Лев Портной
Трепетные птички

© Портной Л., 2008

© Оформление. ООО «Бослен», 2008

* * *

Новоселье майоров

Часть 1

Заглянем в главу 5

Спросонок чувствуешь себя скованно, как будто кожа стянулась и того гляди порвется местами, если сделать резкое движение.

Подушка мокрая от пота.

Я сажусь на краю кровати и пытаюсь вспомнить, что же мне снилось такое страшное? Какой-то темный коридор… я бегу по нему… но это был не тот сон, не страшный. Страшный снился мне до этого сна, а по темному коридору… я… от него…

Я уже не сплю, но мне страшно, хотя не помню ничегошеньки из того, что мне снилось.

Закутавшись в одеяло, я отправляюсь в туалет. Добираюсь до него на ощупь по темному коридору и сажусь на унитаз. Я сижу, подобрав одеяло, упершись локтями в колени и опустив на руки голову. Мои длинные волосы ниспадают на лицо, и чешутся щеки. Я откидываю их и чувствую что-то неладное. Выхожу в ванну, где висит зеркало. Смотрю в него, на мгновение теряю дар речи и – начинаю визжать от ужаса. Я роняю одеяло, секунду любуюсь своими очаровательными полушариями третьего размера, а потом выбегаю в коридор и сталкиваюсь с соседкой, Еленой Владимировной. Она хватает меня за руки, встряхивает их и спрашивает:

– Светочка, что с тобой?! Что с тобой?

– Я не Светочка?! – воплю я. – А Шурочка!

– Боже мой, – бормочет соседка и растерянно глядит на меня.

Впрочем, колеблется она не больше секунды. Ее взгляд становится осмысленным, а действия решительными.

– Проходи сюда, я помогу тебе, ни о чем не беспокойся! – она вталкивает меня в ванную комнату и пытается запереть за мной дверь.

В последний момент я бунтую против заточения и вырываюсь в коридор. Елена Владимировна бросается на меня, и мы начинаем бороться.

– Ах ты, маленькая сучка! – шипит соседка, пытаясь сбить меня с ног.

– Да что ж это такое?! – я стараюсь освободиться от вцепившейся в меня женщины.

Она валит меня на пол. Сама падает на меня, заставляя испытывать некоторое удовольствие от вынужденной близости с нею. Но поскольку в ее действиях нет ни намека на дружбу или еще какое-нибудь теплое чувство, я решаю, что разумнее одержать над ней верх. Сил справиться с женщиной у меня не хватает, и я озираюсь по сторонам в поисках подсобного средства. И оно найдено. На стене висит фагот. Я знаю, что, если не в рамках самозащиты, а на поводу у обуревающей меня похоти прихвачу эту женщину за какое-нибудь интимное место, фагот обязательно постарается ударить меня, и тогда нужно будет исхитриться и подставить под удар не свою, а ее голову. Откуда я знаю, что музыкальный инструмент, висящий на стене в качестве декоративного украшения, от ревности бросится на нас, сказать невозможно, но мне это ясно так же, как ясно то, что красный цвет это красный, хотя невозможно вспомнить, когда мне это объяснили впервые. Я опускаю руки и изо всех сил сжимаю ягодицы Елены Владимировны.

– Ах, ты мой персик!

– Не лезь ко мне, лесбиянка окаян… Как ты смеешь?! – с отвращением верещит соседка.

Фагот срывается со стены, но, как я ни уворачиваюсь, по голове он бьет все же именно меня.

И я теряю сознание…

Прихожу в себя от ударов молота, колотящего в голове, и, не успев открыть глаза, понимаю, что это не молот, а шаги тех, кто несет меня куда-то вниз, кажется, на носилках.

– Классная телочка, – слышу чей-то голос.

И тут я вспоминаю все, что произошло…

Глава 1

Когда грузчики затащили на третий этаж мой скудный скарб и, получив от меня обещанные пятьдесят штук, укатили на своем грузовике, ко мне подошел невысокий мужчина лет шестидесяти и спросил:

– Новосел?

– Так точно, – ответил я.

– А я дворник, дядя Саша, – представился он, – если надо чего, все ко мне идут.

– И меня Сашей зовут, – я протянул ему руку.

– Тезка, значит, – он как будто обрадовался, но взгляд не изменился.

– Значит, если что, заходи, – добавил он, немного помолчав, – замок врезать или кран починить. Я в третьем подъезде живу, первая дверь налево.

Он пристально посмотрел на меня; у него были глаза человека, имевшего большой жизненный опыт и повидавшего на своем веку очень многое, гораздо больше того, что видели простые, непьющие, люди. Он переминался с ноги на ногу, как будто хотел спросить еще о чем-то очень личном, но не знал, как начать, чтобы не показаться нескромным. «Наверно, на водку попросит; скажу ему, что на свои пить нужно!» – подумал я.

– В пятьдесят четвертую въехал? – выдавил наконец-то дядя Саша с явным облегчением, словно это и был тот самый каверзный вопрос, требующий особенной деликатности.

– Точно.

– Скоро съедешь, – обреченно произнес дворник.

– Это еще почему? – удивился я.

– Хреновая квартира. Вернее, соседи твои хреновые. Будто нечистые какие-то. До тебя сколько народу в нее ни въезжало, всех после первой ночи словно подменяли. Люди делались чумными и больше уж в этой квартире не оставались. Ночевали у родни, у знакомых – кто где. И всеми правдами-неправдами с этой квартиры съезжали. А последний только вселился, так к утру и помер. А хороший был мужик! Хороший! Вот не про каждого так скажу, а про него скажу, хороший был мужик! Мы с ним целый вечер прогутарили, горилку мою пили, а на следующий день – нет человека. Так эти Воронковы одни в этой квартире с тех пор и живут.

– Что ж они, волшебники что ли? – усмехнулся я.

– Он физиком был, пока не свихнулся, а она – это, – дядя Саша выразительно постучал указательным пальцем по виску.

– Тоже трекнулась?! – спросил я.

О том, что мой сосед слегка рассудком подвинулся, я уже знал, но еще не хватало, чтоб и жена его оказалась сумасшедшей.

– Да не, – протянул дядя Саша. – Она врач, шизанутых лечит, а собственного-то мужика с ума свела. Живут как нелюди, чураются всех. И окромя их никто в этой квартире не уживается. И малой ихний странный какой-то, молчун. На трубе играет. И ежика держит. Покамест тебя в эту квартиру не прописали, чехарда была. Люди въезжают – выезжают, въезжают – выезжают. Вот мы столько лет ждали, когда ты появишься. А ты насовсем или временно, по службе?

– Насовсем. Уволился я, надоело. Живешь как собака, угла своего не имеешь.

– Хочешь, заходи ко мне, горилки попьем, – предложил дядя Саша.

Я понял, что если откажусь, то наверняка упущу шанс войти в число тех немногих, про кого дворник скажет: «Хороший был мужик!» Но я подумал, что дядя Саша в чужом глазу соринку замечает, а в своем горилки не видит, и если б предыдущий новосел таким «хорошим мужиком» не был, то жил бы и здравствовал. А после того, как помер, попробуй разберись: соседи его за одну ночь со свету сжили или горилка дяди Саши не под силу оказалась? И пока я мешкал с ответом, размышляя о превратностях судьбы, дворник из числа «хороших мужиков» меня вычеркнул.

– Не хочешь как хочешь, – сказал он и, покачав головой, добавил. – Тут не удержишься, не-е.

– Ладно, поживем – увидим, – ответил я. – Давай, дядь Саш, бывай. Пойду шмотки свои разбирать.

Я пожал дворнику руку, вошел в подъезд и, перешагивая через две ступеньки сразу, взлетел на третий этаж.

Я провел четыре года в казарме военного училища, три года в раздевалке дивизионного спортзала, еще четыре года в общежитии и наконец-то въехал в собственную комнату, пусть даже в коммуналке. И никакие соседи мне были нестрашны, будь они хоть физики, хоть химики, и «малой ихний», тем более – «молчун». После того, как я в должности замполита командовал полком – а это тысяча дюжих молодцев один дурней другого, – было б смешно не справиться с тремя гражданскими, двое из которых нормальные.

Я открыл входную дверь и прошел в свою комнату. Она была небольшой – пятнадцать квадратов, благодаря двум окнам светлой и по этой же причине неудобной: итак мебель ставить некуда, а тут еще окнами заняты не одна, а две стены, квартира-то торцевая.

Комната числилась за мною давно. Мне ее отец пробил к званию капитана. Однако все это время ее занимали Воронковы. Месяц назад моя матушка их согнала и к моему приезду побелила потолок, покрасила подоконники и рамы и поклеила обои. Комната выглядела чистой и уютной. А я стоял в центре среди неаккуратно расставленной мебели и как заправский борец пытался взглядом испепелить гардероб, чтобы раздавить его морально, прежде чем загнать в угол и прижать лопатками к стене. Когда же, собравшись с духом, я налег на него всем корпусом, раздался стук в дверь.

– Да! – откликнулся я. – Входите.

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась голова, принадлежащая мужчине лет сорока.

– Ой, здрасьте, – дурашливым голосом произнесла она.

Вслед за головою в комнату протиснулся ее владелец, который, казалось, в свои сорок лет впервые в жизни напился и теперь спешил поделиться с окружающими новыми ощущениями. Вот только спиртным от него не пахло. Это был мой сосед, Воронков Игорь Анатольевич, которого я раньше не видел, потому что его запирали в комнате. Я испытывал замешательство, не зная, как себя вести в обществе с сумасшедшим. Воронков сам пришел мне на помощь, нарушив неловкую паузу.

– Послушайте, – зашептал он, озираясь на дверь. – Я должен сказать вам очень важную вещь. Но вы должны обещать мне, что никому ничего не расскажете. Обещаете?

– Обещаю, – произнес я.

– Дело в том, что я это совсем не я! – торжественным полушепотом объявил сосед.

– А кто?

– Я дух из Кандурова.

– Откуда?! – удивленно переспросил я.

Воронков возмущенно замахал руками.

– Да не откуда, а чей. Искандурова.

– Какого еще Искандурова? – уточнил я, наивно полагая, что в лепете соседа есть хоть капелька смысла.

– Да того, что помер здесь до вас, – объяснил Воронков.

– А-а, – протянул я.

А про себя подумал о том, как мне повезло, что Игорь Анатольевич не сошел с ума до того, как отец сделал мне прописку. Ведь в нашей стране те, у кого мозги перенапряжены, имеют право на дополнительную жилплощадь. Сколько-то полагается кандидатам наук, сколько-то докторам, а если совсем чокнешься, то можешь претендовать на отдельную комнату. Трекнись Воронков чуточку раньше, и не видать мне этой комнатушки как своих ушей.

И пока я думал об этом, своевременно свихнувшийся сосед продолжал убеждать меня в том, что он это совсем не он, а тот предыдущий жилец, у которого новоселье совпало с собственными похоронами.

– А Игорь Анатольевич, который здесь жил, сейчас где? – спросил я, испытывая небольшой стыд за это легкое издевательство над больным человеком.

– Воронков-то? Да он здесь! – убежденно ответил сосед.

– Где – здесь?

– Послушайте, вы мне не верите. Вы думаете, что я сошел с ума. А я не сошел с ума. Я недоперепил.

– Чего? – удивился я.

– Ну, известно же чего! Выпил меньше, чем хочу, но больше, чем могу, – пояснил свою мысль Воронков и добавил, чтобы быть еще яснее. – Я немножечко пьян.

Сумасшедшего я видел первый раз в жизни, да еще такого, у которого сумасшествие выражалось в том, что он считал себя пьяным. Повезло же Елене Владимировне, жене Воронкова. Такой муж – ценная находка для научной работы женщины-психиатра.

– Вот это вот, – бубнил мнимый алкаш, тыча себя в грудь, – тело Воронкова, а в нем сижу я, дух Искандурова. А сам Воронков стал полтергейстом. Он живет здесь и ревнует меня к своей жене. Хотите посмотреть?

– Давайте-ка в другой раз? – попросил я, решив, что этот концерт пора заканчивать, поскольку, если насладиться им сразу же в полной мере, скучно будет потом, а впереди таких представлений обещало быть много.

Однако Воронков был иного мнения.

– Когда я пользуюсь тем, что Леночка думает, будто я ее муж, и начинаю к ней приставать, полтергейст Воронков сейчас же набрасывается на меня. Пойдемте-ка, я вам докажу.

С этими словами Воронков потащил меня в коридор. Решив, что представился удобный случай сплавить несчастного шизика в руки его супруги, я последовал за ним. Он, покачиваясь и как натуральный пьяный натыкаясь на стены, прокрался на кухню. Я шел сзади. Возле кухонного стола спиной к нам стояла Елена Владимировна – женщина тридцати пяти лет с короткой стрижкой и крашеными волосами. Белая футболка и черные треники подчеркивали стройную фигуру.

Воронков молча протянул руку и от души прихватил супругу за мягкое место. Он сделал это так сочно, что у меня даже мелькнула мысль: не прикинуться ли и мне сумасшедшим, если при этом будет позволительно щипать Елену Владимировну за ягодицы. Потом я подумал, что вряд ли психиатр Воронкова возьмет столько работы на дом, и если я сойду с ума от ее попки, то меня она, скорее всего, отправит куда-нибудь в «Кащенко».

Елена Владимировна вскрикнула:

– Боже мой! Гоша, как ты меня напугал! – она повернулась к нам. – Извините, пожалуйста, Саша. А ты, Гоша, иди в комнату, тебе здесь нечего делать.

Ее взгляд выдавал деспотичный характер. «Не можешь – научим, не хочешь – вылечим!» – говорили ее мутно-карие глаза.

– Дорогуша! – Игорь Анатольевич попытался обнять жену.

Она увернулась и, развернув мужа на сто восемьдесят градусов, вытолкала его из кухни и повела в дальнюю комнату, где он и содержался. Я машинально шел следом. И вот тут-то произошло нечто из ряда вон выходящее. В коридоре на стене висел фагот. Это был не тот фагот, на котором играл Витя, сын Воронковых, его инструмент хранился в футляре. Этот же использовался как часть интерьера. Так вот, когда под ним проходила Елена Владимировна, он сорвался со стены и, перелетев через голову соседки, грохнул по голове ее мужу. Я застыл с разинутым ртом, не понимая, как могла сорвавшаяся со стены труба выполнить такую траекторию полета? А сумасшедший Гоша, казалось, только этого и ждал.

– Вы видели?! Видели?! – закричал он. – Вы думаете, это случайность?! А, Александр Есич? Это тот самый полтергейст, о котором я вам говорил!

– А ну марш в комнату! – приказала ему Елена Владимировна, удаляясь вслед за подталкиваемым ею мужем.

Я с вожделением проводил ее взглядом, затем поднял фагот. «Не стой под трубой, когда соберешься ущипнуть эту женщину», – подумал я, вешая инструмент на прежнее место.

Я вернулся к себе в комнату и лишь собрался предпринять вторую попытку в борьбе с гардеробом, как в дверь опять постучали. На этот раз – Елена Владимировна.

– Извините нас, пожалуйста.

– Да что вы, ничего страшного…

– На него так находит иногда, а вообще он спокойный человек.

– Елена Владимировна, не беспокойтесь. Все в порядке.

– Давайте, мы с сыном поможем вам, – предложила она. – Его зовут Витей.

