# Ночь перед вечностью

Михаил Алексанянц

Мини-сборник, состоящий из двух рассказов. Это глубокое исследование человеческого опыта на грани жизни и смерти, творчества и вечности. В "Ночь перед вечностью" это проявляется через личные воспоминания и выбор героини, а в "Каменном истукане" – через творческий процесс и взаимодействие с искусственным интеллектом. Оба рассказа задают вопросы о том, что значит быть человеком в мире, где технологии переопределяют привычные границы.

Мама, как ты постарела. Я не могу. Мне тяжело. Твоя пленкой теперь кожа. Твои, как на пластмассовой кукле, волосы. Навалившиеся на глаза веки. Навалившиеся на веки века. Не те века, что были. Те, что ждут. Те, что без тебя…


Каблучки стучат по палубе. Солнце – у меня на носу. Я – у тебя на руках. Твое платье кружится перевернутой фарфоровой чашечкой. Ты молодая. Мелькают туфельки. Я обнимаю тебя, что есть силы, и летаю с тобой по квартире. По золоченому залу с золочеными люстрами. По летнему газону – в рыхлую землю – лаковые каблучки. По облакам, мягким как музыка. Под нами города, провода, суета. Несет меня лиса за темные леса, за быстрые реки…


Не уходи.


Ты стоишь одна в снежном поле. Оперлась на березовый посох. Ветер рвет твой халат с зайцами. Он и так весь в дырках. Его давно побила чердачная моль. Ты смотришь вдаль.


Не пущу. Бросаюсь тебе на шею. Висну. Заваливаю на себя, на снег, в снег, снег жжет. Обхватываю руками. Чувствую твою плотность. Но руки не могут объять. Не сцепляются. Я не справлюсь. Прижимаюсь к тебе лицом, обцеловываю.


– Не уходи! – прорвалось уже вслух, и я проснулась.


Ощущение ее тела в моих объятиях еще секунду пребывало со мной, а потом мягко улетучилось. Даже ребра расправились.


Я глубоко вдохнула, выдохнула и растеклась по постели. Сквозь жалюзи щерился серый свет. Сон быстро забывался. Еще один выдох – и осталась только горечь последней фразы, которая уже почти ничего не значила, но крутилась в голове и мешала вспомнить, где я и даже немножко – кто.


Нашарив на прикроватной тумбочке телефон, я поднесла его к глазам. Из темноты еще выключенного экрана проступили какие-то рытвины и ущелья. Я не поняла, моргнула, вгляделась снова.


Лицо. В экране отражалось мое лицо. Старческие морщины. Как из сна. Бросило в пот, хотела подскочить, получилось только подняться на локтях.


Все вспомнила.


Вошла медсестра.


– Как спали?


Я пожала плечами.


– С лошадиной-то дозой обезболивающего. Должны были как убитая.


Она стала налаживать капельницу. Я молча смотрела на нее, пока память расставляла окончательные мазки в картине происходящего.


– А это не вредно?


– Что? – она подпустила несколько капель из иглы.


– Ну, лошадиная доза…


– Нет. Вам нет, – она уверенно проткнула мою руку.


– Мне?


Сестра замялась.


– Последствия очень отдаленные…


Низ живота, даже несмотря на общее онемение, стал больно и ритмично съеживаться. Я поняла, что смеюсь.


Остроумно.


Последствия отдаленные.


Они не успеют сказаться.


Действительно! Меня хоть героином можно накачивать теперь. Почему бы и нет!


Последствия не успеют сказаться.


Как изящно!


Я не могла остановиться.


Уж не знаю, насколько отвратительна я была девушке с блестками на губах, но она перевела взгляд на пол. Пальцами с идеальным французским маникюром разгладив мою простыню, встала. Подошла к окну.


Рука ее повисла на цепочке для открывания жалюзи. Пластиковые полоски медленно поворачивались ко мне ребрами. Серый свет соткался в улицу за окном.


Падал снег. Мерно, тихо, нескончаемо. Скоро стемнеет. В заснеженном тротуаре, в сплошной стене здания напротив, в поеденном зубами высоток небе – самозарождалась тьма. Она пока была нежно лилова и даже как-то томительно красива, но с каждой секундой густела.


Я затихла.


– Я тоже когда-нибудь умру? – как будто сегодня утром, давным-давно спросила я маму. Она развешивала белье на балконе, и то парило в весенней синеве. Мама заливисто засмеялась, присела на корточки, запустила теплую руку мне в волосы и ласково прошептала:


– Это еще не скоро. У тебя вся жизнь впереди.


Я выдохнула и выбежала во двор играть в казаков-разбойников.


Единственное на все небо, над нами висело пушистое облако с блестящей окантовкой солнечного света.


И синие тени крон на зернистом асфальте. И теплый бордюр. И запах булочек с корицей. И «вся жизнь впереди»… далеко впереди, проступает в солнечном тумане. Мерещится. Ускользает. Обещает. Что там? Что после?


Медсестра повела плечами.


– А вам не надо обходить остальных больных? – спросила я.


