Елена «Ловец» Залесская
Зеленые мили

© Залесская Е., 2025

© Абеленцева А., (худ.) 2025

© ООО «Яуза-каталог», 2025

* * *

Драгоценным моим человекам по обе стороны ленты посвящается.

…

В.Г., моему soulmate.

Нам никто не обещал легких путей, но дали интересные. Методом проб, ошибок и любви мы вместе превратили их в зеленые бесконечные мили. От первой до последней строчки эта книга – мое признание тебе в чем-то большем, чем способно вместить одно человеческое сердце. Война показала, кто есть кто и с кем можно шагнуть за любой край. Главное условие – крепко держаться за руки. Не отпускай мою.

…

С одной стороны дороги Сиваш, с другой – Азов.
Две тысячи километров и лет несутся без тормозов.
Те из нас, которые кожей чувствуют вечный зов.
Ты говоришь, я дурко, а знаешь, что я про любовь,
Нас не понять. Не хмурь лоб. Не вскидывай бровь —
Если Бог создал того, кто носит внутри войну,
То Он создает и ту, что хранит внутри тишину,
Рядом с ней умолкает эхо любых самых грозных атак
И рождается любовь. В этом мире все только так:
Ты создаешь ей барьеры, препятствия, насыпи лжи,
А она за тебя готова порой отдать даже жизнь.
Ты можешь молчать, а она не смеется уже, смотри,
Пропускает сердце удар и ломается что-то внутри.
И Бог, создавший любовь и войну,
Ей приходит на помощь, сотворив тишину,
В которой однажды умолкнет твоя война
И останутся только любовь. И она.

Москва – Стрелковое

28.12.2022

*Все имена, фамилии, позывные изменены, все совпадения случайны.

Пролог

Я стою на крыльце в Кременной под козырьком подъезда обычной советской хрущевки. Этот непрочный навес на покосившихся от времени бетонных столбах дарит ложную иллюзию защиты от летающего где-то рядом FPV-дрона. День ясный, и дроны распоясались. Берг смотрит на экран «Булата». Прибор истерически пищит.

– Где-то тут он, показывает метров 500.

– Над нами?

– Пока нет, но рядом.

Машина подъехала, надо собрать в горсть все крохи храбрости и сделать шаг на открытое пространство. Пробежать 5 метров и запрыгнуть в джип. Который тут же резко стартанет по ухабам, вывозя нас из города, в километре от центра которого первая позиция наших. Но я не могу сделать ни шагу: взгляд намертво прикован к воронке от снаряда на том месте, где два месяца назад еще были детские качели. Тот январский день, дождливый и пасмурный, запомнился как-то особо. Так же привычно бухали снаряды в считаных километрах от дома. Мы собрались сделать вылазку в Луганск. Я так же, как сегодня, вышла на крыльцо, приготовившись в три прыжка преодолеть расстояние до машины. Но замерла на месте, услышав громкий детский смех. Мальчик лет пяти, радостно хохоча и раскачиваясь все сильнее, взлетал на обычных старых, судя по всему, советских еще качелях в дождливое небо. А его отец стоял рядом, улыбался и был готов подхватить своего сынишку в любой момент. И не было у них двоих в эти минуты занятия важнее, и не было у них войны, раскатов артиллерии, звуков реактивных снарядов и «грачей», пролетающих над городом на те и другие позиции. Не было ничего, кроме детства, радости, и где-то словно звучало: «Взлетая выше елей, не ведая преград, крылатые качели летят-летят, летят…»

Но не качели, а «грады» прилетели в мирный двор. Целый пакет был выпущен по домам, в которых проживали обычные люди и лишь немного военных было раскидано по брошенным квартирам. Люди, у которых в этой жизни не осталось больше ничего, кроме нескольких десятков квадратных метров, заклеенных картоном или темной пленкой окон и войны, пришедшей как стихия: неотвратимо и на неопределенный срок. Я смотрю на эту воронку, слышу детский смех, вспоминаю разрушенный двумя «химарями» магазин, где тем же январем мы покупали хлеб и овощи, и какие-то необратимые процессы запускаются внутри. Кажется, именно в этот момент я осознала, что нет никакого прошлого. А, значит, и возвращаться больше некуда.

Только вперед. И я сделала шаг к машине. Спокойно дошла до нее, села и наконец-то, впервые за год, как следует рассмотрела и сам город, и дорогу, по которой была намотана не одна сотня километров. Война сузилась до воронки на месте детских качелей и расширилась до масштабов целой Вселенной одновременно.

На выезде из Рубежного замечаю в руинах домов, не переживших авиаудары, совершенно целый храм.

– Останови машину.

– Куда ты собралась?

– Смотри, храм целый. Все погибло, все разрушено. А храм – целый. И даже кресты не сорвало.

Выхожу, делаю шаг в направлении храма, как вдруг где-то рядом со свистом вонзается в землю артиллерийский снаряд. Отдачей закладывает уши.

– ЛЕНА! В машину! – орет мой водитель.

Мы уезжаем. Но я знаю, что вернусь сюда и сделаю еще не одну попытку разгадать секретный элемент жизни, побеждающей смерть. Раньше мы думали, что смерть – это единственное, что нам гарантировано от рождения, и поэтому она победила уже в тот самый момент, как мы сделали первый вздох на руках акушера. Теперь, глядя, как жизнь берет верх там, где все, казалось бы, безнадежно мертво, мне кажется, что где-то в этой моей стройной формуле ошибка. И весь прошлый, и весь следующий год я только и делаю, что пытаюсь понять, где именно. Пока понятно только одно: побеждает жизнь. Но как она это делает?

Начало

2022

Москва – Стрелковое

Раннее утро, нет даже шести часов. Трасса М-4 «Дон». В машине играет любимый чиллаут. Слева от меня на чернильном небе завис огромный тонкий месяц. Скоро новолуние. Машин мало, и ощущение того, что в этом декабре я, как и в предыдущие полтора десятка мирных зим, еду в Европу кататься на лыжах, меня не покидает. Машина, музыка, пейзажи, ровная дорога под колесами – все на своих местах. Но вместо лыж в багажнике рождественское печенье, шоколад и пироги для моих любимых парней, в сумке не кашемировые свитера, а добротные темные спортивные костюмы и обувь, в которой можно долго куда-то идти. Все это мне не понадобится, но я пока об этом не знаю.

Звонить еще рано: мы договаривались, что я буду стартовать попозже. Переночую в Краснодаре или в Ростове-на-Дону, день погуляю и ночью без пробок пройду посты на мосту и рвану по пустому полуострову. Все было переиграно на ходу: мне не спалось, в 4 утра я поняла, что бессмысленно даже пытаться, быстро собралась, присела традиционно на дорожку и сообщила коту, что он за главного.