«Прекрасное имя для мужчины», – хотел сказать я, но не успел.

– Виктор! – крикнула Елена Владимировна так неожиданно, что я даже вздрогнул и подумал, что наверняка ее пациентам после того, как они вылечиваются от шизофрении, приходится лечиться от заикания.

На зов пришел их сын, шестнадцатилетний подросток с многочисленными порезами на лице, как будто по утрам он не брился, а топором выкорчевывал волоски по одному вместе с корнями.

– Здрасьте, – буркнул он.

– Привет! – ответил я.

Витя, действительно, производил впечатление нелюдимого подростка. Видно, пример отца ему подсказывал, что с психиатрами лучше общаться поменьше, и потому он стал замкнутым и молчаливым.

Под руководством Елены Владимировны мы быстро и довольно-таки рационально расставили мебель. А напоследок они предложили мне поужинать с ними. И я был рад, потому что один долго б мучился со своим барахлом, да и перекусить хотелось, а готовить самому пока было не из чего и лень. Вот только слова дворника дяди Саши никак из головы не выходили. А Елена Владимировна с сыном были настолько любезны и предупредительны, что, когда они ушли, я даже в постель заглянул: не подложили ли мне ежа? Может быть, для такого случая соседский сын его и выращивал?

Хотя, что было заглядывать под одеяло?! И так ясно, что дружелюбие Воронковой – это вам не еж в постели. Это – целый дикобраз! Знаете, когда в роту поступает молодой солдат, «деды» в первый день ему все позволяют, сигаретами угощают, в солдатскую чайную с собой зовут. Паренек радуется, думает, что в хороший коллектив попал, в тот же вечер письмо мамке пишет, мол, все хорошо, ребята отличные, «деды» есть, а «дедовщины» нет, и не подозревает о том, что на следующий день ему разобьют морду, если он хоть на шаг отстанет во время утренней пробежки, и будут лупить нещадно за каждый нечищенный в роте сапог. Так и Елена Владимировна решила со мной поступить. «Сегодня диванчик поможет подвинуть, котлеткой угостит, – думал я, – а завтра скажет: курить только на лестничной клетке, чистить зубы после каждой сигареты, никаких женщин и туалет по утрам занимать с восьми до восьми пятнадцати. А мне в благодарность за радушие, проявленное накануне, будет неловко послать ее к черту!»

И я решил с первого же дня заставить соседей смириться с теми правилами, по которым собирался жить. Я взял мобильник, порывшись в чемодане, отыскал записную книжку и набрал номер Пашкиного домашнего телефона. Прослушав штук десять длинных гудков, собрался было дать отбой, но неожиданно раздалось резкое, будто сорвавшееся с цепи «Алло!».

– Паш, привет! Ты чего так орешь?! – ответил я.

– Да я только вошел. Дверь открываю, слышу – телефон надрывается, бросился со всех ног, даже дверь не закрыл! Обожди – закрою!

Пашка был моим армейским другом. Бывший вертолетчик, он уволился год назад, и тогда же во время моего отпуска мы с ним подцепили одну девчонку на Тверской. Она занималась древнейшей профессией и оставила нас в восторге от своего искусства.

– Алло, Сашок! – Пашка вернулся к телефону. – Ты там как – справился с переездом-то?

– Справился-справился.

– Извини, но я никак тебе не мог помочь. Сегодня как раз съемки были. Скоро в кино меня увидишь с вертолетом. Боевик снимают.

– Ну, ты теперь знаменитость! Слушай, я чего тебе звоню: помнишь, год назад мы с тобой одну телку трахали? Наташей ее звали.

– Ну, было дело.

– Ты вроде тогда телефон ее записал?

– Может, и записал?

– Паш, посмотри. Я хочу выписать ее к себе домой.

– Сейчас гляну, но я не уверен, что он у меня сохранился, – ответил Пашка.

– Ты-то с нею больше не встречался? – спросил я.

– Не-а. А на фига? Они сейчас на каждом углу толпами стоят. Вот, вроде нашел. Не знаю, та ли это Наташа, но если даже и не та, то тоже не откажет. Пиши.

– Говори, я запомню.

Пашка продиктовал мне номер телефона, и я повторил его несколько раз, чтобы не забыть. А затем спросил:

– А ты-то не хочешь к нам присоединиться?

– Не-е, – протянул он в ответ, – я сегодня Машку жду.

– Ну, смотри, если не дождешься, приезжай, я думаю, Наташа обрадуется. Ну, пока! Давай, заезжай, если что.

Я положил трубку и тут же набрал номер, который дал мне Пашка. Мне ответил ангельский голосочек, в обладательницу которого можно было б влюбиться заочно, если забыть по какому поводу ей звонишь.

– Наташа? – спросил я.

– Нет, Наташи здесь больше нет.

– А как ей теперь позвонить?

В ответ послышался смешок.

– Не знаю.

– Извините, – я хотел дать отбой.

– Алло, молодой человек! – послышалось из трубки.

Я вновь приложил ее к уху.

– Да.

– Вам нужна именно Наташа? Другая девушка не подойдет?

– Почему бы нет? – ответил я.

– Вы помните, как к нам проехать?

– Я у вас не был. Наташа к нам приезжала…

– Вам нужен выезд?

– Да, пусть девушка приедет ко мне.

– Тогда назовите ваш адрес.

– Улица Академика Комарова, дом одиннадцать-гэ, квартира пятьдесят четыре.

– А на сколько времени? Вы знаете расценки? – спросила девушка.

– Год назад это стоило сотню баксов.

– Времена меняются, – проворковал ангелочек. – Девушка стоит пять тысяч, выезд не менее десяти тысяч. Вы должны будете заплатить двенадцать тысяч. Десять – за девушку и две – за такси и охранника. Идет?

– Идет, – согласился я.

– Ну, хорошо, – резюмировала ангелочек. – Девушка приедет в течение часа. Желаю вам хорошо провести время.

– Спасибо. А вас как зовут?

– Алла. Но это не имеет значения.

И она положила трубку. А мне осталось надеяться, что не привезут крокодила.

Квартира наполнилась запахом чего-то очень вкусного, сотворенного Еленой Владимировной на кухне. И я испугался, что рано заказал девочку, поскольку из-за нее рисковал остаться без ужина, предложенного соседкой. Но тут заглянула Елена Владимировна и сообщила, что через пять минут она ждет меня к столу. Я обрадовался и подумал, что нехорошо идти ужинать с пустыми руками. Ругая себя за то, что не догадался сразу же сбегать в булочную, я отправился на улицу. По дороге мне пришло в голову, что неплохо купить и бутылочку какого-нибудь вина.

В булочной не нашлось ничего, что могло бы сделать ужин праздничным, и я поспешил в гостиницу «Останкино». В кулинарии я отстоял в длинной очереди и купил шоколадный торт и бутылку шампанского. Назад я бежал сломя голову, потому что боялся, что девочку привезут в мое отсутствие. И действительно, еще б немного и произошел бы конфуз. Когда я подошел к подъезду, с другой стороны подъехало такси. В окно из машины выглянул здоровенный жлоб.

– Эй, начальник! – окликнул он меня. – Это какой дом?

– Одиннадцать-гэ, – ответил я.

– А пятьдесят четвертая квартира в каком подъезде?

– В этом. Это моя квартира, – я понял, что это приехали по моему заказу, и нагнулся, чтобы рассмотреть девушку, сидевшую сзади.

Она показалась мне симпатичной.

– Значит, мы к тебе, – парень вылез из машины. – Ну, пойдем.

– Вообще-то я заказывал девушку.

– Остряк, – ухмыльнулся парень. – Я должен осмотреть квартиру.

– У меня там немного пыльно.

– Остряк, – повторил сутенер, открывая дверь в подъезд.

Мы поднялись в квартиру, где нас встретила Елена Владимировна.

– Саша, мы вас совсем заждались!

– Сейчас-сейчас, – проговорил я, проходя вместе с охранником в свою комнату.

– Кто это? – спросил он, когда я закрыл дверь.

– Соседка, – ответил я. – Это коммунальная квартира.

Решив, что в присутствии соседей с его подопечной ничего страшного не сделают, парень перешел к денежному вопросу.

– Тринадцать штук, – объявил он.

– Мне сказали двенадцать, – возразил я.

– Накладка вышла, – парень прицокнул и повторил. – Тринадцать.

Я решил не спорить из-за одной тысячи и выложил требуемую сумму. Парень спрятал деньги, взглянул на часы и сказал:

– Сейчас восемь, через два часа я приеду за ней.

– Как через два часа?! – удивился я. – Она мне нужна на всю ночь.

– Остряк, – ухмыльнулся сутенер. – Ночь стоит двадцать пять штук.

Мы немного поспорили и, в конце концов, я выложил еще пять тысяч, чтобы мне оставили девушку на четыре часа.

– Сейчас она поднимется, – сказал он.

Мы вышли на лестничную клетку.

– Желаю хорошо отдохнуть, – прокричал он, спускаясь по лестнице.

Через две минуты навстречу мне поднялась худенькая шатенка с короткою стрижкой, в джинсах и красной курточке.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Света, – пролепетала она, испуганно глядя на меня.

– Проходи, красавица, – я открыл перед нею дверь, и мы вошли в квартиру.

– Где же вы ходите? – налетела на нас соседка.

– Елена Владимировна, вы уж извините, наверно, мы поужинаем в другой раз.

– Вот еще глупости, – фыркнула она. – Пожалуйте на кухню. И вашей гостье мы будем рады. Вы познакомите нас?

– Это Света, а это Елена Владимировна, – представил я их друг другу.

Девушка смотрела на нас широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит.

Мы сидели вчетвером за кухонным столом и уплетали за обе щеки тушеную говядину с картофельными крокетами. Витя с интересом поглядывал на Свету, которая на вопрос соседки о том, чем она занимается, сообщила, что учится в одиннадцатом классе. Елена Владимировна с Витей приняли за мою невесту пришедшую на одну ночь путану, которая смотрела на нас испуганными глазами, будто предполагала, что охранник недобросовестно проверил квартиру и проглядел банду злобных кавказцев, приготовившихся поиздеваться над нею. А я думал о том, что где-нибудь в эти минуты, возможно, рвутся гранаты, деньгами от продажи которых я заплатил за то, чтобы провести ночь с очаровательной школьницей, и злился из-за того, что, пока мы ужинали, истекало оплаченное время.

Глава 2

Моя новая комната встретила нас настороженно. Журнальный столик, кресла, диван, гардероб – все они как будто присматривались ко мне, прикидывая: как-то мы уживемся? Я раздевался, сидя на диване, в своей, пока еще не родной и не обжитой, комнате. Света, уже раздетая, сидела рядом.

– Неуютно что-то, – робко проговорила она, глядя на неразобранные тюки с одеждой.

Я только пожал плечами, а про себя подумал, что пройдет несколько дней и на столике появится недочитанная книга, из-за неплотно прикрытой дверцы гардероба будет выглядывать галстук, какая-нибудь рубашка заваляется на кресле и будет видно, что здесь живет человек, и комната наполнится уютом, именно уютом, а не холостяцким бардаком, потому что я терпеть не могу беспорядка. Я снял носки, запихнул их ногой под диван и повернулся к Свете.

– Ну что ж, красавица, на нас смотрит весь мир, мы должны оправдать его надежды и как следует постараться, чтоб эта ночь стала весомым вкладом в развитие древнеиндийского учения «Камасутра». Давай трахнемся так, чтоб ноздри склеились!

Девушка ничего не ответила. Она сидела, отвернувшись в сторону, и всем своим видом как бы говорила: делай, что хочешь, только побыстрее. Меня это ужасно разозлило. А вы бы как себя повели, если б купили телевизор, а дома в инструкции к нему прочитали, что включать и смотреть его не рекомендуется?! А чем от такого телевизора отличается проститутка, которая после того, как за нее заплачено, убеждает клиента в том, что ему благоразумнее воздержаться от случайных связей?! Заниматься сексом с благочестивым поленом мне не хотелось. Нужно было как-нибудь расшевелить юную афродиту. Я взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Эй, девочка, такое впечатление, что ты приехала на похороны.

Она молчала, упорно избегая моего взгляда.

«Наверно, нужно дать денег ей лично», – подумал я, но интуиция подсказывала, что материальная помощь не добавит ей веселья. Я вспомнил Наташу, с которой мы развлекались вдвоем с приятелем год назад. Вот это была телка! Она являла собой пример счастливого человека, для которого профессия была не только средством к существованию, но и любимым делом.

Я сжал подбородок девушки чуточку крепче, и она наконец-то посмотрела на меня. И в ее печальных глазах была такая обреченность, какую я видел лишь в глазах восемнадцатилетних юнцов, только что призванных в армию. Я растерялся, не зная, что предпринять. Было очевидно, что девочка не испытывает никакого восторга от работы на панели, и я б поступил гнусно, если бы переспал с нею. С другой стороны, я понимал, что ее уже трахнул добрый десяток, если не сотня таких же молодцов как я. Тем не менее, мне расхотелось вступать в их полк новобранцем. У меня мелькнула мысль, что было б неплохо помочь этой девочке выбраться из болота, в которое ее засосало. Но затем я подумал, что не стоит играть в благородство и вмешиваться в чужую жизнь. К тому же наверняка реально помочь ей можно б было, лишь откупив ее у бандитов, а я и без того уже потратил на нее восемнадцать тысяч рублей. Так я и сидел, удерживая девушку за подбородок и уставившись в ее глаза. В конце концов, она отвела взгляд, я отпустил ее и, похлопав по руке, сказал:

– Давай спать. Ты ложись здесь на диване, а я как-нибудь расположусь на полу. Приедет твой охранник – я откуплю тебя на всю ночь.

– Может, я лучше домой поеду, – проговорила девушка.

– А где ты живешь?

– В Голицыно, – ответила она.

– С ума сошла! – воскликнул я. – Время – первый час ночи! В какое Голицыно ты поедешь? Или ты хочешь, чтоб тебя на халяву изнасиловал в электричке какой-нибудь сексуальный маньяк?! Спи и ни о чем не беспокойся. Я не буду тебя трогать.

Света пожала плечами, затем отвернула одеяло, плюхнулась на спину, прижав к животу коленки, накрылась одеялом и вытянула ноги.

И заорала так, как будто сексуальный халявщик поджидал ее не в электричке, а в моей постели. Девушка выскочила из-под одеяла и, стоя на подушке ногами, продолжала визжать.

– Что случилось? – рявкнул я, схватив Свету за руку.

В дверь забарабанили, и раздался голос Елены Владимировны:

– Саша, что там у вас? Вам помочь?!

Я открыл дверь. Елена Владимировна куталась в халат, а из-за ее плеча выглядывал Виктор.

– Что у вас произошло? – переспросила соседка.

– Не знаю, – растерянно ответил я и, повернувшись к Свете, которая успела спрыгнуть с дивана и теперь стояла на полу, поеживаясь и всхлипывая, спросил. – Что с тобой?

– Там какой-то зверь? – прошептала она, кивнув в сторону дивана.

Я стащил одеяло, и мы увидели свернувшегося шаром ежа. Это был звездный час его жизни. Ради этого его растили и нежили – чтоб подсунуть кому-нибудь в постель.

– Витя, что здесь делает твой ежик? – раздался гневный голос Елены Владимировны.

