Сергей Капков
Королевы второго плана

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Капков С. В., текст, фото, 2022

© Оформление. ООО «Лингвистика», ООО «Бослен», 2022

Мои великие старухи

Я всегда любил кино и актеров. Родители покупали мне открытки с фотографиями звезд экрана, и по текстам на обороте я учился читать. А потом радостно узнавал этих людей в фильмах. Когда стал взрослее, начал интересоваться биографиями артистов, выписывал журнал «Советский экран», покупал книги о них. А в 1991 году, будучи студентом Московского химико-технологического института им. Д. И. Менделеева, оказался корреспондентом редакции газеты «Менделеевец». Мне показалось, что этого достаточно для знакомства с теми актерами, о которых никогда не читал в прессе и чьих фотографий не было в моей коллекции. Поскольку никакого профессионального опыта у меня еще не было, я подумал, что начинать надо… с бабушек. Они добрые, разговорчивые, не обидят! Так и получилось. Для некоторых моих героинь я оказался единственным журналистом в их биографии. С иными подружился на долгие годы, и эти удивительные женщины стали мне почти родными. Еще не имея четкого представления, что делать с этими интервью, я сочинил легенду, будто собираюсь писать книгу об актрисах старшего поколения. Они верили и рассказывали… А книга выходит только сейчас, спустя ровно тридцать лет с момента моей первой беседы…

Валентина Токарская

Имя Валентины Георгиевны Токарской я узнал не в театре и не благодаря кино, а вычитал в газете «Вечерняя Москва». Заметка была посвящена юбилейному спектаклю Театра сатиры «Молчи, грусть, молчи…». На фотографии артист Юрий Васильев стоял на одном колене перед эффектной зрелой дамой в белоснежном парике. Сразу было понятно, что это настоящая актриса, с интересной биографией, захватывающей историей жизни, удивительным профессиональным багажом за плечами… Так бывает довольно часто: смотришь на человека и сразу понимаешь – о-о-о, да там целая судьба!..

Под фотографией в статье была подпись: «Старейшая актриса труппы В. Токарская». Никогда раньше не слышал эту фамилию, но запомнил. Специально посетил спектакль «Молчи, грусть, молчи…». А уже через год увидел Токарскую на телеэкране. В дуэте с Александром Ширвиндтом впервые на всю страну бывшая звезда мюзик-холла, бывшая пленная, бывшая заключенная ГУЛАГа рассказала потрясающую историю своей жизни. Это был 1991 год, мы только-только узнавали трагические подробности биографий Леонида Оболенского, Зои Федоровой, Татьяны Окуневской, Лидии Руслановой, Вацлава Дворжецкого, Вадима Козина, Эды Урусовой, и каждое новое откровение становилось сенсацией. У Валентины Токарской славы было поменьше, а потому мне не хватило одной передачи, хотелось узнать о ней больше.

Вскоре я дебютировал как журналист в студенческой газете, получил удостоверение корреспондента и посчитал, что имею полное право напроситься к актрисе на интервью. В Театре сатиры мне любезно дали домашний телефон Валентины Георгиевны, и – о чудо! – она согласилась. Наше знакомство продлилось пять лет.

Я написал о ней несколько статей, сделал радиопередачу, а годы спустя – сценарий телепрограммы. Мы часто перезванивались, я бывал в ее маленькой квартирке в Гнездниковском переулке, пересмотрел весь репертуар Театра сатиры и даже сделал фотопортрет для пригласительного билета на ее последний юбилейный вечер. Валентина Георгиевна Токарская стала первой актрисой, которая подарила мне дружбу и дала путевку в профессиональную творческую жизнь.

* * *

Старая женщина с безразмерной дамской сумкой на груди замерла у перехода через Тверской бульвар. В задумчивости она не заметила, как машины остановились и для пешеходов загорелся зеленый свет. Вдруг боковое стекло ближайшей иномарки опустилось и наружу высунулась рука с новенькой десятирублевой купюрой. Поначалу женщина не поняла, что бы это значило, рука же настойчиво сунула десятку ей в сумку. Светофор подмигнул, и машина рванула с места.

«Да я богаче вас!» – придя в себя, крикнула вслед женщина. Но никто ее уже не слышал.

Этот эпизод народная артистка страны Валентина Токарская будет пересказывать потом как анекдот. Чувство юмора не изменяло ей никогда – ни в бурной мюзик-холльной молодости, ни в фашистском плену, ни в сталинских лагерях, ни в глубокой старости, когда актриса оказалась за пресловутой чертой бедности и расположенный рядом «Макдоналдс» ежедневно доставлял ей на дом бесплатные гамбургеры и пирожки. Конечно, Валентина Георгиевна не была богаче владельцев той иномарки, но к своим девяноста годам она уже ни в чем не нуждалась. Неожиданно о легендарной актрисе вспомнили «на самом верху» и начислили президентскую пенсию, присвоили звание народной артистки России. Да и в родном Театре сатиры появились так называемые коммерческие спектакли, за которые неплохо платили. Так что Токарская не жаловалась. Хотя совсем недавно еле сводила концы с концами.

Когда-то Валентина Георгиевна была действительно одной из самых богатых и красивых актрис Москвы, но жизнь посылала ей одно испытание за другим, то балуя щедрыми подарками, то отбирая всё до последней крошки. Эта женщина была трагически одинока. Бог не дал ей ни братьев, ни сестер, ни детей, ни внуков. Друзья с годами уходили. Мужчины, которых она любила, предавали.

* * *

Валентина Токарская родилась в 1906 году в Одессе. О своих родителях она говорила так: «Моя мама была немка, а папа – актер. Моя творческая жизнь началась с того, что мама меня родила и не стала кормить грудью. И мне наняли кормилицу, у которой было очень хорошее молоко, какого сейчас не делают. Поэтому я так долго живу».

Семья переезжала из города в город в зависимости от того, в какой антрепризе отец получал работу. Училась Валентина в Киеве в Фундуклеевской гимназии. В октябре 1915 года гимназию посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна, супруга Александра III и мать последнего русского императора Николая II, и самое первое выступление будущей актрисы состоялось именно перед царствующей особой. Маленькая Валечка читала монолог Чацкого: «Не образумлюсь… виноват…»

«Нас выводили на встречу с ней в рекреационный зал, – вспоминала Валентина Георгиевна. – Правда, не всех. Только тех, кто по блату. Я как раз была блатной, так как не хотела и не любила учиться, и со мной занималась сестра нашей классной дамы. А классная дама сама отбирала учениц, которые пойдут приветствовать царицу, – каждой отводилось место, кто где будет стоять, делать реверанс, и я, благодаря ее сестре, всегда была среди избранных».

Отец, провинциальный актер Георгий Иосифович Токарский, не мог долго оставаться на одном месте, поэтому вскоре бросил семью. Он сколотил труппу актеров-любителей и отправился в поездку по Украине. Одна из «любительниц» стала его новой женой.

Мама Валентины, Елена Николаевна, не работала никогда, поэтому зарабатывать пришлось дочери. Тринадцатилетняя Валечка училась в балетной школе и выходила на сцену в балетной массовке в опере, а иногда танцевала в кино перед сеансами. Когда становилось особенно голодно, Валя шла на рынок менять вещи на продукты.

«С началом Гражданской войны власть в Киеве менялась каждый день – то белые придут, то красные, то зеленые, а то и поляки… – рассказывала Токарская. – Когда пришел Деникин, в городе начался настоящий парад. Солдаты въехали в город на лошадях, их встречали дамы в белых платьях, в огромных шляпах, кидали цветы и обнимали лошадей. Но какие бы “цвета” в Киеве ни появлялись, все обязательно пьянствовали. И, конечно же, по всему городу шли погромы. Маме это страшно надоело, и, когда в Киев пришли немцы, мы уехали в Ташкент».

Там шестнадцатилетняя Валентина вышла замуж за оперного певца Сергея Лебедева. Он был тенор, пел главные партии в «Пиковой даме», в «Паяцах», а она была солисткой балета и вспоминала это время так: «Помню, была очень смешная оплата труда – появились сначала миллионы, потом миллиарды, и каждый день деньги менялись. У меня даже сохранилась афиша, на которой написано, что она стоит пять миллиардов. Если у тебя появлялись деньги, их тут же надо было потратить, потому что завтра всё будет стоить дороже. И так было до 1924 года, пока не ввели червонец, который стал конвертируемым рублем…»

Супруги отправились в Москву на биржу труда, куда приезжали актеры разных жанров, собирались в коллективы и гастролировали по всей стране. Им повезло: они оказались в достаточно солидной труппе с хором и оркестром, и на следующий сезон Токарская с мужем уехали в Новониколаевск. А в середине 1920-х Валентина навсегда покончила с балетом. Танцевала она превосходно, но всегда мечтала петь. На актрису обратили внимание, пригласили в оперетту. Обладая эффектной внешностью и не очень сильным голосом, Валентина играла не героинь, а так называемых субреток или женщин-вамп. Мужу повезло меньше – он долго не мог найти места, уехал в глубинку и стал слать Вале нудные письма с требованием ехать к нему в оперу. Супруга ответила категорично: «Я ни за что не оставлю оперетту, не буду больше танцевать, и, видимо, мы больше не встретимся». Лебедева она не любила. Юной актрисе вскружили голову успех, многочисленные поклонники и внимание со стороны главного режиссера труппы Григория Лирова. Но вскоре она оставила и его. Приглашений было всё больше, качество творческих коллективов – всё выше, Токарской стали предлагать бенефисы. Ее перетягивали из одной труппы в другую, и в конце концов она дослужилась до солидной, престижной оперетты с хором, оркестром, приличным жалованьем и известным режиссером Дмитрием Джусто.

