Андрей Миллионер
Любовь на Лазурном берегу

Прилив одиночества

Глава 1. Прилив одиночества

Осень в Лазурном Берегу пахла солью и грустью. Воздух, ещё тёплый от ушедшего лета, теперь пропитывался металлическим холодком моря, а туманы по утрам окутывали городок словно свадебная фата – красиво, но с налётом прощания. Алиса стояла на пустынном пляже, сжимая в кармане куртки крошечный кулон в форме якоря – последний подарок него. Она бросила его в волны, но через минуту, задыхаясь от внезапного ужаса, полезла в ледяную воду, чтобы спасти. Теперь якорь царапал ладонь, напоминая: убежать от прошлого не выйдет.

Домик, который она сняла, напоминал скворечник – выцветшая голубая краска, крошечная веранда с видом на причал, где качались лодки с потускневшими названиями: "Марго", "Удача", "Ангелина". Внутри пахло рыбой и лавандой от старого саше в шкафу. Алиса расставила мольберт у окна, повесила на дверь ветряные колокольчики, купленные на распродаже после сезона, и поняла, что забыла самое главное – кофе.

"Прилив" оказался первым местом на набережной с работающим светом. Вывеска скрипела на ветру, буква "и" мигала розовым, словно подмигивая прохожим. Алиса толкнула дверь, и её встретил звон колокольчика и взгляд.

Его взгляд.

Он сидел за стойкой, сгорбившись над книгой в кожаном переплёте, пальцы в чернильных пятнах нервно перелистывали страницы. Очки сползли на кончик носа, открывая шрам над бровью – тонкий, как трещина на фарфоре.

– Закрываемся, – бросил он, даже не подняв головы. Голос звучал как скрип несмазанных дверей.

– Но… – Алиса машинально поправила рыжие пряди, выбившиеся из пучка, – на вывеске написано "до 20:00".

– Вывеска врет. – Он щёлкнул замком книги, и Алиса успела заметить обложку: "Стихи моря" Элиота. – Всем здесь всё врем.

Она хотела уйти, но ноги приросли к полу. За его спиной, на стене, висела карта городка с отметками красным маркером – крестики у маяка, гавани, старой школы. Алиса прищурилась: линии между метками складывались в контур кита.

– Эспрессо, – выпалила она, снимая мокрый плащ. – Двойной. И… – её взгляд упал на стену снаружи, огромную, серую, исцарапанную граффити, – пирожное. С корицей.

Он медленно поднялся, и Алиса поняла, что ошиблась с возрастом. Ему было не тридцать, как показалось сначала, а больше – морщинки у глаз говорили о бессонных ночах, а не годах.

– Пирожные кончились. Как и вежливость. – Он повернулся к кофемашине, и Алиса заметилa, как дрожат его пальцы, наливая эспрессо в крошечную чашку с трещиной. – Вам сахар?

– Нет. – Она села за ближайший столик, украшенный ракушками под стеклом. – Только… правду. Почему карта на стене рисует кита?

Чашка грохнулась о стойку так, что коричневая лужица расползлась по дереву.

– У вас пять минут, – он протёрл поверхность тряпкой, оставляя размазанный след. – Потом вымету.

Кофе обжёг горло, но Алиса не отводила взгляда от стены за окном. Представила, как превратит её в бурю: синие волны, чайки, сплетённые из солнечных бликов, и где-то в углу – силуэт человека, стоящего спиной к зрителю.

– Как вас зовут? – спросила она, замечая, как он напрягся.

– На табличке при входе, – кивнул он на дверь, где висела потёртая табличка: "Марк. Хозяин и бариста-пессимист".

– А я Алиса. Художник-оптимист. – Она допила кофе, оставив на краю стола монету. – Ваша стена… она кричит о помощи.

– Она кричит "отойди", – он хлопнул тряпкой по стойке, но Алиса уже выходила на улицу.

Дождь начался внезапно, превращая песок в грязевые реки. Алиса прижала блокнот к груди, рисуя в уме контуры будущей фрески. Когда она обернулась, Марк стоял в дверном проёме, его силуэт чётко вписывался в жёлтый прямоугольник света. Он что-то кричал, но ветер унёс слова в море.

Только вернувшись домой, Алиса обнаружила в кармане плаща чужой блокнот. На первой странице, под кляксой от кофе, виднелись строчки:

корабля, что плыть не смог…""Осень пишет письма дождём, но адресат – песок. А я храню в груди облом

Она захлопнула тетрадь, будто поймала кого-то в ванной. За окном грохотал прибой, смывая следы её сандалий на песке. Но след от Марка остался – колючий, как осколок ракушки в мягкой подошве.

Дождь стучал в окна, будто хотел прорваться внутрь, а ветер свистел в щелях старого домика, напоминая Алисе, что убежища здесь нет. Она сидела на полу, прислонившись к мольберту, и перечитывала строчки из блокнота. Каждое слово будто цеплялось за неё крючками:

Он открывает дверь в мою неволю…""Люблю молчанье штормовых ночей, где крики чаек – лишь эхо боли. Ты спросишь, что скрывает этот ключ?