Ее сын в ответ выпучил глаза и развел руками.

– Но не мог же он сам сюда пробраться?! – не унималась соседка.

– А это я! Я его сподобил! – послышался голос Игоря Анатольевича, и через секунду он появился сам.

– Зачем ты это сделал?! – накинулась Елена Владимировна на мужа.

– Чтоб не спать, – ответил он и добавил, обращаясь ко мне. – Здесь спать нельзя!

Для Елены Владимировны ситуация прояснилась и наступила пора решительных действий. Отодвинув меня в сторону, она прошла к моей постели, на краю которой сидела и всхлипывала пребывавшая в шоке Света, взяла ежа, ничуть не смутившись его колючестью, и всучила зверя в руки сыну.

– Ай! Колется же! – вскрикнул тот.

– А ну марш в комнату! – приказала соседка.

И видя, что она рассердилась не на шутку, Воронков-старший и Воронков-младший поспешно ретировались – каждый в свою сторону.

Сама Елена Владимировна ушла на кухню, но через секунду она вновь появилась в моей комнате со стаканом воды в руках.

– Выпей, – она протянула его Свете.

Та сделала несколько глотков и вернула стакан.

– Спасибо, – пролепетала девушка.

– Вы уж извините, – произнесла Елена Владимировна.

– Ничего-ничего, – пробормотал я.

– Надеюсь, мы больше вас не потревожим. Спокойной ночи, – с этими словами Елена Владимировна оставила нас одних.

– Может быть, я все-таки поеду домой?! – спросила девушка.

– Ложись спать, – махнул я рукой, – это же просто ежик.

Девушка пожала плечами и полезла под одеяло. А я устроился на полу.

Я лежал на спине и перебирал в уме события прошедшего дня. Переезд, дворник дядя Саша, сошедший с ума Воронков, его аппетитная жена, угрюмый Витя, Света, банда злобных кавказцев, ежик в дозоре… Мысли мои начали путаться, некоторое время я пытался бороться со сном, размышляя о всякой всячине, но, в конце концов, не выдержал. Мне начало грезиться какое-то сновидение, сознание медленно покидало меня, и неожиданно я куда-то провалился.

Обычно в таких случаях спящего человека охватывает глубокий сон до самого утра. Но вместо этого ко мне вернулось сознание, и я стал мыслить ясно и четко, отлично ориентируясь в происходящем, как будто я только что встал после восьмичасового сна, выпил две чашки крепкого кофе, выкурил сигарету и обругал матом дежурного по роте. Я лежал на полу на сымпровизированной постели, подо мной был жесткий паркет, и в то же время я продолжал куда-то падать со все возрастающей скоростью, причем, я падал один, а мое ложе оставалось на месте. Меня охватила паника, потому что со мною происходило нечто, не поддающееся никаким разумным объяснениям. Я пытался кричать, но крик застрял в горле. И вдруг я отделился от собственного тела. Да-да, я стал ощущать себя отдельно от физической оболочки. Тело оказалось чем-то вроде скафандра. Я продолжал падать теперь уже с реактивной скоростью, меня колотила дрожь и оглушал дикий рев. И кончилось тем, что я вылетел через затылок из собственного тела и повис в воздухе, как нечто невидимое и не имеющее ни формы, ни цвета. Я умер, – вот первое, о чем я подумал, сверху глядя на себя, распростершегося на полу. Второе – о том, что вопреки вызубренному в военном училище историческому материализму и после смерти можно жить. По крайней мере, я продолжал мыслить и видел сразу же все вокруг. Такими были мои ощущения в первый миг после того, как покинул бренное тело. А в следующее мгновение меня охватил такой неописуемый ужас, какого я не испытывал никогда в жизни ни до, ни после этого астрального путешествия.

Тут следует оговориться, что передать словами мои ощущения и события, произошедшие после того, как я отделился от тела, практически невозможно. И мой рассказ – это попытка юродивого, чудом исцелившегося от глухоты и немоты, объяснить другому глухонемому, что такое музыка. Мои первые впечатления полностью совпадают с описаниями, приведенными в книге доктора Моуди «Жизнь после жизни». Но упомянутый автор сделал неверные выводы. Послушать его, так после смерти всех нас ждет царство света, любви и умиротворения. К такому заключению пришел он, выслушав сотню рассказов о нескольких первых минутах пребывания на том свете. Представьте себе: женщина рожает двойню. Первый новорожденный лишь на секунду выглянул на свет божий и вновь скрылся в утробе матери. Что он расскажет брату-близнецу? – То, что страшен лишь первый вдох, а затем их ждет свет и люди в белых халатах, спешащие на помощь при малейшей необходимости. Окрыленные этим знанием, явятся они в эту жизнь, и очень скоро их животики будут сводить судороги от пучащих их газов и они узнают, что их папа – негр, и поймут, что мир полон боли и несправедливости.

Но вернемся в комнату. Итак, я завис над собственным телом, я видел все вокруг себя, но был не в силах пошевелиться. Мне было страшно, и этот страх парализовал меня. Но через некоторое время я понял, что этот самый страх есть не что иное, как притяжение моего тела, и если я преодолею это притяжение – читай: преодолею страх, – то смогу и полететь куда-нибудь. Я собрал все свое мужество, сделал рывок и начал витать по комнате над спящей девушкой, над своим телом и не разобранными тюками с одеждой.

Так я порхал-порхал и не заметил, как очутился в сумрачном лесу, видать, утратив правый путь порханья. Это был фантастический лес, пребывание в котором не вызывало никаких иных чувств, кроме отвращения и ужаса. Я так и не смог восстановить в памяти, как я оказался в тех джунглях. Знаете, как бывает: идешь по улице, о чем-нибудь задумавшись и не приметишь, как забредешь в незнакомое место. И тщетно пытаешься вспомнить, где именно ты зазевался так, что забрел не по назначению. Так и я витал-витал в воздухе, как мотылек, да и затесался нечаянно в дремучие дебри. Когда же я обнаружил себя пробирающимся через лесную чащу, сразу же понял, что было бы гораздо лучше, если б я оставался духом, парящим в комнате над своим телом и телом несостоявшейся наложницы. Потому что я не просто попал из квартиры в незнакомый лес, я перенесся в неизвестный, качественно другой мир. Мало того, что теперь я не парил в воздухе, а еле-еле передвигал ноги, продираясь сквозь отвратительный колючий кустарник, так вдобавок к этому пространство вокруг меня стало как будто теснее, если вы позволите так выразиться, чтобы хоть как-то передать свои ощущения. Я чувствовал себя сдавленным, словно из трехмерного пространства попал в двухмерное.

Вокруг меня надоедливо шепелявили причудливой листвой иссиза-голубые деревья, чуть дальше лес редел, возвышался и высился, рубился, и щепки летели в небо аустерлица, озаренное синим светом синего солнца, похожего на лампу для прогревания сопливых носов. Ниже на место под все тем же солнцем претендовали густой кустарник с острыми колючками на ветках и высокая трава, которая цеплялась за ноги, обжигая их. Сперва мне показалось, что эта поросль ядовита и раздражает кожу. Но, взглянув вниз, я обнаружил, что ступни моих ног от многочисленных порезов истекают кровью защитника родины. Трава, которой заросло все вокруг, была острой как бритва обоюдоострая, о которой в горячечном бреду бредило горло. Я удивился, поскольку считал, что у духов нет крови, но она лила рекой как из ведра. Однако об этом размышлять было некогда. Я думал лишь о том, как бы поскорей выбраться из этого леса, в котором невозможно было шагу ступить без того, чтобы не порезать себе ногу и не расцарапать руки. Мне едва удавалось защитить от колючек лицо. Неожиданно мне пришло в голову, что в местах с такой флорой должна быть и фауна соответствующая. И едва я подумал об этом, как услышал треск, издаваемый кем-то, кто, судя по усиливающемуся шуму, приближался ко мне, словно не запах крови, а именно мысль о возможности столкновения с местной тварью и послужила ей приманкой.

Я ринулся вперед. Ветки кустарника, оскорбившись, больно хлестнули по щекам, но я не обратил на это внимания, теперь уже заботясь лишь о сохранности глаз. Я чувствовал, что неведомое животное нагоняет меня, и вскоре остановился, понимая, что бегством мне не спастись, поскольку мои шансы превзойти местных обитателей в скачках по их родному ландшафту были равны нулю. Несколько мгновений я топтался на одном месте, размышляя, что предпринять, а потом полез на дерево. Хорошо быть отличником боевой и политической подготовки! Я молниеносно забрался на высоту метра в четыре и затаился среди веток, надеясь, что неизвестный преследователь меня не заметит или хотя бы не сможет вскарабкаться наверх. Секунду я сидел, не шевелясь и опасаясь стука собственного сердца, а затем поддался соблазну разглядеть неведомого хищника и аккуратно раздвинул ветви дерева. Зверь находился еще далеко, и до меня лишь доносился грохот и треск, сопровождавшие его продвижение. И только тогда я обратил внимание на необычность доносившихся до меня звуков. Это был звон бьющегося стекла, как будто хищнику, продиравшемуся сквозь чащу леса, приходилось не деревья ломать, а хрусталь крушить. Я вслушивался в грандиозную какофонию, пока не почувствовал холод. Я ежился, не понимая, чем вызвано падение температуры. С каждой секундой становилось все холоднее и холоднее. Судя по звукам, зверь был уже совсем близко, я раздвинул ветви пошире и передо мной открылась ужасающая картина. В мою сторону мчалось довольно-таки проворно, несмотря на свою неуклюжесть, отвратное страшилище, на пути которого отсутствовали все преграды, потому что от чудища веяло таким сверхъестественным холодом, что при его приближении деревья, кусты и все прочее превращалось в лед и рассыпалось на мелкие осколки. Лишь верхушки особенно высоких деревьев не успевали замерзнуть и падали вниз, опять-таки без какого-либо вреда для животного, потому что оно успевало проскочить под падающими стволами. Сам зверь был размером с африканского слона, покрыт серой блестящей чешуей, с тупой ослиной мордой, c непропорционально короткими лапами и длинной шеей. Животное обезумело от изнурительного голода и было одержимо единственной мыслью: добраться до чего-нибудь съедобного до того, как оно замерзнет. Очевидно, его отчаянные попытки хоть что-нибудь съесть успехом не увенчивались. Животное было невероятно худым, его желудок прилип к спине и обернулся вокруг позвоночника. В чем дух держался и, соответственно, откуда у него было столько прыти, оставалось неясно?

Но самое удивительное заключалось в том, что, едва взглянув на приближающееся существо, я отчетливо понял, что знаком с ним, и – стоит только напрячься – я вспомню, кто оно и где мы в последний раз виделись. При этом фантастический облик монстра нисколько меня не смущал, он был как бы видением из кошмарного сна, в котором кто-то из близких знакомых предстает в виде жуткой страшилы, а я никак не могу распознать, кто же это, но чувствую, что приблизился вплотную к отгадке.

C ужасом я осознал, что спастись от него можно только чудом. Но из тех, кто не хотел умирать, надежда умирала последней.

– Ишак, холодящий душу! – выругался я и полез на самый верх.

На этот раз не военная подготовка, а ужас и отчаяние стали моими союзниками. В мгновенье ока я оказался на верхушке и не успел перевести дух насмарку, как нижняя часть ствола обледенела и, расколовшись, осыпалась. Я полетел вниз с большой высоты в обнимку с оставшейся целой частью дерева, которое, на мое счастье, оказалось достаточно высоким, чтобы не замерзнуть целиком. Правда, признаюсь честно, падать я бы предпочел с дерева поменьше. Но мне повезло, и я не разбился. Ствол, за который я держался, врезался торцом в землю, сноп ледышек взметнулся в воздух, а я от сильного удара стряхнулся как переспевший плод и повалился навзничь, но в один миг подскочил, потому что обжегся об лед. Отмороженный осел помчался дальше, а я, вскрикивая от боли, бросился в лес прочь с тропинки, проторенной голодным животным, потому что лед таял на глазах, а образующаяся слякоть имела температуру жидкого азота.

Едва ступив на почву, нетронутую ослиными заморозками, я вновь оказался в плену гнусной растительности, каждое соприкосновение с которой добавляло новые боевые раны на моем теле. Мне необходимо было отдохнуть и спокойно обдумать сложившееся положение. С этой целью я опять полез на дерево, ствол которого раздваивался на небольшой высоте. Я добрался до развилки и уселся верхом на изгибе. Одна из веток немедленно распрямилась и оказалась коброй. Змея повернулась ко мне, расправила капюшон от юдашкина и зашипела. Я застыл от неожиданности, во-первых, испугавшись, во-вторых, узрев в атакующей меня манекенщице кого-то знакомого и очень близкого. Но кого, припомнить не мог. Впрочем, времени на воспоминания мне не оставили, поскольку наше рандеву длилось не более секунды, моя визави прыгнула вперед и ужалила меня в горло. Острая боль пронзила насквозь мгновенно окаменевшее тело, я как мешок с отрубями рухнул вниз и канул в небытие. Иными словами, умер в точном соответствии с канонами марксистско-ленинской науки о загробной жизни. Не знаю, сколько времени я пролежал на земле, но, наконец, я почувствовал, что полное небытие невозможно, оно лишь казалось мне. Я начал различать голоса. Разговаривающих было двое. Один прерывисто голосил басом:

– О, ужас! О, ужас! Я не могу составить протокол и опросить свидетелей; меня тошнит, и руки мои дрожат!

– Да что же это с тобой? – хладнокровно вопрошал второй собеседник канареечным голоском.

– Я тошнило, – раздалось в ответ.

– Ты должен взять себя в руки и исполнить свой профессиональный долг!

– Не могу!

– Да что ж это с тобой такое?!

– Как что?! Он умер, и лицо его исказила гримаса боли, и эта картина представилась моему взору!

Я открыл глаза и увидел обблевавшегося милиционера с ищейкой-канарейкой на левом плече. Обнаружив, что я очнулся, он бросился бежать через джунгли, на бегу выкрикивая:

– Он ожил, он ожил и скоро пойдет на поправку!

Приподнявшись на локте, я увидел змею, рожденную гордо уползать в кусты.

– Сучка! – я плюнул ей вслед.

В то же мгновение нечто большое и темное, возвышавшееся надо мной, опустило ко мне голову. Сначала я испугался, но это оказался вполне дружелюбный пес. Он сидел, склонив морду на бок, смотрел на меня по-собачьи преданно, тараща глаза, как чайные чашки, мельничные колеса и круглые башни, и приветливо помахивал хвостом. Самый обыкновенный пес, разве что в размерах непривычный – метра два в холке. Он вежливо обнюхал меня и в знак приветствия облобызал языком, величина которого позволила бы проявить радушие сразу нескольким людям при условии, конечно, что размер их голов превышал размер моего головного убора не более, чем в два раза. Я потрепал его по мохнатой щеке. В ответ он фыркнул, из-под слюнявых баскербрылей сверкнули белоснежные клыки, пес восторженно тявкнул и схватил меня зубами. Я оказался по пояс в собачьей пасти. Огромные зубы впивались в мое тело все глубже, дробя тазобедренные кости. Он перекусил меня пополам. Надо ли объяснять, что я умер.