Она встрепенулась, как разбуженная, обернулась, хотела взглянуть мне в глаза, но проскочила. Сухими белесыми зрачками уставившись в темный угол рядом с моей кроватью, сказала:


– Вы одна остались.


– А что, все выписались?


– Да нет…


Она завозилась с одной из пустых тумбочек, достала оттуда батон хлеба, задушенный целлофановой пленкой.


– Еще свежий, – сказала она, зачем-то подняв его над головой и осматривая, потом оглянулась на меня и нарочито невзначай: – Вы кстати как, дозрели?


Главный вопрос. То, ради чего ты возишься со мной уже вторую неделю. Осмелилась наконец. Вскользь – ненавязчиво. Сколько процентов тебе перепадет? Три? Пять?


Я внутренне усмехнулась и промолчала, глядя на нее в упор. Она закончила с тумбочкой, сунула батон под мышку и вышла.


– Я замерзла во сне, – крикнула я в закрывающуюся дверь.


– Принесу вам обогреватель, – отозвалось уже из коридора.


От места укола по руке расходился круг онемения. Когда оно добралось до глазных яблок, взгляд мой беспомощно застыл на потолке. Через секунду веки рухнули на глаза, и я утонула.


– Мама, мне предлагают вечность… – подбежала я к ней и схватила молодую теплую руку. Она стояла в пустой комнате, без окон, с обрывками обоев на серых стенах, с туманным светом, повисшим под потолком.


– Как ты постарела, милая! – мама смотрела в огромное зеркало во всю стену.


Два силуэта. Молодая женщина в синей юбке (эта юбка – единственное цветное пятно в комнате). И колокол больничной ночнушки, из которого торчат мои сохлые руки.


– Ты совсем как я перед смертью, – сказала мама. – Ты все-таки копия меня. В любом возрасте, – она улыбнулась так тепло и погладила мои редкие, как на пластмассовой кукле, волосы.


– Мам, но как же я тебя брошу?


– Где бросишь?


– Не знаю… здесь…


– Облачко, тебе некого бросать, – она называла меня Облачком всю жизнь за мои русые кудри в детстве, – меня давно нет.


Я хотела что-то возразить, но она продолжила:


– Тебе повезло больше. Вот и используй это.


– Но почему? – голос мой сорвался. – Почему ты должна была уйти? Бабушка. Папа. Все ушли. И только я… – в горле завязался сухой узел. – Мир не может быть так несправедлив. Раз так устроено, значит так и должно быть. Не мне менять…


Она положила руки на мои трясущиеся плечи.


– Помнишь, мы с тобой делали аппликацию карты мира?


Я удивленно подняла на нее взгляд.


– Ты вырезАла материки из картонки и все возмущалась, почему они такие кривые.


– Помню.


– А я тогда задумалась. Правда, почему бы им не быть правильной формы? Почему бы миру не быть круглой тарелкой, как его представляли древние?


Я молчала.


– А потом я узнала, – продолжила она, – что раньше был большой материк Пангея. Со временем он раскрошился от вращения Земли. Это и есть наши материки. И они продолжают меняться. И через миллиард лет будут совсем другие. Вот и все. Понимаешь?


Я молчала.


– Они такие просто потому, что так вышло. В этом нет никакого замысла. Понимаешь?


– Понимаю…


Я стала совсем маленькая. Я опустила голову и готова была разрыдаться. Мама ласково подняла мне подбородок.


– Слушай! – сказала она и повела пальцем по кругу, указывая всюду и никуда.


Я увидела треск. Именно увидела. Стена вспотела им, как трава росой. Сгустки воздуха, с горошину, ровной решеткой проступили из стен. Зеркало задрожало.


Разрежения и сгустки быстро заполняли воздух. Нет, они заражали его. Внутри сгустков воздух – плотный, как стекло. Вне – голое, ничем не защищенное пространство.


Треск ритмично крошил потолок. Пошел мелкий снег побелки. На маминой макушке, на плечах, на переносице – снег. Она застыла гипсовой статуей… Сгустки добрались и до меня. Они проникли в мой внутренний воздух, и я их услышала. Они говорили. Не словами – ритмами.


Треск разрывал меня изнутри. Все мое тело пульсировало вместе с ним. В чем я виновата? Объясни! Чего ты хочешь от меня? Я готова выполнять. Только понять бы, что…


Но он не объяснял. Я не могла выпутаться из его смыслов. Он был везде в воздухе, он и был воздухом, вернее его формой.


Он винил – и я вся была вина.


Он давал надежду – и я в благоговейном трепете воздевала руки к потолку.


Он воспламенял любовью – и я благодарно целовала бетонный пол.


Он сгущал страх – и я мечтала смешаться с бетоном, чтобы навсегда исчезнуть из вида.


Прошла, кажется, вечность, прежде чем мамины руки обхватили мое лицо.


– А теперь открой глаза! – она поцеловала меня в лоб и с силой толкнула на зеркало.


За окном – ночь. Прямо у кровати потрескивает масляный радиатор – сегменчатая батарея на колесах. Вот и весь треск.