Джусто сделал Валентине предложение, и даже состоялась помолвка. Но Токарской был еще памятен первый неудачный брак. Сергей Дмитриевич Лебедев был старше жены, по-своему заботился о ней, даже издалека давал советы в письмах, пытался контролировать каждый ее шаг. Валентину это тяготило, потому Джусто она отказала, твердо решив, что на первом месте должна стоять если не карьера, то хотя бы деньги. И лишь когда во время гастролей в Баку в Токарскую влюбился местный «хозяйственник», она вышла замуж вторично. У него была своя квартира, и довольная Елена Николаевна – наконец-то появилось что-то свое – в этой квартире осела. Но и этот брак длился недолго: очень разными людьми оказались молодожены. Да и тяга к материальным ценностям в советские годы не приветствовалась властями. «Мужа арестовали за то, что он умел делать деньги», – пояснила однажды Валентина Георгиевна. Ни имя его, ни дальнейшая судьба неизвестны.

Вновь – дороги…

* * *

«В Ленинграде меня нашел знаменитый кинорежиссер Яков Протазанов, – вспоминала Токарская. – Он искал героиню для своих “Марионеток” и приехал смотреть меня. Я исполнила для него танец с веером и спела песенку из оперетты “Розмари” по-английски. Он записал ее на пленку и уехал. А через некоторое время мне позвонили и пригласили на кинопробу. Когда я приехала в Москву и вошла в студию “Межрабпомфильм”, то первое, что услышала, была моя песенка. Ее гнали по радио по всей студии. Думаю, что Протазанову понравилось то, что я спела именно английскую песенку. Он же ставил заграничный фильм. А во-вторых, ему просто надоело смотреть актрис – всех примадонн московских и немосковских».

Токарскую встретили блистательные партнеры – Анатолий Кторов, Сергей Мартинсон, Михаил Климов, Николай Радин, Константин Зубов, Леонид Леонидов, Михаил Жаров, обаятельный звукооператор Леонид Оболенский, тонкий композитор Леонид Половинкин, непревзойденный балетмейстер Касьян Голейзовский, внимательный ассистент режиссера Александр Роу (именно он, а не Протазанов, увидел Токарскую на сцене и рекомендовал на роль Ми).

Шел 1933 год. Валентина Георгиевна была еще совсем неопытной в кино, она ничего не понимала в съемках, где всё надо учитывать: камеру, свет, предполагаемого партнера. Протазанов потом ей так и сказал: «К сожалению, я с вами мало работал».

«Это был очень жесткий режиссер, требовательный, – признавалась актриса. – Он всегда ходил с палкой и вместо “Стоп!” кричал: “Halt!” Я его боялась. И вдруг однажды он дал мне двадцать копеек за одну сцену, которую мы разыграли с Мартинсоном: “Возьмите! Хорошо сыграли”».

Так или иначе, «Марионетки» имели шумный успех. Валентина Токарская стала звездой. Новая протазановская кинокомедия позволила ей ездить по стране с концертами и неплохо зарабатывать. Тогда же кинорежиссер Юлий Райзман собрался снимать детектив о французской шпионке с Токарской в главной роли. Начали работать над сценарием, а с Валентиной Георгиевной стала заниматься дама из французского консульства – обучать манерам, языку, подбирать наряды. Фильм запретили, но дружба осталась. Дама привозила Валентине из Парижа парфюм и наряды, в которых актриса блистала в Москве и сводила с ума советскую богему.

Не сложилась работа и с Михаилом Калатозовым: не утвердили сценарий. Режиссер был увлечен Валентиной Георгиевной и как актрисой, и как женщиной, но она оставалась к нему холодна. Других предложений в кино не последовало. Громко заявив о себе в «Марионетках», Токарская надолго оказалась отлученной от экрана. Она не умела и не хотела играть «девушек полей», а в ее любимом жанре варьете (или просто музыкальной комедии) работали только Александров с Орловой.

Зато актрису пригласили в Московский мюзик-холл, где она мгновенно заняла лидирующее место, слегка потеснив острохарактерную Марию Миронову. При всех своих талантах Мария Владимировна была человеком злопамятным, поэтому обиду затаила на всю жизнь. Много лет спустя, когда Токарскую уже никто не помнил, а Миронову знала вся страна, Мария Владимировна отзывалась о своей коллеге пренебрежительно, говорила, что ставить их на одну творческую ступеньку нелепо. Когда Валентине Георгиевне исполнилось восемьдесят лет, Театр сатиры пригласил на юбилейный вечер Миронову. Она долго отказывалась и только под нажимом сына Андрея всё-таки заглянула на несколько минут и поздравила юбиляршу.

В 1930-е актрисы очень дружили и были в центре внимания всей театральной и околотеатральной публики. Токарская познакомилась с Ильфом, Петровым, Катаевым, Олешей, Никулиным, Зощенко. Это была дивная компания, которая приняла Валентину Георгиевну не только потому, что она была примадонной Мюзик-холла и украшала их общество. Первая красавица Москвы (как ее тогда называли) была остроумной, интеллектуальной и независимой. Она великолепно играла в бильярд, шахматы и преферанс, увлекалась детективами и лихачила на автомобиле. Эти умения сражали мужчин наповал.

Легендой стала история знакомства Токарской с чемпионом мира Хосе Раулем Капабланкой. Валентина Георгиевна оказалась едва ли не единственной женщиной, посетившей шахматный турнир в Москве. После матча она пришла в «Артистический клуб», излюбленное место столичной богемы, где вновь увидела знаменитого кубинца. Директор ресторана неожиданно предложил Капабланке сразиться в шахматы с примой Мюзик-холла. Удивленный чемпион подсел к Валентине Георгиевне за столик и вытащил карманные шахматы. Актриса пошла е2-е4, он ответил е7-е5, она взялась за коня… Капабланка немедленно поднял руки вверх и произнес: «Я сдаюсь!»

Московский мюзик-холл 30-х годов – это очень небольшая труппа: Борис Тенин, Сергей Мартинсон, Владимир Лепко, Лев Миров, Людмила Чернышёва, Ольга Жизнева, Мария Миронова, Эммануил Геллер, Рина Зеленая. Все веселые, озорные, поющие и танцующие. Музыку писал Исаак Дунаевский, пьесы – Илья Ильф, Евгений Петров, Валентин Катаев, Владимир Маяковский, Демьян Бедный. Оркестром дирижировал Дмитрий Покрасс, танцевали знаменитые тридцать гёрлз под руководством Касьяна Голейзовского, приглашались заграничные номера: клоуны, акробаты, чечеточники. Выступали с собственными номерами Сергей Образцов, Григорий Ярон, Леонид Утесов, Изабелла Юрьева, Клавдия Шульженко. Художественным руководителем был Николай Волконский, но труппа почему-то его не признавала. Артистам нравилось работать с пришлыми режиссерами, такими как Николай Акимов. Однако спектакли «Под куполом цирка», «Святыня брака», «Артисты варьете» гремели на всю столицу.

Атмосфера в театре царила такая же сумасшедшая, как и сами спектакли. Об этом времени Валентина Георгиевна отзывалась особенно тепло: «Ну, представьте, как мы каждый день играли “Под куполом цирка”! Посреди сцены стоял фонтан – якобы холл в отеле, и в этот фонтан все падали, потому что кто-то из персонажей бил всех входящих в этот холл палкой по голове. Все летели в этот фонтан, и так повторялось каждый день. У нас был такой бродвейский дух – ежедневно один и тот же спектакль на протяжении трех месяцев. И это до того уже стояло в горле, что нужна была разрядка. И Владимир Лепко нашел выход из положения: когда в этом самом фонтане скапливалось энное количество человек, он доставал кастрюльку с пельменями и чекушку водки и всех угощал. Не знаю, было ли видно это с галерки, ведь театр-то почти тот же самый – сегодняшний Театр сатиры. Правда, нет лож, где сидел Горький и плакал от хохота, достав огромный белый платок. Это была правительственная ложа, но из правительства у нас никого никогда не было. Зато кинорежиссер Александров приходил на спектакль “Под куполом цирка” перед тем, как поставить свой фильм “Цирк”, – пьеса ведь та же. Он несколько раз смотрел наше представление, чтобы не повторить у себя ни эпизода. А я была той самой иностранкой, которую в “Цирке” играла Любовь Орлова. Только там ее звали Марион Диксон, а у нас она называлась Алиной. И всё-таки наш спектакль был смешнее. В сцене со Скамейкиным, которого играл Мартинсон, у нас были не настоящие львы, а собаки, одетые в шкуры львов. Эти замшевые шкуры застегивались на молнии, в последний момент надевались головы, и собаки были безумно возбуждены. Они выбегали, лаяли, кидались на Скамейкина, и это было так смешно, что зрители падали со стульев».

Кстати, Любовь Орлова как-то призналась, что на экране стремилась подражать тому, что делала на сцене Валентина Токарская, так как считала ее своим кумиром. Может быть, это преклонение отчасти и помешало пробиться Валентине Георгиевне на экран. Двум звездам на одном Олимпе было бы тесно, а у Токарской не было такого мужа, как у Орловой.

Тридцатые годы были самыми счастливыми в жизни Валентины Токарской, время шуток, веселья, розыгрышей, смеха и поклонников. В ее уборной из стены торчал большой, толстый гвоздь, на который актриса нанизывала письма зрителей. Были смешные, малограмотные письма, были очень тонкие и изысканные. Один человек писал даже до 80-х годов: начал, когда она играла в Мюзик-холле, и продолжил, когда она вернулась в Москву из Воркуты.

За Валентиной Токарской ухаживали… да кто только не ухаживал! В книге Галины Полтавской и Наталии Пашкиной «Звезды далекой свет немеркнущий… Валентина Токарская»[1] опубликованы фрагменты многих писем, адресованных актрисе поклонниками. В нее были влюблены писатели, музыканты, артисты «больших и малых академических театров», режиссеры – от Акимова до Калатозова.