Стихи были перечёркнуты, смяты, словно Марк ненавидел их так же сильно, как и себя. Алиса провела пальцем по неровным строчкам, представив, как он сидит в пустой кофейне, склонившись над бумагой, пока кофемашина шипит, как разъярённый зверь.

Она не заметила, как задремала, а когда открыла глаза, на часах было 3:14. На улице давно стихло, но в тишине явственно слышался скрип шагов по мокрому гравию. Алиса приподняла край занавески и замерла: Марк стоял под фонарём, куря сигарету, его тень растянулась до самого её крыльца. Он смотрел на домик, как будто решался на прыжок с обрыва.

Сердце Алисы забилось чаще. Она схватила блокнот, накинула плащ и выскочила наружу. Холодный воздух обжёг лёгкие.

– Вы что, решили патрулировать район? – крикнула она, пытаясь звучать насмешливо, но голос дрогнул.

Марк вздрогнул, сигарета упала в лужу, шипя. Он повернулся, и в свете фонаря его глаза казались совсем чёрными, бездонными.

– Блокнот, – прошипел он. – Верните.

– А что, в нём государственная тайна? – Алиса подняла тетрадь, и Марк рванулся вперёд, но споткнулся о корень старой оливы. Она отскочила, прижимая блокнот к груди. – Или это ваши стихи? Вы пишете о… неволе?

Он замер, словно её слова были пулей. Потом медленно выпрямился, и Алиса вдруг поняла, как он высок – на голову выше её, широкоплеч, но согнут, будто невидимый груз давил на шею.

– Вы не имеете права, – его голос звучал хрипло. – Это не ваше.

– Тогда почему вы оставили его в моём плаще? – она сделала шаг вперёд, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. – Может, подсознательно хотели, чтобы кто-то прочитал?

– Вы ничего не понимаете, – он сжал кулаки. – Вы приехали сюда со своими красками и дурацкими улыбками, думаете, что всё можно исправить яркими мазками?

Алиса фыркнула. Ветер разметал её волосы, и она резко тряхнула головой, чтобы убрать мешающую прядь.

– А вы думаете, что если будете прятаться в своей кофейне-склепе, то боль уйдёт? Вы даже табличку повесили – "бариста-пессимист". Как мило! Над собой издеваетесь или над другими?

Марк внезапно рассмеялся. Звук был горьким, как его эспрессо.

– Знаете, что случилось с последним человеком, который пытался меня "спасти"? – он приблизился так близко, что Алиса почувствовала запах кофе и дождя от его кожи. – Он сбежал через неделю. Сказал, что я высасываю свет, как вампир.

Она не отступила.

– Может, он просто был идиотом.

Тишина повисла между ними, густая, как туман над заливом. Марк протянул руку, и Алиса подумала, что он схватит блокнот, но он лишь коснулся обложки, словмо боясь обжечься.

– Вы рисуете фрески… – произнёс он неожиданно мягко. – Знаете, что происходит с красками здесь? Море всё смывает. За сезон. Иногда быстрее.

– Значит, нужно рисовать так, чтобы оно не решилось это тронуть, – она наклонила голову, изучая его лицо. Шрам над бровью теперь казался ей не трещиной, а швом – будто кто-то собрал его из осколков.

Марк медленно отвел руку.

– Завтра, – сказал он, поворачиваясь к улочке, ведущей вниз к морю. – Приходите в кофейню. В десять. Если не передумаете.

– А пирожные будут? – крикнула ему вдогонку Алиса.

– Нет, – он не обернулся. – Но… кофе научитесь пить без сахара.

Когда его силуэт растворился в темноте, Алиса опустилась на ступеньки крыльца. Блокнот лежал рядом, раскрытый на странице с рисунком – чьи-то руки, сжимающие якорную цепь. Она провела пальцем по линиям, таким же неровным, как её собственное дыхание.

«Что со мной не так?» – подумала она, глядя на звёзды, которых здесь было больше, чем в городе. Вместо ответа ветер принёс запах кофе и что-то ещё – возможно, надежду. Или просто галлюцинацию уставшего разума.

Утром, когда она пришла к «Приливу», серая стена кофейни уже была очищена от граффити. На земле лежала банка с голубой краской и записка: «Рисуйте. Но если испортите – ваша голова станет украшением маяка».

Алиса улыбнулась и достала кисть. Первый мазок она сделала ярко-жёлтым – луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.