У нас был план, но мы еще не знали чей.

– Заправлены в планшеты космические карты… – мурлыкаю под нос, вбивая в навигаторе «Джанкой, МАПП Чонгар…».

– Маршрут построен, – сообщает милым женским голосом Яндекс-навигатор.

– Погнали, – включаю на стареньком айподе любимый сборник. Впереди – сутки пути.

И я стартую в утренней декабрьской темноте, не очень понимая, куда именно. Но это неважно. Там встретят те, кому доверяешь больше, чем себе самой.

Поездка сложилась удивительно и спонтанно. Все началось незадолго до вывода наших войск из Херсона. Я везла сына близких друзей, моего названного крестника Федора, на хоккей, когда на экране телефона вдруг выскочил международный звонок.

– Лена, привет! Это я, – сказала трубка знакомым голосом.

– Кто?

– Я, Вал. Ты что, не узнала?

От радости у меня задрожали руки. Я так давно и безуспешно писала им всем после 24 февраля, что уже миллион раз успела оплакать и в конце концов прочно уверовать, что иногда отсутствие новостей – новость на самом деле неплохая. Тем более что с Грином мы за этот год так или иначе были на связи. Я куда-то уезжала, просила подстраховать, встретить, просто кофе. И это было так важно – чтобы Грин был на связи.

Они появились в моей жизни в мирное спокойное время. Хотя в их собственной такое, пожалуй, не наступало и вряд ли когда-то наступит. По лезвию бритвы – как по хайвею. С Грином нас познакомила моя подруга, бывшая супруга шейха одного из султанатов залива. Девушка очень красивая и на Ближнем Востоке достаточно известная. Моя принцесса. Все произошло случайно, запланировано не было, но с того далекого лета перед разводом Грин и Вал стали неотъемлемой частью моей жизни. Меня будто бы вручили им со словами: «Пусть с ней все всегда будет хорошо». А мне моя принцесса сказала тогда: «Ты ему очень нравишься. Очень. Я не могу ошибаться, я знаю».

Мы все ошибаемся. Вопрос – насколько поправимо.

Бывшая шейха вышла замуж за французского бизнесмена турецкого происхождения и улетела в Швейцарию.

Я осталась разводиться с первым мужем, с которым мы прожили 10 лет. Знакомы были 15.

А парни остались – всегда где-то рядом.

– Братишка, милый! – высаживаю Федьку, сообщаю, что буду ждать тут, и возвращаюсь к телефону, – богатым будешь!

– Скорей бы. Ты как?

– Я хорошо, как вы там? Князь всея Руси с тобой?

– Со мной, отъехал. Велел позвонить и успокоить, сказал – ты писала. – Так у Грина появляется резервный позывной. Только для своих. To whom it may concern.

– Я так рада… ты не представляешь! – Минут 10 мы болтаем ни о чем. Спрашивать – нельзя. Называть точки и адреса – нельзя. Можно только тихо радоваться и благодарить все высшие силы за этот голос в телефонной трубке.

– Ты как там, Ленусик? В гости приедешь? Тут красиво. И еще тепло.

– Спрашиваешь! Конечно, приеду. Но у вас там небось стреляют?

– У нас нет. Хорошо у нас. На источники тебя свозим. На море. Тут такое море, ты на таком не была никогда точно. На речку тоже.

– Приглашайте скорее.

– Пригласим чуть попозже. Сейчас тут порешаем с делами. Звони и пиши на этот номер.

– Обнимаю вас, до хруста костей.

– И мы тебя. Будь аккуратна.

Звонок «оттуда» как лучи теплого солнца, как объятия, как теплый плед у горящего зимой в бревенчатом доме камина. Столько любви к ним всем вмещает мое маленькое человеческое сердце. Высказанная вслух идея – поехать в гости к моим самым близким на свете пацанам на войну – меня не отпускает. Я примеряю ее к себе. Волнительно. Боязно. Завораживает. Тянет как магнит. Где война – а где я… Теперь мы будем разговаривать чаще, Грин присоединится к нашим вечерним беседам. Будем много смеяться. Это всегда было традицией. Я смеялась с ними в самые черные дни. И темнота отступала, словно не выдерживая напора юмора. А заканчивать каждый разговор я буду вопросом: когда? Зерно пустило корни и дало всходы. Каждый раз они будут говорить: не сейчас, чуть позже. Надо кое-что закончить. А потом из Херсона выведут войска и разговоры на какое-то время умолкнут.

Светает. Обгоняю колонны машин с буквами Z и V. Осенью я уже ехала здесь в Сочи и обратно, те же машины, те же пейзажи, но тогда в моей жизни еще не было войны. Поэтому сейчас я понимаю на ней абсолютно всех. Кто за, кто против. Кто против, но в окопе. Кто за, но в Дубае. «Не судите, да не судимы будете», – Матфей знал, о чем Он ему говорил.

На заправке под Ростовом молодые парни видят на торпеде подаренную другом кепку с буквой Z.

– Девушка, а вы поддерживаете спецоперацию?

– Я поддерживаю людей.

– Выходите за меня замуж!

Смеюсь. Уезжаю. Снова «Уралы», парни из кузова машут руками, я мигаю фарами. Встречным – дальним, на обгоне – аварийкой. Такой вот странный способ поддержать своих мы изобрели той зимой. Тех, кто едет «за ленту». Среди которых те, кто вернутся оттуда уже грузом-200. Не удается разглядеть даже лиц, но все они для меня – свои. В Ростовской области отряд ребят в военной форме сопровождает гуманитарный конвой, на шевронах что-то про Донецк. Знакомимся в очереди, обнимаемся на прощание, я еду дальше и почему-то плачу. Вдруг приходит какое-то осознание. Я фантазер, мечтатель. Выдумщик миров и судеб разных людей. Этим мужчинам в холодных, продуваемых декабрьскими ветрами кузовах «Уралов» мне хочется придумать особую судьбу. С хеппи-эндом обязательным. Но не получается. Перед глазами кадры из фильмов про войну. Там все горит, взрывается, убивает. А это не кино. Все всерьез и по-взрослому.

Все они сейчас свои. Нет чужих. Чтобы это понять, надо было оказаться в этой точке.

