которое он испытывал, излучалось на других. Кроме того, он не встречал никакого сопротивления: все его обожали, все предупреждали его желания; он знал пока только сладость власти, которую ему дарили, головокружение от любви и удовлетворение от правления без усилий и без препятствий.

Казна полна благодаря скупости Тиберия: поэтому легко выплатить завещания предшественника и раздать шестьдесят сестерциев на первую стрижку бороды Калигулы, отказанную в 32 году Тиберием, с пятнадцатью сестерциями процентов за последние пять лет. Изгнанники возвращаются, тюрьмы открываются. Налоги уменьшаются, что легче сделать в начале правления, чем в конце. Сенат уважаем, Калигула клянется разделить власть с ним, он называет себя его сыном, его воспитанником. Народ возвращает себе выборы и право собираться; правда, вскоре после этого место Септы, место комиций, было вырыто, заполнено водой и занято великолепной галерой.

Труды Лабиена, Кремуция Корда, Кассия Севера, независимых умов предыдущих царствований, перестают быть запрещенными; копии появляются вновь и множатся; это было для того времени свободой печати. Распространители разврата, столь знаменитые при Тиберии, совратители молодежи изгоняются из Рима, хотя в то же время новый император предается тайным излишествам, которые вскоре глубоко подорвут его здоровье. В течение восьми месяцев общественное мнение требует, и Калигула проводит реформы, которые исправляют зло предыдущего правления и оправдывают народную любовь.

Но всему приходит конец: романисты утверждают, что медовый месяц длится недолго, история доказывает, что эмоции радостного восшествия на престол притупляются и кратковременны. Калигула заболел: было столько же горя, сколько раньше было радости. Народ проводил ночи у дворца; многие давали обет пожертвовать собой ради государя или сражаться на арене, если он выздоровеет. Но эта болезнь, вызванная истощением от пиршеств, неподходящих купаний, привычки к разврату, который все усиливался, и особенно врожденной слабостью его организма, вернула Риму настоящего Калигулу, того, которого сохранила память людей и который забыл себя в добре, как в мимолетном опьянении.

Полагали, что Калигула сошел с ума и что приступ в мозгу превратил его в чудовище. До сих пор, говорит Светоний, я говорил о принце; то, что я сейчас расскажу, – о чудовище.

Однако, господа, я достаточно верю в общие законы природы, чтобы не признавать чудовищ. Не следует приписывать человеку ни непогрешимость бога, ни свирепость зверя: его место не так высоко и не так низко. Большинство его ошибок следует отнести на счет слабости органов, которые предают волю, и физического состояния, которое создает нравственное расстройство. Именно в исключительных положениях проявляются болезни, которые трудно понять, которые путают с безумием, которые не являются безумием и заслуживают внимательного изучения. Мы начнем с наблюдения за основными элементами этого типа, к счастью, довольно редкого в истории. Мы присоединим к психологическому анализу физический портрет этого государя, которому не было еще двадцати шести лет.

Он был высокого роста, с очень бледным лицом; у него были впалые виски, глубоко посаженные глаза, широкий и угрожающий лоб. Тело было огромным, шея тонкой, ноги чрезвычайно худыми – наследственный недостаток: его отец, Германик, также имел худые ноги и укреплял их частой верховой ездой. У Калигулы было мало волос; макушка головы была совершенно лысой, что свидетельствовало о бедности крови; зато тело было покрыто волосами, что указывало на буйство аппетитов. Именно поэтому позже считалось преступлением смотреть на Калигулу из окна или с портика и произносить в его присутствии слова «козел» или «коза». Он был эпилептиком от рождения (этот факт следует тщательно отметить); у него были внезапные приступы слабости, которые мешали ему ходить и даже стоять. Вот, следовательно, явные органические слабости, особая конституция, которые порождают крайнюю нервную чувствительность, одинаково жаждущую сильных ощущений и неспособную их выносить. Такие натуры нуждаются в эмоциях и страдают от них; они ищут возбудителей и ослабляются всем, что их возбуждает.

Позже воспитание, воля и упражнение власти еще более изменили его природные склонности. Калигула чувствует расстройство своего здоровья; он тоже верит в душевную болезнь; он хотел очистить мозг, идея, свойственная древней медицине. Цезония, его четвертая жена, дала ему зелье, которое только привело его в ярость, а затем в еще большее уныние.

Его лицо было безобразным: он старался сделать его ужасным, считая, что внушаемый им страх заменяет красоту. Он учился перед зеркалом придавать всем своим чертам неподвижность, смотреть пристально, никогда не опуская век, подобно статуям божеств, у которых глаза – прозрачные вставленные камни. Его ночи были сплошной бессонницей: он не мог спать более трех часов, и эти три часа прерывались ужасными видениями; он слышал, как море обретает голос и разговаривает с ним. Тут же он вскакивал с постели и бродил под длинными портиками, ожидая и призывая рассвет.

Наконец, у него были судороги, лихорадочная раздражительность, беспокойная подвижность дикого зверя в клетке. Он был подвержен паническим страхам, которые являются безотчетным бунтом чувств. Гром заставлял его прятаться под кровать. Этна, которую он увидел однажды вечером в огне из Мессины, заставила его поспешно покинуть Сицилию. Во время нелепой экспедиции на берега Рейна, оказавшись в узком ущелье, ему пришла мысль, что враги могут напасть на него. Он бросился бежать, и, так как багаж мешал его бегству, он приказал нести себя на руках солдат через мост, переброшенный через Рейн.

Эти подробности, большей частью заимствованные у Светония, указывают на слабую и странную натуру, страдания которой должны сильно влиять на душу: они не указывают на безумие.

Что же, в свою очередь, рассказывают нам памятники, на которых изображен сын Германика? Наиболее достоверными являются монеты. Они должны были исчезнуть, эти монеты, отчеканенные при Калигуле, поскольку сенат приказал их переплавить после его смерти; однако приказ был выполнен плохо, так как они встречаются во всех наших коллекциях. Бронзовые монеты красивы: есть два типа крупного модуля, оба с изображением головы императора. На оборотной стороне одной из них изображены преторианские солдаты, стоящие с орлами, слушающие Калигулу, который обращается к ним с возвышения: надпись сообщает нам, что это обращение к преторианским когортам. Это первый случай, когда монета напоминает о таком событии, и сенат не был consulted, поскольку традиционные буквы S. C. (Senatus consulto) отсутствуют. На оборотной стороне другой монеты изображены три сестры Калигулы с их именами: Друзилла, Юлия-Ливилла, Агриппина. Они уподоблены божествам и держат три рога изобилия; но одна опирается на ципп, это Секуритас (Безопасность); другая опрокидывает патеру, символ жертвоприношения, это Пиетас (Благочестие); третья держит руль, это Фортуна. Голова Калигулы также встречается на очень красивых золотых монетах, на другой стороне которых выгравирована голова его матери Агриппины.