Где-то внутри, за стойкой, Марк наблюдал за ней через щель в ставне. В его руке дымился эспрессо, а на уголке блокнота, который он всё же не решился забрать, появилась новая строчка:

"Она рисует свет там, где я разучился его видеть…"

Голубая краска ложилась на стену густыми мазками, смешиваясь с запахом моря и свежемолотых зёрен, которые доносились из открытой двери «Прилива». Алиса отступила на шаг, оценивая контур волны, и вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась – Марк стоял в дверях, опираясь на косяк, в руке дымилась кружка. Его лицо было непроницаемо, но в уголке губ пряталось что-то вроде насмешки. Или интереса.

– Похоже на детский рисунок, – сказал он, глотнув кофе. – У кита, который у вас тут получается, плавники кривые.

Алиса приподняла бровь, макая кисть в жёлтую краску.

– Это не кит, – она провела изогнутую линию, превращая пятно в изгиб паруса. – Это корабль. Тот самый, что не смог уплыть.

Марк замер. Его пальцы сжали кружку так, что суставы побелели.

– Вы читали дальше, – это было не вопрос, а обвинение.

– Читала, – Алиса повернулась к нему, кисть в руке, как шпага. – И поняла, что вы не бариста-пессимист. Вы – поэт, который боится собственных слов. Как ребёнок, который рисует монстров под кроватью, но не решается посветить фонариком.

Он сделал шаг вперёд, и Алиса вдруг осознала, как мало между ними расстояния. Достаточно, чтобы почувствовать, как бьётся его сердце – или это стучало её собственное?

– Вы не знаете, о чём говорите, – прошипел он. – Эти стихи… они не для чужих глаз.

– Тогда зачем писать их? – она не отводила взгляда. – Чтобы хоронить в блокноте, как письма, которые никогда не отправят?

Марк резко развернулся, будто собирался уйти, но вместо этого схватил банку с краской. Алый цвет брызнул на стену, перечёркивая её голубые волны. Алиса ахнула, но он уже водил кистью по штукатурке, яростно, почти одержимо. Через минуту перед ней возник силуэт – человек, стоящий на краю утёса, руки раскинуты, как крылья.

– Вот он, мой корабль, – голос Марка дрожал. – Тот, что разбился о скалы. И он не уплывёт. Никогда.

Алиса смотрела на алый силуэт. Краска стекала по стене, как кровь, но в этом был странный смысл. Она молча взяла тонкую кисть, обмакнула в золото и провела линию над головой человека – луч света, разрывающий кровавый фон.

– Тогда дайте ему солнце, – прошептала она. – Даже если не верите, что оно существует.

Марк выронил кисть. Его дыхание спуталось, и на мгновение Алисе показалось, что он протянет руку, чтобы коснуться её лица. Но вместо этого он резко отшатнулся, как обжёгшись.

– Закончите к вечеру, – бросил он, исчезая в глубине кофейни. – После шести здесь бродят пьяные туристы. Любят портить красивое.

Алиса хотела что-то крикнуть ему вслед, но дверь уже захлопнулась. Она вздохнула и присела на ящик с красками. Её пальцы сами потянулись к карману – там лежал смятый листок из его блокнота, который она незаметно оторвала прошлой ночью. Строчки, обведённые в рамочку:

ни правды, ни прощения, ни тебя…""Спросишь, почему молчу? Боюсь, мой голос разобьёт тишину, а из осколков не смогу собрать

Занавесочка на окне кофейны дёрнулась. Алиса улыбнулась про себя – он смотрел. Конечно, смотрел.

К полудню фреска ожила. Между красным силуэтом и золотым лучом она добавила стаю чаек, выложив их крылья перламутровыми ракушками, собранными на пляже. Когда тени начали удлиняться, дверь «Прилива» распахнулась с треском. На пороге стояла рыжеволосая девушка в косухе с нашивкой «Виски & Рок-н-ролл», держа в руках две бутылки пива.

– Эй, новенькая! – она ухмыльнулась, протягивая Алисе одну из бутылок. – Лика. Соседствую через два дома. Слышала, ты Марка заставила расчувствоваться. Он у тебя чуть ли не стихи читал!

Алиса покраснела, принимая пиво. В окне кофейни мелькнула тень – Марк определённо слушал.

– Он только рычал, как раненый тюлень, – фыркнула Алиса громче, чем нужно.

– О, это уже прогресс! – Лика плюхнулась на тротуар, прислонившись к фреске. – Обычно он просто хлопает дверью перед носом. Кстати, – она понизила голос, – если найдёшь его старые стихи про семью… Не вздумай вслух цитировать. Он того парня, который их нашёл, чуть не утопил в кофейном жмыхе.

– Лика, – рык из-за двери заставил девушку вскочить. – Твой бар горит. Или нет ещё?

– Ой, всё, всё, бегу! – она подмигнула Алисе, сбрасывая песок с джинсов. – Заходи вечером. Расскажу, как он в юности на маяке признания в любви писал. Буквами в два метра ростом!

Марк хлопнул дверью, но Алиса успела заметить, как его уши покраснели. Она засмеялась и добавила к фреске последнюю деталь – у ног человека на утёсе появился крошечный якорь, точь-в-точь как тот, что лежал у неё в кармане.