Ближе к вечеру надо принять решение: Ростов-на-Дону или Краснодар? До Ростова долетаю за 10 часов. Дорога пустая, но кофе на заправках я пью долго и со вкусом, привыкая к путешествию. В Ростове тормозить на ночевку, кажется, еще рано. Хочется оказаться поближе к конечной точке маршрута, решаю ехать в Краснодар. Бронирую отель. Главное – практически на выезде из города, по маршруту. Чтобы не терять даже несколько драгоценных минут.

Парни стабильно звонят раз в несколько часов.

– Где ты едешь?

– Воронеж проехала.

– Не гони!

– Не буду…

– ЛЕНА!!!

– Не шуми. Я еду нормально.

– 190?

– Нет. 170.

Молчание матом удается Грину, как никому другому. Дня за четыре до отъезда телефон позвонил и заговорил его голосом.

– Ленусик, шалом!

– Если ты собрался меня отговаривать, то я уже в Чонгаре! – Шутка, конечно. Внутри между тем все сжимается: вдруг скажет, отмена? Как я тогда?..

– Да подожди ты. Значит, что нужно взять… – Список недлинный, запоминаю на слух.

Еду в «Азбуку». Там еще раз сверяюсь по памяти. Вроде все. Самое лучшее и вкусное. Единственное, чем я могу порадовать их. Решаю напечь бискотти, добавляю к яблочному соку муку, сахар, изюм. Орехи есть.

– И это… тебя там ребята встретят, нам некогда, мы работаем плотно. Оденут, обуют. Все покажут. Меня не тереби.

– Бога ради, как скажешь. Сами пригласили и сами пугают.

– Так, все. Слышать тебя больше не могу. Завтра наберу.

Звоню позже Валу.

– Чего он мне звонит так часто? Хочет отговорить?

– Нет, конечно. Боится, что ты передумаешь.

– Не дождется.

…Приглашение отправиться в поездку поступило неожиданно. В середине декабря я сидела дома и грустила. Собирались с Двиной, владельцем одного из ТГ-каналов по тематике СВО, приятелем нашего знакомого и его компанией в Рубежное, где тогда базировались наши. Еще в 54-м мотострелковом. Среди них – Аид. Мой бойфренд (кажется, это так принято называть? Когда никто никому ничего не должен). Снайпер. Талант. Умница. Holy child. Такие личности никогда не оставляют тебя равнодушными.

В 2022-м мы внезапно помирились после года тяжелого молчания и не менее тяжелого разрыва, а ровно через полтора месяца он уехал в Новочеркасск. Я в слезах позвонила Валу:

– Заберите его к себе? Я не выдержу… если вдруг. Как бы то ни было, он не должен погибнуть…

– Леночка, не плачь. Пусть наберет.

Ничего тогда не вышло. Как оказалось после, шло как надо. Ну а пока я сидела и грустила. Поездка, на которую я так рассчитывала, сорвалась. Коробки с мелочами, нужностями, вкусностями томились в прихожей, денег на какие-то сложные армейские штуки я перечислила нашему общему знакомому в качестве «платы за проезд». Но все пошло не так.

Позвонил Вал.

– Ты чего в печалях, Ленусик?

– Поездка отменилась.

– А ты настроилась? Собралась?

– Да.

– Приезжай. Числа 19-го, неделю тут потусуемся, покажем тебе все и поедем все вместе Новый год в Москву встречать.

Мир немедленно расцвел и заиграл всеми цветами радуги. Следующие несколько дней до отъезда я изучала карты и составляла список необходимого. У нас уже был канал в Телеграм, и такой контент упустить было грех. Но контент контентом. А главной целью путешествия оставалась та самая важная встреча. Мы еще не знали, что «после» уже никогда не будет так, как было «до». Война имеет свойство все расставлять по своим местам.

Время около девяти часов вечера, Краснодар, отель бывшей американской сетки. Чай в номер со вкусом лета и цветов. Две рюмки текилы, чтобы уснуть. Одну немедленно разлила. Звоню своим.

– Я в Краснодаре. Но у меня не хватит терпения до ночи сидеть. Я поеду, постою в пробке. Зато шанс засветло ненулевой приехать.

– Хорошо, давай. Позвони утром, как будешь выезжать. – Никто уже не уговаривает ехать в ночь. День, целый день терять не хочется никому. – Будь аккуратна. И правила не сильно нарушай, а то потом штрафы твои платить…

– Сама заплачу.

– Сиди уже…

Казалось, что белье на огромной кровати имеет аромат роскоши и парфюма. От усталости в глазах ощущение мелкой стеклянной крошки. Засыпаю почти моментально, успев подумать только, что даже не представляю, где буду ночевать завтра. Но сегодня всему этому я предпочла бы второе дыхание, чтобы скорее долететь до Чонгара. Однако стоит задача долететь туда живой.

Утром на дороге военных машин становится больше. На подъезде к Крымскому мосту они начинают явно преобладать над гражданскими автомобилями. Могла ли я представить, что именно так увижу Крым впервые?

На мосту чудесным образом нет никакой очереди. На досмотр попадаю ровно через пять минут после пересечения демаркационной линии. Собака, удивив всех, запрыгивает в багажник, чемоданы просят достать и открыть. Ребята-пограничники помогают, видят, что тяжелее сумки я отродясь ничего в руках не держала. Это война тоже поправит. Весь проход моста занимает минут 20. Сегодня все за меня, поэтому ни пробок, ни накладок. «Та» сторона действует как сильнейший магнит, складывая все в пространстве как надо.

Звоню маме.

– Я проехала Туапсе и скоро буду в Красной Поляне. – По легенде, я традиционно уехала отдыхать с подругой Наташей. Какое-то время придется сохранять спокойствие мамы с помощью лжи, но потом все вскроется, а еще позже – станет привычным.

– Как там погода?

– Отличная. Буду ехать вдоль моря – пришлю картинок.

Наташка действительно в Красной Поляне. Прошу ее прислать побольше пейзажных фоток, чтобы хватило на неделю.

Въезжаю на мост. От красоты захватывает дух. Только развернутое ПВО на фоне воды и далеких еще гор напоминает, что где-то совсем рядом люди убивают людей с помощью самых современных военных технологий – чтобы что? Цель? Я еду найти свои ответы на эти вопросы. Почему так случилось, что человечество в целом и человек – венец творения, созданный по образу, так и не смогли уподобиться и продолжают убивать не ради собственного выживания. Но ради чего?..

Я не о тех ребятах с автоматами, которые спускают курок по приказу, – они как раз делают это, чтобы выжить. Но отдающие приказы начать – что угрожает их жизням? Кручу эти вопросы в голове и понимаю, что до конца (а конец – это точка невозврата, после которой уже ни назад, ни вперед – только по-другому) не удалось ответить великим умам во все времена. Куда мне. Мне бы найти ответ хотя бы на вопрос: почему я здесь и найду ли я тут то, что ищу сама для себя? Остальное пусть будет кешбэк и бонусы.