Камеи, более чем любая другая серия памятников, имеют идеализированный характер, который лишь отдаленно напоминает портрет, описанный Светонием. Камея, находящаяся в Кабинете медалей в Париже, изображает Калигулу с его сестрой Друзиллой; она обладает чем-то изящным, деликатным, очаровательным: брат и сестра абсолютно похожи. Камея, находящаяся в Лувре и объединяющая два профиля Тиберия и Калигулы, также приписывает Калигуле чистую красоту, которая кажется неправдоподобной. Понятно, что такие драгоценные предметы, заказанные императором для его коллекции на Палатине, должны были быть выполнены с бесконечной тщательностью и тщательно контролируемой лестью.

Напротив, камея из Кабинета медалей под номером 218 отличается поразительной искренностью, потому что она не античная. Какой-то искусный художник эпохи Возрождения создал ее по образцу бронзовых монет; он воспроизводит их характер: он также воспроизводит трех сестер Калигулы, точно скопированных с монет и выгравированных под головой императора. Характер работы достаточно указывает на ее эпоху; но что особенно выдает современного гравера, так это имя КАЛИГУЛА, которое он добавил, не зная, что римляне никогда не обозначали императора только его прозвищем и что Калигула наказал бы смертью того, кто допустил такую несдержанность.

Что касается камеи Святой Капеллы, то она изображает Калигулу ребенком, без особых черт, кроме крупной головы. Большие черные сапоги, похожие по форме на сапоги наших écuyers, но из более гибкого материала, точно облегают его ноги.

Наконец, статуи этого императора редки, несмотря на огромное количество, которое он приказал изготовить, поскольку не было ни одного города или храма, где бы его не почитали. Но Клавдий приказал все их разбить или переплавить. Однако остались бюсты и головы, привезенные из других мест. Так, статуя в Ватикане состоит из двух частей: голова Калигулы была добавлена на плечи другого персонажа. В Капитолийском музее есть только один бюст из базальта, которому цвет придает что-то мрачное и драматичное. В Лувре есть два бюста: самый недавно приобретенный происходит из коллекции Боргезе; он был найден в Габиях в 1792 году.

Эти различные скульптуры, смягчая, напоминают черты Калигулы; они указывают на густые волосы на черепе, который, как известно, был лысым; наконец, они не имеют выражения и акцента монет. Только на монетах можно увидеть тонкую шею, о которой говорят авторы, дрожащую моделировку щек, необоснованные выступы, абсурдность мышечных сокращений, глубоко посаженные и подозрительные глаза, сжатый и как бы эпилептический рот, всю тонкость, одним словом, истощенной крови, худой, изможденной натуры. Но справедливо добавить, что везде также проглядывает интеллект. В этом нездоровом теле заключался очень живой ум. Культура развила природные дарования; воображение, доведенное до беспорядка, было плодовитым, неисчерпаемым. Его ответы часто были жестокими, но удачными. У него был вкус к красноречию; идеи и слова приходили к нему в изобилии; его голос был звучным, произношение отличным, особенно когда он был в гневе. Правда, было неосмотрительно спорить с ним. Сенека попался на эту удочку и заплатил бы за свой успех жизнью, если бы одна из наложниц императора не заставила его поверить, что он чахоточный. Домиций Афер, бывший доносчик, был более осторожен и получал прощение, падая как пораженный красноречием господина. Наконец, разве не Калигула учредил в Лионе конкурс, в котором авторы плохих сочинений были приговорены стирать их губкой и языком? Этот столь просвещенный друг литературы одновременно считал себя хорошим критиком. Вергилий казался ему недостаточно ученым и оригинальным, Тит Ливий – многословным и небрежным. Если он и не уничтожил их рукописи, то, по крайней мере, приказал убрать их бюсты из публичных библиотек.

Вот каков человек, или, скорее, молодой человек, которого историки считали безумным: наиболее снисходительные из них объясняли его болезнью резкую перемену, произошедшую в его характере, и рассматривали конец его правления как непрерывный бред. Его безумие, говорят они, заключалось в том, что он считал себя богом.

Я прошу у вас разрешения, господа, не для того, чтобы защищать парадокс, но чтобы взглянуть на это с совершенно иной точки зрения, отличной от современной. Я даже попрошу вас сделать усилие воображения и проникнуться духом античности. Перенеситесь в общество язычников, чтобы понять политеистическую религию и настроение каждой римской души, которая видела богов повсю, которая принимала все культы и обожествляла всех героев. Для меня вопрос сводится к следующему: был ли Калигула, объявляя себя богом, безумцем, или, напротив, он был существом строго логичным? Выдавал ли он умственное расстройство или, наоборот, демонстрировал удивительную ясность ума, рассудительность и здравый смысл? Был ли он неистовым деспотом или искренним и убеждённым правителем?

По правде говоря, учитывая его положение владыки мира, он делал из этого выводы; учитывая его безграничную власть и бесконечное поклонение людей, он искал объяснение и формулу для этого. Не забывайте, какую популярность имел этот хилый ребёнок в течение восьми месяцев. Весь мир лежит у его ног; радость и скорбь, которые он вызывает, попеременно безграничны; дым жертвоприношений непрестанно поднимается к небу, и в его честь приносят больше жертв, чем всем богам Олимпа вместе взятым. В своей постели, во время болезни, которая скрывает его от взоров, в тишине, погружённый в размышления, он переживает внутреннюю работу; всё выстраивается в логическую цепочку; наступает прозрение. Император обозревает мир своей мыслью и слышит лишь грандиозный хор поклонения; он может всё; он есть всё; он источник всего; он вернул золотой век на землю, чего не смогли сделать боги со времён Сатурна. Следовательно, он равен богам, даже прежде чем быть вознесённым до них через апофеоз.

Зачем же ждать смерти, чтобы провозгласить свою божественность? Разве не справедливо наслаждаться этим уже сейчас? Другие властители, ослеплённые собой, думали так же, но не осмеливались в этом признаться. Более откровенный, он сбрасывает маску. Его вера в себя настолько глубока, что остаётся лишь сформулировать религию. Подобное головокружение не беспрецедентно, и даже самые знаменитые герои не были от него свободны. По какому праву человечество провозглашает одних возвышенными, а другого – безумным? Александр считал себя богом, и никто не считал его безумным. В современную эпоху очень христианские короли были убеждены, что они боги, они считали себя облечёнными божественным правом, они осуществляли власть с величием, которое ощущали как божественное, они позволяли художникам, поэтам и придворным наделять себя атрибутами божественности. Людовик XIV, однако, никогда не считался безумным. Калигула не испытал, не сделал, не изобрёл ничего большего; просто он жил не в христианском обществе, а в политеистическом, среди обожествлённых предшественников, почитаемых как идолы.