Через некоторое время я восстал из праха и пепла вновь и обнаружил, что укус самого большого друга человека нанес мне серьезный моральный урон – физический-то урон он нанести мне не мог, поскольку мое тело осталось в прошлом. Нижняя часть меня, начиная с поясницы, покоилась отдельно в некотором отдалении – налицо раздвоение личности. К счастью, пес выплюнул меня недалеко от оторвавшейся задницы, по крайней мере, я дотянулся до нее руками и приладил на прежнее место. А ее приключение не заставило себя долго ждать. Это был все тот же пес. Он восторженно спешил навстречу мне, оживающему, его глаза от изумления расширялись от чайных чашек и мельничных колес до круглых башен. Он воспринял мое оживление как знак того, что я не держу на него обиды и готов поиграть еще.

На этот раз он откусил одну голову.

Вскоре я привычно воскрес, опять угнетенный раздвоением удостоверения личности, ибо сама личность не могла иметь ни головы, ни искательницы приключений, ни всего остального, что осталось в прошлом, в коммунальной квартире, которую я так неудачно разделил с Воронковыми. Мое безголовое туловище в поисках утраченного, нелепо вытянув руки и растопырив их пальцы, выписывало замысловатые кренделя, то и дело натыкаясь пустым местом на деревья, а искомая голова валялась в кустах неподалеку и делала небольшие подсказки:

– Холодно. Еще холоднее… Так, теплее. Еще теплее. Совсем тепло. Тепло. Горячо. Горячо ж, говорю! Жарко! Жарко!! Жарко же!!!

Но было поздно. Невидящее тело, поравнявшись с головой, вместо того, чтобы остановиться, наклониться и пошарить в траве, двинулось дальше, нечаянно пнув себя ногою по роже, отчего голова как футбольный мяч, посланный в десятку, на бреющем кусты полете пролетела метров десять, врезалась в дерево, к тому же наколовшись на сук, и осталась висеть довольно-таки высоко над землей. Теперь на преодоление греховной раздробленности духа потребовалось гораздо больше времени – минут семь. Пять из которых голова потратила на раздумья о том, как вести себя с тем, у кого нет головы на плечах, тому, у кого нет плеч под головою. В конце концов, этот процесс затронул рубец, оставшийся от фуражки.

– Встать! – приказала голова телу, упавшему на колени в безмолвном вымаливании прощения. – Смир-р-рно! Нале-во! Раз-два! Вперед шаго-о-ом арш! Раз-два, раз-два, раз-два-три! Напра-во! Раз-два, раз-два, раз-два-три! Песню – запе-вай! У солдата выходной, пуговицы в ряд! Отставить песню! На месте – стой! Раз-два. Выполняем упражнение «солдатская пружинка». На счет «раз» – прогиб назад, на счет «два» – наклон вперед, на счет «три» – присесть, на счет «четыре» подпрыгнуть и достать меня руками. И раз!!! Отлично – прогиб зафиксирован!!!

Но несколько прыжков не увенчались успехами социалистического соревнования. И, в конце концов, не придумалось ничего лучшего, как подобрать палку побольше и сбить ею голову. «Вот так обезьяна превратилась в человека», – подумал я, воссоединяясь.

Однако же радость моя длилась недолго, потому что откуда-то появился целый сонм чудовищ, словно спущенный с обложек книг серии «Монстры вселенной» и натравленный на меня. Они, опьяненные кровью, рыча и икая, рвали меня на части, то и дело умертвляя, а я, хотя и воскресал ежеминутно и был убежден, что не сдохну окончательно, тем не менее не избавился от животного страха смерти, и умирать каждые пять минут в страшных муках было выше моих сил. И в каждом из этих чудищ я видел кого-то знакомого, тщетно напрягал свою память, пытаясь вспомнить, кто же это, и, наконец, мне повезло. Пока гигантская серая жаба, тяжело пыхтя и испуская при каждом вздохе нестерпимое зловоние, душила меня, яркая вспышка озарила мою память и я узнал в терзавшем меня болотном исчадьи ада ту мелочную жадность, которая встала на пути благородного порыва помочь приглашенной на одну ночь Свете сменить род профессиональной деятельности, когда я подумал, что на это потребуется некая сумма денег сверх того, что я уже заплатил за вызов девушки на дом. И как только я узнал ее, жаба перестала меня душить, что и ей пошло на пользу: с нее сошли бородавки и мокроты, и она стала белой и пушистой.

Глава 3

Представляете, как бывает нелегко, когда, глядя на всем известное полотно Репина «Приплыли», пытаешься вспомнить, кто именно его написал – Мусоргский или Моцарт? Мозги, перенапрягаясь, принимают коленно-локтевую позу, а все вокруг давятся от смеха. Кхе-кхе-кхе, кхо-кхо-кхо, кха-кха-кха. И вдруг в этом клокочущем и кудахтающем смехе различаешь подсказку: ку-кхе-кхе-кхе, кры-кхы-кхы-кхы, никсы-кхи-кхи-кха. Оказывается, автора нужно было искать среди тех, кто ублажал не слух, а зрение. И от такой подсказки сразу делается легче, и имя «Илья Ефимович» на память приходит, и картина его на стене лучше смотрится. Вот так и со мной было. Я-то в пожиравших меня тварях пытался узнать друзей и близких, а это были мои собственные чувства, страсти и страстишки, воплотившиеся в виде разных чудищ, змей, собак и голодных ослов. А то, что произошло с душившей меня жабой, указывало путь к спасению. Стоит только в очередной атакующей меня сволочи распознать свои былые низменные чувства и пагубные страсти, как она перестает быть агрессивной и превращается в безобидную и иногда довольно-таки симпатичную зверушку.

Итак, я находился в окружении отвратных исчадий ада, порожденных похотью, корыстолюбием, жадностью и чрезмерной гордыней, свойственными молодым людям. «Эх, молодость, молодость», – подумал я с ностальгией. Тем временем еще не узнанные чудовища, оттеснив в сторонку белую и пушистую жабу, обступали меня со всех сторон и скалили алчные морды. Вот так лишь на закате дней своих по достоинству оценишь былое. Мне всегда казалось, что молодость моя прошла в серых казарменных буднях. Ан нет. Судя по многочисленной и разношерстной толпе, молодость моя была бурной.

Челюсти моих мучителей клацали все ближе и ближе. Я отступил и прижался спиной к дереву, в руках у меня появилась невесть откуда взявшаяся дубинка. Огромная крыса, подобравшаяся ко мне ближе всех, сделала неожиданный выпад вперед, и я отбросил в сторону свое оружие, потому что теперь было самое время предаться воспоминаниям. И, слава богу, они нахлынули. В тот момент, когда мелкие зубки гигантского грызуна были готовы сомкнуться на моем горле, я вспомнил, как, будучи шестилетним малышом, злорадствовал, закапывая в песочнице сандалии тихого рыжего мальчика с нашего двора, пока его били другие мальчишки. Серая крыса превратилась в безобидную мышку, и была вытеснена на зады в компанию к пушистой жабе. Эх, безоблачное детство! Следом шел обуглившийся скелет, похожий на обгоревшего Шварценеггера из фильма «Терминатор». Помню-помню, мысленно воскликнул я, как мой младший брат отправился с друзьями жечь костер, вооруженный коробком, в котором я подменил спички на скрепки. И погорелец, оказавшись интеллигентным молодым человеком, удаляется в общество мышки-норушки и лягушки-поскакушки. Ах, отрочество, в людях! Ну, кто на новенького?! Ага, чешуйчатый монстр с головою китайского новогоднего змея! Ну, уж извините, господа, тут явно наказание неадекватно проступку! Сержант, которого я среди ночи разбудил, предварительно вставив в рот пластиковую челюсть с длиннющими клыками, через неделю заикаться перестал, а вы меня монстрами чешуйчатыми травите! А впрочем, это уже не монстр, а просто какой-то зверь – диковинный, но дружелюбный. Эх, юность, мои университеты! А это еще что за клоп лошадиный?! Но поток воспоминаний неожиданно прервался, и я умер, укушенный гигантским насекомым. Едва я очнулся, как клоп нацелился укусить меня снова. Но дудки, второй раз меня не проведешь! Ну да, я порадовался тому, что Игорь Анатольевич с ума сошел до моей прописки в их квартиру, но ведь если б он свихнулся раньше, я бы без жилья остался! А к тому же жизнь в коммуналке с сумасшедшим соседом – разве это недостаточное наказание?!

Так постепенно я узнал всех. Сколько на это ушло времени – два часа или неделя – не знаю? Но наконец-то я смог спокойно присесть и отдохнуть в окружении сказочных животных, преданно глядящих на меня и готовых служить мне. Теперь они не представляли для меня никакой угрозы. Змея больше не капюшонила, пес с глазами по семь копеек гонялся за своим хвостом, а отмороженный осел рыгал, нащипавшись растительности. И глядя на окружающую меня идиллию, я успокоился и почувствовал, что мне смертельно хочется спать. «На том свете отоспитесь!» – говаривал бывало прапорщик Попыхайло, поднимая солдат среди ночи, чтоб покрасить газон перед приездом генерала. «Отоспишься тут!» – подумал я, устраиваясь поудобнее на траве, которая кстати уже затупилась.

И действительно, едва я начал засыпать, как в нос ударил отвратительный запах заплесневевшего нафталина и фундаментальной сырости цокольных этажей. Какие-то женщины всхлипывали вдалеке о безвозвратно ушедшем. Я открыл глаза и увидел над головой летящую на юг, прощально курлыкающую стаю моли. Отдаленные рыдания делались громче, приближалась плачущая процессия. Возглавляла ее – кто бы вы думали? – Света. Она плелась кое-как, опустив плечи и понуро склонив голову, ее лицо распухло от слез и почернело, а вокруг простиралась серая пустыня, и сверху давило низкое небо свинцового цвета. Следом брели какие-то старухи в черных одеяниях, ревели как нанятые плакальщицы и доводили своими завываниями Свету до истерики.

Я вскочил на ноги и выругался от возмущения. Еще бы мне не разозлиться. Я с медалью окончил школу, в училище был отличником боевой и политической подготовки, офицером служил верой и правдой, а теперь выясняется, что в награду мою душу поджидает целая армия мучителей. А какой-то малолетней проститутке, забывшей, когда она в последний раз была в школе, в наказание достались две с половиной старухи, оплакивающие безвременно почившую девственность. Эта мысль привела меня в ярость, и я почувствовал, как все вокруг становится призрачным, я теряю связь с внешним миром и куда-то проваливаюсь. С ужасом я осознал, что через несколько мгновений я окажусь в другом еще более страшном месте, где наверняка меня встретит новая армия омерзительных исчадий ада. Это была расплата за неблагородный гнев. «О блен-да-мед! – подумал я в панике. – Беру свои слова обратно, я вовсе не желаю зла этой девочке, отправьте ее прямо в рай!» Но было поздно. Окружающий меня мир уходил. Я цеплялся за стволы, за кустарник, за лапы своих бывших палачей, смотревших на меня с состраданием, но за что бы я ни ухватился, все легкими облачками просачивалось сквозь руки. И когда мне показалось, что все кончено, меня заметила Света. Девушка бросилась ко мне, вытянув вперед тонкие руки. Она бежала ко мне, надеясь на помощь, и я подумал, что если исчезну, то никто не объяснит ей, как избавиться от старых ведьм, которые своими причитаниями доведут девушку до полного истощения. И мое искреннее желание помочь ей вернуло реальность окружающему, а подоспевшая Света буквально вдернула меня назад. Она прижалась ко мне и рыдала, не подозревая о том, что только что спасла меня. Так мы и стояли, обнявшись, но при этом я находился в своем причудливом лесу с синими деревьями и синим солнцем, а Свету окружала серая пустыня и тяжелое свинцовое небо. Каждый созидает собственный ад, и нет сил расстаться с ним.

– Я устала, я больше не могу, я хочу умереть, – всхлипывала девушка.

Подошедшие старухи зарыдали с новой силой.

Я нежно гладил Свету по спине и как мог успокаивал:

– Да перестань ты реветь, пока тебе задницу не оторвали!

– Я не могу, эти тетки плачут, – рыдала девушка.

– А ты присмотрись внимательнее к этим старым кошелкам. Это же твои знакомые. Ну!

– Я не могу вспомнить их, – плакала Света.

– Конечно, не можешь. А кого ты хочешь в них узнать? Свою бабку? Соседку или классную руководительницу? Но это все не то. Эти рыдающие клячи не что иное, как твои собственные грешные мысли и чувства. Ну, присмотрись к ним и вспомни, что ты набедокурила? Может, место в трамвае ветерану войны не уступила или над своим клиентом насмехалась, что у него член маленький?!

– Я ничего не понимаю, – продолжала всхлипывать девушка.

– Ну, вспомни что-нибудь свеженькое. Ну, например, когда ты со мной встретилась, ведь наверняка радости от этого не испытала и в душе желала мне какой-нибудь гадости. Ну, вспоминай, может, ты хотела у меня часы стибрить или радовалась, что я деньги заплатил, а тебя так и не трахнул?

После этих слов Света умолкла и с удивлением посмотрела на меня. По ее глазам я понял, что она близка к отгадке. И действительно, девушка обернулась и посмотрела на одну из рыдающих фурий, и та на наших глазах превратилась в веселую и аккуратную домохозяйку, эдакую счастливую Фрекен Бок после бурной ночи с Карлсоном.

Глава 4

Через некоторое время и остальные скорбящие мученицы перевоплотились в очаровательных старушек вроде английской королевы. Теперь они резвились на травке с моими зверушками, и Света воспряла духом. Но эта идиллия продолжалась недолго, и, хотя явных причин для беспокойства не было, какие-то неуловимые приметы наполнили тревогой наши сердца – как будто был подан невидимый знак и сонмища саранчи поднялись в воздух, заслоняя солнце и превращая день в ночь; как будто в Риме еще продолжаются зрелища и хлеба хватает на всех, но сквозь тяжелую поступь гладиаторов уже доносится топот сарматских племен, бегущих от гуннов, и близится крушение Римской империи; как будто войну еще не объявили, но в окрестных магазинах уже кончились мыло и спички, и телеги, груженные скарбом, вереницей потянулись на восток за Урал. Впрочем, насчет отступающих я перебрал. Не было таковых. Все в единый миг посуровели и спокойно и торжественно приняли единственное возможное для истинного патриота решение. Вопрос «А ты записался добровольцем?!» задавать было некому. В тылу не осталось никого и ничего, разве что крест-накрест заколоченные доски и соответствующие историческому моменту надписи. Мои зверушки все до единой встали под знамя осла-оруженосца и прямо с парада двинулись вперед навстречу неизвестному врагу. Светкины маркитантки составили арьергард. И мы, любопытные, поспешали следом.

Мы проделали стремительный марш-бросок и оказались на берегу чужого болота, кишевшего фантастическими гадами. Наши сейчас же развернулись в боевую линию и перешли в наступление. И грянул бой! – не на жизнь, а на совесть, не на страх, а на смерть! Правда, по характеру битвы стало ясно, что и та и другая стороны не имели никакой – хотя бы мало-мальской – боевой подготовки. Все смешались в огромную кучу, рычали и рвали друг друга на куски. Однако некоторые продемонстрировали подлинные военные таланты и при определенных обстоятельствах – получи их обладатели необходимое образование – могли бы поразить наблюдателя настоящим воинским искусством. Так, например, осел своим дыханием превращал гадов в ледяные скульптуры, пес отхлебывал из болота и сплевывал в Светкину пустыню, лишая врага жизненного пространства, а Фрекен Бок руководила эвакуацией раненых.