Операция «Увидеть Крым за 3 часа» выполнена успешно. Здесь, на дороге между морем и горами, так легко забыть об истинной цели путешествия. Воздух прозрачен и чист. Горы величественны и незыблемы. Море спокойное, и сквозь тонкие, как кружево, облака просвечивает нежное, такое только зимой в курортной зоне, солнце. Все это так резко контрастирует с колоннами военной техники, людьми в форме и системами ПВО, установленными на каждом возвышении вдоль берега, что кажется сюжетом какого-то фантастического блокбастера. Где люди жили себе и жили, а потом прилетели инопланетяне и решили все поменять. Но почему именно сейчас? Ходжа Насреддин считал дорогу лучшим способом медитации, я с ним целиком и полностью согласна. На высоких скоростях при ровном движении мысли текут плавно и бесцельно. Их можно созерцать, наблюдать и легко отпускать даже самые сложные вопросы, не пытаясь найти на них ответ немедленно. В дороге все выглядит по-другому – расстояние увеличивает большое и выводит из поля зрения незначительные мелочи. И я еду, и мысли текут, и количество километров до встречи с дорогими сердцу людьми стремительно сокращается. Отправляю СМС Валу: «До границы 2,5 часа». И получаю ответ, что за мной уже выехал тот, кого я буду рада видеть чуть сильнее, чуть больше остальных. Тот, ради кого сознательно или нет, я распатронила свои первые зеленые мили.

– Но он же сказал, что вы заняты и встретят меня какие-то другие ребята?

– Вообще так и планировалось. Но он вдруг подскочил и сам поехал.

– Странно.

– Посмотрим. – Я слышу, как Вал вдруг улыбается.

Даже если это случайное совпадение, то счастье от предвкушения будущей встречи с глазу на глаз меньше не становится. Нажимаю на газ чуть сильнее. Сила притяжения «той» стороны увеличивается за секунду в миллионы раз.

После поворота на Севастополь дорога из автобана переходит в сельскую двухколейку. Редкие машины почти все с буквами Z и V. И немного местных. В какой-то момент начинает казаться, что «шкода» позади как-то подозрительно давно и ровно за мной следует. Стараюсь не поддаваться паранойе, но на всякий случай пропускаю. Думаю – не захотят обгонять, явно дело нечисто. Тогда буду лететь до первого «Урала» с нашими и просить поддержки армии в борьбе с неизвестными преследователями. Пока в моей голове зреет план-капкан, «шкода» бодренько обгоняет меня на очередном вираже. За рулем двое в камуфляже. Наши.

Машут рукой, подмигивают аварийкой, и мы едем дальше уже в другом порядке. Через пару десятков километров они уходят налево, а мне, если верить навигатору, еще 20 никуда не сворачивая. Еду быстро, очень быстро. До Джанкоя должна доскакать раньше ожидаемого, а после еще 40 километров до границы – и вот уже та самая, ради которой это все, встреча.

По заветам парней объезжаю колонну фур, но не справа, а слева. От такой наглости у товарищей в очереди сводит скулы. Пограничники пытались переставить меня в хвост, но мои несуществующие родственники из Хайфы в этот день очень убедительны.

– Ребята, надо, очень надо! За мной выехали, ждут, но долго не смогут, сами понимаете…

– Идите договаривайтесь сами. Если вот эти пятеро первых в очереди не против, то и мы за.

Договориться удается со всеми, кроме барышень на микроавтобусе с украинскими номерами. Но я им улыбаюсь, киваю, чтобы видел пограничник, благодарю, возвращаюсь и проезжаю вперед. Не выгонят же меня, право слово. А в будущем больше не буду. Или буду. Как пойдет, не загадывая. Еврейское мое счастье не подкачало: в Чонгаре зависли компьютеры, систему переустанавливают почти 2 часа. Знакомлюсь с пограничниками. Миша – невысокий молодой мальчишка, ему бы в клубах тусить и писать рэп, а он с калашом проверяет машины, отбывающие «за ленточку». Я стою в неправильном, не своем ряду с фурами – растерялась на въезде, пока вела сепаратные переговоры. Но он не ставит мне это на вид, а, напротив, в неуставном порядке проверяет машину на месте вне очереди.

– Как у вас тут, спокойно?

– Нормально, но постоянно слухи ходят, что ВСУ хотят наш пункт атаковать.

– Зачем? – Я оглянулась: в очереди стояли практически сплошные гражданские, гуманитарщики, и фуры с полуострова едут домой через Мариуполь в Таганрог.

– А черт их знает. Они все бомбят без разбора. А вы куда, к кому?

– В гости к друзьям, в Херсонскую область.

– Не боитесь?

– Нет. Возьмите яблоко, вкусное!

Раздаю мамины яблоки ребятам. Отнекиваются поначалу, потом, услышав, что мамины, берут бережно, кто-то по карманам рассовывает, кто-то сразу грызть начинает. На улице +6 и яркое солнце. Периодически приходят сообщения от Грина с какого-то нового номера.

– Как оно там?

– Стоим, что-то сломалось у них.

– Стойте. Я на парковке справа от выезда. Но не на ближней, чуть дальше надо проехать.

Систему наконец-то починили, и нас потихоньку выпускают. Я вылетаю через шлагбаум с открытой, кажется, дверью. И как будто даже помогая турбированному движку ногой. Нетерпение достигло пиковой точки, и ждать больше нет решительно никаких сил. Где-то внутри тихий голос нашептывает, что вот именно сейчас, прямо сейчас что-то такое станет понятно. Что-то такое, что ускользало все эти пять лет.

Триста самых длинных метров в жизни позади, глаза сразу находят знакомую фигуру – почему-то в штатском, хотя вроде как мы же на войне, и я инстинктивно ищу камуфляж. Дверь нараспашку, и буквально с ногами я взлетаю на шею Грину – высоченному красивому мужику, чем-то очень похожему на гибрид Дольфа Лунгрена и Кевина Костнера. Он обнимает меня так, что все позвонки разом встают на место, поднимает над землей и подкидывает в воздух. Мы счастливы и смеемся. Словно нет никакой войны, не было этих пяти лет и того разговора 1 марта 2019-го на Усачевском рынке. Первые секунды действительно показывают все без шелухи: он так же рад, как я. Он тоже ждал. То самое ожидание, какой-то незримый глазу и непонятный мозгу компонент в нем, которые гнали меня с предельной для зимних шин скоростью и вытащили его из располаги задолго до моего приезда. В движении навстречу есть уже какое-то действие, примиряющее с невозможностью получить желаемое моментально. Мы пять лет это практикуем. Но программа наконец-то обошла системную ошибку.