Следовательно, Калигула действовал с полной искренностью, логикой и добросовестностью. Религия, которая открылась ему, должна была стать ощутимой через действия. С наивностью и простодушием, подобающими богу, сошедшему на землю, он начинает с того, что приказывает построить ему храм: ему возводят сотни храмов. Он желает статуй: ему ставят столько статуй, сколько руки скульпторов и ваятелей способны создать. Храмов новому богу недостаточно: в каждом храме древних божеств устанавливают его статую, и так по всему миру.

Когда статуи установлены, нужны жрецы: Калигула хочет создать коллегии жрецов, и сразу же первые граждане покупают за большие деньги честь быть членами этих коллегий. Нужно также установить порядок жертвоприношений, ввести обряды: каждый день недели посвящён определённому виду жертв: поочерёдно приносят в жертву краснокрылых фламинго, павлинов, карфагенских кур, индийских кур, чёрных египетских гусей, фазанов.

В то же время император приказал воздвигнуть золотую статую, которую одевали и раздевали, как самые почитаемые идолы древности, и которая была одета точно так же, как он сам каждый день. Храм Кастора и Поллукса находился под домом Тиберия, который стал домом Калигулы и выходил одновременно на Форум и Капитолий. На склоне Палатина спешно возводились дополнительные постройки; были построены огромные портики, которые сзади соединялись с храмом, три красивые колонны которого до сих пор стоят на краю Форума. Таким образом, Кастор и Поллукс стали привратниками нового бога; их храм стал вестибюлем дворца. Иногда Калигула соблаговолял лично занимать место среди них и принимать почести от народа. Ах, господа, какое поклонение, какие молитвы, какие обеты, какие экстазы, какие приношения! Юпитер больше не значил ничего, Аполлон бездействовал, Бахус томился, Диана была забыта: поэтому Калигула, по доброте душевной, соблаговолял время от времени надевать костюмы этих бедных божеств; он появлялся в образе Аполлона, Дианы, Юпитера; однажды он даже облачился в атрибуты и костюм Венеры, вероятно, задрапированной. Наконец, согласившись обращаться с Юпитером как с коллегой, он приказал своим архитекторам перекинуть мост через Велабр и храм Августа, и по длинной череде арок он добрался до Капитолия: именно в этой галерее он прогуливался ночью во время своих бессонниц, нанося визиты доброго соседа Юпитеру Капитолийскому.

Если и можно сделать упрек этому великому художнику в божественности, так это в том, что ему иногда не хватало вкуса, например, когда он приглашал луну разделить его ложе или когда он увозил из Греции статую Олимпийского Юпитера, чтобы говорить с ней на ухо, слушать ее ответы и сердиться, угрожая отправить ее обратно в Грецию, или даже когда он вызывал искусственный гром, чтобы ответить на раскаты небесного грома. В этом ему не хватало такта. Но, сделав эти оговорки, нельзя не восхищаться тем, насколько этот ум, полный логики и философии, прекрасно понимал своих современников. Действительно, господа, какая щедрость со стороны Калигулы! какое великодушное снисхождение! какое полное деликатности сострадание! какое понимание человеческой слабости и какая помощь, чтобы вытащить ее из унижения! Что ж! вы хотите постоянно унижать себя своими поступками и словами! Ну что ж; унижайтесь хотя бы перед богом. Вы хотите льстить, лгать, умолять на коленях? пусть это будет у ног бога. Калигула, возвышая себя, поднимает народ рабов; он становится благодетелем человечества, возвышая его в его собственных глазах; его божественность является оправданием или, скорее, моральным обоснованием всех политических подлостей.

Как только этот догмат был установлен, понят и принят, все правление Калигулы становится объяснимым; ничто не будет казаться безумием, все будет логикой, выводящей практические следствия.

Во-первых, раз он бог, то больше нет законов, нет препятствий, нет морали. Какими будут законы? Волей бога. Каким будет правило? Его желания. Какой будет мораль? Его капризы. Поэтому он прав, декретируя прежде всего, что больше нет юриспруденции. «Закон – это я» – формула, столь же справедливая, как и современная формула: «Государство – это я». Если кто-то возмущается тарифами и налогами, которые сами перестают быть определенными, Калигула поступает как боги, которые снисходят к человеческой слабости и отвечают смертным, вопрошающим их, оракулами, которых никто не понимает. Он приказывает выгравировать новые тарифы на бронзовых табличках такими мелкими буквами, что невозможно прочитать ни слова.

Возможно, прискорбно, что божество, правящее землей, состоит из двух элементов: божественной души, которая объемлет всё, и тела, назойливой материи, имеющей желания и потребности. Однако разум сразу же показывает, что, поскольку бог непогрешим, его сила и разум должны служить удовлетворению его чувств. Любовные похождения Юпитера и его метаморфозы воспевались поэтами, восхищали жрецов и увековечивались художниками. У Калигулы тоже будут свои любовные увлечения, и даже из излишней щепетильности, чтобы не деморализовать своих подданных, он один за другим заключает четыре брака. Его первая жена умерла: он берет Орестиллу, которую отнимает у Пизона и затем разводится с ней; он женится на Лолле, которую привозит из провинции, где ее муж был наместником, прослышав о ее красоте, и вскоре отправляет ее обратно, запретив ей когда-либо снова выходить замуж. Цезония стала его четвертой женой. Она не обладает ни молодостью, ни красотой; у нее уже есть три дочери, но она обладает неслыханной наглостью и редкими секретами разврата. Калигула берет ее с собой на лошади среди своих солдат; он показывает ее обнаженной своим друзьям, как нимфу из мифологии. Цезония родила ему дочь, которая, будучи еще совсем маленькой, уже царапала глаза другим детям. Калигула улыбался и признавал ее своей, как лев узнает своих львят по когтям.

Он устраивал празднества, на которых присутствовали знатнейшие сенаторы и всадники со своими женами. Император выбирал самую красивую, исчезал с ней, возвращал ее в весьма расстроенном виде и обсуждал с ее мужем ее самые сокровенные прелести. Эти добровольные мученики даже не возмущались, если иногда хозяин наряжался в звериные шкуры, чтобы напасть на их жен. Вакх и его сатиры не поступали иначе в лесах Фракии!