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив стену в оранжевое, Марк вышел наружу. Он молча поставил рядом с Алисой кружку дымящегося капучино – с пенкой в виде сердечка.

– Это случайно, – буркнул он, глядя куда-то в сторону маяка.

– Конечно, – Алиса пригубила кофе. Сахар. Он добавил сахар.

– Завтра, – он замялся, поправляя очки. – Если придёте… Можете начать другую стену. Ту, что со стороны причала.

– Там же ваша табличка «Не рисовать под страхом смерти»?

– Я передумал. – Он повернулся к ней, и в последних лучах заката его глаза вдруг стали теплее. – Смерть подождёт.

Он ушёл внутрь, оставив дверь открытой. Алиса допила кофе, смахивая неожиданную слезу. На стене, под её фреской, кто-то мелком написал:

"Спасибо".

Возможно, турист. Или ветер. Или он.

А вечером, когда городок погрузился в сон, в окне кофейны снова горел свет. Марк сидел за столиком с ракушками, в его блокноте рождались новые строки – о художнице, которая рисует свет поверх его теней.

Краски и слова

Краски и слова

Утро начиналось с тумана. Он стелился по крышам, пряча рыжие черепицы и флюгеры, будто городок стыдился своего прошлого. Алиса шла к «Приливу», держа в руках коробку с кистями и красками, которые купила вчера в единственном магазине канцтоваров. На витрине там висел пыльный плакат: «Вдохновение – как прилив. Не жди, лови волну». Она поймала. Теперь несла её в руках, как нелепый подарок судьбы.

Кофейня была закрыта, но дверь оказалась приоткрыта. Алиса заглянула внутрь – Марк спал, склонившись над столиком у окна, его лицо прижато к раскрытому блокноту. Рядом стояла пустая бутылка виски. Она хотела уйти, но заметила, что на странице под его щекой нарисован её профиль – углём, небрежно, но узнаваемо. Сердце ёкнуло, как пробка от шампанского.

– Вы вообще когда-нибудь спите в кровати? – не удержалась она, ставя коробку на стойку.

Марк вздрогнул, блокнот упал на пол. Он вскочил, поправил очки и тут же нахмурился, заметив её взгляд на рисунке.

– Это не… – он резко захлопнул тетрадь. – Вы пришли работать или шпионить?

– И то, и другое, – Алиса достала банку с золотой краской, тряхнула её. – Вы же сами предложили стену у причала. Или уже передумали?

Он промолчал, потянулся к кофемашине. Рукава его рубашки были закатаны, обнажая татуировку – координаты, выведенные готическим шрифтом. Алиса запомнила цифры: 43.7° с.ш., 7.3° в.д. Позже она погуглит. Позже узнает, что это точка в море, где десять лет назад затонул паром «Ангелина». Тот самый, чьё имя выцвело на борту рыбацкой лодки у её дома.

– На причале ветрено, – он поставил перед ней чашку какао с зефиром. Не эспрессо. – Если унесёт в море – спасать не буду.

– Не придётся, – она откусила зефир, оставив след пудры на губах. – Я плаваю как…

– Как гиря, – он ухмыльнулся, впервые за всё время. Улыбка преобразила его лицо, сделав моложе, беззащитнее. – Видел, как вы вчера за якорем лезли. Топором бы лучше плыли.

Алиса засмеялась, и Марк замер, будто звук застал его врасплох. Потом отвернулся, бормоча что-то про «идиотов-оптимистов», и вышел наружу, хлопнув дверью. Но через минуту вернулся с лестницей и ворчливым: «Держите, а то упадёте и засудите».

Стена у причала оказалась ещё больше, чем та, что у входа. Серый бетон, иссечённый трещинами, будто шрамами. Алиса провела ладонью по шершавой поверхности – холодно, грубо, живое. Она закрыла глаза, представляя, как превратит её в гимн морю: бирюзовые волны, дельфины, выпрыгивающие из пены, и где-то вдалеке – маяк, чей свет пробивается сквозь туман.

– Вы заснёте стоя? – голос Марка заставил её вздрогнуть. Он стоял рядом, держа два термоса. – Кофе. Чтобы не уснула и не разбилась.

– Спасибо, – она взяла термос, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его рука была обожжена – старый шрам от кофемашины, как позже объяснит Лика. – А вы… останетесь? Поможете?

Он фыркнул, но не ушёл. Сел на парапет, наблюдая, как она набрасывает контуры углём. Ветер трепал его чёрные волосы, сдувал окурки с тротуара в воду. Молчание между ними было уже не колючим, а мягким, как пенка на капучино.

К полудню Алиса закончила эскиз. Марк подошёл ближе, изучая рисунок. Его бровь дернулась, когда он увидел маяк – точную копию того, что стоял на краю мыса.

– Здесь не будет маяка, – сказал он резко. – Закрасьте.