Кстати, будущий каннский лауреат Михаил Калатозов страшно злился, что Валентина не отвечала ему взаимностью. Его пылкие признания в любви чередовались с горячим кавказским гневом. Говоря о тонкости и чувствительности ее актерской натуры, он тут же ругал возлюбленную за невежественность, незнание поэзии, нежелание читать и писать длинные письма. Он критиковал Валентину за отсутствие требовательности к себе и приверженность «легкому жанру». Вот отрывок из его письма, написанного после закрытия Мюзик-холла: «…Обладая данными настоящего творческого диапазона, вы сами ограничиваете свои творческие возможности, и причина эта, во-первых, – в романтизации этого европейского мистингетовского жанра, со всякого рода фоли-бержевскими трю-ляля. Вы вбили себе в голову, что это ваш жанр, лелеете где-то в глубине сердца “высокие качества” этого искусства. И невозможность, вернее, ненужность этого жанра на нашей сцене создает в вас творческую депрессию, как в девушке, которая всю жизнь искала “героя” своей жизни, так и не нашла, осталась старой девой с истерией на почве половой неудовлетворенности…»

Калатозов со всей своей грузинской прямотой и горячностью бил не в бровь, а в глаз. Валентине Токарской – самоучке, не имевшей в творчестве учителей, читать эти строки было обидно. Она действительно нашла себя в жанре водевиля, мюзик-холла, варьете и в душе осталась преданной ему до конца жизни, до девяноста лет…

Долгие годы считалось, что знаменитый вальс «Ваша записка в несколько строчек», без которого не обходился ни один концерт Клавдии Шульженко, был написан специально для певицы. Но это не так. Поэт Павел Герман подарил его Валентине Токарской. В те годы лирическая песня-воспоминание никак не соответствовала темпераменту жизнерадостной примадонны мюзик-холла. Много позже в ее архиве найдут и бережно сохраненные записки от друзей, и эмоциональные признания поклонников, и веточки засушенных цветов – поэт очень точно предсказал будущие ощущения актрисы. Но тогда она об этом не задумывалась, а наслаждалась жизнью. И петь отказалась. На одном из концертов начинающая певица Клавдия Шульженко пожаловалась на бедность своего репертуара, и Токарская отдала ей свою «Записку». С ней Шульженко стала лауреатом 1-го Всесоюзного конкурса артистов эстрады в 1939 году. Герман очень огорчился.

Спустя годы имя Шульженко гремело на всю страну, а о Токарской почти никто не вспоминал…

Мюзик-холл закрыли неожиданно, в 1936 году. Как говорила актриса: «Кричали, что мы иностранцы, что это не советский театр, кому он нужен?! Извините, каждый день зал был набит битком. Полные сборы! И по воскресеньям два раза аншлаги! Бешеная прибыль государству! Никого это не интересовало. Помещение отдали Театру народного творчества, который через год закрылся, так как никто туда не ходил».

Токарская получила приглашение в Театр сатиры и с этого момента стала актрисой драматической. Что любопытно, открылся этот театр в 1924 году в Большом Гнездниковском переулке, в подвале знаменитого дома Нирнзее, где Валентина Георгиевна проведет последние годы жизни. Затем «Сатира» переехала на Садово-Триумфальную, где позже, в 50-е, откроется «Современник», а театр переберется через площадь в то помещение, где когда-то располагался Мюзик-холл. Так что Токарская вновь вернется на свою самую любимую сцену. Вот такой круг…

Основал и возглавил коллектив Давид Гутман, под свое крыло он собрал превосходных комиков: Федора Курихина, Сергея Антимонова, Павла Поля, Еву Милютину, Рину Зеленую, еще неизвестных Москве Фаину Раневскую, Бориса Петкера, Дмитрия Кара-Дмитриева, пригласил прекрасных драматургов. В репертуаре были скетчи, миниатюры и обозрения, актуальные и вызывающие смех узнавания. Следующий главный режиссер Театра сатиры Николай Горчаков изменил репертуар, сделав ставку на пьесы не только современных драматургов, но и классиков мировой драматургии, он обновил труппу. Три его главных приобретения, три бриллианта – Владимир Хенкин, Владимир Лепко и Валентина Токарская. И хотя в «Сатире», в отличие от Мюзик-холла, Валентина Георгиевна уже не была примой, не являлась женой главного режиссера, не могла диктовать условия, как некоторые другие ее коллеги, она, несмотря на жесткую конкуренцию, была плотно занята в репертуаре и занимала свое место в блистательной труппе. Токарскую ввели в старые спектакли, стали репетировать новые. Были у нее интересные роли: Беатриче в «Слуге двух господ», миссис Хиггинс в «Пигмалионе», героини старинных водевилей и легковесных современных комедий Шкваркина. Но всё это было не то. Тоска по мюзиклам, опереттам и варьете будет одолевать Валентину Георгиевну всю дальнейшую жизнь.

Но любые муки творчества – ничто по сравнению с тем, что принесла актрисе война.

* * *

Тринадцатого сентября 1941 года бригада № 13 в количестве 13 человек с 13 рублями суточных выехала на фронт. Возглавил коллектив директор ЦДРИ Лев Лебедев. В группу вошли два певца, Виктор Мирсков и Надежда Политикина, юная драматическая актриса Руфина Бригиневич, клоун Александр Бугров, цирковое трио музыкантов-акробатов Макеевых – Александр, Валентина и Владимир, аккомпаниатор по фамилии Розенберг. Театр сатиры представляли четверо: Яков Рудин, Рафаил Корф, Рафаил Холодов и Валентина Токарская.

«Помню, мы смеялись над этим роковым совпадением, не зная, что жизнь наша уже раскололась пополам, на до и после этого дня, – вспоминала десятилетия спустя Валентина Георгиевна, комментируя цифру 13 в их судьбе. – Первые дни было спокойно. Выступали в лесу на сдвинутых грузовиках. А в начале октября начались бомбежки. В штабе нам сказали: “Кое-где просочились немецкие танки. Хотите, мы отправим вас домой? Или в тыл?” Мы молчали. Я лично до того трусихой была, что на фронт-то через силу поехала. Конечно, я домой хотела. А Корф, старейший из нас, самый мудрый, заслуженный, говорит: “Неудобно как-то… Что ж мы уедем?.. Мы уж свой месяц доработаем и тогда поедем”. И отправились в так называемый тыл. Вот ведь как бывает, мхатовцы повернули домой – хоть пешком, хоть ползком, но вернулись живы-здоровы. А нас в ту же ночь подняли в землянках, посадили в грузовики и повезли куда-то. Но из кольца вырваться мы уже не смогли…»

Артисты попали в окружение, им пришлось оставить грузовик, бросить музыкальные инструменты, вещи и пробираться сквозь лес пешком. С Владимиром Макеевым произошел психический шок, он выскользнул из рук товарищей, бросился в лес и исчез навсегда. На рассвете 7 октября артисты попали под минометный и пулеметный обстрел противника. Рафаил Холодов был дважды ранен в ногу, Валентина оставалась около него, остальные разбежались кто куда. Токарскую и Холодова взяли в плен, но тут же разлучили, поскольку Холодов сам идти не мог. Много позже выяснится, что Рудин, Мирсков, Политикина, Розенберг и руководитель бригады Лев Лебедев погибли сразу. Руфа Бригиневич, оказавшись одна в окружении, решилась на службу в немецкой концертной бригаде и почти сразу погибла от рук советских партизан, расстрелявших грузовик со свастикой, в котором перевозили артистов. Старейшину Корфа, по легенде, немцы повесили в Ельне, хотя официально он пропал без вести.

Враг наступал настолько стремительно, что, казалось, ничто не в силах его остановить. Пленных было огромное количество, на всех не хватало конвоиров. Когда дошли до деревни Семлёво, Валентина Георгиевна незаметно вышла из колонны. Вскоре она неожиданно встретила семейную пару циркачей Макеевых и клоуна Бугрова. Позднее разыскала в госпитале Рафаила Холодова и буквально похитила его. Тут же уничтожили холодовские документы, где была указана его национальность – еврей.

О тех событиях Валентина Георгиевна впервые рассказала в 1980-е. Андрей Миронов под впечатлением решил поставить спектакль «Прощай, конферансье!», пьесу написал Григорий Горин. Но зрители не знали всей правды, которую актриса открыла лишь в начале 1990-х: «Тут опять в мою жизнь ворвался голод. Копали мерзлую картошку. Старушка, которая нас сначала приютила, теперь выгнала: “Надоели вы мне тут! Сидите у меня на шее! Нечем мне вас кормить, убирайтесь!” Пошли на другую квартиру. А когда вывесили объявление о всеобщей регистрации в управе, мы решили сказать, что работаем артистами, – есть же театр в городе. Можно и с концертами выступать, хоть что-нибудь заработаем. Зарегистрировались. На следующий день пришел немец русского происхождения – из тех, кто уехал сразу после революции, – и предложил показаться ему, представить возможный репертуар. Мы говорим, что нам и надеть-то нечего. “У нас здесь склады есть. Мы дадим вам записку, берите что найдете”. Пошли мы на склад, а там уже кроме марли ничего нет. Я себе подобрала какие-то трехкопеечные босоножки, Валя Макеева помогла сшить из марли бальные платья. Случайно встретили в Вязьме танцевальную пару Платоновых, которая тоже с бригадой попала в окружение. Вместе с ними сделали небольшую концертную программу. Я пела французскую песенку, которую исполнял Мартинсон в “Артистах варьете”, Макеев играл на гитаре, Бугров – на пианино. А Холодов был страшно цепким к языкам, поэтому он почти сразу освоил немецкий и вел у нас конферанс. Выспрашивал, какие у них шутки, выяснял особенности их юмора. Под конец мы все хором пели “Волга-Волга, мать родная”, эту песню немцы знали. Посмотрели нас и разрешили выступать. Со временем мы с ними даже подружились. Они приходили к нам в гости, приносили продукты, сочувствовали. Эти немцы были прекрасны. Они первыми шли воевать – красивые, высокие. Один из них как-то показал нам портрет Ленина – дескать, он партийный, но скрывает. Вскоре весь этот цвет нации погиб, остались хлюпики…»

Однажды к русским артистам присоединился знаменитейший берлинский конферансье Вернер Финк, взял над ними шефство. Фашисты призвали его в армию и самым откровенным способом пользовались его популярностью: достать бензин, боеприпасы и так далее. Отказать ему никто не мог. Финк съездил в Берлин, привез Валентине Георгиевне концертное платье, а также аккордеон, ксилофон и саксофон, выхлопотал артистам паек, и раз в день они получали пищу. Выступали и в русском театре для русской публики. По воспоминаниям очевидцев, Токарскую всегда встречал шквал аплодисментов. Артисты стали неплохо зарабатывать, смогли купить теплую одежду.