Наконец, когда ты бог, нет семьи: Рим не удивлялся тому, что Калигула жил со своими тремя сестрами в состоянии постоянного инцеста. Он начал с Друзиллы, которую предпочитал больше всех, пока она была жива: к ней он добавил Юлию Ливиллу и Агриппину. Разве Юпитер не женился на своей сестре Юноне? Эта интимная связь не скрывалась даже тенью дворца. На публичных церемониях, на пирах, устраиваемых от имени государства, можно было видеть трех сестер, лежащих на ложе императора, у его ног. Они упоминались в актах консулов; магистраты и чиновники клялись ими, и вот официальная формула их клятвы: «Нет у меня ничего дороже, ни моих детей, ни меня самого, чем Гай Цезарь и его сестры». Друзилла была обожествлена под именем Пантеи. Прекрасный камео из библиотеки изображает ее в профиль вместе с братом, как сестер Птолемеев, памятный пример инцеста, рекомендованного политикой. Апамея в Вифинии отчеканила монеты с изображением Калигулы и его трех сестер с надписью: «Божественная Друзилла, Юлия, Агриппина». Другие греческие города, такие как Милет, Митилена, Пергам, Смирна, также выпускали монеты с изображением новой богини. Я уже упоминал большие бронзовые монеты, которые ходили в Риме с изображением трех сестер. Камео из Санкт-Петербурга, состоящий из шести слоев, изображает их в покрывалах весталок.

Однако Агриппина и Юлия Ливилла перестали нравиться императору; он захотел избавиться от них. Сначала он отдал их своим фаворитам, особенно Эмилию Лепиду. Он мог бы убить их: из уважения к божественной крови, которую не следовало проливать на глазах у смертных, он ограничился их изгнанием на остров Понтия и публикацией их скандальных писем, как Август когда-то опубликовал письма Юлии.

Но что думает народ об этих беспорядках? Народ ликует и заполняет театры: речь идет лишь о патрицианках или членах императорской семьи.

Законов и морали больше не существовало: не должно было быть и препятствий, ведь богам подобает наслаждаться полной безопасностью. Юпитер жестоко обошелся со своим отцом Сатурном и титанами, оспаривавшими у него Олимп. Семья и ее узы больше не существуют. Вследствие этого, едва оправившись от болезни, Калигула решает, что Тиберий Гемелл, внук Тиберия, должен умереть. Он не хочет проливать его кровь; юношу приводят в большой зал, окружают военные трибуны и несколько центурионов, и перед этим кругом, столь способным ободрить его, ему объявляют, что он должен умереть. Бедный ребенок, которому едва исполнилось семнадцать лет, подставляет горло: нет, он должен убить себя сам, и ему подают меч. Он даже не знает, как им пользоваться; ему показывают место, куда нужно нанести удар; его неопытная рука несколько раз пробует, прежде чем достигнет сердца. Макрон, префект претория, обеспечил Калигуле империю; Энния Наэвия, его жена, первой отдалась ему. Их привязанность делает их назойливыми; они тоже должны убить себя. Силан, тесть императора, – добродетельный человек, который вмешивается с советами; Калигула предлагает ему перерезать горло бритвой. Наконец, неосторожные, которые предлагали свою жизнь как выкуп за жизнь императора, пылкие друзья, которые обещали богам сражаться на арене, если он выздоровеет, должны исполнить свой обет.

Но что говорит народ об этих убийствах? Народ ликует и заполняет театры: все происходит в семье, и волки пожирают друг друга.

Сладострастие и жестокость идут рука об руку. Деспотам необходимо действовать в полной мере своей власти или своих капризов и удовлетворяться над женщинами насилием, над мужчинами – мечом. Пытки, казни – это сильные эмоции и лекарство от скуки, которая пожирает душу, пресыщенную величием. Например, когда Калигула приказывает сбросить в море несколько тысяч кампанцев, взобравшихся на дамбу в Байях, это происходит просто от безделья. Когда он приказывает бросить на растерзание зверям несколько сотен зрителей, это делается из уважения к общественным удовольствиям; даже заботятся о том, чтобы отрезать язык этим несчастным, чтобы их крики не нарушали игр.

За каждым приемом пищи, утром и вечером, Калигула приказывал обезглавливать перед ним пленника: это возбуждало его аппетит, при условии, что центурион, ответственный за это маленькое дело, был достаточно искусен, чтобы отрубить голову одним ударом. Напротив, когда Калигула предавался разврату, он не любил вида крови; он подвергал пыткам, медленно мучил своих жертв, рекомендуя палачам заставить их хорошо пострадать. Именно так в Высокой Азии и Малой Азии все сладострастные религии предлагают смесь чувственности и свирепости. Именно так сатрапы древности, некоторые султаны и паши современных времен сочетали самую необузданную жестокость с состоянием постоянного разврата. Калигула, впрочем, имел совершенный порядок, который доказывал, что он уступал не порыву, а обдуманной потребности истреблять людей. У него было два списка, которые он называл один мечом, другой кинжалом, и где были записаны имена подозреваемых; каждые десять дней он подводил свои счеты. Впрочем, доносчиков больше не было, не было ни процессов, ни защитных речей. Все происходило просто: достаточно было слова императора.

Ничто не было более естественным: это было законное проявление сверхчеловеческой власти. Для бога жизнь людей – ничто, и, когда он посылает смерть, смертные должны еще благословлять его. Эпидемии, опустошающие мир, гораздо более губительны. Когда Аполлон с серебряным луком выпускает свои стрелы на армии или города, чума и голод собирают целые народы. Разве пастух – злодей, потому что стрижет своих овец, сдирает с них шкуру или ест их? Стадо создано для того, чтобы его ели, люди созданы для того, чтобы умирать, и Калигула, возвращаясь к идеям древних, был богом, полным милосердия, так как он взимал лишь легкую десятину и убивал едва ли несколько римлян каждый день. Это было для него спокойное, безмятежное, невинное убеждение, ведь вселенная находится в руках богов. Его собственные слова выдают чистоту души, проникнутой своим правом. «Помните, – говорил он римлянам, – что мне все позволено против всех». Если он оказывался за обедом между двумя консулами, он смеялся, и когда очарованные консулы спрашивали его, что заставляет его смеяться: «Я думаю, – говорил он, – что одним кивком головы я могу приказать перерезать вам обоим горло». Когда он ласкал одну из своих жен или любовниц, он добавлял с изяществом: «Подумать только, что одним словом я могу заставить упасть эту прекрасную голову». Наконец, в дни сильного гнева он желал, чтобы римский народ имел только одну голову, чтобы отрубить ее одним ударом.

Но что говорил народ? Народ ликовал и заполнял театры: удары проходили над его головой, достигая знатных и могущественных. Молния поражает только высокие дубы.