– Почему? – Алиса повернулась, улавливая дрожь в его голосе. – Он же часть пейзажа.

– Закрасьте, – он схватил банку с краской, но она перехватила его руку.

– Марк, – её голос звучал тише волн. – Это просто рисунок.

Он вырвался, отступив на шаг. Глаза горели, как угли.

– Вы везде лезете со своими красками, думая, что всё можно переписать? – он ткнул пальцем в стену. – Маяк – это не «просто рисунок». Это место, где…

Он не договорил. Развернулся и зашагал к кофейне, оставив следы мокрых ботинок на песке. Алиса смотрела ему вслед, сжимая кисть. Лишь через час она заметила, что на стене, рядом с эскизом маяка, он нарисовал чёрной краской крест. Маленький, почти незаметный.

Вечером Лика затащила её в свой бар «Якорь». Внутри пахло деревом, пивом и чьей-то несбывшейся мечтой. На стене висела гитара с разорванными струнами.

– Маяк, – Лика поставила перед Алисой рюмку текилы. – Там погибли его родители. Паром «Ангелина» разбился о скалы. Марк должен был быть с ними, но остался у друзей. Выжил. Теперь считает, что украл их жизни.

Алиса выпила залпом. Огонь в горле не смог перебить холод в груди.

– Почему он не сказал…

– Потому что вы рисуете его боль, – Лика перевесила ноги через стул. – А он, как тот дурак, верит, что если спрячет воспоминания в чёрный ящик, они не взорвутся.

Ночью Алиса вернулась к стене. При лунном свете крест казался раной. Она достала золотую краску и превратила его в крылья чайки, взлетающей к маяку. Рядом вывела: «Простите». Не зная, кому – ему или себе.

Утром Марк стоял у стены. В руке он сжимал её набросок, найденный в кофейне – Алиса изобразила их обоих: он с блокнотом, она с кистью, а между ними мост из слов и красок. На обороте было написано: «Море стирает следы, но не память».

– Вы… – он обернулся. Глаза были красными, будто не спал. – Почему чайка?

– Потому что они всегда возвращаются, – она подошла ближе. – Даже если их гонит шторм.

Он протянул ей листок – стихотворение, переписанное аккуратным почерком:

Превращая в паруса…»«Я роняю слова в бездну, Они становятся волнами. Ты ловишь их кистью,

– Это… черновик, – он поправил очки. – Не смейтесь.

Алиса взяла листок, их пальцы снова встретились. На этот раз он не отдернул руку.

– Я нарисую ваш маяк, – сказала она. – Но только если вы нарисуете со мной.

Он молча кивнул. Когда они начали, его первая линия дрогнула. Но к полудню на стене уже светился маяк – не мрачный, а тёплый, с огнём, который не гаснет даже в самой густой тьме.

К вечеру фреска ожила. Маяк сиял золотыми бликами, а волны у его подножия, написанные смесью бирюзы и серебра, казалось, шевелились от ветра. Марк стоял в метре от стены, сжимая в руке кисть, как нож. Его мазки были резкими, угловатыми, будто он вырезал правду из камня. Алиса наблюдала, как он добавляет тени к скалам – чёрные, глубокие, но с проблесками лазури в расщелинах.

– Ты рисуешь, как пишешь стихи, – заметила она, смешивая на палитре оттенок заката. – Рвешь, а потом склеиваешь.

– Не анализируй, – буркнул он, но уголок губ дрогнул. – Это не твоя стена.

– Наша, – она ткнула кистью в его сторону, оставив розовое пятно на рукаве его рубашки. – Смотри, испачкала. Теперь придётся снять.

Он фыркнул, но не стал стирать краску. Вместо этого провёл линию вдоль её фрески – тропинку от маяка к морю, такую узкую, что по ней мог пройти только один человек.

– Зачем? – спросила Алиса, разглядывая тропу. – Там же обрыв.

– Чтобы помнили, что шаг в сторону – падение, – он отступил, оценивая работу. – Не всё можно исправить.

– Но можно выбрать, куда шагнуть, – она подошла вплотную, их плечи почти соприкоснулись. – Ты же сам написал: «Слова становятся волнами». Может, пора перестать бояться воды?

Он резко повернулся, и Алиса почуяла запах кофе и горечи. Его глаза метались между ней и фреской, словно он застрял в ловушке собственных мыслей.

– Ты не понимаешь, – прошептал он. – Я каждый день слышу их голоса. Мать смеётся, отец спорит с капитаном… А потом – тишина. И я всё думаю: если бы я был там, они бы выжили? Или умер бы вместе с ними?

Алиса взяла его руку, перепачканную краской. Его пальцы дрожали.

– Ты жив, – сказала она твёрдо. – И это не твоя вина, а дар. Они бы хотели, чтобы ты…

– Не говори, чего они хотели! – он вырвался, но не отошёл. – Ты не знаешь их. Не знаешь меня.