В 1942-м Финк уехал в Берлин и не вернулся. «Вероятно, его арестовали, так как он никого не боялся, говорил что хотел и ругал Гитлера», – предполагала Токарская. На самом деле судьба Вернера Финка сложилась счастливо. Известен его афоризм: «Я стою за любое правительство, при котором я не должен сидеть, если я за него не стою». Он прожил долгую жизнь, выступая до последних дней на эстраде и снимаясь в кино.

Бригада попала к другому немцу, который обращался с пленными как с рабами. Началась муштра. С отступлением артистов погнали с собой: Смоленск, Могилев, Гомель, Барановичи, а потом всё дальше и дальше до самой Германии. В Берлине Токарская и Холодов выступали для русских военнопленных, которые были расселены в небольших городах и работали по хозяйству на владельцев земель.

В конце войны кто-то всё-таки донес, что Холодов еврей. Его арестовали. «К тому времени мы с ним были уже, по сути, мужем и женой, – признавалась Валентина Георгиевна. – На все мои вопросы отвечали: “Не ждите, он не вернется”. Я тут же начала бешено действовать: одну свою знакомую русскую девушку, очень хорошенькую, говорящую по-немецки, попросила мне помочь разузнать, где он, что может сделать для него жена. Наконец выяснили, что Холодов в больнице. А попал он туда, потому что был жестоко избит, избит до полусмерти, до неузнаваемости. Начала подавать бесконечные петиции, пыталась убедить их, что Холодов русский, просто он был прооперирован в детстве, что он по происхождению ростовский донской казак. Этой же версии придерживался и Холодов – мы ее заучили еще в Вязьме. В конце концов мы привели двух так называемых свидетелей: одну старую актрису из Смоленска и эстрадника Гаро из Москвы (все почему-то в Берлин попали). Они засвидетельствовали, что знали деда-бабку Холодова, его родителей, что он самый настоящий донской казак, – к счастью, у немцев смутное представление о казачестве! И в апреле 1945-го его всё-таки выпустили».

Полгода они провели в польском городе Жагане – выступали перед солдатами, возвращавшимися на родину. Токарскую за это премировали… аккордеоном.

В Москву артисты попали только в декабре. На улице Горького Рафаил вдруг направился в другую сторону. «Ты куда?» – спросила Валентина. «Домой. У меня жена, семья». «Прощайте, Рафа», – только и сказала она.

Скоро они встретились вновь. На этот раз в пересыльном пункте по дороге в Воркуту…

* * *

Следователь говорил Валентине Георгиевне заученную фразу: «Ну, расскажите о ваших преступлениях». «Каких преступлениях? – не понимала актриса. – О чем он? Что я могла в плену сделать? Я же не героиня. Партизан искать? Я не знаю, где они могли быть. Ни одного партизана в глаза не видела. Кушать мне как-то надо было, у меня есть профессия, вот я этой профессией и занималась, чтобы не умереть с голоду. Если виновата, значит, виновата».

Суда не было, была тройка. 14 ноября 1945 года Токарскую Валентину Георгиевну приговорили к четырем годам – самый маленький срок. А Холодову дали пять лет, потому что ершился: «Как же вам не стыдно? Я столько вытерпел! Меня били!» Ему возражали: «Но ведь отпустили же? Милый, так просто не отпускают! Не может быть, чтобы тебя не завербовали». Докричался до того, что получил лишний год.

Конфискации имущества у Токарской не было. Одному из тех, кто проводил в ее квартире обыск, приглянулся аккордеон, и он в надежде на конфискацию инструмент забрал. На вокзале перед этапом Валентина Георгиевна увидела его вновь: прибежал к поезду и притащил ее аккордеон. Этот человек помог Токарской выжить. В Вологде, в пересыльной тюрьме, начальство страшно обрадовалось при виде музыкального инструмента: «Будешь для нас играть!» – «Но я не умею, – оправдывалась актриса. – Я только на рояле играю». – «Ничего-ничего, все наши музыканты такие!» В этом маленьком лагере вчерашнюю звезду отправили на общие работы – вытаскивать на берег огромные бревна, которые приплывали по реке. Каждый вечер Валентина Георгиевна валилась без сил. Помогла врач, устроила ее в санчасть медсестрой, научила выписывать по-латыни лекарства, ставить клизмы и делать подкожные впрыскивания. Вечерами актриса участвовала в художественной самодеятельности.

Там же, в пересыльном лагере, Токарская во второй раз спасла своего Холодова. Перед тюрьмой был двор, где дальнейшей участи ожидали приехавшие эшелонами из Москвы. Она каждый день бегала туда посмотреть, не привезли ли… И дождалась. Летом 1946-го увидела его, печального и бритого наголо. Побежала к начальству: «Приехал человек, который вам нужен! Он придумает и поставит совершенно роскошный спектакль, создаст невиданную художественную самодеятельность! Снимайте скорее его с этапа и придумайте для него какую-нибудь должность!» И сработало. Рафаила назначили заведующим этой самой самодеятельности, так называемым «придурком». Но ни о каком продолжении романа речи уже не шло. «Прощайте, Рафа!»

Потом на Токарскую пришла заявка из Воркутинского театра. Именно этот театр и стал шансом не погибнуть среди миллионов, умиравших на лагерных работах. Именно там она сыграла свои лучшие роли, о которых в Москве могла только мечтать: Диану в «Собаке на сене», Елизавету в «Марии Стюарт», Ковалевскую в «Софье Ковалевской», Ванду в оперетте «Роз-Мари». Сыграла Джесси в «Русском вопросе», Глафиру в «Волках и овцах», Бабу-ягу в «Аленьком цветочке», играла в спектаклях «Мадемуазель Нитуш», «Вас вызывает Таймыр». Сама поставила две оперетты – «Баядеру» и «Одиннадцать неизвестных». За это начальство выдало ей сухой паек: сахар, крупу, чай и кусок мяса. Работали «без фамилий», заключенных запрещалось указывать в программках и рецензиях.

Окружение было потрясающим: с одной стороны, писатели, актеры, музыканты, знаменитый художник Петр Бендель пишет портрет примадонны, с другой – убийцы и грабители.

Валентина Георгиевна иногда рассказывала про своих «подруг» по ссылке: «Перед тем, как рассадить нас по вагонам, чтобы везти в Воркуту, я попала в комнату без мебели, где сидят воровки. Вижу главную: черненькая, хорошенькая, вокруг нее шестерочки бегают. Я уже ученая, знаю, как надо себя вести: “Девочки, возьмите меня к себе в компанию. У меня есть еда, давайте покушаем вместе”. На меня выпялились, как на сумасшедшую: чего это фраер так себя ведет?! С другой стороны, раз я сама предлагаю, почему бы не пообедать? Сели в кружок, поели. Они остались страшно довольны. Во всяком случае, сапоги не украли. Так и поехали с этой девкой. Играли в самодельные карты, в “шестьдесят шесть” – я всегда была заядлой картежницей! Но если видела, что моя “подруга”, проигрывая, начинала злиться, я незаметно поддавалась ей от греха подальше. Так мы добрались до Воркуты…

Там я как-то сломала ногу, лежала в больнице с другой воровкой. Ее муж ходил на грабежи и обязательно убивал. Он не мог оставить свою жертву живой, потому что считал, что этот человек на него донесет. А она шла за мужем и выкалывала жертве глаза, так как оба были уверены, что последний увиденный при жизни человек как бы фотографируется в зрачках навсегда. Но тут появилась другая девка, которая влюбилась в ее мужа и решила избавиться от нее – подлила ей в вино кислоту и тем самым сожгла весь пищевод. Наш хирург, тоже заключенный, пришивал ей этот пищевод кусочками ее же кожи, делал операцию поэтапно. А кормили ее так: в пупок втыкали воронку, куда лили жидкую пищу. Вот эта мадам тоже со мной дружила. Жуть!»

После срока Валентина Токарская так и осталась в Воркуте, Москву нельзя было даже посещать. Ни родных, ни друзей в других городах у нее не было. А в Воркуте ее все уже знали, дали большую комнату в общежитии, платили жалованье. В отпуск можно было поехать куда угодно, кроме столицы, и актриса ездила в Ессентуки, в Крым, в Прибалтику…

* * *

«Тут мне нагадали, что после всех перемен, которые произойдут со мной в недалеком будущем, меня будет ждать блондин, у которого есть ребенок. Я сказала: если седой может сойти за блондина, пусть ждет, хотя бы и с ребенком. Черт с ним!»

Так в 1948 году Валентина Токарская писала своему любимому человеку Алексею Каплеру. Актриса и драматург познакомились в Воркуте, где лауреат Сталинской премии отбывал срок за то, что крутил роман с дочерью Сталина, юной Светланой Аллилуевой. Каплер, как и Холодов, числился в «придурках» – целыми днями бегал по городу и всех подряд фотографировал. У него была мастерская, которую Валентина Георгиевна посещала тайком, зная, что может поплатиться за это пропуском. В Каплера нельзя было не влюбиться. В Токарскую – тоже. Роман вспыхнул мгновенно.