Однако у божественного императора были и свои затруднения: казна не была неисчерпаемой. За год он потратил пятьсот сорок миллионов, которые скопила скупость Тиберия, и эта сумма эквивалентна нескольким миллиардам в наше время. Несмотря на свою власть, бог не обладал достаточно проницательным взглядом, чтобы обнаружить сокровища, скрытые в недрах земли. К счастью, у него были другие средства, и эти средства были одновременно просты и безупречно логичны. Все люди принадлежали ему, а значит, и их богатства тоже: ему оставалось только брать. Однако он обладал хорошим вкусом и использовал различные методы для захвата имущества своих подданных. То он соглашался симулировать судебный процесс, то приказывал убить тех, кого хотел ограбить, то ограничивался простой конфискацией. Играя в кости с придворными, он вставал, пока они продолжали игру, выходил на порог дворца, отмечал нескольких самых богатых прохожих, приказывал их убить и возвращался, говоря: «Пока вы спорите из-за нескольких сестерциев, я только что выиграл два миллиона». Или же он превращал свой дворец в дом терпимости, строил комнаты, украшенные картинами, достойными Капри, наполнял их честными женщинами и молодыми людьми, которых похищал, а затем отправлял по всему городу своих вольноотпущенников и рабов приглашать граждан к удовольствиям, за которые приходилось дорого платить. В другой раз он объявлял недействительными все завещания, в которых он не был упомянут. Старики переписывали свои завещания, выделяя ему значительную долю. Тут же он отправлял своим благодетелям пирожные, приправленные ядом: все знали об этом, но всё равно ели их.

Время от времени он выставлял на продажу своих старых скаковых лошадей и гладиаторов, вышедших в отставку; самые богатые граждане Рима должны были участвовать в аукционе, и горе тому, кто засыпал: каждое движение головы спящего становилось знаком согласия для остроумного императора, который руководил продажей. Один сенатор проснулся, обнаружив, что по незнанию предложил два миллиона за тринадцать хромых гладиаторов.

Рим истощался, а капризы бога не иссякали. Тогда у него возникла гениальная идея, и он показал, насколько полезной может быть знание истории. Он вспомнил, что Юлий Цезарь управлял Галлией и извлёк оттуда огромные суммы, которые позволили ему купить половину Рима, прежде чем поработить другую половину. Калигула отправился в Галлию и собрал столь же богатый урожай. Похоже, что Галлия всегда имела привилегию предоставлять неисчерпаемые ресурсы для безграничной расточительности; ведь император мог бы также броситься на Африку, Испанию или Сирию. Нет, именно Галлия привлекла его; он использовал те же методы с той же простотой; он даже изобрёл новый способ. Он привёз из Рима мебель старых дворцов, принадлежавшую Августу и Тиберию, опустошил императорскую кладовую драгоценных воспоминаний, которые галлы не могли оплатить слишком дорого.

А что думал римский народ об этих поборах и расточительности? Народ смеялся; это богачи и варвары платили; ему позволяли наслаждаться их добычей.

Справедливо добавить, что Калигула обладал особой изобретательностью и богатством воображения; он был человеком высокой фантазии, с острым умом и манерами юмориста. Для современных людей он не имеет ничего классического, и можно понять, почему он стал героем романтической трагедии. Так, когда он накапливал золото, он любил топтать его босыми ногами и кататься в нём. Он купался в самых редких ароматах, каждая капля которых стоила своего веса в золоте; он требовал блюда, имитированные из чистого золота, пил растворы из жемчуга. Еврей Ирод Агриппа, которого он знал в юности на Капри, вдохновил его на любовь к восточной роскоши. Он носил браслеты, шёлковые одежды, вышитые и усыпанные драгоценностями; иногда он добавлял к этому великолепный доспех, доспех Александра, который он приказал вынуть из его гробницы. Если он прогуливался по морю, то на галере из кедрового дерева, инкрустированной драгоценными камнями: паруса были покрыты великолепными росписями, виноградные лозы обвивали фестоны над палубой, деревья бросали тень, а танцоры и музыканты скрашивали путешествие: это была роскошь Клеопатры.

Калигула имел вкус к строительству, но особенно к быстрому строительству. Памятники должны были возводиться на глазах, иначе беда подрядчикам! Строить и наслаждаться – синонимы для деспота, который хотел бы поглотить время и пространство, как он поглощает мир. Калигула стремился сравняться с Ксерксом и проехать по морю. Он приказал построить мост от Байи до Путеол, длиной в три тысячи шестьсот шагов. Он взял все суда, перевозившие зерно из Сицилии и Египта, связал их попарно, покрыл настилом, а сверху приказал выложить покрытие из полигональных блоков лавы, с тротуарами, чтобы создать иллюзию продолжения Аппиевой дороги. Когда мост был закончен, Калигула первым проехал по нему верхом в золотой накидке, с дубовым венком на голове, с топором – атрибутами завоевателя. На следующий день он триумфально проехал на колеснице; за ним следовали его друзья и преторианцы на других колесницах. Эта процессия имела глубокий философский смысл: это была сатира на великие морские походы и ироничная демонстрация тщетности человеческой славы.

То, что он совершил на море, он захотел повторить на суше. Для этого он предпринял знаменитый поход против германцев, мобилизовав множество легионов. Калигулу считали безумцем, потому что он ограничился тем, что довел их до берега океана и наполнил их шлемы ракушками. Его считали сумасшедшим, потому что он вернулся в Рим как триумфатор, таща за своей колесницей несколько галлов, которых заставил переодеться в германцев. Но он был мудрецом, который пародировал подвиги завоевателей, высмеивал далекие, разорительные, бесцельные и бесплодные экспедиции и давал будущим поколениям уроки, которыми они так и не воспользовались.

Гражданские почести были для него предметом такого же презрения, и, как бог, призванный исправлять людей, он учил их тщетности званий, магистратур и пустых отличий. У него не было другой цели, когда он окружал заботой и почестями своего коня Инцитата. У Инцитата были стражи, охранявшие его сон, у него был собственный дом, он устраивал обеды для знати Рима, и он должен был стать консулом, если бы Калигула прожил дольше. Люди не поняли этого остроумного моралиста, который так ярко демонстрировал тщетность человеческого величия.

А что говорил римский народ? Народ смеялся. Правление Тиберия не было таким веселым. Калигула олицетворял Фантазию на троне: с ним все было непредсказуемо, ново и забавно. Добавим, что этот благодетельный бог имел неистовую страсть к цирковым играм и амфитеатральным боям, был гладиатором, певцом, танцором, возницей. Он страстно любил лошадей: он разбирался в них; он запросто обедал со своими возницами, иногда ночевал в их конюшнях. Его доверенными лицами, друзьями, министрами были известные актеры, в частности некий Апеллес, который по наглости и угодливости не уступал современным государственным деятелям. Все это было еще одним праздником для народа, так что не было причин, чтобы Калигула не правил до конца века, затмив великого Августа и даже популярного Анка Марция.

Вся политика императора последовательна, логична, искренна. Все взаимосвязано; все едино; все оправдано логически. Калигула – дитя природы, или, скорее, искусство лишь дополняет его изысканную натуру. Это тиран в чистом виде! Какая свободная и четкая манера! Какая легкость! Какая глубина! Ничто его не останавливает, ничто не смущает; он никогда не колеблется. Его убеждения непоколебимы; он больше не человек, он бог, и мир – всего лишь игрушка в его руках.

Однако этот непонятый гений однажды ошибся: он совершил ошибку, одну, но роковую, за которую дорого заплатил.