– Тогда покажи, – она схватила его блокнот, валявшийся на земле. – Не стихи. Нарисуй их. Покажи, какими они были.

Марк застыл, будто её слова превратили его в соляной столб. Потом медленно взял уголь и прижал ладонь к стене. Линии ложились рвано, нервно: женский профиль с ямочкой на щеке, мужские руки в царапинах от сетей, детская шапка с помпоном, плывущая в волнах… Алиса молча добавляла краски – розовые румяна на щеках женщины, медный загар на руках мужчины, голубую ленту на шапке. Они не говорили, но стена между ними рушилась с каждым мазком.

Когда стемнело, фреска светилась в лучах уличных фонарей. На скале у маяка теперь стояли три силуэта – двое взрослых и мальчик, смотрящий вдаль. Марк сидел на земле, спиной к стене, и смотрел на звёзды. Алиса прислонилась к нему, чувствуя, как его дыхание выравнивается.

– Их звали Ольга и Игорь, – произнёс он вдруг. – Мама коллекционировала ракушки, папа ненавидел кофе… но варил его каждое утро для неё. А я… – он сглотнул, – я разбил её любимую чашку в день их отплытия. Она сказала: «Ничего, купим новую в порту». Но они не купили.

Алиса прижала ладонь к его руке. Краска уже высохла, слив их кожу в единое пятно.

– Они бы простили тебя за чашку, – она улыбнулась. – Родители всё прощают.

– Ты так уверена? – он повернулся к ней, и в его взгляде было столько надежды, что она едва не задохнулась.

– Да. Потому что я бы простила.

Он не ответил. Но когда они шли обратно, его мизинец случайно задел её ладонь. Она поймала его, и он не отдернул руку.

На следующее утро у стены собралась толпа. Лика раздавала капучино из термоса, размахивая руками: «Это арт-терапия, детка! Выплакал душу – и порядок!». Местный рыбак, дед Никита, утирал слёзы: «Да я их помню, Игоря-то… Он мне сеть чинил, золотые руки!».

Алиса искала Марка взглядом. Он стоял в дверях кофейни, с блокнотом у груди. Их взгляды встретились, и он медленно поднял руку – сначала будто хотел помахать, но передумал и поправил очки. Однако в углу фрески, там, где море касалось песка, появилась новая деталь: две пары следов, ведущих к горизонту. И третья – маленькая, неуверенная, – которая шагала рядом.

Лика подмигнула Алисе, шепча: «Видишь? Он уже не рисует кресты».

«Иногда следы ведут не назад, а вперёд».А вечером, когда город затих, Марк принёс в домик Алисы термос с какао и свой блокнот. Стихи в нём теперь были перечёркнуты не злостью, а нежностью. И на последней странице, под её портретом, стояло:

Тайны под приливом

Тайны под приливом

Осень начала окрашивать листья в багрянец, а ветер приносил с моря запах грозы. Алиса стояла на причале, разглядывая старую фотографию, которую ей тайком сунула Лика. На снимке – Марк лет шестнадцати, с разбитой губой и глазами, полными ярости, держит в руках доску для серфинга с надписью «Ангелина». Сзади маячил маяк, тот самый, что теперь светился на их фреске.

– Он после аварии месяц не говорил, – Лика, облокотившись на перила, щёлкала семечки. – Потом взял топор и изрубил эту доску. Говорил, что море забрало всё, даже его голос.

Алиса сжала фотографию так, что края впились в ладонь. Она представила его – юного, сломанного, бьющего топором по дереву, которое пахло родителями. Ей захотелось обнять этого мальчика, но Марк сейчас был заперт в кофейне, как всегда, по воскресеньям.

– Почему он не уехал? – спросила она, глядя на чаек, рвущих рыбу вдали.

– Думаешь, не пытался? – Лика плюнула шелуху в воду. – В двадцать лет сбежал в Питер. Устроился барменом, даже девушку нашёл – Катю. Но однажды увидел во сне море, которое зовёт его «предателем», и… вернулся. Катя за ним – рыдала, умоляла. Он выгнал. Сказал, что не хочет, чтобы кто-то ещё утонул в его прошлом.

Алиса почувствовала, как в груди зашевелились чёрные крылья. Она вспомнила, как неделю назад Марк впервые взял её за руку, чтобы поправить мазок на фреске. Его пальцы были тёплыми, но дрожали, будто под кожей бились пчёлы.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – прошептала она.

– Потому что ты уже в его сети, рыбка. – Лика грустно улыбнулась. – А он даже не понимает, что сам попался.

Ночью Алиса прокралась к кофейне. Окно на втором этаже, где жил Марк, светилось. Она знала, что он пишет – каждую ночь, с двух до четырёх, как рассказывала Лика. Подняв капюшон, она прижалась к стене, стараясь не шуметь.

– …а твои руки пахнут акварелью и ложью, – его голос, приглушённый стеклом, резал тишину. – Ты рисуешь мосты там, где я взрываю проливы…

Она замерла. Он читал стихи вслух, как молитву или проклятие. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. Подняв телефон, Алиса включила диктофон.