– А почему ты сам приехал? Где обещанный мальчик?

– Поехали уже. Потому что. Ты за мной.

– Слушай, я боюсь, тут же война и дороги ужас, да?

– Ничего не бойся. Просто держись за мной.

«Ничего не бойся, я рядом» – лучшая мантра для женского уха.

Потом, дома, подруга Даша спросит, не думаю ли я, что все события, предшествовавшие этой поездке (появление в моей жизни человека, с которым я попрощалась, казалось бы, навсегда год назад без желания что-либо менять, нервы на пределе в течение месяца, когда было непонятно, отправят «туда» их сегодня или через неделю, сорванная поездка в Новочеркасск, знакомство с Вадимом и еще одна сорванная поездка, теперь уже в Рубежное, и вообще вся эта чехарда), были задуманы как раз ради этого момента? Чтобы распознать в себе то, что в мирной жизни скрыто за папье-маше социальных ролей и масок?

Там, на разбитой дороге Херсонщины, у меня нет ответа на этот вопрос. Нет еще даже самого вопроса. Только чистая радость от встречи и легкая усталость – в присутствии любого из них традиционно начинает отпускать любое напряжение. Впереди еще час пути, поэтому собираюсь с остатками сил и стараюсь не отставать от впереди идущей машины.

Дорога «за лентой» разительно отличается от дороги перед ней. В какой-то момент я просто перестаю думать и встраиваюсь в колею за моим спутником, ему эти ямы и канавы уже родные. Маневрирует на автомате. Выглядит дорога так, словно местами на ней можно потерять даже танк, не то что немецкий кроссовер. Правил тут нет, это я сразу понимаю. На встречке можно нарваться на танк или КамАЗ защитного цвета. Легковушки вообще создают иллюзию броуновского движения. О том, что тут и как происходит ночью, стараюсь не думать.

Поворачиваем на Стрелку. Солнце садится за кромку залива Сиваш. У меня перехватывает дыхание: настолько красив этот невероятный закат, а я видела их в самых разных точках планеты. Розовый, голубой, лавандовый, яркий багряный ближе к солнечному диску, сумасшедшее небо отражается в идеально спокойной воде, трава зеленая, воздух чистый, и совершенно невозможно представить, что эта красота служит декорациями к страшным боям. И где-то совсем рядом идет самая настоящая война.

Несколько постов, около часа пути – и мы «дома». Темно, фонари на улице не горят, и пахнет морем. Поднимаю голову в небо. Звезды такие, каких я не видела нигде. Ни в волшебных горах, ни на островах в океане. У блэкаута есть свои преимущества. Взгляд безошибочно выхватывает Большую Медведицу. И вдруг что-то происходит. Что-то, не поддающееся никаким объяснениям.

Папа оказывается рядом.

– Привет, Леночка.

– Папа, – давлюсь подступившими вдруг внезапными слезами, – папочка, это ты?

– Да. А ты ничего не бойся. Ты в надежных руках. Я рад. И спокоен наконец-то.

Грин выгружает из машины мои вещи. Я оглядываюсь, а когда поворачиваюсь, папы рядом уже нет. Поднимаю голову. Большая Медведица заговорщицки подмигивает.

Меня устраивают с комфортом, соседи приходят знакомиться. Мигель – настоящий русский испанец из Марселя, а ныне доброволец – остается на чай. Мой визит как будто бы грандиозное событие для этого места.

Полчаса на то, чтобы отойти с дороги, выпить чаю с глотком коньяка. И мы с Грином едем встречать наших, у которых где-то по дороге заглохла машина. Снова в три движения – дверь, разбег, повиснуть на еще одной сильной шее любимого друга. Вал, незыблемый, как скала, упакованный в бронник, с автоматом наперевес. Он словно так и родился – в экипе штурмовика. Даже странно, что все годы до этого я видела его исключительно в штатском. На эмоции скуп, но радость выражается в крепости объятий – ровно так, чтобы не раздавить. Как-то в Москве я даже не придавала значения тому, насколько «мои» парни красивые. Принимаешь как данность – ну да, ну красивые мужики. А тут как будто раньше зрение было минус 6, а теперь вдруг резко стало единица. Невероятные они просто. Совершенная степень творения. Или это все камуфляж? Но он же не на всех…

Объятия, слезы – эти эмоции не похожи ни на одни другие. Абсолютная любовь, которой ничего не нужно взамен, это как-то вот так. Хочется отдавать и совершенно ничего не хочется забирать.

Следующие несколько дней сливаются в один большой роскошный кадр ни на что не похожей жизни. Прогулки по абсолютно пустому пляжу, полигоны, учения, новые лица, новые друзья. Здесь все начинают тебя обнимать на следующий день после знакомства при встрече и на прощание.

Море потом часто мне снилось. Ласковый, холодный декабрьский Азов.

Солнце, запутавшееся в тихой ряби воды. Хруст галечного пляжа. Соль на губах. Шезлонг, сколоченный морпехами из оружейных ящиков.

Однажды я разозлилась на них. Так, что от предательских спазмов стало тяжело дышать. Знала – еще секунда, и я начну рыдать огромными глупыми слезами от бессилия, и эту безобразную истерику будет уже ничем не остановить. Бить было некого, и я выбрала бежать. В секунду вылетела из нашей «виллы», схватит по пути куртку и сунув ноги в резиновые сапоги. Прямо в глухую густую темноту зимнего блэкаута. За эти дни дорогу было уже не обязательно видеть. На пляже с помощью фонарика в айфоне нашла шезлонг и села. Слезы душили, но еще больше мук причиняла тонкая, неуловимая и еще до конца не оформившаяся мысль: а вдруг? Вдруг… Дальше я себе просто запрещала думать.

За полчаса до этого позвонил Двина.

– А ты давно общалась с нашим другом?

Речь могла идти только про Аида. Других общих друзей у нас с Двиной не было.

Был четверг. Я гнала от себя любые мысли, кроме спасительной – про полное отсутствие связи в Рубежном.

– В субботу.

– Ты сидишь? Ты сядь…

Остальное доносилось сквозь вату.

– Жив! Да жив, говорю, все нормально. Ранен просто…

Я поняла, что умоляюще смотрю на своих друзей, когда Вал крякнул и взялся за телефон.