Отсидев пять лет, Алексей Каплер отправился в отпуск и нарушил предписание – заехал в Москву. Его тут же арестовали и дали еще один срок. Отправили в Инту на общие работы. Он был на грани отчаяния, писал, что готов покончить с собой. Спасли его только письма Валентины:

«Я боялась, что ты не выдержишь удара. Но судьба сжалилась надо мной, сохранила тебя для меня, и, если тебя хоть капельку греет, что ты имеешь преданного на всю жизнь человека, ты будешь держаться, и верить, и надеяться на лучшие дни. Что касается меня, то я живу только этим – увидеть тебя!..»

Алексей Яковлевич был видным, любвеобильным мужчиной, о его романах ходило множество историй. Родственники Каплера не воспринимали Токарскую всерьез, называли ее «воркутинской половинкой» и «заначкой». Лагерные друзья опасались, что слухи об их глубоких чувствах и серьезных отношениях дойдут до Москвы. И только после произошедшего с ним несчастья каждому стало ясно, что теперь Заначка окончательно вступает в свои права.

«Я ни разу, ни одной из них не сказал даже в порядке шут- ки, даже из приличия ни одного ласкового слова, а не то чтоб там “люблю”, – писал Каплер Валентине о своих увлечениях. – Потом произошла у меня в жизни самая настоящая революция – это ты. И я к тебе не только не успокаиваюсь, но с каждой минутой всё больше люблю, всё больше привязываюсь, всё больше ценю. И я даже подсознательно совершенно не представляю себе жизни без тебя…»

Вновь встретились они в 1953-м, когда умер Сталин, и сразу расписались. А в 1961 году развелись. Первые годы жили на деньги Токарской. Ее с радостью приняли на работу в Театр сатиры, что было редкостью: далеко не всех репрессированных ждали в родных коллективах. Каплеру работы не давали. Наконец заказали сценарий фильма «За витриной универмага», где главную роль он писал для жены. Но, конечно, с ее «подпорченной биографией» Токарской не позволили сыграть директора фабрики по пошиву костюмов. Да и внешне она не очень походила на советскую героиню.

Постепенно жизнь налаживалась, оба стали хорошо зарабатывать, купили дачу, машину, а потом и машину для Валентины Георгиевны. Она сдала на права и даже проехала за рулем два раза. Второй раз угодила в кювет и машину тут же продала.

Последние три года их брак существовал лишь формально. Валентина Георгиевна узнала о романе мужа с поэтессой Юлией Друниной и ушла от него. Каплер пытался сохранить дружеские отношения, писал ей отовсюду о своих творческих планах, постановках, поездках. Сначала делал вид, будто ничего не произошло, потом умолял смириться с его новой жизнью и в память о перенесенных испытаниях остаться близкими людьми. Токарская не отвечала на письма и бросала телефонную трубку.

Валентина Георгиевна всегда знала, что Каплер человек неверный. Она предполагала, что их брак может быть недолгим. Дочь Сталина Светлана пыталась вернуть «Люсю», даже приходила к Токарской в театр, когда та вернулась в Москву. По воспоминаниям Светланы Иосифовны, актриса ответила ей: «Не обольщайтесь. Он всегда был неверным человеком, это такая натура…» Разрыв Валентина Георгиевна переживала очень тяжело. Ее коллега по театру Нина Архипова утверждала, что она была близка к самоубийству.

После развода Алексей Яковлевич предложил жене поделить квартиру и дачу, но Валентина Георгиевна оставила ему всё и вновь оказалась одна. Теперь уже навсегда.

Своя квартира у Валентины Токарской появилась только под старость. До войны (да и после) почти все артисты, даже самые знаменитые, жили в коммуналках. Будучи звездой Мюзик-холла, Токарская поселилась у костюмерши Раисы Белозеровой, затем получила комнату на Тверском бульваре, потом переехала в Оружейный переулок, а после возвращения из ссылки вновь оказалась на улице.

Раиса, или, как называли ее все в окружении Валентины Георгиевны, Райка, оказалась в жизни актрисы единственным близким человеком. Она была самым преданным другом. Когда Токарскую сослали в Сибирь, Раиса устроилась проводницей и возила ей продукты, одежду, книги. Потом стала курьером между Валентиной и сосланным в Инту Каплером. Раиса вывезла в Москву весь его архив, а ему возила передачи и спасительные письма от Валентины. А после их разрыва актриса вновь пришла жить к подруге.

Когда Валентина Георгиевна наконец получила отдельную квартиру, Райка готовила еду, убиралась, помогала по хозяйству. Актриса составила на нее завещание, но Раиса Белозерова скончалась раньше.

Они и после смерти вместе. Их прах помещен в одну нишу в Донском колумбарии…

* * *

В 1956 году Валентина Токарская снялась в кино – сыграла шпионку Карасеву в первом советском детективе «Дело № 306». Фильм, говоря современным языком, стал блокбастером. Детектив, а тем более экранный, в СССР был большой редкостью. В «Деле» присутствовали все необходимые для этого жанра атрибуты: стрельба, погони, шпионские пароли, разоблачения. Был обаятельный, симпатичный следователь – Борис Битюков, мудрый милицейский начальник – Марк Бернес, очаровательная, взбалмошная блондинка – Людмила Шагалова и опасная шпионка, работавшая в аптеке под именем Карасевой Марии Николаевны. На самом же деле звали ее Магда Тотгаст. Она же Фишман, Ованесова, Рубанюк, Иваниха. Впервые с советского киноэкрана прозвучали слова: «На пушку берешь, начальничек? Не выйдет!» И произнесла их именно Валентина Токарская, игриво закрутив на лбу локон и выпустив в Бернеса струйку папиросного дыма.

Фильм посмотрели десятки миллионов человек, причем неоднократно. «Пирамидон в порошках есть? Тогда дайте в таблетках. Две пачки. И одеколон “Лесная вода”», – цитировалось повсюду к месту и не к месту.

Токарскую вспомнили не все, ведь после «Марионеток» прошло двадцать лет, и бывшая звезда, конечно же, изменилась. Зато теперь ее узнавали повсеместно. Особенно – на фоне слухов и сплетен о недавней отсидке. Любопытно, что критики картину разгромили, досталось и исполнителям главных ролей. Похвалили только Токарскую.

«Почему режиссер Рыбаков пригласил вас на эту роль?» – спросил я ее однажды. Валентина Георгиевна задумалась, а потом ответила: «Я только вернулась из заключения, и режиссер, видимо, решил, что я буду правдива в этой роли. Да и самой мне было очень интересно сыграть такую героиню, ведь я очень люблю детективы».

Никто не знает, что Токарская даже занималась самиздатом детективов, которые в СССР почти не печатали. Студенты переводили на русский Чейза, Агату Кристи, многих других мастеров этого жанра, а Валентина Георгиевна сама печатала на машинке тексты на папиросной бумаге с тремя-четырьмя копирками, относила их в типографию, где листы сшивали и помещали в обложку. От всего процесса актриса получала ни с чем не сравнимое удовольствие.

Кинематограф больше не баловал Токарскую хорошими ролями. Было лишь несколько эпизодов, самый яркий из которых – в картине «Испытательный срок». Токарская в образе эффектной и томной крупье ходила между игорных столов и величественно-монотонно возвещала: «Делайте ставки, господа!» И вновь зрители ее заметили, и вновь ей стремились подражать, потому что к этой актрисе, как ни к какой другой, подходит словосочетание «яркая индивидуальность». А еще критики применяли к ней такой термин, как «изысканная утонченность». Валентина Георгиевна и на сцене, и на экране играла преимущественно иностранок и женщин-вамп с утонченными манерами и неповторимым шармом.

«Положение человека, бывшего в годы войны на территории Германии, а потом угодившего в сталинскую ссылку, не позволяло Токарской выдвинуться на первый план, – писала в книге “Валентин Плучек. В поисках утраченного оптимизма” многолетняя помощница худрука Театра сатиры Галина Полтавская. – К ней нельзя было привлекать особое внимание, ее долго замалчивали, о ней не писали, про нее не рекомендовали говорить…» Может быть, поэтому и не снимали в кино. Но в театре всё равно не забывали, любили, давали небольшие роли, которые Валентина Георгиевна играла всегда блистательно, с выдумкой.

Говорят, что Токарская была лучшей Марселиной в советско-российской истории спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Безусловно, Татьяна Пельтцер тоже была хороша, но она трактовала этот образ со своей излюбленной бытовой характерностью, Токарская же наделила героиню присущими ей манерами гранд-дамы, с которыми севильская ключница смотрелась особенно иронично. Однако исполнитель роли Фигаро Андрей Миронов по настоянию мамы добился того, чтобы в первом составе и на всех ответственных спектаклях Марселину играла именно Пельтцер.

В труппе звездного Театра сатиры Валентина Токарская занимала особое место. Не имея почетного звания, она тем не менее никогда не перечислялась наравне с другими «незаслуженными», что называется, через запятую. Все знали, что это легенда, достояние, великий талант. За глаза ее звали графиней. Из любого пустячка Токарская делала шедевр. Ее Лунатичке в феерическом «Клопе» посвящали отдельные статьи и стихотворные оды, она была очень смешной Фимой Собак и Еленой Станиславовной в «Двенадцати стульях», эксцентричной Сурмиловой в «Гурии Львовиче Синичкине», а сексапильная княжна Павликова из «Обнаженной со скрипкой» сводила с ума зрителей-мужчин.

Если актриса долго не получала новых ролей, она подходила к Валентину Николаевичу Плучеку и требовала ввода в массовку: «Вы только позвольте мне выйти на сцену, а дальше я сделаю всё сама». Плучек восхищался Токарской, но выпустить ее в массовке боялся: понимал, что Валентина Георгиевна невольно сосредоточит всё внимание зрителей на себе. Токарская поистине была человеком-театром.