– …и я тону в твоих глазах, зная, что ты – маяк, заманивающий на скалы…

Окно распахнулось. Марк высунулся наружу, с сигаретой в зубах, и Алиса присела в кусты. Он что-то бормотал, размахивая руками, потом резко умолк. Через минуту вниз полетел смятый листок. Она подобрала его, едва дождавшись, когда окно захлопнется.

Пью боль, чтобы не забыть, кто я.…»«Твоё имя на губах – как соль на ране.

Она бежала домой, словно за ней гнались призраки. А утром Марк стоял на пороге её домика, мокрый от дождя, с глазами дикого зверя.

– Ты подслушивала. – Это было утверждение.

– Я… – Алиса попятилась, натыкаясь на мольберт.

Он шагнул вперёд, выхватив из её кармана смятый листок.

– Ты думаешь, что, ковыряясь в моих ранах, поможешь? – он рванул листок пополам. – Ты как они все! Хочешь вытащить драму для вдохновения? Нарисуй тогда – вот он, уродец, который боится собственной тени!

– Марк, я…

– Выйди. – Он указал на фреску, видневшуюся из окна. – Нарисуй, как я кричу в пустоту! Как разбиваю чашки об стену! Как ненавижу себя за то, что дышу, пока они…

Он схватился за голову, будто пытаясь вырвать мысли. Алиса протянула руку, но он отшвырнул её так, что она ударилась о стол.

– Марк! – она попробовала ещё раз, обнимая его сзади. Он дрожал, как в лихорадке. – Я не хочу тебя исправлять. Я хочу понять.

Он резко развернулся, прижав её к стене. Их дыхание смешалось – её прерывистое, его яростное.

– Ты не сможешь, – прошептал он, и вдруг его губы нашли её губы. Поцелуй был горьким, как пепел, и солёным, как слёзы. Алиса утонула в нём, цепляясь за его куртку, но он оторвался так же внезапно, как начал.

– Видишь? – он вытер рот тыльной стороной ладони. – Я даже это делаю как подлец.

Дверь захлопнулась. Алиса сползла на пол, касаясь пальцами губ. На столе звонил телефон – Артём, журналист из структуры романа, прислал сообщение: «Приезжаю завтра. Будем копать прошлое Соколова. Готовься к сенсации».

А за окном, на фреске, чьи-то вандалы нарисовали поверх семьи Марка кровавые потеки. Лика, пробегая мимо, крикнула в форточку:

– Не волнуйся, закрасим! Это просто туристы…

Но Алиса знала – туристы здесь не ходили ночью.

Дождь хлестал по стёклам, превращая фреску в размытое пятно. Кровавые потеки растекались по стене, смешиваясь с водой, будто море плакало за них обоих. Алиса стояла под зонтом, сжимая баллончик с белой краской. Кисть дрожала в руке. Каждый мазок казался предательством – будто она замазывала не вандализм, а память о той ночи, когда они рисовали вместе.

– Давай я помогу, – Лика выхватила баллончик, не дожидавшись ответа. Её движения были резкими, будто она закрашивала собственную злость. – Артём – мразь. Он уже в городе, кстати. Видела его утром в баре – копался в телефоне, искал контакты Марка.

Алиса не ответила. Губы всё ещё горели от прикосновения Марка, а в ушах звенели его слова: «Я даже это делаю как подлец». Она провела рукой по стене, где раньше были силуэты его родителей. Теперь тут красовался похабный рисунок и надпись: «Убийца».

– Это не туристы, – прошептала Алиса. – Он сам пришёл ночью. Видела его следы…

Лика замерла, краска капнула на ботинок.

– Марк? Не может быть.

– Нет. Тот, кто это сделал… На нём был плащ с капюшоном. Но он знал про маяк. Знает, как ударить больнее.

Ветер донёс обрывки музыки из «Прилива». Марк открыл кофейню, несмотря на воскресенье. Алиса видела его в окне – он мыл кружки, яростно теряя губкой, будто стирал с них следы своих пальцев.

– Артём, – выдохнула Лика. – Это его почерк. В прошлый раз, когда он писал про Марка, тоже анонимки по городу расклеивал. «Сын погибших, или виновный?» – помнишь?

Алиса сглотнула ком в горле. Она достала телефон, перечитала сообщение Артёма: «Готовься к сенсации». Сенсация уже здесь, на стене, в этих кровавых мазках.

– Надо предупредить Марка, – она сделала шаг к кофейне, но Лика схватила её за рукав.

– Стой! После вчерашнего… Ты уверена, что хочешь? Он сейчас как раненый волк.

– Именно поэтому.

Дверь «Прилива» оглушила её звоном колокольчика. Марк не обернулся, продолжая вытирать стойку. Запах кофе смешивался с химической горечью моющего средства.

– Закрыто, – бросил он вполоборота.