– Бей их! – задорно кричала девушка.

Но я, как специалист, понимал, что, несмотря на численное превосходство наших, победа склонялась на сторону противника. И причина грядущего поражения была очевидна: если наши дрались неизвестно за что, то вражеское войско было одержимо идеей.

– К бабке не ходи, – уверенно сказал я Свете, – этих гадов вдохновляет какой-то параноик. А как говаривал прапорщик Попыхайло, не пойдешь к бабке – не познаешь внучку.

Но недаром же три года назад на всесоюзном конкурсе замполитов по гребле я занял первое место. Я решил во что бы то ни стало поднять боевой дух своей армии и с этой целью разделил ее на две части. Пока одна воевала, с другой я проводил занятия по политической подготовке. Через каждые полтора часа они сменяли друг друга. Я же ораторствовал без отдыха на пределе сил. Впрочем, усталости я не замечал. Еще бы! Я был в ударе. Ведь я выступал не перед сонными солдатами срочной службы, просыпавшимися каждое утро с единственным желанием, чтобы день, едва успевший начаться, побыстрее закончился; нет, передо мной сидели слушатели, только что вернувшиеся с фронта, они жадно ловили каждое мое слово, чтобы через несколько минут вернуться в окопы воодушевленными пламенной речью и с благородной яростью совершить свой ратный подвиг.

– Коммуна, Руси жить хорошо, когда ум, честь и совесть наши – эх – плохи! – говорил я. – Но труд облагороживает человека и потому служи по уставу – отвоюешь честь у Клавы не за деньги, на халяву!

Вскоре заметил я, что количество слушателей моих с каждым разом уменьшается.

– Неужто ударились в самоволки?! – возмутился я.

– Что ты! – замахала руками Света. – Геройски погибли на болоте брани. И погибнут все до одного, потому что нельзя одолеть врага, если не знаешь его оружия. Собирайся, комиссар. Нужно добыть языка, язык до Киева доведет.

И хотя говаривал прапорщик Попыхайло, что язык, который доведет до Киева, не доведет до добра, но Света была права. Необходимо было разобраться, чьи это болото и кишащие в нем гады и ради чего затеяна кровавая бойня? Решив, что в экстремальной ситуации политическую подготовку можно ограничить курсом молодого бойца, я оставил своих слушателей, дав им напоследок самое важное напутствие.

– Помните, – сказал я, – как говаривал прапорщик Попыхайло, когда лезешь в драку, главное – не заработать гайморит на всю голову!

После этого я отправился в тыл противника. Света пошла со мною. Так мы и шли бок-о-бок вокруг болота – я через лес, а девушка через пустыню.

Через несколько минут мы заметили впереди по ходу огромный розовый луг, посреди которого возвышалась чья-то фигура. Мы невольно замерли, отдышались и дальше пошли медленней. Приблизившись, мы увидели, что луг целиком зарос розами. А у самого края, окруженный великолепными распустившимися цветами, стоял молодой человек в белом плаще с аккуратно расчесанными волосами, ниспадавшими на плечи. И он был прекрасен так, как мог быть прекрасен лишь соблазнитель тамары, и розы вокруг него были прекрасны настолько, что даже удобренность осетриной первого сорта при том, что в меню удобрений присутствовал еще и высший сорт, не умаляло их красоты. Не дерзая нарушить процесс созерцания роз, мы продолжали дальнейший путь на цыпочках.

– Ах, блин-да-мёд тебя в душу! Как бы мне хотелось взглянуть ему в лицо, – заворожено прошептала Света.

– Это еще зачем? – покосился я на девушку.

– Я не видела его прекрасного лица, я никогда не видела его внимательных, умных глаз, его длинные ресницы ни разу не щекотали моих щек, но я чувствую… я чувствую…

Света остановилась, прижала руки к груди, закатила глаза и застонала. Ей хотелось вытянуться на цыпочках, чтобы выразить несказанность с пущей вящестью, но мы и так уже стояли на цыпочках, и поэтому Света встала на кончики больших пальцев ног. Цыпочки разбежались. Я растерянно глядел на нее, ожидая окончания фразы, но девушка, казалось, забыла обо всем на свете, застигнутая врасплох несбыточными мечтами.

– Ну же! – прикрикнул на нее я.

Девушка медленно опустилась на пятки, разжала руки и, взглянув на меня, как на ошибку природы, продолжила:

– Я чувствую, что никогда бы не вышла за него замуж.

– Тогда на кой ляд тебе его физиономия?! – удивился я. – Или ты хочешь как следует его запомнить, чтобы не оказаться с ним в ЗАГСе случайно?

– Нет, просто, если бы я была замужем, я обязательно бы изменила мужу с этим парнем.

– А-а, – понимающе протянул я и признался. – Я бы тоже с ним трахнулся, если бы он был девушкой.

Мы продолжали красться за спиной пленительного счастья, однако остаться незамеченными нам не удалось. Когда мы поравнялись с прекрасным незнакомцем, он, не оборачиваясь, спросил:

– Ну-с, друзья, а вы как считаете, что красивее – розы или девятая симфония Бетховена? – у него был тихий, наполненный грустью, голос.

– Идиот! Ты б еще спросил, что зеленее – зеленая улица или зеленая трель милицейского свистка?! – вежливо ответил я.

– Помните, – грустно продолжил он, – все, что не розы, то девятая симфония Бетховена, а все, что не девятая симфония Бетховена, то – розы.

– Чушь собачья! – воскликнула Света.

– И я был того же мнения, – молодой человек обернулся и посмотрел на девушку большими грустными глазами, – и в этом моя Трагедия, – закончил он с патетикой.

– А вы, собственно…

– Да-да, – перебил меня незнакомец, – извините, не представился. Я – Люцифер.

– Лютый Фер? – переспросила Света.

– Люцифер, – поправил ее молодой человек. – Некоторые называют меня Сатаной, Дьяволом, Чертом или попросту Врагом. А мне больше нравится – Излучающий Свет.

– Да ладно, будешь мозги нам пудрить! – воскликнул я. – Какой же ты Сатана?! Я читал в одной книжке, что встреча с Дьяволом вселяет такой ужас, что не найдется человека, который бы в эту минуту вспомнил имя Бога. А ты совсем не страшный. Ну, рыбы несвежей наелся, а в остальном – нормальный человек. Дон Жуан, можно сказать. Плейбой с расстройством желудка.

– А зачем мне вас пугать? – равнодушно пожал плечами незнакомец. – Имя Этого вы и так никогда не вспоминаете. А впрочем, я могу изменить свой облик.

С этими словами он превратился в морскую свинку. Света завизжала. Грызун немедленно превратился в нашего нового знакомого. Но на этот раз он был одет в черный кожаный костюм, увешан цепями, а волосы его были зачесаны в петушиный гребень и выкрашены оранжевой краской.

– Ну, подруга, ты хотя бы крикнула «мама»! – расхохотался он, глядя на мою спутницу, а потом подмигнул мне: – А ты говоришь про Этого!

– Хорошо-хорошо, – отмахнулся я. – Чем лицедействовать понапрасну, скажи лучше, чьи это гады кишат в болоте?

– А вон их повелитель, – Люцифер протянул руку, и, посмотрев вслед за указующим перстом Врага, мы увидели в кустах на берегу сумасшедшего Гошу.

Он с перекошенным от страха лицом стоял над колодцем, из которого поднимался вверх столп синего света. Казалось, что мой сосед хотел, но не решался кинуться вниз. Неподалеку мы заметили еще один колодец с розовым свечением. Заподозрив неладное, я подбежал к Игорю Анатольевичу и заглянул внутрь отверстия. В то же мгновение неописуемый ужас сковал меня, а внизу через толщу голубого света я увидел свое тело, лежавшее на полу в моей новой комнате. Я понял, что колодец – это переход в тот мир, который мы недавно покинули, и неизвестно каким образом оказавшийся здесь дух сумасшедшего Гоши собирался завладеть моим телом, чтобы занять мое место в той жизни. Надо было надавать ему как следует по шее, чтоб не смел на пушечный выстрел подходить к частной собственности. Однако я был не в силах пошевелиться, столп синего света полностью парализовал меня. Видимо, то же самое происходило с Игорем Анатольевичем. Но ему все же удалось выйти из оцепенения, и он бросился вниз. Мысль о том, что он займет мою физическую оболочку, а я навсегда останусь в царстве Люцифера, словно током ударила меня. Я заорал истошным голосом – так было легче преодолеть парализующий страх – и, перегнувшись вниз, успел ухватить Игоря Анатольевича за ногу. Он заревел как зверь и задергался как припадочный, но я вцепился в него мертвой хваткой, изловчился и, зажав ступню сумасшедшего Гоши подмышкой, собрался применить болевой прием, которому обучился на политзанятиях по боевому самбо, но какая-то невидимая сила отбросила нас обоих от колодца. Двое не могли уместиться в одном теле, произошло естественное отторжение. Прав был О'Генри по поводу Боливара.

Мы отлетели в разные стороны. Мне удалось первым вскочить на ноги, и я сразу же занял позицию между Игорем Анатольевичем и столпом синего света, чтобы перекрыть психически больному соседу доступ к моему, физически здоровому, телу. Впрочем, он более не предпринимал агрессивных действий. Усевшись по-турецки, он посмотрел на меня с сожалением и досадой, вздохнул и сказал:

– Эх, как же вы, заблудшие души, глупо цепляетесь за свои бренные останки!

– А ты как думал! – заорал я, возмущенный соседской беспардонностью. – Еще не хватало, чтобы в моем обличье, в облике Александра Иосифовича Камицкого, разгуливал Игорь Анатольевич Воронков и доказывал всем, что он – Искандуров, к тому же пьяный. Долой беспредел в переселении душ! Долой духовный беспредел! Если б в мое материальное тело вселилось твое астральное, моя масса обнищала бы духом! Долой порнографию духа!

– Саша! – воскликнула подоспевшая Света. – Кончай свою проповедь! Это же язык! Нужно вывести его на чистую воду.

– Да-да, – согласился сумасшедший Гоша, – а то от этого болота дурно пахнет.

– Ты мне вальку не дурачь! – огрызнулась Света. – Рассказывай, что все это значит?!

– Разбежалась! – осклабился Игорь Анатольевич. – Все равно Леночка вас со свету сживет или в «кащенко» упрячет.

– Спрашиваю по-хорошему: будешь говорить? – грозно насупила брови девушка.

– Мне бы мое материальное начало, я б с тобой поговорил, – нахамил в ответ Воронков.

– Ах так, – усмехнулась Света. – Что ж, будет тебе материальное начало, – с этими словами она повернулась ко мне и скомандовала: – Саша, хватай его и тащи за мной!

Я понял, что у нее есть план, и подчинился приказу. Сумасшедший Гоша вскочил и хотел убежать, но я успел схватить его и, вывернув ему руку за спину, повел вслед за Светой к колодцу с розовым свечением.

– Собрался дать драпу по дрянному болоту, – журил я его по дороге, – в то время, как мы решили вывести тебя на чистую воду. Согласись же, что, чем давать драпу по гнилому болоту, лучше пуститься наутек по чистой воде с чистой совестью и чистыми помыслами?

– Да что ты так переживаешь за его совесть? – откликнулась девушка. – Она у него чересчур чистая. Видно, он ею никогда не пользовался.

– Отпустите меня! Что вы хотите сделать?! – упирался сумасшедший Гоша.

– А ну-ка давай его сюда! – распорядилась Света. – Подвесим его над этим колодцем и посмотрим, как он тогда запоет!

Мы заглянули вниз и увидели тело девушки, лежавшее на моей кровати. Нам стало жутко. Но я вновь собрался с силами и спустил сумасшедшего Гошу вниз головой в колодец.

– Держи его крепко за ноги, – руководила Света, – и по моей команде отпустишь.

– Да вы, что, спятили?! – верещал Воронков. – Я не хочу оказаться в теле женщины легкого поведения!

– Но ты же хотел материального начала? Так на, получай, – возразила Света. – Кстати, Вася Дрозд недавно откинулся, примешь участие в субботнике по этому поводу.

– Бери пример с молодого поколения! – отозвался я. – Видишь, девушка жертвует тебе свое тело.

– Да я по пять раз в день его таким вот жертвовала!

– Хорошо потрудись на субботнике, – наставлял я Воронкова, – за себя и за ту девушку, которая ушла на…

– А-а-а! – вопил сумасшедший Гоша. – Не бросайте меня, я вам все расскажу!

В ответ я сделал вид, что у меня не хватает сил удерживать его.

– Ой, он выскальзывает! – воскликнул я.

– Спасите меня-а-а-а! – заорал что было сил Воронков.

Я вытащил его наружу. Он опустился на землю и с облегчением вздохнул. Мы с девушкой разместились рядом.

– Ну! – прикрикнула на него Света.

– Хорошо-хорошо, я все объясню, – залепетал сумасшедший Гоша. – Видите ли, моя жена – психиатр, а я физик. И вот на стыке двух областей науки…

– Появился Витя-трубач и завел себе ежика, – перебила Воронкова девушка. – Это мы знаем, а дальше что?

– Да нет, я не про то, Не перебивайте, пожалуйста, – попросил сумасшедший Гоша.

В поддержку его просьбе быть повежливее я выразительно посмотрел на Свету.

– Ладно, молчу, – произнесла девушка, изобразив руками «хенде хох».

– Так вот, – продолжил Воронков, – мы с Леночкой создали анимаутер…

– Чего?! – воскликнули мы со Светой хором, вытаращив глаза на сумасшедшего Гошу.

– Анимаутер, – повторил он. – «Анима» означает «душа», а «аут» в переводе с английского – «вон».

– А это на стыке каких языков, простите? – поинтересовалась девушка.

Игорь Анатольевич оставил ее вопрос без внимания.

– С помощью этого прибора мы можем вынудить душу спящего человека покинуть тело и направить ее прямо в ад, где мы с вами сейчас и находимся. Когда же душа возвращается и человек просыпается…

– Он собирает свои манатки и быстро сваливает из квартиры, – закончил я.

– Вы как в воду глядите, – восхитился сумасшедший Гоша моею проницательностью.

– Я же обещал вас на чистую вывести, – скромно ответил я.

– Да уж, вы настоящий поцман! – сделал мне комплимент Воронков.

– Сам ты – лоцман, – оборвал его я. – Учти: когда я проснусь, я никуда из квартиры не съеду, а твою психиатрическую Леночку в порошок сотру!

– Я одного понять не могу, – вдруг произнесла девушка, – а вы-то как здесь оказались?

– Да-да, это интересно, – подхватил я.

Воронков скривил рожу и почесал затылок.

– Понимаете, – нехотя начал он, – вскоре после того, как мы похоронили Искандурова, который не выдержал наших экспериментов и помер совсем, я решил на себе испытать действие нашего анимаутера. Я включил его, лег спать и попал сюда. И пока я здесь разбирал, что к чему, и пока разоблачал своих змеев, Искандуров, который уже давно здесь освоился, занял мое тело и выключил прибор, так что мне было некуда возвращаться.

– Значит, там в твоем теле действительно разгуливает пьяный дух Искандурова! А твоя ненаглядная Леночка, она-то куда смотрела?! – удивился я. – Неужто она не поняла, что произошло?