Как уже говорилось, в героинях Валентины Георгиевны не было никакого быта, а была несколько изломанная манера, которая завораживала, несмотря на возраст. Поэтому неожиданной и для зрителей, и для самой актрисы стала роль деревенской бабки Секлетиньи в спектакле «По 206-й…» Василия Белова. Ее старушка оказалась простой и хитроватой одновременно. Секлетинья искренне любила своих односельчан, безропотно подставляла голову под ножницы мальчишек и так же безропотно ехала в райцентр на заседание суда, где путалась в показаниях, защищая непутевых мужичков. «Сколько в ней тепла и юмора! – писал знаменитый критик Юрий Дмитриев. – И никак нельзя понять, действительно ли она так уж глуха или притворяется тугоухой, когда это ей выгодно. Без преувеличения поставим эту старуху – по бытовой правде, душевности, глубине, человеческой характерности – в один ряд со знаменитыми старухами Малого театра В. Н. Рыжовой и М. М. Блюменталь-Тамариной. Похвала очень высокая, но заслуженная. Секлетинья – Токарская в большой степени помогает созданию в спектакле атмосферы деревенской жизни».

Эту роль Валентина Георгиевна очень любила. Телевидение, увы, обошло вниманием этот спектакль, как и многие другие, где играла Токарская. К счастью, сохранились несколько постановок, которые сегодня можно увидеть в интернете: «Обнаженная со скрипкой», «Интервью у весны», «Наследники Рабурдэна» и «Эцитоны Бурчелли», а также одна из самых известных постановок театра «Маленькие комедии большого дома», в которой была занята чуть ли не вся труппа. Там актриса играла роль Киры Платоновны – старой пианистки из ЖЭКа, преданной домоуправу Шубину, которого с блеском играл Анатолий Папанов. Когда все жильцы разбежались по своим делам и мечта Шубина организовать хор рухнула, Кира Платоновна осталась рядом и предложила расстроенному мечтателю спеть дуэтом его любимую песню «Пой, ласточка, пой». После премьеры на программке постановщики спектакля Ширвиндт и Миронов написали: «Дорогая Валентина Георгиевна! Спасибо за тонкую, мягкую и очень трогательную игру как на пианино, так и в сцене. Спасибо за всё!»

* * *

Киношники вспомнили о Валентине Токарской после рождественской телепередачи Эльдара Рязанова из Дома ветеранов кино, в 1991 году. На встречу со старейшинами пришли самые известные и популярные артисты театра и эстрады. Среди приглашенных был и Александр Ширвиндт. Его напарник – Михаил Державин – не смог приехать, и Ширвиндт взял на съемку Токарскую. Валентина Георгиевна с присущим ей юмором вкратце рассказала свою биографию, а затем спела старинную кабацкую песню «Мой милый Джон». Успех был фантастическим. Актрисе шел восемьдесят шестой год.

«После этого меня пригласили сразу три молодых кинорежиссера, – рассказывала Валентина Георгиевна. – В одном фильме я должна была сыграть старуху-убийцу из семнадцатого века. Действие происходило в старом замке, моя героиня принимала постояльцев, убивала их и делала чучела. На съемки другого фильма надо было ехать в Одессу, и я отказалась из-за дороги. Третий фильм – “Вино из одуванчиков” по Брэдбери. Везде – главные роли. Но вышло так, что на первой же съемке после восьми часов непрерывной работы у меня от перенапряжения лопнули глазные сосуды, и я чуть не умерла. Так что все режиссеры перепугались: “Помрет старуха на площадке, потом за нее отвечай…” А на съемках “Вина из одуванчиков” я попросила разрешения надеть очки – у меня опять было плохо с глазами. Мне не разрешили, пришлось отказаться. Так что, если эпизод какой сыграть – пожалуйста, а главную роль я уже не потяну».

В жизни актрисы появилась энергичная однофамилица, режиссер Вероника Токарская. Плодом их совместных усилий стал документальный фильм «Валентина Георгиевна, ваш выход!» Вероника сумела отыскать в архивах уникальные кинокадры из спектаклей не только Театра сатиры, но и Мюзик-холла. Только с самой героиней ей пришлось нелегко. Валентина Георгиевна, как личность неординарная и всесторонне одаренная, активно вмешивалась в творческий процесс, порой капризничала, хотя в итоге выполнила всё точно, как требовал режиссер. Фильм получился пронзительным, трогательным и содержательным.

После успешной премьеры женщины задумались о постановке спектакля по рассказам Агаты Кристи – Валентина Георгиевна лелеяла мечту сыграть мисс Марпл. Но этот проект, к сожалению, не реализовался.

Переломным для Валентины Георгиевны стал 1993 год. Первого июня указом президента Токарской было присвоено звание народной артистки России. Сразу, без заслуженной! Вскоре ей была назначена знаменитая президентская пенсия, ее стали буквально разрывать на части журналисты и администраторы телепередач, готовилась к печати книга «Театр ГУЛАГа», включающая воспоминания актрисы о жизни в плену и лагере. У нее проснулся интерес к жизни – ей вновь захотелось жить красиво, талантливо. Она подолгу задерживалась у витрин роскошных универмагов на Тверской, вызывая недоуменные взгляды избалованных продавщиц. Она могла позвонить своей подруге Ирине Михайловне и предложить поехать на новую ярмарку в Коньково, «которую стали часто рекламировать по телевизору», – и они ехали. Валентина Георгиевна неутомимо шествовала по бесконечному ангару, примеряя каждую приглянувшуюся «шмотку» от соломенной шляпки до брюк.

К юбилею Театра сатиры Токарская подготовила музыкальный номер. Десять лет она не играла премьер и теперь расцвела, распрямилась, помолодела, повеселела. Ее номер искрился юмором. Она – Нинон, знаменитость Парижа. Он – Джон, танцовщик кабаре, мулат в красном фраке. У них быстротечная, бешеная и обреченная на трагический финал страсть, которую виртуозно разыгрывали восьмидесятивосьмилетняя Валентина Токарская и двадцатипятилетний Михаил Дорожкин.

Наконец, Токарской дали роль. Как она волновалась! Сначала, по просьбе Плучека, молодой режиссер Михаил Зонненштраль начал репетировать с ней «Гарольд и Мод», но работа не шла, Михаилу не нравилась пьеса. Немного погодя к юбилею Ольги Аросевой было решено поставить спектакль «Как пришить старушку» по пьесе Джона Патрика «Дорогая Памела». И тут Зонненштраль предложил Валентине Георгиевне роль врача страховой компании, переделанную с мужской на женскую. Токарская моментально загорелась. Это же эксцентрика! Гротеск! Лицедейство! Начала что-то придумывать. Ее старуха стала глуховатой, кривоногой, медлительной, но в то же время кокетливой и плутоватой. Она была не прочь пофлиртовать с мужчиной и подчеркнуть старость другой женщины. Актриса появлялась на сцене настоящим пугалом, вызывая восторженные аплодисменты зрителей и лишний раз доказывая, что не боится выглядеть смешной и нелепой. А диалог с Евгением Графкиным – обаятельным жуликом Солом Бозо – мог бы стать законченным эстрадным номером. В ходе медосмотра старуха неожиданно обращала внимание на импозантного мужчину в халате и начинала заигрывать с ним, а тот моментально включался в игру, и этот фарсовый флирт доводил зрителей до безудержного хохота.

Валентина Георгиевна волновалась, как девочка, и была счастлива, получив похвалу из уст главного режиссера театра Валентина Плучека.

Почти одновременно со «Старушкой» состоялась премьера «Священных чудовищ» – бенефиса Веры Васильевой. Токарская появлялась в нем на мгновение, за полминуты до поклонов. И вновь – та же история. Все газеты иронизируют, ругают, критикуют, и все в один голос заявляют, что смысл и шарм всей пьесы проясняется лишь за минуту до ее окончания, с появлением на сцене старейшей актрисы труппы.

В канун девяностолетнего юбилея Токарская получила Орден Дружбы – первую и последнюю правительственную награду. Валентина Георгиевна всерьез задумалась о бенефисе. Взяв за основу свой предыдущий юбилейный вечер, она попросила Александра Ширвиндта поставить нынешний. Приятельницы пытались отсоветовать: «Ну кому вы сейчас нужны? Зачем вам это? Кто придет? Давайте лучше встретимся в кругу друзей, коллег. И потом, у вас же по всем документам день рождения аж в декабре, и всю жизнь мы отмечали его в декабре, а тут вдруг вам стукнуло в голову собирать именно в феврале…»

С днем рождения актрисы и правда вышла целая история. Валентина Георгиевна родилась 3 февраля 1906 года, но после лагерей решила омолодиться. В смысле изменить дату рождения, как это делали многие ее коллеги-звезды. При замене паспорта она поменяла день рождения на 21 декабря, а год изменить постеснялась, посчитала, что это будет слишком наглым обманом с ее стороны. Что ей дали эти десять месяцев – непонятно, она и сама не могла объяснить. И только начиная с восемьдесят восьмого дня рождения Валентина Георгиевна стала отмечать его в феврале. Конечно, накануне юбилея в театре очень удивились, но Валентина Георгиевна была непреклонна: «До декабря я не доживу!» В результате праздник состоялся в Доме актера в апреле.

Зал был переполнен. В проходах стояло с десяток телекамер. Море цветов. Вечер всё никак не начинался. Как оказалось, Валентина Георгиевна перед выходом на сцену обнаружила, что забыла накрасить ногти. Она вновь присела к зеркалу и с достоинством принялась за дело. «Я тебя убью!» – закричал Ширвиндт, но актриса не обращала внимания ни на кого: она не могла себе позволить оскорбить зрителей столь немаловажным упущением. Потом ее подхватил на руки кто-то из мужчин и помчался по узенькой лестнице к сцене, а Токарская всю дорогу кричала: «Осторожно, не смажьте мне лак!»