В преторианской гвардии был старый трибун по имени Кассий Херея, который служил под началом Германика. Херея имел хилый вид, тонкий и флейтовый голос. Император каждый раз, когда видел его, насмехался над ним, притворялся, что не верит, что он мужчина, приписывал ему изнеженные и женственные нравы. Он старался дать ему пароль, который вызывал смех у других военных трибунов, например, Купидон, Приап, Венера; он протягивал ему руку для поцелуя с непристойным жестом. В то же время язвительный император оскорбил другого трибуна по имени Корнелий Лабиен.

И вот, господа, это была самая серьезная ошибка, которую мог совершить военный узурпатор. Разрывать законы, оскорблять мораль, презирать семью – это мелочи в определенные эпохи; попирать сенат, игнорировать порядок всадников, грабить богатых, презирать бедных и издеваться над человечеством – это все еще может быть безопасно, когда люди созрели для рабства. Но когда ты существуешь только благодаря силе, когда ты правишь только благодаря верности преторианских когорт, оскорблять тех, кто является хранителем этой силы, бросать вызов мечу, который твоя опора, отчуждать тех, кто твои единственные друзья – это значит обратить против себя самого свой принцип: отречься от своей сущности, одним словом, это значит идти к своей гибели. В тот день Калигула действительно был безумцем.

Действительно, в 41 году нашей эры, 24 января, в час пополудни, в коридоре дворца, когда в амбарах оставалось зерна всего на семь дней, Херея доказал императору, нанеся ему тридцать ран, во-первых, что он не бессмертен, а во-вторых, что не стоит шутить с преторианской гвардией, и отправил его на Олимп, чтобы он уладил с Юпитером вопрос своей божественности и споры о старшинстве.

Воистину, это было досадно. Калигуле было всего двадцать девять лет, и было бы поучительно узнать, как далеко может зайти спокойная дерзость такого совершенного тирана и, главное, терпение народа, так хорошо приученного к ярму.

V. Революция

День смерти Калигулы – это уникальный и торжественный день в анналах римского народа. Когда Херея, Сабин, трибун, и Клемент, префект претория, бросились на улицы Рима, размахивая окровавленными мечами и крича: «Рим свободен!» – это не было пустыми словами. Рим действительно был свободен, и редко в истории революций можно найти столь полное освобождение. Не было претендента на трон, ни законного, ни приемного сына императора; заговорщики не имели никакого плана, и их единственной мыслью была месть; ни одна голова не возвышалась над другими – Тиберий и Калигула скосили маки Тарквиния. Повсюду установилось равенство, рожденное рабством; римское общество было выровнено, подавлено, погружено в мрачное и удушающее спокойствие, подобное поверхности моря перед бурей. Не было нужды опасаться ни героя, ни одного из тех великих людей, которые становятся роковым рифом для наций и заставляют их дорого платить за славу, породившую их.

Это был уже третий раз, когда судьба предоставляла римскому народу возможность освободиться. В первый раз, после смерти Августа, можно было колебаться, ведь в дворце в Ноле бодрствовала ужасная Ливия; во второй раз, при Германике, сам Германик подвел свою судьбу и свою партию; но теперь ничто не могло подвести народ, кроме его собственной воли и собственного мужества. Был двадцать четвертый день января. Стоял холод, но холод не всегда успокаивает южные натуры – безумства современного карнавала и Корсо тому доказательство; естественное возбуждение римлян заменяло им солнце. Материально и морально ничто не мешало взлету свободы.

Первым впечатлением был ступор. Одни говорили, что Калигула жив и хочет испытать тайные чувства своих подданных; другие рисовали будущее в мрачных тонах; самые благоразумные спрашивали себя, кто будет новым господином? Народ не доверял сенату, сенат – всадникам, всадники – народу, а все вместе – преторианским солдатам. Люди собрались в театре, так как это был день представления. Внезапно появилась самая свирепая когорта охраны – германцы, которые едва говорили на языке Рима и знали только императора. В ярости от того, что их господин был убит, они обыскали дворец и город, искали повсюду заговорщиков, убили трех или четырех сенаторов, которых нашли на своем пути, и принесли их головы; они блокировали выходы из театра, угрожая всех перебить. Раздались вопли, мольбы, протесты невиновности, сожаления и похвалы в адрес убитого принца. В конце концов германцы смягчились, бросили головы на алтарь, который мешал их рукам, и, как добрые псы, обезоруженные, вернулись на Палатин. Тут же народ хлынул на улицы и побежал на Форум. Там, полный недавних эмоций, тем более яростный, что он испугался, он захотел отомстить за дорогого и божественного Калигулу, поставщика его удовольствий и праздников, мудреца, который пожирал богатых ради бедных, удовлетворяя основным законам имперской демократии. Уже начиналась реакция. «Убийца Кая? Кто убийца Кая?» – кричали. Тогда галл, Валерий Азиатик, значительная личность, дважды бывший консулом, бросился к трибуне: «Да будет угодно богам, чтобы это был я!» – сказал он в качестве вступления. Эта смесь дерзости и присутствия духа, свойственная его расе, смутила фанатиков. Тем временем сенаторы прибыли; они обещали продовольствие, игры, щедрости: наступила тишина, и когда городские когорты, ненавидящие преторианцев, окружили Капитолий, чтобы защитить сенат, толпа тут же начала аплодировать Херее, которого мгновение назад хотела растерзать.

Но где же всадники? Они бегают туда-сюда, в базиликах, прячутся под портиками. Они беспокоятся: большие дела под угрозой, сбор налогов будет затруднен, их банковские операции в опасности, их спекуляции зерном и маслом могут провалиться; они заботятся о своих интересах и не имеют никакого интереса к общественным делам.

Сенаторы, напротив, были созваны консулами не в курию Юлия, которая напоминала о Цезарях, а на Капитолий, колыбель римского величия. Едва собравшись, они начали говорить, считать друг друга, воодушевляться, опьяняться собственной красноречием, предлагать и принимать самые смелые меры. Они объявили империю упраздненной, отменили почести, возданные императорам, приказали свергнуть их статуи, приговорили к смерти вдову Калигулы и его дочь, которой центурион размозжил голову о стену. После этих расправ, которых громче всех требовали те, кто носил на своих кольцах изображение Калигулы, городским когортам торжественно дали лозунг «Свобода»; все поверили или сделали вид, что поверили, что революция совершена и что родина свободна навсегда. На самом деле ничего не было сделано: души уже приняли форму рабства и больше не способны на серьезные и политические решения. Нужно было не терять целый день на пустые слова, а действовать, и действовать быстро. Нужно было, чтобы сенат призвал к себе все доступные войска, когорты вигилов и городские когорты, состоящие из латинских вольноотпущенников, которым обещали бы награды и военные почести; нужно было провести чрезвычайный призыв всех граждан к оружию, приказать всадникам привести своих лошадей на Марсово поле и провести смотр консулами, вызвать моряков из Остии, отправить приказы флоту в Мизен, назначить надежного командира для армии в Иллирии, которая была ближайшей, чтобы вернуть ее против преторианцев. Нужно было занять народ, вернуть ему действием чувство его политических прав, созвать комиции, немедленно приступить к выборам новых магистратов согласно законам и древним обычаям. Нужно было обещать этой толпе, избалованной ленью и удовольствиями, что раздачи не прекратятся и что провинции, которые питали имперскую казну, будут отныне питать народную казну, отдельную от казны императора. Нужно было написать в соседние муниципии, заручиться поддержкой их магистратов. Нужно было договориться с преторианцами, предложить им крупные суммы для возвращения домой или земли для создания колоний. Если бы они отказались, достаточно было бы закрыть ворота Рима: преторианский лагерь находился за стенами. Конечно, город, в котором проживало более миллиона жителей, мог выдержать осаду девяти тысяч человек до тех пор, пока не набралось бы сил, чтобы уничтожить или изгнать из Италии этих печальных приспешников империи.