– Наверняка поняла, – пожал плечами Гоша.

– Почему же она не выгонит с помощью того же анимаутера этого пьяного Искандурова? – спросил я.

Игорь Анатольевич снова пожал плечами.

– Потому что все мужики – козлы, а бабы – стервы, – ответила вместо Воронкова Света.

– А это ты к чему? – повернулся я к девушке.

– Да к тому, что эта психичка, которую он называет Леночкой после того, как ты, Шурик, съедешь, займет всю жилплощадь, воспользовавшись искандуростью мужа, после чего самого его отправит в «Кащенко» и будет жить вдвоем с сыном в трехкомнатной квартире.

И тут меня осенило.

– Гоша! – воскликнул я. – Ты же потенциальный риэлтор!

– Ну, это уж слишком! – раздалось у меня за спиной.

Я обернулся и увидел Излучающего Свет. На этот раз он был совершенно голым, если не считать фигового листочка. Впрочем, его действительно можно было не считать, потому что наш новый знакомый так позеленел от злости, что листочек на общем фоне был совсем незаметен.

– Вам что-то не нравится, а? – спросил я его.

– Вы!.. вы!.. вы полностью извратили мою идею! – от негодования Люцифер хлестал себя собственным хвостом – Я не в силах создать такого ада, в какой мне б хотелось тебя отправить!

– А ты утюг из-под хвоста вынь, тогда остынешь, – посоветовал я. – В чем, собственно, дело?

– В чем дело?! – переспросил Излучающий Свет. – Да куда вас несет, люди?! Для того ли я показываю вам ваши злодеяния и заставляю страдать, чтоб вы вновь и вновь творили свои пакости?!

– Слушай ты, Светоизлучатель, – перебил его я. – У нас тут деловой разговор, а ты лезешь со своей демагогией!

– Да я на сковороде зажарю… я… я… я…

Он стал рычать, рыть копытами землю и превращаться то в одно, то в другое чудовище, пытаясь нагнать на нас побольше страху. Поняв, что претензий в наш адрес, изложенных в конструктивной форме, мы дождемся нескоро, я решил покончить с этим театром одного актера, встал, схватил Врага за плечи и, развернув на сто восемьдесят градусов, толкнул его в спину:

– Пшел вон, многоликий шива!

– Много выпил, вшивый! – как попугай повторил за мной Воронков.

Ссутулив плечи и понуро опустив голову, с видом поэта, чьи труды по достоинству оценят на следующий день после смерти, Враг удалялся, шаркая копытами. Он плакал навзрыд, и земля дымилась в тех местах, куда падали его слезы.

– Я ж не этого хотел, – доносились до нас его всхлипывания, – я не хотел Зла, я просто думал, что пойду другим путем…

– Нельзя же быть такими бесчеловечными по отношению к Дьяволу! – воскликнула Света и побежала догонять Врага.

– Черт с ней, – произнес я машинально; впрочем, когда девушка поравнялась с ним, мои слова приобрели прямой смысл.

Я повернулся к Воронкову.

– Так что вы там говорили о торговле недвижимостью? – спросил он.

– Я хочу сказать…

– А-а-а!!! – неожиданно заорал Игорь Анатольевич истошным голосом.

– Что с вами? – испугался я.

– Анимаутер! С ним что-то произошло!

– Что? Почему? С чего вы взяли?

– Смотрите же, доступ к вашему телу закрыт!

Я обернулся и увидел, что исчез столп синего света вместе с колодцем, на дне которого я валялся. Мне не хотелось верить своим глазам.

– Ну, видите?! – взвизгнул Воронков.

– Обождите вы! – одернул я его. – Быть может, процесс аккомодации еще не завершен.

– Какая тут аккомодация?! До этого колодца расстояние не больше, чем от комода до дивана в вашей комнате! – не унимался Игорь Анатольевич.

Я щурился и тер глаза, но столп синего цвета так и не загорелся вновь. Я обернулся к колодцу, открывающему вход в девичью плоть, и увидел, что и розовый свет померк и вот-вот потухнет совсем.

– Ну что, аккомодировался?! – верещал Воронков.

– Да! – воскликнул я и бросился вниз головой в колодец сквозь толщу розового света.

Как-никак это был единственный шанс вернуть себя к жизни.

И

Как любил повторять прапорщик Попыхайло, лучше иметь дочь-проститутку, чем сына-ефрейтора. Или чем сына – мертвого майора, добавил я от себя лично.

Продолжение главы 5

…Бац!!!

Искры из глаз!

Если бы меня назначили министром здравоохранения, я бы перво-наперво издал приказ о выносе покойников. Я бы распорядился таким образом, чтобы головой вперед выносили их, а не живых. Потому что если ты умер, тебе без разницы, заденут твоим темечком об косяк или нет. А то я не успеваю придти в себя после удара фаготом по голове, как два дюжих санитара все той же головой нечаянно бьют меня об стену.

– Куда вы меня тащите? – кричу я тоненьким голосом, что заставляет меня вспомнить о том, что я превратился в женщину, да к тому же в падшую.

– Отдохнешь чуток в «Кащенко», – бурчит медсанбрат, идущий сзади.

Они выносят меня из подъезда на улицу, и при свете фонаря я вижу машину «скорой помощи».

Я пытаюсь подняться с носилок, но оказывается, что меня крепко привязали к ним.

– Отпустите меня! – верещу я и изо всех сил дергаюсь.

Они подносят меня к машине, и неожиданно идущий впереди санитар, непонятно к кому обратившись, восклицает:

– Э, вы чего?!

Затем он добавляет:

– Уй, бля-а-а! – выпускает из рук носилки и опускается на землю.

– В чем дело?! – выкрикивает второй санитар и тоже выпускает чертовы носилки, причем сперва из правой руки и лишь через сотую долю секунды из левой, и этой малюсенькой доли секунды хватает на то, чтоб долбаные носилки перевернулись, и я сваливаюсь лицом об асфальт, а эти трижды проклятые носилки – на меня сверху.

Мне очень больно, и даже мысль о том, что разбито не мое, а чужое лицо, меня не утешает. Мне так и не удается перевернуться, и я лишаюсь удовольствия видеть происходившее. До меня доносится глухой удар и второй санитар, видимо более интеллигентный, чем первый, хрипит:

– Уй!

Приближаются шаги, меня переворачивают, и я вижу своих освободителей. Это сутенер, который привез ко мне девушку, в облике которой я нахожусь, и еще один здоровый тип.

– Что это за ерунда такая?! – сердито вопрошает последний, отвязывая меня от злополучных носилок.

Взглянув на их сердитые лица, я понимаю, что попал из огня в полымя, и меня повезут не в «Кащенко», а удовлетворять чьи-нибудь сексуальные фантазии. Отрадно то, что справиться с каким-нибудь ничего не ожидающим похотливым ублюдком будет легче, чем с дюжими санитарами, поставленными охранять сумасшедших. А кроме того, я надеюсь – как выяснится позднее, напрасно – на то, что проститутка с разбитой об асфальт физиономией никого не заинтересует.

Пока я размышляю, сутенеры препровождают меня к стоящему неподалеку «такси» и сажают на заднее сидение, где уже сидит симпатичная крашеная блондинка.

– Свет, что случилось-то? – спрашивает она.

– Помоги лучше! – перебивает ее сутенер и добавляет, обращаясь ко второму парню. – Эдик, у тебя аптечка есть?

Они достают вату, перекись водорода и обрабатывают ссадины на моем лице.

– Так что здесь происходит, в конце концов?! – встряхивает меня сутенер.

– Меня хотели отправить в «Кащенко», – отвечаю я.

– Что?! Этот перец?! – возмущается сутенер. – Порву падлу!

– Не стоит, – бормочу я.

– Это еще почему?

– Почему… почему… – лепечу я, думая, чтобы такое соврать?

– Ладно, сиди! Без тебя разберемся! – с этими словами сутенер направляется в сторону подъезда.

«Еще не хватало, чтоб гнусный эксплуататор малолетних проституток измывался над моим временно неодушевленным телом?!» – думаю я и кричу вслед:

– Эй! Говорю тебе, не надо его трогать!

– Чево! – оборачивается сутенер. – Тебе, шо, его жалко?!

– Да нет, просто он умер, – выдаю я.

– Как это?!

– Временно, – уточняю я.

– Слышь, ты, дура трахнутая, у тебя, кажется, правда крыша поехала! Ты че гонишь-то? – орет в ответ сутенер; впрочем, слова мои возымели действие: он идет в обратную сторону.

А я смотрю на его похабную, искаженную от ярости физиономию и думаю: «А на фига мне, собственно, ждать, пока меня отвезут к какому-нибудь, вполне возможно, добропорядочному человеку, захотевшему развлечься в обществе ночной жрицы, а не засветить этому гнусному жлобу пяткой в лоб прямо сейчас, как говорится, не отходя от кассы?! К тому же и времени у меня в обрез». Я поспешно выбираюсь из машины, высовываю руки через рукава смирительной рубашки, подбираю ее края, и, обождав, когда между мною и сутенером останется два шага, пытаюсь провести прямой удар правой ногой так, чтобы пяткой попасть ему в лоб. Однако я не учитываю того, что девушка, тело которой я позаимствовал, не занималась спортом. И вместо того, чтобы свалить коронным ударом своего противника, я сам грохаюсь на асфальт, к тому же сильно растянув ногу и мышцы в паху.

– Ты шо, дура трахнутая, мыла съела или так охренела? – разражается бранью сутенер, вновь поднимая меня на ноги.

Он отвешивает мне оплеуху, открывает дверцу «волги» и вталкивает меня внутрь, а сам плюхается рядом с водителем и командует:

– Давай, Эдик, дуй на Королева. Там Вася Дрозд ждет.

И я понимаю, что мне грозит тот самый «субботник», принять участие в котором я агитировал полтергейста Воронкова. «Черт меня подери! – проклинаю я себя. – Говорил же прапорщик Попыхайло: ногами нужно бить ниже бляхи, а красивые удары в голову оставьте для показательных выступлений и кино. Сейчас бы двинул этому уроду в пах и все дела! А теперь придется дать дрозда какому-то Васе».

– Свет, а Свет, чего с тобой случилось? – заботливо шепчет блондинка.

Я смотрю на нее с вожделением. Ее милое личико и большая полуобнаженная грудь придают мне силы и стремления во что бы то ни стало вновь обрести покинутую мною мужскую плоть; в противном случае мне придется стать лесбияном.

– Ангелочек, – тихо отвечаю я, – дай мне номер своего телефона, я тебе позвоню, когда все закончится, и все расскажу.

– Свет, ты что спятила?! Мы же с тобой одну хату снимаем!

– Свет, ты кончай гнать в натуре! – отзывается сутенер.

– Во дает кобыла! – участвует в разговоре шофер.

– Острячка! – поддакивает сутенер.

Мы проезжаем совсем немного и останавливаемся возле кирпичного «сталинского» дома на улице Академика Королева, на первом этаже которого размещен ресторан «Оскар». Неподалеку стоит несколько иномарок, среди которых мое внимание привлекает огромный черный «мерседес», похожий на беременную черепаху.

Сутенер приказывает таксисту ждать, мы входим в соседний с рестораном подъезд и на лифте поднимаемся на пятый этаж.

Вася Дрозд ожидает нас в шикарной квартире необъятных размеров с евроремонтом. Кроме него, там еще человек семь-восемь, все молодые ребята с армейскими стрижками и такими лицами, как будто они пришли на кинопробу на роль Иванушки-дурачка и не успели из этой роли выйти, как им еще и промывание желудка сделали. При нашем появлении в их глазах появляется новый блеск, что ни блондинке, ни тем более мне не нравится, поскольку свидетельствует о том, что молодые люди рассчитывают попользоваться тем, что останется от нас после Васи. Я знаю, что всех их ждет большое разочарование и даже, может быть, огорчение, хотя понимаю, что с каждой минутой задача, стоящая передо мной, становится все сложнее и сложнее, поскольку, если раньше мне нужно было отделаться от одного сутенера, которого, кстати, дальше прихожей не пускают, то теперь предстоит разобраться с бандой боевиков.

Самому Васе на вид лет сорок. В молодости ему съездили пару раз по физиономии, видимо, лопатой, отчего он производит впечатление человека более разумного и умудренного жизненным опытом, нежели окружавшая его братва. Он встречает нас в гостиной за праздничным столом, заставленным всяческими яствами и напитками. Все присутствующие уже навеселе и теперь их тянет «на клубничку».

Блондинка, беспокойно оглядывая всю честную компанию, через силу улыбается и, видимо, преодолевая страх, восклицает:

– Привет, ребята! Давайте знакомиться. Меня зовут Анжелой, а это моя подруга, Света…

Однако на ее слова никто не реагирует, взоры присутствующих направлены на меня. В комнате воцаряется тишина. Неловкое молчание нарушает Вася.

– А это что еще за пугало?! – у него очень высокий, совершенно несоотносимый с внешностью, голос; наверно, за это он и получил прозвище «Дрозд».

Два парня подобострастно ржут, а я, как это не смешно, даже расстраиваюсь, что меня обзывают «пугалом».

– Алло, Малыш, – кричит Вася Дрозд, – ты кого нам привел?

В комнату входит сутенер. Он застенчиво улыбается и выдавливает:

– Обижаешь, Дрозд. Девочка – пальчики оближешь, отвечаю.

С этими словами он срывает с меня смирительную рубашку, и я остаюсь в чем мать родила, да и то – чужая. Мне становится стыдно, я чувствую, что краснею, и пытаюсь руками прикрыть интимные места.

– А чего она в смирительной рубашке-то? – удивляется Вася. – Ты где ее нашел – в Белых Столбах что ли?!

– Да не-е, просто вышло так, – растерянно произносит сутенер.

– Ладно, посмотрим. А ты что из себя лебединое озеро корчишь?! – окликает меня Вася. – А ну иди сюда!

Я выхожу из оцепенения и чертыхаюсь про себя: надо ж было столько времени простоять как зачарованной красной девице, слушая их разговор, вместо того, чтобы оценить обстановку и придумать, как выкрутиться! Я переступаю с ноги на ногу, оглядываясь, в поисках спасения. На столе лежит несколько кухонных ножей. Однако я понимаю, что будь я даже в собственном теле, вряд ли справлюсь с оравой головорезов, вооружись я хоть всеми столовыми приборами.

Неожиданно раздается звонок в дверь, я рассчитываю, что Дрозд отвлечется, но этого не происходит.

– Эй, коза, ты что оглохла?! – еще раз окликает он меня.

Сутенер подталкивает меня легонько в спину, и я делаю неуверенный шаг в сторону стола, отделяющего меня от Васи. Он встает и, чуть подавшись вперед, треплет меня по щеке.

– Ты чего испугалась-то? – спрашивает он. – Не боись – не съем. Садись.

Один из мордоворотов галантно пододвигает мне стул, одновременно цыкая на сутенера:

– Пшел отсюда!

Я опускаюсь на стул, Анжела садится рядом и шепчет:

– Свет, ты чего?

– Да ничего, – отвечаю я и выдавливаю некое подобие улыбки.

Открывается дверь, и в комнату входят несколько человек.

– Дрозд, глянь, кто пожаловал! – раздается чей-то голос у меня за спиной.

– Ой ты едрить твою! Патрончик! – восклицает Вася и начинает выбираться из-за стола.