Заиграла музыка, молодежь театра запела песенку про Парагвай из «Марионеток», из-за занавеса вышла Токарская в белом платье от Вячеслава Зайцева, грациозная и женственная. Зал встал. Она рассказывала, пела и танцевала весь вечер. Такого девяностолетнего юбилея еще никто не видел. «Я очень благодарна всем, кто пришел на эту встречу, – сказала Валентина Георгиевна, прощаясь с залом. – Поскольку это мой последний юбилей, я хочу признаться, что я вас очень люблю, люблю всех зрителей и надеюсь, что еще что-нибудь да сыграю». «Почему это твой последний юбилей? – спросил Ширвиндт. – Куда ты собралась? Помнится, десять лет назад, когда мы отмечали ее восьмидесятилетие, она тоже обещала, что это последний раз…»

Всё вышло именно так. Валентины Токарской не стало в ночь с 30 сентября на 1 октября 1996 года.

* * *

Мимо дома Нирнзее я прохожу довольно часто. Первый московский «тучерез» с колоссальной историей неизменно привлекает мое внимание, наплывают воспоминания – всматриваюсь в дверное стекло подъезда, пытаясь разглядеть огромный холл, проследить путь к лифту, мысленно подняться на шестой этаж… В памяти – ее маленькая квартирка без кухни, комната, поделенная шкафом, стеллажи с книгами и пластинками, портрет Валентины Георгиевны кисти Петра Бенделя, круглый стол посередине, за которым сидит скромная старушка с короткими белоснежными волосами, в теплом синем халате. В ней сложно признать актрису, готовую надеть роскошные туфли на высоком каблуке, наклеить длинные ресницы, накинуть на плечи мантию с блестками и спеть «Вино и мужчины – моя атмосфера, приют эмигрантов – свободный Париж!»

«Мой дружок пришел! – встречает Валентина Георгиевна. – Давно не заходил. Где же вы берете такие цветы, которые могут стоять неделями?» А это были обычные кустовые хризантемы – единственные цветы, доступные по цене для студента начала 1990-х. То ли Токарской дарили исключительно дорогие букеты, то ли она хотела сказать мне что-то приятное, но почему-то она всегда очень радовалась хризантемам.

О ней все вспоминают только теплым словом, ведь несмотря на тяжелейшие испытания, Валентина Георгиевна ни разу никого не оскорбила, ни о ком не отозвалась плохо. Свою жизнь она прожила с достоинством, до последних дней оставаясь женщиной, звездой, графиней.

Была ли она счастлива на закате жизни?

В первую нашу встречу, в феврале 1992-го, Валентина Георгиевна сказала: «Если у меня что-то очень сильно болит, так болит, что я не могу терпеть, и вдруг эта боль меня отпускает – для меня это счастье». Но как она расцвела потом! Новые роли, новая слава, она вновь ощутила себя нужной.

А еще… Валентина Георгиевна как-то призналась, что искренне считала себя трусихой. Но можно ли с этим согласиться, когда думаешь о мужестве, с которым она боролась за жизнь и Холодова, и Каплера, а потом переживала их предательство? На такое способны только очень сильные, очень смелые женщины. Женщины, умеющие по-настоящему любить…

Мария Виноградова

Сначала был голос.

Этот голос я слышал в десятках рисованных и кукольных мультфильмов – от «Ежика в тумане» до «Простоквашино».

Потом я стал узнавать Марию Виноградову даже в самых крохотных эпизодах, как, например, в «Гараже».

Познакомились мы с Марией Сергеевной совершенно случайно. Это был 1992 год, я пришел на какое-то мероприятие в Театр-студию киноактера. Зал был полон. Вдруг я заметил в проходе маленькую женщину, которая тщетно искала свободное место, и узнал Виноградову. Она не привлекала внимания, не требовала у администрации немедленно усадить ее и в итоге встала у стены. Я поднялся и пригласил ее занять мое место, Мария Сергеевна категорически отказалась и куда-то исчезла. Мероприятие оказалось скучным, я через какое-то время вышел из зала и снова увидел Виноградову. Она ходила по фойе в ожидании кого-то или чего-то. Мы познакомились, и я попросил номер ее телефона.

Мария Сергеевна стала моим талисманом. Первая статья в «Вечерней Москве», первая передача на радио «Эхо Москвы», первая творческая встреча – всё связано с ней. Я любил ее искренне и так же искренне был благодарен ей за внимание и терпение – Муся, как ее звали все, подолгу и с удовольствием рассказывала о профессии, о коллегах. А еще она, в отличие от многих, умела слушать. Обожала вкусно и много готовить, угощать. Муся познакомила меня со своими друзьями по актерскому цеху, с которыми и я подружился на многие годы. Плохого слова о ней ни разу не сказал никто: она была добрым и, несмотря на болезни и бесконечную занятость, безотказным человеком. Даже после двух инфарктов Муся могла по первому зову отправиться в глушь на встречу с детьми. Чаще всего бесплатно.

Ее вел кураж, поэтому особенно легко Виноградова чувствовала себя в мультипликации, где главенствовали перепады настроения и актерское хулиганство. Знаменитейшие актрисы мирового кино заговорили на русском языке тоже благодаря Виноградовой. Это и Одри Хепбёрн, и Ева Рутткаи, и Джина Лоллобриджида, и Элизабет Тейлор, и Мари Тёрёчик, и Софико Чиаурели.

«Самая народная незаслуженная артистка», – говорили о Виноградовой режиссеры до того, как она получила свое первое и единственное звание. Мария Сергеевна переиграла сотню домработниц, уборщиц, кастелянш, контролерш, старушек и деревенских теток, а в конце восьмидесятых неожиданно появились большие, необычные для нее роли: хранительница антиквариата Эмма Марковна в детективе «Бабочки», забитая мужем-алкоголиком баба Варвара в трагифарсе «Сам я – вятский уроженец», бывшая капиталистка Федосья в «Ближнем круге». Даже эпизоды выделялись нестандартностью, философским гротеском.

Ниже приведены отрывки из наших бесед 1992–1995 годов, которые я позволил себе представить в форме монолога Марии Виноградовой.

О детстве

Родилась я в 1922 году на Волге, в городе Наволоки, что в Ивановской области. Родители мои были очень душевными людьми, они принимали всех, кто бы к ним ни зашел. Я росла самой маленькой, и поэтому меня все в семье воспитывали. К тому же я была очень озорной. Меня даже прозвали Маша-коза, потому что однажды я перепрыгнула через забор в чужой огород, и там меня так боднула коза, что я вылетела обратно. А когда я уже училась во ВГИКе, за мой неуемный характер меня все называли Мухой. Я часто всех копировала, пародировала – любила это дело. Не знаю, осталась ли я такой же веселой до сих пор, но, во всяком случае, стараюсь.

Как все, училась в школе, занималась в кружках. У меня был мальчишеский голос – альт, и в хоре взрослых я обычно запевала: «Каховка, Каховка, родная винтовка!..» или «Дан приказ ему – на запад…» В те времена это модные песни были. А какой у нас был хор! Мы с ним всю Ивановскую объездили, не раз дипломы получали. И танцевала я хорошо, особенно цыганочку.

О ВГИКе

Мне всегда хотелось выступать. Впервые я вышла на сцену в детском саду, читала стихотворение о Ленине. На меня нацепили громадный бант и вытолкнули к зрителям. Потом я участвовала в каких-то конкурсах самодеятельности и в конце концов поехала в Москву поступать во ВГИК.

В 1939 году курс набирал Лев Владимирович Кулешов. Я приехала буквально в последние дни. Не скажу, что очень волновалась: на сцене я уже не раз побывала, поэтому чувствовала себя раскованно. Да и жюри смотрело таким, я бы даже сказала, приветливым взглядом. Наверное, потому что я была очень смешной (хотя сама я так не считала). Я решила прочитать «Ворону и лисицу» Крылова. Как потом выяснилось, все читали «Ворону и лисицу». И не успела я раскрыть рот: «Вороне-где-то-Бог-послал…», мне говорят: «Стоп!» Думаю: «Провал». «Что вы будете читать из поэзии?» – «Стихи о советском паспорте!» – снова как все.

По комиссии пошел шорох, начали улыбаться. Но я тем не менее, вытянув руку вперед, воскликнула: «Я волком бы выгрыз бюрократизм!..» Меня опять остановили и засмеялись. Когда я начала «Легенду о Данко», комиссия решила переключить меня на музыкальную тематику: «Простите, а вы поете?» – «А как же! Конечно пою!» – «А “Кукарачу” знаете?» – спросил Кулешов. – «Слов не знаю, а мотив – пожалуйста, напою».

Про себя думаю: «Раз уж валюсь, надо как-то самой себя вытаскивать» – и во всё горло начинаю: «А-ля-ля-ля-ля! А-ля-ля-ля-ля!..»

Тут все и покатились со смеха. Потом попросили сделать этюд, после чего поинтересовались: «А танцевать вы умеете?»

В жюри сидел концертмейстер Дзержинский, так я прямо к нему и обратилась: «Вы “Калинку-малинку” знаете?»

Это только я по своей наивности могла спросить. Он интеллигентно ответил, что знает.

«Ну, тогда подыграйте мне, – заявила я и пошла по кругу. – Калинка, калинка, калинка моя!..» – Два круга прошла и стала выписывать какие-то кренделя.

Все хохотали. Супруга Кулешова, Александра Сергеевна Хохлова, с собачкой на руках, даже приподнялась с места, чтобы получше разглядеть, что я там выделываю.

В тот день желающих поступить на актерский факультет собралось много. А принять могли только троих. К концу просмотра из зала вышла секретарь комиссии, указала на двух пареньков и позвала: «А где эта маленькая, черненькая? Виноградова! Вы тоже приняты».

Когда я оканчивала второй курс, началась война. Нас повезли в Алма-Ату. Добирались очень долго, чуть ли не месяц. Приехали, а там тоже не сахар. Было очень тяжело. Наши ребята-художники где-то набрали бумаги и подделывали карточки на хлеб. Ведь тех четырехсот граммов, что выдавали, естественно, нам не хватало. Покупать что-либо было безумно дорогим удовольствием, а на второй талончик могли дать печенья, и нас это очень устраивало.