– Это Артём. Он уже здесь. И это он испортил фреску.

Марк медленно повернулся. Его глаза были красными, веки опухшими, будто он не спал всю ночь. В руке он сжимал нож для резки бумаги – маленький, с чёрной ручкой.

– И что? – он ткнул ножом в стол, оставляя царапины. – Пусть рисует. Пусть разрушает. Всё равно это никто не увидит.

– Увижу я! – Алиса ударила ладонью по стойке. Чашки звякнули, как испуганные зверьки. – И ты увидишь. Потому что мы закрасим это. Снова и снова, если понадобится.

Он рассмеялся. Звук был ледяным.

– Ты наивная дура. Думаешь, краска всё исправит? – он подошёл так близко, что она почувствовала запах виски. – Артём не остановится. Он будет копать, пока не найдёт их тела. Или мои.

– Тогда прогони его! – её голос сорвался на крик. – Покажи, что ты не трус!

Нож упал на пол. Марк схватил её за плечи, пальцы впились в кожу.

– Ты хочешь знать, кто я? – он дышал неровно, глаза безумно блестели. – Я мог их спасти. Папа звонил в ту ночь, просил меня уговорить маму остаться. А я… я повесил трубку. Потому что обиделся на разбитую чашку.

Алиса замерла. Его слова висели в воздухе, как нож на нитке.

– Марк…

– Выходи, Артём! – неожиданно крикнул он, глядя в окно. – Хочешь сенсацию? Получай!

За стёклами мелькнула тень. Алиса обернулась – Артём стоял на улице, с телефоном в руке. Камера была направлена на них.

– Прекрати! – она бросилась к двери, но Марк уже вышел под дождь.

– Снимай, – он развёл руки, будто принимая распятие. – Сын-убийца. Живой труп. Человек, который боится собственной тени. Что ещё?

Артём опустил телефон. Его лицо, обычно самодовольное, вдруг исказилось неловкостью.

– Марк, я…

– ВЁРТИСЬ! – рёв Марка перекрыл гром. – Ты же этого хотел!

Алиса схватила его за руку, пытаясь оттащить, но он вырвался. Дождь сливал слёзы, грязь и боль в одно. Артём отступил, спотыкаясь о камни, и скрылся за углом.

Марк опустился на колени, сжимая голову руками. Алиса присела рядом, не решаясь прикоснуться.

– Прости, – выдохнул он. – Прости, что втянул тебя в это…

Она обняла его, не обращая внимания на то, что он весь дрожал. Дождь смывал красную краску со стены, обнажая контуры их фрески. Под слоем грязи всё ещё виднелись силуэты – сломанные, но не исчезнувшие.

– Мы восстановим, – прошептала она ему в волосы. – Вместе.

Он не ответил. Но когда через час они поднялись, его рука нащупала её ладонь. И не отпустила.

А вечером, когда город утонул в тумане, Алиса нашла на пороге домика свёрток. Внутри лежал старый блокнот Марка – весь, от первой до последней страницы. На обложке было написано: «Прости. Это всё, что я могу дать».

Листая страницы, она плакала. Стихи о боли, о море, о ней. А на последнем листе – новый рисунок: две руки, сплетённые так, что не понять, где заканчивается краска и начинается кожа. Подпись: «Мы – не следы на песке. Мы – волны».

«Ты – как прилив, что накрыл меня с головой. Я тону, но кричать не хочу».Ночь после дождя была прозрачной, как слеза. Алиса сидела на веранде, завернувшись в плед, и перечитывала блокнот Марка. Страницы шелестели, словно шептали тайны, которые он доверил только ей. Стихи о боли, о море, о страхе быть спасённым. На последней странице она нашла засохший цветок – крошечную розу, вплетённую в строки:

Внизу, под окном, скрипнула гравийная дорожка. Алиса выглянула и увидела Марка. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на море, будто ждал, что волны принесут ответ.

– Не спишь? – крикнула она, не громко, чтобы не спуговать тишину.

– Боюсь снов. В них я снова слышу их голоса… Они зовут меня за собой.Он вздрогнул, но не обернулся:

Алиса спустилась, босиком, чувствуя холод камней под ступнями. Подошла так близко, что их тени слились в одну.

– Возьми меня туда, – сказала она.

– Куда?

– На маяк. Покажи, где всё началось.

Он замер, потом медленно кивнул.

Тропа к маяку вилась через скалы, как шрам. Марк шёл впереди, освещая путь фонарём. Алиса держалась за его куртку, чувствуя, как ветер рвётся унести её прочь.

– Они стояли здесь, – он остановился у обрыва. Волны бились о камни внизу, выкрикивая что-то на языке пены. – Отец махал мне рукой. Мама кричала: «Вернись, сынок!». А я.… я развернулся и ушёл.

Он сел на мокрый камень, сгорбившись. Алиса прижалась к нему спиной, пытаясь согреть своим теплом.