– Але, брат? Здорово. У тебя были вроде завязки в госпиталях? Да? Такой-то… Посмотри. Среди тяжелых.

Вата, вата… обморок где-то рядом. Кто из них троих подсунул мне воду или это был коньяк?

Ожидание тянулось липко и душно. Телефон замигал.

– Нет? Отлично. Спасибо, дорогой, – и следом уже мне:

– Нет его в списках тяжелых и двухсотых. Значит, легкая-средняя, в полевом перевяжется и полежит. Но. Я тебе так скажу. Если после он снова вернется на войну, он с нее не уйдет уже никогда. Будь готова. И я бы тебе рекомендовал хорошо, очень хорошо подумать.

Слова доходят не сразу. Вернется – это как? Конечно же, он вернется на войну. Куда еще может вернуться воин? Поле пахать? Мы никогда, за все немалые годы дружбы, не обсуждали личную жизнь друг друга. Я знала, что у одного есть сын от первого брака и вроде бы даже девушка, а у другого – никого. В него влюблялись с первого взгляда продавщицы в ЦУМе и женщины в мехах за соседним столиком, но он выбрал войну и затворничество как стиль жизни. Поэтому, когда Грин вдруг заговорил, я обалдела:

– Он прав. Получайте страховку и бегите отсюда подальше.

Я все еще не могла понять, о чем мы все-таки говорим.

– Зачем? Вы же воюете всю жизнь… Это такая же работа, как любая другая.

– Мы – другое дело, – вставляет Вал.

– Да ладно? – начинаю закипать.

– Найди нормального, – Грин повышает голос, – у которого нет войны в башке, и валите подальше, пока все это не закончится.

И тут крышку с кастрюльки в моей голове сносит мощным паровым ударом.

– Нормального, говоришь?! Да какое ты имеешь право мне давать советы?!

– А такое, что я тебя все эти годы от этого дерьма ограждал! А ты в самую гущу вляпалась!

– ТЫ?! Ограждал – меня?!

– Я.

– Я ТЕБЯ ПРОСИЛА?! Кто вообще дал тебе право решать за всех?! Кто дал тебе право решить тогда все за меня?! Если бы не ты, этого всего вообще могло бы не быть!

Дерево импровизированного шезлонга уже отдало тепло и впитывает ночную сырость. На часах то ли 8, то ли 9 вечера, темно – глаз выколи. Сползаю по шершавой поверхности. Небо в серебре звезд. Нахожу Большую Медведицу.

– Пап, ты тут?

Медведица на секунду гаснет и вновь вспыхивает. Тут.

– Пап, как он мог? Он же все знает с самого начала. Знает, что я другая. Он же сам когда-т отказался от меня, от нас… Этого всего могло бы просто не быть.

Не помню, в какой момент я поняла, что «нормальные» просто не имели шансов мне даже понравиться. Возможно, дорогостоящие психоаналитики докопались бы до мечты стать военкором или до стажировок в «Криминальной хронике». А может, я сама рассказала бы им про одну странную встречу, мне потом сказали, что это был реальный экстрасенс. Не из битвы и телевизора. И он сообщил мне еще в 2019-м, что будет война и я найду на ней все. И поменяю чей-то план, встав «между ними и смертью».

А теперь я сижу на шезлонге и разговариваю с отцом. Медведица подмигивает. Все будет хорошо. Я знаю. План уже поменялся, я уже стою.

– Грин сказал, ты, скорее всего, тут.

– И?

– Обратно пойдем. Тут мины везде.

– Но вы же такие. Он сам такой. Почему?

– Не знаю, Ленк. Я его таким никогда не видел.

Кавказ, молодой мальчишка чуть за 30, которого я впервые увидела здесь, третий в компании моих «суперспешлов», явно чувствует себя не в своей тарелке. Вал как мудрый слон – все видел, все знает. А тут мы парнишку вовлекли практически в семейную драму. Есть от чего обалдеть.

Возвращаемся. Медведица вдруг вспыхивает. И я все понимаю.

И если Бог создал того,
кто носит внутри войну,
Он создает и ту, что хранит
для него тишину…

Мама, мы ничего не знаем о себе, как мы можем распоряжаться жизнями других?

Граната

Утром собрались на полигон. Я еще не привыкла к тактическим брюкам, поэтому оделась как наделось – куда-то закатала брючины, подумала, выпустила над резиновыми полуботинками. Все берцы в доме оказались безнадежно велики.

День пасмурный, промозглый. Я не успеваю привыкнуть к тому, что погода здесь как ветреная красавица: день как апрель, а другой – как ноябрь.

О том, что на дворе зима, напоминает только календарь. Парней жду на улице. Воздух такой, что его хочется резать ножом и намазывать на теплый хлеб.

Выходят.

Грин скептически смотрит на меня.

– Что ты там наворотила со штанами?

– Ничего. Надела и пошла.

– Чучундра. Они застегиваются вокруг ботинок.

– Это не ботинки.

– Затяни, говорю.

На этих словах, видимо разочаровавшись в моих умственных способностях, он садится и затягивает мои брюки вокруг голенищ. Становится теплее и как-то удобнее.

– Постарайся сегодня никого не пристрелить.

Надуваюсь, как жаба, и пакуюсь в машину.

На полигоне людно. Копают. Наш друг, командир, ходит от одного окопа к другому и терпеливо каждому объясняет, почему его уже убили.

– Ты что тут накопал? Кроту пентхаус?

– Командир, лопатка тупая.

– Лопатке можно. А тебе, если жить хочешь, нет.

Кавказ уходит проверять стрелков. Грин достает гранаты, выкладывает на пустой оружейный ящик и не без шика закуривает кубинскую сигару. Эта картина еще долго будет в моей памяти: мили когда-то зеленого поля, уходящие за горизонт, два патрульных «аллигатора», летящие на предельно низкой высоте, и огромный безумно красивый мужик в камуфляже с сигарой в зубах и автоматом в руке. Картина настолько не вяжется с моей памятью, где вот мы все вместе огромной компанией летом пьем кофе в «Причале», вот осень, випка «Каро», «Фантастические твари и места их обитания», вот мы с Валом гогочем в «Объекте», рассматривая кривую моих «попаданий». Вот я прилетела из Тая, и Грин с моим пуховиком идет по ночному Шарику в кашемировом пальто и голубых «ливайсах». Память выдает какой-то причудливый набор кадров из прошлой жизни, к которой уже никогда не будет возврата. Неважно, победим мы завтра или через тысячу лет. Мы уже другие и еще сто тысяч раз изменимся, потеряв в себе немного юности и добавив зарубок на тонкую кожицу у самой сердечной мышцы. Просто парни начали лет 20 назад, а я – два месяца.