Позже нас прикрепили к столовой, где кормили чем-то наподобие украинских галушек. Есть это было можно, но почему-то после них в животе чувствовалась тяжесть. Мы назвали эту затируху «но пасаран», что в переводе означает «они не пройдут». Когда наступало обеденное время, так и говорили: «Пойду “но пасаран” откушаю».

На третьем курсе пригласили на первую кинопробу – в фильм «Мы с Урала» про ребят-ремесленников, которые старались помогать фронту. Меня утвердили на роль героини. Мы проходили специальную подготовку на заводе, работали на станках. Снимал Лев Кулешов, но, несмотря на его заслуги и регалии, картину обругали, назвали неудачной и слишком легкой для военного времени. Фильм положили на полку. Увидеть его я смогла только совсем недавно. И то не полностью. Я очень жестко отношусь к своим киноработам – это школа Николая Сергеевича Плотникова, которого я считаю своим главным учителем. Но когда посмотрела «Мы с Урала», где играли совсем молодые Алексей Консовский, Яна Жеймо, Маша Барабанова, Коля Граббе, Сергей Филиппов, то впервые не последовала заветам Плотникова. Мне понравилось, как я там сыграла. Может, потому что я увидела себя молодой, темпераментной, азартной.

В 1944 году я защитила диплом, а через год начала работу в открывшемся Театре-студии киноактера.

О театре

Театр для меня – это, прежде всего, Николай Сергеевич Плотников. В его знаменитых «Детях Ванюшина» я дебютировала в роли Кати. Плотников подсказал мне одну интересную деталь. В сцене, где приезжала Костина невеста, я выскакивала на сцену, металась направо-налево и скороговоркой кричала: «Приехали! Приехали! Она такая красивая, и в волосах – бриллиантовая звезда!» Всегда это принималось на аплодисменты. Как актер, Плотников всё предвидел, знал все нюансы и тонкости ремесла. Он очень многому меня научил.

Потом я уехала сниматься в Польшу. Это была первая совместная картина – «Последний этап». Режиссер Ванда Якубовская посвятила ее жертвам нацистских лагерей. Мы и снимали в настоящем женском лагере. Страшный фильм, но работать было очень интересно.

Когда я вернулась в Москву, оказалась не у дел, несмотря на ВГИКовский диплом с отличием. Жить мне было негде. Кулешов сделал мне прописку в доме при студии Горького, главк некоторое время платил за комнатушку, которую я снимала, потом перестал. И я поехала с частью нашей труппы в Потсдам.

В те годы через Театр группы Советских войск в Германии прошли многие наши актеры. Это была отличная школа, мы играли замечательный репертуар. Руководил театром всё тот же Плотников. И хотя он занимал меня в своих постановках часто, поначалу видел во мне только травести. Со временем я переиграла у него массу характерных ролей: Шурку в «Егоре Булычеве», Любу в «Свадьбе с приданым», массу старух, мальчишек и даже негритянку.

В Москве я снова поступила в труппу Театра-студии киноактера и уже оставалась в ней до печального развала театра. Играла постоянно. Труппа насчитывала двести человек, но реально на сцену выходили единицы, зато актеры принимали участие во всевозможных концертах и творческих встречах. Последней постановкой театра стала комедия «Ссуда на брак». Когда начались распри и раздел труппы на два лагеря, я подала заявление об уходе.

О режиссерах

В кино актера порой посещает откровение. У тех, кто снимался у Василия Макаровича Шукшина, оно бывало всегда. И у Вани Рыжова, и у Жоры Буркова, и у Любы Соколовой. Он подталкивал к импровизации, которую я очень люблю. Вот мы стоим у аппарата, рядом с оператором Толей Заболоцким – Василий Макарович. Я что-то сочиняю, дохожу до сценарного текста и вдруг слышу, Шукшин говорит: «Говори-говори… Оставь это, это тоже оставь… Говори-говори… Очень хорошо!..»

И я становилась полноправным создателем роли!

Моя первая встреча с творчеством Шукшина состоялась на съемках фильма «Одни» по его рассказу. Готовясь к роли, я перечитала все выпущенные на тот день его произведения. Снимали фильм Александр Сурин и Леонид Головня. Вася пришел отсмотреть материал. Поговорил с нами, сказал, что моя работа ему понравилась, и ушел.

Спустя некоторое время Шукшин вызвал меня на съемки «Калины красной». А я, немножко сумасшедшая, прибежала репетировать после озвучивания мультфильма, бросила все вещи в какой-то комнате, начали… И не могу. Говорю: «Извините, Василий Макарович, я что-то скована. Стесняюсь, и всё».

Он засмеялся. Леша Ванин, игравший моего мужа, как-то разрядил обстановку, пошутил, мы посмеялись, и я немного отошла. Репетиция состоялась. А на другой день я увидела вместо Ванина другого актера. Говорю: «Василий Макарович, с ним я должна играть по-другому». – «Как вам удобно, так и играйте», – ответил Шукшин.

Так я и не поняла, была ли это хитрость, чтобы проверить меня как актрису, или это была проба того актера. Меня же в тот день утвердили.

Самое страшное: после всего этого редакторша рассказала мне, что роль Зои должна была играть моя подруга Люба Соколова! Я ужасно распереживалась, расстроилась и даже сказала, что, наверное, не смогу сниматься. Узнав об этом, Люба тут же позвонила: «Ты что, с ума сошла? Я сейчас занята! Работай спокойно и не нервничай!» Такое редко бывает между актрисами.

Съемки «Калины красной» я вспоминаю с удовольствием. В той деревеньке, где мы работали, были потрясающие женщины, их отношение к нам было чудесным! Они очень интересно разговаривали, выделяя «о» и «а»: «Слушай-ко, поди-ка сюда, пожалуйста!» – «А что такое?» – «Поди, поди… Ты самогонку любишь?» – «Нет, – говорю, – я не шибко ударяю по спиртному». – «Ну-у-у!.. У меня такая самогонка чистая! Я ее по-особому делаю, она у меня как коньяк!» – «Ну, ради такого давайте, попробую ваш коньяк».

И действительно, было очень вкусно!

В картине снимался хор пожилых женщин. Они начали репетировать рано утром и к обеду устали: «Что это вы нас так долго фотографироваете-то?»

А пока устанавливали свет, пока расставляли аппаратуру, Толя Заболоцкий ездил по рельсам туда-сюда, бабушки утомились. И одна из них, Георгиевская (фамилию до сих пор помню), вдруг заявляет: «Ну, больше я уже и не могу!»

Второй режиссер говорит ей: «Не можешь – не пой, рот раскрывай только».

Докопались до обеденного перерыва. Я говорю Маше Скворцовой: «Пойдем посмотрим, как там наши старушки!»

Заходим к ним и видим: Георгиевская опрокидывает стакан самогонки и выкладывает: «Ну, Толя, теперь я могу фотографироваться сколько хошь!»

Другие тоже – хлоп! И после перерыва блестяще спели.

Василий Макарович приходил на съемку с таким видом, будто он самый счастливый человек на свете. Материала было снято на две серии. Он разрешал импровизировать, и мы заражались этим. Помню такой эпизод: Егор и Петр пошли в баню, а я, как блюститель порядка, стала им вдогонку что-то выговаривать. Рядом сидела собака, которая взяла и гавкнула на меня. Не знаю, как получилось, но я тут же на нее рявкнула: «А ты-то что в этом понимаешь?» Вдруг слышу, Шукшин кричит: «Снято!»

На озвучивании у меня даже слезы потекли от такого откровения, и я не выдержала и поцеловала Васю. Но его заставили вырезать почти целую серию, и этот кусок тоже не вошел в картину.

Несколько раз я снималась у Динары Асановой. Во время еще первой кампании по борьбе с алкоголизмом она сделала фильм в документальной стилистике. Я играла там продавщицу спиртного. За несколько часов до съемки пришла понаблюдать, как работает мой «прототип». Передать ее манеру говорить я не могу, хотя сейчас в кинематографе можно и это. Конечно, иногда мат бывает к слову, а иногда звучит слишком пошло, но когда я встала за стойку того буфета…

Во-первых, директор мне сказал: «Качай пиво бесплатно». Все местные рабочие тут же прослышали об этом и сиганули в нашу пивную. И я качала пива столько, сколько требовали, благо уже обучилась всем этим премудростям. Когда первая бочка стала заканчиваться, директор начал проявлять беспокойство: «Что-то ты разошлась». А я что? Люди же просят!

На второй день съемок дверь в пивнушку раскрылась, вошел какой-то маленький забавный мужичок и на народном «красноречии» во весь голос вдруг закричал: «А-а-а, лям-та-ра-рам! Новенькая приехала! Ты откуда?» – «Из-под Москвы». – «О! А я электрик! Я каждый день зарабатываю три рубля. Выходи за меня замуж!» – «Не могу, у меня муж есть…»

И Динара, увидев эту сцену, решила перенести ее в свой фильм. Там даже кусочек есть: когда я закрываю пивную, он выходит из нее последним – вроде как мой любимый.

У Коли Губенко в картине «Из жизни отдыхающих» я получила роль светской львицы Марго. Такой роли мне еще никто не предлагал. Коля объяснял мне полтора часа, что хочет получить: разжевывал всё, вплоть до того, как надо держать пальчики во время игры в карты, как повернуться, с какой интонацией что сказать. Он подсказывал мне буквально всё, потому что героиня, действительно, была для меня нехарактерной. Изначально в этой роли должна была сниматься Галина Волчек, но она не смогла вырваться из театра. Что у нас с ней общего? Но неожиданно Губенко остановил выбор на мне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Галина Полтавская, Наталия Пашкина. Звезды далекой свет немеркнущий… Валентина Токарская. – М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2016.

Вернуться