Я оборачиваюсь и вижу здоровенного майора милиции лет пятидесяти в полном боевом обмундировании с таким добродушным лицом, что, если снять форму, он вполне бы подошел на роль ведущего передачи «Спокойной ночи, малыши» или на должность начальника клуба в исправительно-трудовой колонии.

– Не мог не заехать, – улыбается он.

Они с Дроздом крепко обнимаются.

– Ого! – восторгается милиционер, увидев меня, и в глазах его светится огонек отеческой заботы о подрастающем поколении. – Какая королевна! Только кто это так ее разукрасил?!

Ему и невдомек, что я тоже майор, а не голая проститутка.

– Садись, Патрончик, угощайся, – Дрозд усаживает нового гостя за стол и командует одному из ребят. – Витек, налей.

Тот находит на столе чистую рюмку и, плеснув в нее водки, протягивает ее милиционеру, который здоровается с остальными гостями.

– А девочки как же? – косится на нас майор.

– Витек, ты че про дам-то забыл?! – подхватывает Дрозд.

Передо мною и Анжелой появляются рюмки с водкой, и после того, как представитель правоохранительных органов произносит проникновенный тост в честь выпущенного на свободу Дрозда, мы выпиваем за здоровье и процветание, а также нерушимую дружбу всех собравшихся в комнате. Патрончик обтирает ладонью губы, с облегчением вздыхает и – у меня замирает сердце, потому что майор расстегивает портупею и кладет ее вместе с кобурой и пистолетом на свободный стул рядом с собой. Стоит мне протянуть руку и я завладею огнестрельным оружием. Более я не замечаю ничего вокруг себя и думаю только об одном: как бы успеть выхватить пистолет из кобуры и передернуть затвор до того, как на меня набросится орава мордоворотов?

Какой-то Прыщавый Быкаччо рассказывает о том, как окучивал какую-то телку, остальные похабно ржут. За спиной майора – никого. Сделать рывок, схватить кобуру, опрокинуть милиционера, перепрыгнуть через него в угол, на ходу выхватывая пистолет. Я поддаюсь вперед, но в это мгновение чья-то тяжелая рука опускается на мое плечо…

Глава 6

Захожу я в подъезд, а там стоят такие громилы!

– Привет, Витек, – говорят.

Я говорю:

– Привет.

А они:

– Деньги принес?

Я говорю:

– Какие еще деньги?

Ну, один из них – хрясь мне по роже! Я на пол свалился, они меня ногами отмудохали, челюсть сломали и ребра сломали, бабки отобрали и ушли! Вот. А мне – по фигу, я ж не Витек!

Вся компания дружно хохочет над анекдотом Патрончика. Анжела весело повизгивает на коленях у Васи, который тискает ее за груди. Здоровенная лапища моего соседа опускается с плеча на бедро. Прыщавый Быкаччо разливает водку. Кто-то произносит тост, и все пьют. Я пытаюсь отказаться, но меня заставляют пить. Я чувствую, что этот балаган пора заканчивать, поскольку девушка, чье тело я позаимствовал, видимо, не только не занималась спортом, но и по алкогольной части не имела необходимой сноровки.

Вплотную к моему носу приближается раздобревшая рожа моего соседа. Я вижу, как шевелятся его губы, и слышу слова:

– Ты че тут бормочешь?

– Я говорю, пора заканчивать этот балаган?

– Да ну?!

– Не «да ну?!», а «да!» – я повышаю голос и встаю, все взоры обращаются на меня. – Вы вот собрались тут и че?! Про Витька говорите, да, которому, значит, по фигу, что он не Витек!

– Да она ж пьяная в жопу!

– А я не хочу под такой трамвай! И вообще – хули вы смотрите?! А ну – смирррррр-на! Отставить – нерезко! Вы че думаете себе тут?!

Все хохочут пуще прежнего.

– Во ужралась баба!

– А я не хочу, чтоб меня трахали! Мне не по фигу, что я не Светка! Вы вот думаете, что я проститутка, а я на самом деле майор бля! Воздушно-десантных войск!

Посуда на столе дребезжит от хохота.

– Не верите, да?! А я вот ща на стол залезу и танец майора исполню! Увидите! А ну, место дайте!

Сразу несколько рук сдвигают в сторону посуду, освобождая середину стола. Я беру и начинаю напяливать на себя портупею Патрончика.

– Эй-эй-эй! Разошлась! – протестует он и пытается отобрать у меня долгожданную добычу.

Его останавливает Дрозд:

– Патрончик, отдай! Не ссы! Пусть баба потешит нас!

Я надеваю портупею и залезаю на стол. Мне помогает сосед, попутно лапая меня за голую задницу.

– Руки! – одергиваю я его. – Ну-ка там, музыку, марш какой-нибудь! Сержант! – кричу я одному из бандитов. – Фуражку мне! Бего-о-ом! Отставить – нерезко!

Хохот превращается в истерическое гоготание.

– Светка, ну ты даешь! – восхищается Анжела.

Из-за двери выглядывает обескураженный сутенер. Кто-то включает музыку, и я начинаю танцевать, пытаясь изобразить нечто эротическое. Я кручу Светкиными бедрами, оттопыриваю Светкину попку, ее нежными пальчиками поглаживаю портупею, потом грудь, бедра, я облизываю язычком верхнюю губу, начинаю постанывать, элегантно снимаю фуражку и бросаю ее в Патрончика, а потом невзначай расстегиваю кобуру, выхватываю пистолет и…

– Всем сидеть и не двигаться! – громко приказываю я.

На долю секунды все застывают, изумленно глядя на меня. А затем Прыщавый Быкаччо резко дергает скатерть, и я падаю. И мне пришел бы конец, если бы таким проворным оказался только он. Но одновременно с ним Вася Дрозд переворачивает стол, и я скатываюсь в сторону. И до того, как ошарашенные бандиты успевают наброситься на меня, я вскакиваю на ноги и, не целясь, стреляю в их сторону. Оглушенные выстрелом, все застывают на месте, лишь Прыщавый Быкаччо отлетает к противоположной стене и сползает на пол, его голова безжизненно скатывается на грудь, на которой появляется и быстро растет красное пятно.

– Пацаны, она ж Прыща завалила, – произносит кто-то.

Анжела визжит так, что закладывает уши.

– Заткнись ты! – цыкают на нее.

– Эй, ты кончай дурить. Отдай пистолет, – чуть ли не умоляет меня Патрончик, перепуганный больше всех.

– Тебе, шкура, надо было в магазине не патроны, а заначки от жены хранить! – издеваюсь над ним я и приказываю остальным. – Не двигаться, а то перестреляю всех как цыплят. Я не проститутка, а отличник боевой и политической подготовки, тремя выстрелами тридцать очков набираю.

– Э, да она, кажись, впрямь из дурдома сбежала, – шепчет один из бандитов.

– Лапочка, отдай-ка мне пистолетик, – с этими словами Дрозд делает шаг в мою сторону.

– Стоять! – приказываю я. – Еще шаг, и я прострелю тебе ухо. Для начала. Смотри, Дрозд! У меня рука не дрогнет.

Последнюю фразу я произношу неуверенно, поскольку рука-то не моя. Нетвердость в моем голосе замечает Вася.

– Ну, тебе ж самой страшно, крошка. Отдай мне пистолетик, – он протягивает в мою сторону руку, и я стреляю.

– Сууука! – завывает Дрозд, схватившись за голову.

Между его пальцами хлещет кровь. Анжела истерически визжит. Прав был прапорщик Попыхайло, снайперская стрельба – это состояние души, а не меткость глаз и твердость рук!

– На пол! Всем лечь на пол! – командую я.

Больше желающих забрать у меня пистолет не находится; все повинуются моему приказу и укладываются на полу, в том числе и Дрозд, который при этом корчится от боли и матерится сквозь зубы.

– Эй ты! – я тереблю ногой забившуюся головой в угол Анжелу. – Быстро раздевайся! Мне нужны твои юбка и кофточка! К сожалению, ничего подходящего больше не вижу.

– Светка, ты что, спятила? – всхлипывает девушка.

– Быстро давай! Мне некогда! – повышаю голос я.

Один из бандитов, оказавшийся у меня за спиной, пытается приподняться с пола. Я поворачиваюсь и вижу, как из ничего в воздухе появляется фагот, бьет наотмашь несчастного парня в челюсть и опять тает в воздухе.

– Спасибо, – произношу я в пространство и тихо, но так, чтоб все слышали, добавляю, обращаясь к бандитам, – Вы что шевелитесь, чмошники?! Думаете, у меня патронов вагон, чтоб и дальше тратить их на ваши дурные уши?!

Я замечаю испуганную физиономию одного из парней, который видел, как из ничего появился фагот и огорчил его товарища. На моих глазах его джинсы намокают, и из-под него растекается лужа.

– Подгузник нужно носить в таком возрасте, – смеюсь я над ним.

Он краснеет и прячет лицо.

Я оборачиваюсь и вижу Анжелу. Она стоит в одних малюсеньких трусиках, остальную одежду держит в руках. Ее вид сводит меня с ума, я понимаю, что не воспользоваться такой красоткой глупо. Я отрываю от стены кусок обоев и оглядываюсь вокруг, размышляя, у кого из присутствующих может оказаться ручка. Все лежат неподвижно, только Вася Дрозд корчится, зажимая рукою ухо. Мой взгляд останавливается на милиционере. Я подхожу к Патрончику и пинаю его ногой.

– Дай ручку – телефон записать! – приказываю я.

Он переворачивается на спину и просовывает руку под китель.

– Только аккуратно! Уши береги! – предупреждаю я его, приставляя пистолет к его голове.

Он протягивает мне шариковую ручку, и я передаю ее вместе с огрызком обоев Анжеле, а из ее рук забираю одежду.

– Запиши мне свой телефон, – объясняю я девушке свои действия.

– Свет, ты чего?! – опять удивляется она.

– Поторопись, мне некогда.

Я снимаю с себя портупею и напяливаю кое-как прямо на голое тело юбку и кофточку Анжелы. Ее туфли, от которых я предусмотрительно отламываю каблуки, приходятся мне впору. Затем прячу в карман кусочек обоев с номером телефона, записанным Анжелой, и еще раз пинаю ногой Патрончика.

– А ну вставай, зелень пузатая! Пойдешь со мной в качестве заложника. Моя милиция меня бережет, называется!

Майор, кряхтя, поднимается. Я поддеваю ногой портупею и подкидываю ее в его сторону.

– Надень.

Он смотрит на меня укоризненно, тяжело вздыхает и застегивает ремни.

– Пошел вперед! – я киваю в сторону двери. – Смотри – без шуточек!

Он выходит в коридор, я осторожно двигаюсь следом, остерегаясь нападения со стороны неудостоенных высокой чести сидеть за одним столом с Васей Дроздом. Впрочем, мои опасения оказываются напрасными: их и след простыл. Мы выходим из квартиры и спускаемся вниз по лестнице. Когда мы доходим до второго этажа, слышим топот нескольких пар ног, бандиты спешат за нами.

– Не так быстро! – кричу им я. – А то оставлю вас без Патрончика!

На мгновенье топот прекращается, но до нас доносится голос Дрозда:

– Патрончика не жалеть! Взять ее, суку, живой или мертвой! Я сказал, взять ее!!! – визжит он.

Вновь возобновляется грохот: бандиты продолжают погоню, но мы уже выходим из подъезда. Я сразу же замечаю милицейский «уазик», внутри которого дремлет еще один страж порядка.

– Патрончик, к машине, живо! – приказываю я.

Увидев майора, спавший в машине милиционер открывает дверцу и получает от меня рукояткой в висок. Он теряет сознание, я поднимаю с его колен АКС-У, быстро снимаю с предохранителя и передергиваю затвор.

– Что ты делаешь?! Остановись, пока не поздно! – стонет Патрончик.

– А разве еще не поздно? – с сарказмом спрашиваю я, и в это мгновение вижу, как из ресторана выходят мужчина средних лет и молодая и очень красивая женщина в черном облегающем платье.

Они подходят к беременному «мерседесу». Машина пискает и приветствует их вспышкой габаритных огней.

Честно говоря, я всю жизнь мечтал ездить на «мерседесе». И когда он оказывается так близко, ребяческое нетерпение одерживает верх над разумом. Вместо того, чтобы вышвырнуть на газон потерявшего сознание милиционера и уехать на «уазике», я бросаюсь к роскошной иномарке. Мужчина галантно помогает устроиться своей спутнице, затем обходит машину, чтобы самому сесть за руль, но вместо этого получает от меня рукояткой «калашникова» в пах. Он вопит от боли и падает на асфальт. За спиной у меня хлопает дверь. Я оборачиваюсь и вижу бандитов, выбегающих из подъезда. Я полностью разряжаю обойму пистолета и даю короткую очередь из автомата в землю прямо перед ними. Они падают, расползаются в разные стороны и начинают отстреливаться. Мужчина, которого я ударил в пах, прытко перелезает на газон и залегает за бордюрным камнем. Его дама верещит в машине от страха, в окнах ресторана гасится свет. Я даю еще несколько коротких очередей в сторону бандитов, прыгаю в «мерседес» и усаживаюсь за руль. Я вспоминаю, что нужны ключи зажигания. И с изумлением обнаруживаю, что у машины нет даже замка зажигания.

– Как ее завести? – ору я в ухо женщине.

– Нужна карточка, – визжит она.

– Как в блокадном Ленинграде, все по карточкам, – ворчу я и кричу хозяину иномарки: – Что, пижон дешевый, на нормальный «мерседес» денег не хватило – купил для безруких инвалидов!

Он приподнимает голову, раздаются новые выстрелы, и он вновь скрывается за бордюрным камнем. Его подруга пытается вылезти из машины, но я удерживаю ее:

– Лучше пригнись! Идиотка!

Я вываливаюсь из машины, даю короткую очередь и бросаюсь к хозяину «мерседеса».

– Давай карточку от тачки, – приказываю я.

Он смотрит в дуло автомата, вытаскивает портмоне, раскрывает его и дрожащими руками безуспешно пытается вытащить серый прямоугольничек. Я выхватываю у него кожаную распашонку и извлекаю карточку. Случайно из соседнего кластера выпадает платиновая карта «Мастеркард». Портмоне возвращаю владельцу.

Хлопает дверца машины. Это подружка хозяина пытается дать деру. С разбегу она ныряет через бордюр, столь откровенно раскинув ноги, что видны красные стринги, спрятанные между ягодицами. Дамочка прижимается к мужчине, но я хватаю ее за руку и тащу за собой.

– Твоя любовь поедет со мною. На все остальное есть «Мастеркард», – с этими словами я подвигаю ногою банковскую карточку поближе к мужчине.

Мне приходится выпустить еще одну очередь, после чего мы возвращаемся в машину. Я запихиваю женщину в салон через водительское сиденье и снова сажусь за руль.

– Ну, и как завести этот драндулет? Показывай быстро, пока нас не перестреляли!

Женщина нажимает большую металлическую кнопку. Двигатель гудит тихо, и я не сразу замечаю, что он работает. Я давлю на газ, одновременно дергая правой рукой за рукоятку, напоминающую рычаг управления в бронетранспортере, и автомобиль с визгом срывается с места. Милицейский «уазик», бандиты, вывеска ресторана, – все удаляется с огромной скоростью, раздается сильный удар, звон бьющегося стекла, срабатывает чья-то сигнализация, женщина опять визжит, все это превращается в невыносимую какофонию, – и лишь тогда я понимаю, что машина едет задом. Я торможу, оборачиваюсь и обнаруживаю, что мы разнесли передок стоящему сзади автомобилю.