Ни одна из этих мер не была принята. Говорили, совещались, но остерегались действовать. Ночь уже наступила, а сенат всё ещё обсуждал на Капитолии, какая форма правления лучше всего подходит для счастья мира. Вернутся ли к империи? Продлится ли республика? Какого хорошего императора можно было бы избрать? У Минуциана и Валерия Азиатика уже даже были некоторые сторонники. Позорное и печальное зрелище, которое учит человечество тому, что происходит с народом, когда он позволяет вырвать из своих рук все политические рычаги! Рим, действительно, пережил три кризиса разной продолжительности, но одинаково губительных. В течение сорока пяти лет под игом Августа он был истощён медленной, скрытой, но верной лихорадкой, а также режимом, который ослаблял его, приучая к отравленной сладости рабства. В течение двадцати трёх лет при Тиберии он был подвержен упадку, всё усиливающемуся угнетению, которое окончательно подавило в нём силу и жизнь, в то время как чрезмерные кровопускания лишали его самой чистой крови. В течение трёх лет при Калигуле он был охвачен безумием, самой яростной неистовостью, бурными потрясениями, которые окончательно разрушили его устои. После семидесяти одного года таких испытаний, возможно, слишком много требовать от человеческой слабости, чтобы внезапно, без подготовки, сказать униженному народу: «Встань, иди и будь достоин свободы».

Свобода – это плод хороших политических нравов; она основывается на честных институтах; её нельзя схватить за волосы, как это делают с Удачей, о которой поют греческие поэты; её нужно подготовить, заслужить, добиться. Так же, как не бывает атлетов без ежедневной гимнастики, как не бывает солдат, способных вынести тяжесть оружия и тяготы войны, без постоянных упражнений, так и для того, чтобы страна была свободной и сохраняла свою свободу, необходима регулярная практика, политическое воспитание, привычка к гражданской жизни и её борьба, постоянное чувство ответственности и забота об общем благе; необходимо, чтобы каждый гражданин бодрствовал, думал, действовал в пределах своих прав и обязанностей; необходимо, чтобы каждое сердце было наполнено тем искренним, спокойным, бесшумным патриотизмом, который не является ни возвышенным усилием, ни минутным порывом, но который циркулирует, как сок в крепком дереве, или здоровье в сильном теле.

Те, кто искренне любит свою родину, кто каждый день трудится ради неё, пусть даже в самой скромной мере, кто ревностно относится к её интересам, её институтам, её чести, кто созерцает её с тем удовлетворением совести, которое является моральным благополучием, – только такие люди способны быть свободными. Для такого народа свобода – больше, чем награда, это справедливость. Но народы, предавшиеся роскоши, алчности, изнеженности, которые, чтобы лучше заниматься своими частными делами или удовольствиями, отреклись от своих прав и вручили меч в руки одного господина, узнают слишком поздно, чего это стоит, и слишком поздно захотят сбросить ярмо рабства, которое является лишь выражением их собственной трусости. После двух поколений не остаётся ни традиций, ни примеров, ни мужества: зрелые люди хуже стариков, молодёжь хуже зрелых людей. Рабство – сестра сладострастия; если у них и нет одинаковых причин, они производят одинаковые эффекты. На этом ложе, полном блеска и очарования, на котором возлегают, суставы деревенеют, мышцы теряют упругость, поясница слабеет. Когда позже появляется опасность, уже невозможно подняться или действовать. Напрасно оборачиваются, напрасно зовут на помощь другие силы – помощи больше нет, опоры больше нет, оружия больше нет. Эгоизм господина, равный эгоизму тех, кто бросил на него бремя своих обязанностей и прав, действовал с огромной силой. Он развязал, оторвал, извратил, разрушил всё, что было связано с политической жизнью; институты, служившие опорой, постепенно были искажены или уничтожены. Административная жизнь заняла место политической; огромная машина раскинула над страной свою искусную, сложную сеть, которая поглощает всё, заменяет собой всё и подчиняется одной руке. Эта рука, рука господина, стоит ей сделать жест – и все механизмы приходят в движение, передают команды друг другу и работают. Великолепная система, которая очаровывает состарившийся народ, усыпляет его, убаюкивает, душит, как плющ душит дуб, который он якобы поддерживает! Материальный блеск, скрывающий моральное убожество! Обманчивый блеск, который заставляет нацию на время забыть о зле, подтачивающем её изнутри! Лживая роскошь, украшающая упадок, пока этот упадок не станет неизлечимым!

Да, римляне в день 24 января преподают миру торжественный и страшный урок. Они свободны по факту, но неспособны наслаждаться своей свободой. Подобно старику, который смотрит на большие мечи, висящие на стене, которые он держал в молодости и которые теперь не решается даже поднять, они бледнеют перед удачей, которая им улыбается. Усилие пугает их, действие заставляет отступать, мысль о том, чтобы самим управлять своими делами, приводит их в замешательство: они чувствуют, что навсегда получили клеймо рабства.

Где Тацит, взволнованный историк, честный патриот, великий художник, который изобразил высшую агонию свободы? Его рассказ утерян, к несчастью для потомства, которое нашло бы в нем столь ясное и философское наставление, что могло бы узнать себя, как в зеркале, и искать в нем лекарство или утешение для своих собственных ран. Добавим, чтобы понять эту эпоху, что римляне всегда были кровожадны, что даже при республике их гражданские войны усугублялись проскрипциями, а при императорах эти проскрипции стали еще более ужасными. Таким образом, произошла ужасающая жатва человеческих жизней. Сенат был обновлен дважды: сначала Цезарем, затем Августом; Тиберий и Калигула настолько его опустошили, что их преемнику пришлось бы его снова восстанавливать. Можно догадаться, что представляла собой политическая аристократия, выбранная рукой господина, и чего она стоила.