– Пошли. – Грин выпускает кольцо дыма, протягивает мне учебный АК. – Тут полно неразрывов, идешь след в след.

– Угу, – говорю я, что-то замечаю в траве и иду туда, как сорока на блеск латуни.

– Лена!!! – Где-то перестала жевать местная корова и замерли все бойцы на линии отстрела.

Выскакиваю из травы и пристраиваюсь по следам.

Следующие два часа разряжаем магазины. Плечо каменное, дофамин на верхней границе нормы. Холостые патроны ничем не отличаются от обычных.

– А теперь граната. Сейчас я тебе скажу, что будем делать. Значит, смотри…

И еще минут 15 я бросаю камни в окоп за насыпь. Будучи уверенным, что не попасть туда может только очень тупоголовый человек с руками из задницы, Грин наконец-то дает мне муляж. Но что это муляж, я тогда еще не знаю. Пока дергаю чеку, подступает паника.

«…а вдруг бракованная? Руки оторвет…» – думаю я, мурыжа неподдающиеся усики.

«…а если еще и глаза осколками вынесет?»

«…а ну как дерну посильнее, кольцо в одну сторону, граната в другую…»

«…а гранатой если – это быстро?»

Где-то на этой мысли чека вылетает.

– Ой! Мама! – кидаю куда-то по направлению к окопу и слышу дикий окрик:

– ЛОЖИСЬ!!!

Хруст гравия, глухой звук взрыва, неожиданный мат и фраза, которой суждено стать мемом:

– Лена, бл… мы чуть не сдохли!

Я в шоке. Меня бьет мелкая дрожь и катятся слезы. Грин смеется, обнимает меня за плечи.

– Ты чего ревешь? Хорошо, что я от тебя чего-то подобного ожидал.

– Я… я… н-н-нас ч-ч-чуть н-н-не уб-б-била. – Зубы отстукивают барабанную дробь.

– Успеешь еще. Не реви. Не убила бы. Пошли за пластмассовым ружьем. Гранаты – не твой конек… Ну ты чего, Пупусечка? Мы живы. Все хорошо.

Мы живы.

Это становится самым главным.

Шансы это исправить будут расти в геометрической прогрессии.

На полигоне смешной, похожий на симпатичного барсука молодой мужик в очках с очень сильными линзами и форме, получивший прозвище «Блаженный», видит нас и бежит навстречу. В руках у него термос с чаем.

– Попейте, попейте горяченького! Согреетесь хоть.

Грин молчит и смотрит, никак мне не помогая. Беру крышку с чаем. Тут же Блаженный, как фокусник из шляпы, достает пачку польского «ватного» печенья, страшный дефицит из детства, печенье в пачке последнее.

– Берите, берите, самое оно к чайку-то!

– Ой, не могу, она последняя же!

– Так для вас специально, ждали же.

У нас с собой иранский чай в термокружках, энергетики и «химический» кофе «3-в-1». Но есть люди, отказаться принять что-либо у которых – преступление против собственной внутренней этики. Печенье с глютеном, чай с сахаром. Съедаю и выпиваю. Грин абсолютно отчетливо выдыхает. Я пока не понимаю, какой именно, но какой-то экзамен я только что прошла. Благодарю.

– На здоровье, – говорит Блаженный, – во славу Божию!

Блаженный как есть блаженный… Куда ему на первую линию, как ему там воевать, как? Остальные парни в штурмовом отряде покрепче. Матерые, и видно, что этот вооруженный конфликт для них – просто еще одна веха в биографии. Окопы роют стремительно, как клад ищут. А Блаженный вырыл – нора для крота и та больше. Мне начинает казаться, что он, если попадет на передок, положат его первым. Дня не простоит. Сердце тихо распадается на части. Но кажется, не только мне так кажется.

– Слушай, ну как он пойдет воевать? – поворачиваюсь к Валу.

– Лена, не волнуйся. Никуда он не пойдет. Тут будет. Кухней заведовать.

С командиром ребятам повезло, как никому, пожалуй, по эту сторону. Блаженный действительно остается в тылу на своем участке работ. Война – она не только в окопах.

Все разъезжаются, забирая Кавказа, который должен взять наш пепелац, категорически отказывающийся ехать быстрее 20 километров в час, и вернуться за нами. Остаемся втроем. Парням явно надо о чем-то поговорить по итогам, и чтобы не заставлять их говорить загадками, я иду гулять по дороге в поле. Заодно и ноги согреются, может. Отхожу метров на 50, оглядываюсь. Вал и Грин стоят рядом и смотрят в мою сторону. Почему-то кажется, что только что разговор шел обо мне. И как будто кому-то из двоих он категорически не нравился.

Воздух между морем и заливом прозрачен и чист. Возвращаются военлеты, летят уже повыше.

– Ленусик! – орет Грин. – Хочешь на Ка-52 полетать?

– Хочу!

– Военлетов попросим – покатают. Но в другой раз.

Ноги упорно не хотят превращаться из ледышек обратно в живые и теплые. Перехожу на быструю ходьбу. Вдали слышен надсадный рев мотора: это Кавказ выжимает из бедного «икстрейла» последние силы.

– Пошли ему навстречу. – Грин машет мне рукой в направлении машины. До нее еще несколько сотен метров. Иду быстро, пытаясь согреться.

– Лена!!!

– Что?

– Стой, где стоишь.

Догоняют. Идем втроем, я по центру.

– Куда ты одна пошлепала?

– А что такого? Я же в зоне видимости.

– Чучундра.

Рассаживаемся. Едем на базу. В планах – сменить транспорт и на рынок. Мне так нравится их кормить, что на следующий после приезда день я наварила борща. Сегодня к нему планируется оливье, завтра – жареная картошка. Все простое. На гражданке я больше привыкла идти по кулинарным книгам звёздных шефов и сложным блюдам с модных курсов. Но всему этому тут точно не место. Вдали от дома скучаешь по дому, а не по бездушной молекулярной кухне. Тем более скоро – Новый год. А жареная картошка, как я узнаю сильно позже, вообще является любимым блюдом Грина.

К сельскому магазину одновременно с нами подъезжает танк. Ребята приехали за кока-колой (она здесь иранская) и хлебом. В магазине мать с дочерью, девочка лет восьми, испуганно глядят на мой мультикам, и я вижу, как глаза становятся больше и в них ничего, кроме страха. Улыбаюсь ей. Но страх из детских глазенок не исчезает. Чуть раньше та же картина была в кофейне Геническа, только девочка другая, постарше. Мама живо по телефону обсуждала с кем-то то ли предстоящую поездку к родне, то ли сериал пересказывала. А она стояла с пряником в руке и смотрела сквозь нас огромными и до боли взрослыми глазами. В которых не осталось ничего детского.