– Что теперь делать?! – кричу я своей пленнице.

Она сама передвигает рукоятку коробки передач.

– Теперь дави на газ! Дави на газ! – визжит она, потому что к нам, стреляя на ходу, приближаются бандиты.

Я топлю педаль, «мерседес» вновь срывается с места, но теперь мы мчимся вперед навстречу своим противникам. Они бросаются в стороны, но одного, замешкавшегося, наш автомобиль цепляет левым краем. Ударом его подбрасывает вверх, он сваливается прямо на лобовое стекло, женщина вскрикивает, но его тело тут же исчезает, перелетев через крышу. Мы выскакиваем на улицу Цандера, я выворачиваю руль, и мы уезжаем в сторону Звездного бульвара. Следом гремят выстрелы.

– Черт подери, ну и драндулет! – чертыхаюсь я по дороге.

– Ты, что, никогда коробки автомат не видела?! – фыркает в ответ женщина.

– Нет, – отвечаю я.

– Все очень просто. Руль, газ и тормоз, остальное тебя не волнует, машина все делает сама, – поясняет она.

Мы выезжаем на бульвар и направляемся в сторону Аргуновской улицы.

– Ничего, что мы твоего мужика-то там оставили? – заботливо спрашиваю я.

– Да ну его! Ублюдок! Надеюсь, его не убьют и ладно! – сердито выговаривает женщина.

– Он хорошо спрятался, – замечаю я и добавляю. – Меня зовут Сашей. А вас?

– Марина.

– А вы мне нравитесь. Может быть, встретимся как-нибудь…

– Не поняла? – женщина удивленно смотрит на меня.

– Я приглашаю тебя на свидание. Извини за прямоту, просто времени у нас в обрез!

– Господи! Ты, что, еще и лесбиянка?! – восклицает моя прекрасная пленница.

– Черт-черт-черт!!! – кричу я от злости. – Это проклятое тело! Я все время забываю, что нахожусь в теле женщины! Я мужчина, понимаешь, на самом деле, мужчина!

– Понимаю, – ответила Марина, и по выражению ее лица мне становится ясно, что у нее не осталось ко мне больше никаких вопросов.

Часть 2

Глава 1

«Необычайный случай в Останкино стал жемчужиной криминальных происшествий, произошедших в минувший понедельник. Поздно ночью сотрудников Московского уголовного розыска майора Патрончука и капитана Авдеева, проезжавших по улице Академика Королева, привлек шум, доносившийся с пятого этажа жилого дома. Поднявшись наверх, майор Патрончук застал в квартире компанию молодых людей, развлекавшихся в обществе двух девушек легкого поведения. В одном из мужчин майор узнал известного преступного авторитета Василия Дроздова по кличке «Вася Дрозд», только что освободившегося из мест лишения свободы. Комментируя то, что произошло дальше, заместитель начальника управления по связям с общественностью ГУВД г. Москвы майор Носенко сказал: «Развелось так много преступников, что нормальному человеку невозможно запомнить, кто из них все еще в розыске, а кто уже отсидел свое». Запамятовав, что Дроздов свое уже отсидел, майор Патрончук попытался задержать его. Преступник же, вместо того чтобы предъявить справку об освобождении, при поддержке своих друзей оказал сопротивление. Молодые люди напали на сотрудника правоохранительных органов и вынудили его применить оружие. В ходе завязавшейся перестрелки Василий Дроздов получил огнестрельное ранение в правое ухо, а также был смертельно ранен и скончался на месте один из его друзей. Убитым оказался находившийся в розыске за совершение тяжкого преступления активный член преступного сообщества Станислав Прыстчаков, более известный по кличке «Прыщ». Неожиданным как для милиционера, так и для бандитов стало поведение одной из проституток. Перепуганная девушка, находясь в состоянии аффекта, выбежала из квартиры, прихватив одежду своей подруги. Оказавшись на улице, она совершила внезапное нападение на капитана Авдеева и завладела его автоматом. В этот момент из расположенного в этом же доме ресторана «Оскар» вышел известный предприниматель ведущий телепередачи «Криминальные сообщения» Дмитрий Лебедев. Господин Лебедев вместе со своей спутницей, девушкой месяца журнала «Пентхаус-Россия», Мариной Смычковой направлялся к своему автомобилю. Обезумевшая проститутка, сбив с ног ударом приклада предпринимателя, захватила в заложницы госпожу Смычкову и на «мерседесе», принадлежавшем господину Лебедеву, с места происшествия скрылась, успев к тому же разбить припаркованный неподалеку автомобиль «инфинити» и сбить одного из друзей Василия Дроздова. Пострадавший с множественными переломами и тяжелой черепно-мозговой травмой был доставлен в реанимационное отделение Института имени Склифосовского.

На этом «подвиги» юной путаны не закончились. На углу Звездного бульвара и улицы Аргуновской она обстреляла наряд ГАИ в ответ на попытку милиционеров остановить двигавшийся на большой скорости «мерседес». По счастливой случайности из гаишников никто не пострадал, однако выстрелами были пробиты колеса их автомобиля, из-за чего они не смогли организовать преследование иномарки, а только вызвали подмогу по рации. Через несколько минут «мерседес» господина Лебедева был обнаружен на Шереметевской улице. Внутри находилась Марина Смычкова. Эротическая модель не пострадала, однако находилась в шоковом состоянии и не смогла объяснить, куда исчезла похитившая ее проститутка. Она лишь сообщила, что девушка представляется Сашей и считает себя мужчиной.

Вскоре следы перепуганной проститутки, страдающей раздвоением личности, были обнаружены. Оказалось, что, бросив «мерседес», девушка захватила машину «скорой помощи», направлявшуюся в больницу с тяжелобольным на борту. Угрожая автоматом, она заставила отвезти ее на улицу Милашенкова, где, покинув карету «скорой помощи», скрылась в направлении железнодорожного полотна, на прощание обстреляв машину, причем, как и в случае с ГАИ, опять пострадали колеса. С прискорбием приходится сообщить, что больной, так и не доставленный своевременно в больницу, скончался в машине. Оперативники ведут поиски девушки».

Представьте себе счастливого главу семьи, которому на протяжении шести лет каждое утро ровно в семь часов пять минут жена подает в постель кофе, в который добавлена малюсенькая щепотка корицы. Он выпивает его и встает, полный сил и уверенности в себе, уверенности в том, что он – это Он, что у него благовоспитанные дети и благодарная супруга, первый замминистра – его лучший друг, солнце встает на востоке и садится на западе, а в пятницу в восемь вечера – впрочем, это уже детали, не имеющие большого значения, – но тем не менее, как всегда по пятницам, секретарша будет ждать его в небольшой квартирке на проспекте Мира. И вдруг на седьмом году совместной жизни он просыпается и явственно чувствует в воздухе какой-то легкий приторный привкус. Сперва он думает, что это дворники жгут на улице мусор, но мгновенно вспоминает, что воздух в квартиру поступает исключительно через кондиционеры, которые очищают его от нежелательных запахов. Каково же его изумление, когда он обнаруживает, что этот аромат исходит от кофе, который приготовила жена, потому что она подсыпала корицы чуточку больше, чем обычно. Действительно, чуточку, миллиграмм – не больше, но, несмотря на это, тревожное чувство пробуждается в его душе, и всю дорогу на работу у него не выходит из головы эта глупая история с утренним кофе, потом он отвлекается на текущие дела, но во время обеда беспокойство охватывает его с новой силой, а к вечеру сбываются его самые худшие предположения, и он получает неоспоримые доказательства того, что его жена изменяет ему с его аспирантом, и он не понимает, что она нашла в этом недотепе и вообще, как она, всем обязанная ему, могла поставить под угрозу свое благополучие, и как этот очкарик осмелился рисковать своей карьерой, в общем, мир рушится, и в довершение ко всему секретарша в ответ на просьбу остаться с ним на викенд потребовала прибавки к жалованию.

Если вы хоть чуть-чуть понимаете состояние этого человека, то, уверен, что вы сможете отдаленно представить себе потрясение, которое испытал бывший замполит, когда обнаружил, что газета, которую на протяжении многих лет он боготворил, мнение которой всегда и безотказно можно было использовать как неоспоримый аргумент в любом споре, передовицы которой он скрупулезно конспектировал, газета, от свежего запаха которой он трепетал каждое утро, прикрепляя ее кнопками к доске политпросвещения перед казармой, вот эта самая газета оказалась лживой бульварной газетенкой, можно сказать, чем-то вроде пресловутой «Вашингтон Пост».

Вот так показала свое истинное лицо эта газета. Если не считать капитана Авдеева и бандитов, то всем остальным невольным участникам происшествия удалось извлечь из него пользу. Майор Патрончук оказался перебдевшим героем, Дмитрий Лебедев намного повысил популярность своей программы, Марина Смычкова стала девушкой месяца американского издания «Пентхаус». Я сам листал этот журнал и читал интервью с нею. Она призналась в том, что при виде оружия ее охватило неодолимое возбуждение, а чрезмерно откровенные фотографии наглядно повествовали о том, как затянутая в кожу злодейка затаскивает силой в «мерседес-кабриолет» перепуганную Марину, затем, пока преступница из пистолета отстреливается от оставшихся за кадром преследователей, Марина предается пагубной страсти, используя автомат Калашникова в качестве вибратора, и заканчивается все актом лесбийской любви, причем чересчур откровенные фотографии демонстрируют крупным планом внутренний мир Марины.

Все это так, но проклятая газета беспардонным образом переврала историю со «скорой помощью» и о многом умолчала. Я, действительно, обстрелял патруль ГАИ на Аргуновской улице, и он не смог нас преследовать. Но я понимал что они передадут по рации о случившемся, и за нами будет организована погоня. Поэтому было необходимо срочно поменять транспортное средство. Кроме того, неожиданно с неба послышался стрекот, и я увидел вертолет, который описывал круги над улицей Академика Королева, и мне это не понравилось. Марина по моему требованию записала номер своего телефона на огрызке обоев рядом с номером Анжелы, и я бросил свою новую знакомую вместе с «мерседесом» на Шереметевской улице, как только увидел стоявший впереди по ходу движения «рафик» «скорой помощи».

– Надеюсь, что мы еще увидимся, – сказал я на прощание звезде «Пентхауса».

– Звони, – ответила она.

С автоматом в руках я подкрался к машине «скорой помощи» и застал такую картину. Рыжий парень в белом халате с серьгой в ухе стоял у открытой дверцы и орал внутрь салона:

– Ну что?! Помер? Сдох, черт побери! Откинулся скотина! Я ж тебе говорил: не надо его брать – сдохнет в дороге! Плакала наша премия!

Я легонько ткнул рыжего дулом автомата в бок. Он ойкнул и, оглянувшись, воскликнул:

– А тебе-то что надо?!

– Смирно! – скомандовал я и, приставив дуло к его подбородку, добавил. – А ну-ка, браток милосердия, полезай в машину, если не хочешь составить компанию парню, который оставил вас без премии!

– Во блин, Синтия Ротрок на гастролях! – с этими словами он полез внутрь, я за ним и закрыл дверцу.

В салоне на носилках лежал старик, за судьбу которого можно было больше не волноваться. Возле него с растерянным видом сидела женщина лет сорока.

– О, боже мой, – только и прошептала она, увидев меня с автоматом.

– Где ваш водила? – спросил я, заметив, что за рулем никого нет.

– Я и есть водила, – ответил рыжий.

– Марш за руль! – приказал я. – И без шуточек! Убью!

Он перелез через перегородку и уселся на водительское место.

– Гони на улицу Милашенкова! – распорядился я.

– Слушай, красавица, – проговорил он, когда машина тронулась, – если ты думаешь, что у нас есть какая-нибудь дурь, то, к сожалению, у нас пусто…

– Я сейчас из тебя самого дурь вышибу! – перебил я рыжего. – Дави на газ и помалкивай!

Машина набирала скорость, мы двигались в сторону Сущевского Вала.

– Послушайте, – услышал я тихий голос женщины, – у нас, правда, наркотиков нет…

– Да не нужны мне наркотики, – ответил я. – Мне нужно срочно попасть на улицу Милашенкова.

– И ради этого вы захватили нас? С автоматом? – она посмотрела на меня с состраданием.

И только тогда я рассмотрел ее и понял, что это очень красивая женщина, и подумал, что неплохо было б с нею встретиться в другой обстановке. Я достал из кармашка кусочек обоев, но, понимая, что передо мной натура более утонченная, чем Марина или тем более Анжела, я перевернул бумагу чистой стороной и протянул женщине.

– Запишите мне номер своего телефона. Я позвоню вам и обо всем расскажу потом. И не волнуйтесь, с вами ничего не случится. А за пациента ведь можно больше не беспокоиться. Иногда, к сожалению, для того, чтобы себя защитить, приходится брать в руки оружие.

Она неуверенно взяла из моих рук кусочек обоев, секунду задумчиво смотрела на меня, а затем решительно извлекла ручку из нагрудного кармашка, быстро написала несколько строчек и вернула бумажку мне.

«Светлана», – прочитал я на листочке, а вслух произнес:

– Значит, мы тезки, – и представился, – меня Сашей зовут.

– Ну, тезками это можно назвать с большой натяжкой, – улыбнулась женщина.

Неожиданно она протянула руку и сжала меня за Светкину коленку.

– Послушай, – тихо проговорила она. – Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Все будет в порядке, поверьте, – ответил я.

В это мгновенье взвыла сирена нашей машины, я обернулся и увидел, что, пока я ворковал с женщиной, рыжий вместо того, чтобы ехать в сторону Савеловского вокзала, при выезде с Шереметевской улицы на Сущевский Вал свернул налево, и теперь мы мчались в сторону проспекта Мира. Впереди маячил милицейский «жигуленок»; видимо, рыжий хотел догнать его.

– Эй ты! – окликнул я его.

– Нападение на Красный Крест, – завопил он.

Я приставил автомат к его затылку.

– Ну-ка, ты, рыжий крест, решил поиграть в героя! А ну выключи это дерьмо и разворачивай свою колымагу!

– А то – что?! – заорал он в ответ. – Застрелишь меня?! Ну, давай, застрели водителя на скорости сто километров в час!

– Придурок! Я прострелю тебе ухо, и ты будешь носить вместо этой сережки серьгу вождя африканского племени! Поверь мне, это очень действенно, у меня есть уже опыт! – с этими словами я ударил его рукояткой автомата в правое ухо.

– А-а! – завопил он, едва не выпустив руль. – Ты, психопатка!

– Саша! Не надо! – завизжала женщина.

– Глуши сирену и разворачивайся! – приказал я, приставив автомат дулом к его уху.

– Ладно-ладно! – выкрикнул он, выключил сирену, притормозил и начал разворачиваться.

Едва мы тронулись в обратную сторону, как с Шереметевской улицы вылетел милицейский «уазик». Он притормозил посреди Сущевского Вала, дверца распахнулась, из машины выпрыгнул Патрончик с автоматом в руках и сразу же выпустил короткую очередь поверх нашего «рафика».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.