Всадническое сословие было уничтожено в той же пропорции и пополнено ставленниками императоров, вольноотпущенниками и интриганами самого низкого происхождения. Их патриотизм соответствовал их честности. Император Клавдий в начале своего правления обнаружил более четырехсот вольноотпущенников, которые проникли в ряды римских всадников. Что касается народа, ленивого, развращенного, корыстного, он был подобен голодной своры, которая не может обойтись без хозяина, который ласкает ее, кормит и дает ей удовольствия охоты. Все было зрелищем, даже казни и преступления, для этой толпы, которой уже не хватало цирка и амфитеатра. Звание римского гражданина было раздано или узурпировано с такой свободой, что настоящих граждан больше не осталось, в то время как завоевание мира сделало родину настолько обширной, что родины больше не существовало.

Так образовалась эта огромная политическая и моральная пустыня, скрываемая величественностью руин и искусными обманами имперского режима, но которая в один день междуцарствия проявлялась во всем своем ужасе. Институты были ослаблены, развращены, разрушены, пока не осталось только две вещи: принцип и сила. Согласие этого принципа и этой силы составляло империю. Принцип – это воля одного человека, который был приравнен к богу; сила – это всегда готовая к бою шпага привилегированных солдат, стоявших у ворот Рима, как враг. Наверху – абсолютный господин, внизу – постоянная армия, которая подчинялась только ему. После смерти императора, то есть принципа, оставалась только сила, то есть преторианцы. Фактически они правили, они были единственными господами, они были десятью тысячами императоров. Они зарезали слишком много сенаторов, чтобы подчиняться закону выживших, тащили на Гемонии слишком много всадников, чтобы не смеяться над всадническим сословием, слишком часто общались с римской плебсой, чтобы верить в права римского народа. Только законы могли бы внушить им какое-то уважение: они даже не знали законов.

Вот что произошло на Палатине, пока сенат обсуждал на Капитолии, а народ ждал на Форуме. Узнав о смерти Калигулы, преторианцы разбежались по улицам, побежали во дворец, встревоженные, возмущенные, яростные. – Кто будет платить нам? Кто будет кормить нас? Кто будет заботиться о наших нуждах и удовольствиях? Обмениваясь тревогами, солдаты начали грабить. Логика могла бы показать им, что после смерти Цезаря они были наследниками Цезаря; но логика не была нужна, чтобы оправдать грабеж в их глазах: они грабили по инстинкту. В темном коридоре, на нескольких ступенях, ведущих к двери закрытой комнаты, висел гобелен, служивший занавеской, за которым виднелись две ноги. Эти две ноги дрожали, в то время как невидимое большое тело шевелило складки гобелена. В этот момент проходил преторианец, чье имя история не достаточно прославила, хотя он дал Риму императора и миру еще один предмет восхищения: этого солдата звали Гратус. Гратус заметил укрытие, подумал, что там скрывается убийца Калигулы, вытащил и обнаружил несчастного, бледного, разбитого страхом, который бросился к его ногам и умолял пощадить его жизнь. Гратус узнал этого странного персонажа, с трудом поставил его на ноги и приветствовал как императора. Его находкой был не кто иной, как Клавдий, дядя Калигулы, Клавдий, племянник Тиберия, Клавдий, игрушка двора и посмешище города, Клавдий, который, конечно, никогда не предполагал, что однажды будет править. Гратус увел его, показал своим товарищам, рассказал, что он сделал; они одобрили, бросили Клавдия, более мертвого, чем живого, в носилки, потому что страх не позволял ему больше стоять, и понесли его на своих плечах, как добычу. Несчастный был настолько бледен и жалок, что прохожие жалели его, думая, что его ведут на смерть. Солдаты отнесли его в свое логово, в преторианский лагерь; там, наполовину смеясь, наполовину серьезно, они посадили его в преторий и приветствовали как императора.

Сенат не воспринял эту новость всерьез; он не верил, что Рим примет того, кого сами императоры отвергли из своей семьи как недостойного. Народный трибун был просто отправлен к Клавдию, чтобы вызвать его в качестве консульского лица и приказать ему явиться на заседание сената на Капитолий. Клавдий, все еще в панике, ответил, что солдаты удерживают его силой, что было правдой. Сенат усмехнулся, самые осторожные почувствовали некоторое беспокойство, скрыли его и продолжили.

Но оставим ночь делать свое дело, ночь, эту плохую советчицу, которая вдохновляет злодеев на великие удары, а честных людей – на великие трусости. Завтра, на рассвете, на Капитолий придет не более ста сенаторов; завтра моряки Тибра, гладиаторы, жители предместий устремятся в лагерь, чтобы приветствовать Клавдия; завтра городские когорты, обескураженные бездействием своих командиров, присоединятся к преторианцам; завтра всадники мудро направятся к сильнейшему; завтра те же сенаторы, которые смеются над претендентом и восхваляют республику, будут у ног Клавдия, и это он будет защищать их от гнева своих солдат.

VI. – Клавдий

Кто же был этот неожиданный правитель, этот приемный сын силы, этот случайный император, этот ставленник солдата Грата, чьим созданием стала горстка наемников? Чего он стоил? Каковы были его заслуги, характер, престиж? Каким было его прошлое? Каким могло быть его будущее?

Он был сыном великого Друза, который обещал Риму свободу; но каким сыном! Он был братом Германика, бесплодного кумира, разочаровавшей надежды римлян; но каким братом! Чтобы судить о нем, мы не будем слушать ни сатириков, ни даже самых достоверных историков; мы прислушаемся к свидетельствам его родственников и признаниям его собственной семьи.

С самого рождения бедный ребенок пережил череду тяжелых болезней, которые подорвали как его здоровье, так и разум; к физическим недугам добавилась слабость ума, и римляне не прощали ни того, ни другого. Его оставили на попечение конюха, который обращался с ним, как со своими животными; сам Клавдий в своих мемуарах жалуется на жестокое обращение этого странного наставника. Когда он подрос, его непривлекательная внешность и глупость не способствовали тому, чтобы завоевать любовь близких. Его мать, Антония, честная женщина и истинная римская матрона, которая в уединении практиковала добродетели и воздержание, сама называла его уродом, позором природы; она использовала его как пример для сравнения, и, когда речь заходила о глупце, добавляла: «Он глупее моего сына Клавдия». Его бабка, Ливия, всегда проявляла к нему спокойное презрение. Что касается Августа, несмотря на уважение, которым он хотел окружить свою семью и семью своей жены, чтобы укрепить династию и придать ей престиж, он говорил о Клавдии с смущением и не решался выставлять его на публику. Он выражает свои опасения в трех письмах, которые Светоний скопировал и из которых я приведу отрывки, ведь всегда интересно узнать мысли Августа. Первое письмо адресовано Ливии:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.