– Сколько еще пройдет времени, пока эти дети, у которых отняли детство, научатся жить без страха, улыбаться?

– Не знаю, Ленк. – Кавказ по привычке давит на газ, но разогнаться особо негде.

– А этот момент вообще наступит?

Где-то на этих словах на дорогу выбегают пацаны лет 8–10 в дырявых грязных бронниках и с игрушечными автоматами. Им проще. Война у них начинается еще с детских игр. Мастерят самодельные каски, подбирают выкинутые сношенные броники и, как мы когда-то, играют в войнушку. Дети на войне играют в войну. Время словно сделало мертвую петлю, и человечество пришло к точке входа в пространство неусвоенных уроков.

– Забыл тебе сказать, у нас тут детский сад есть. Такой он… мы туда что-то отвезли, спросили, надо игрушки, одежду? Говорят, надо. Возьмешь шефство?

– Возьму. Соберем все. И себя соберу. К такому надо готовиться заранее, хотя, скорее всего, подготовиться невозможно.

Шефство я взять не успею. Все переформируют, перевезут. Детям будут возвращать детство всеми способами.

Приехали на рынок. Я в своем карнавальном камуфляжном костюме, Кавказ при полном параде – бронник, каска. Один Грин в гражданском. Оглядывается на нас, смеется.

– Ты как оживший манекен из Военторга. Отойдите вообще оба от меня подальше, не позорьте честного россиянина!

Я дуюсь. Кавказ невозмутимо закидывает автомат за плечо.

– Пошли уже, – говорит. – Сейчас доведешь сестру и вместо оливье пустого чаю попьем.

Оливье – это аргумент, против которого не попрешь. Идем за овощами. Торговля бойкая.

Военные и гражданские покупают одну и ту же картошку и камбалу, сдача то в рублях, то в гривнах. Цены после Москвы кажутся нереально низкими. Мелочи ни у кого нет, и за 15, 20, 30 рублей невостребованной сдачи благодарят на чистом русском языке. Местами звучит оживленная «державна мова». Говорящие не переходят на русский даже при виде калашей и танков. Но на это никто не обращает никакого внимания: Вавилонская башня должна быть разрушена, но мы не перестанем понимать друг друга. Мы – один народ, что бы там ни писали в официальной прессе. Мы одинаковые. Когда я писала этот абзац, он изначально выглядел совсем по-другому. Я показала его другу, но он посоветовал еще подумать и переосмыслить некоторые умозаключения. Нет никаких «других нас», нет плохих людей. Есть стремная история с пропагандой, многие годы пудрившей мозги тем, кому их было легче всего запудрить в текущем периоде. И мы имеем то, что имеем – старательно разжигаемую вражду внутри одного народа. Разжигаемую теми, кто к нему, то бишь к нам, не имеет никакого отношения.

Будущий салат перекочевывает в багажник старого седана.

– Фруктов тебе каких купить? Витамины растущему организму жизненно необходимы, – голосом Елены Малышевой возвещает Грин.

– Любых. Что там есть?

– Все есть.

Второй заход – за фруктами, а попутно покупаю у веселой семейной пары шмат белого, как сахар, сала и бородинский – в соседнем ларьке. Борщ еще остался. С рынком покончено. Двигаемся за обещанным кофе. Кофейня – крошечный ларек – притулилась у главной городской площади. Внутри стойка вдоль окна, чисто, красиво и пахнет свежесмолотым кофе. Берем американо с лимоном, латте и двойной капучино. Грин заходить не стал. Я читаю объявление о «подвiшенной каве» и радуюсь. Подвешенную тоже берем. На главной площади у администрации елка с рекламой известного банка. Чтобы спонсора благостей и радостей издалека было видать. В субботу тут устраивают праздник для детей. Вокруг все перекрыто, стоит техника. Сначала я ловлю себя на мысли, какие на фиг могут сейчас быть елки? Но за долю секунды приходит понимание: а кому, если не этим детям, как никогда, необходим кусочек НОРМАЛЬНОЙ жизни. Хоть что-нибудь, способное вызвать хоть тень улыбки. И нерушимая вера в Деда Мороза, который принесет им мир и спокойствие, чтобы засыпали они при свете ночников в виде зайца и под звуки «Спокойной ночи, малыши», а не патрульных «вертушек» и эха прилетов и отлетов.

Город живет обычной жизнью. Убери оттуда танки и «Уралы», восстанови движение по правилам – и как будто ничего и не было. Красиво, тепло. Рестораны работают, в магазинах есть все. Даже «Докторская» не по-московски вкусная. Овощи отличные. Большой капуччино, средний латте и два двойных американо в самой дорогой местной кофейне – что-то около 300 рублей. Наверное, потом это изменится, но пока так. Зарабатывают, кстати, здесь буквально на всем. Я разве что только магнитов и марок с «Геранями» не видела.

Дома выгружаемся.

– Пошли на море. – Грин распахивает дверь.

– А оливье?

– Подождет. Никуда не денется. Пошли, пока тепло.

Погода фантастическая. Зима на берегу Азова как ранняя осень: ласковая, мягкая. Идем неспеша.

Над морем лениво, почти касаясь воды, летят два патрульных Ка-52.

– Можно снимать?

– Снимай. Но зачем?

– Все в дом, все в контент.

– Дурко твоя фамилия, – Грин хмыкает недоверчиво и ни к кому не обращаясь, – дурочка на войну приперлась! С ума сошла.

Я делаюсь глухой и снимаю море, вертолеты, гальку. Эту фразу он за пять дней повторил несколько десятков раз в самые неожиданные моменты. Какие-то внутренние диалоги в его голове в ней и останутся.

Тут же на пляже ребята-морпехи смастерили из пустых оружейных ящиков и досок от забора шикарный шезлонг. Сажусь. Удобно. Грин ушел далеко вперед. Я подставляю нос солнцу, снимаю кепку. Тепло и тихо. Как будто это не война, а набережная в Ницце в январе.

Грин возвращается. Берет мою руку и что-то кладет туда, сжимая мою ладонь в кулак. Открываю. Ракушки, три штуки.

– Маме отвезешь. Ты же на море была.

Они и сейчас со мной. Две. Одну потеряла при переезде. А кольцо от той самой гранаты я потеряла, хотя долгое время носила его с гордостью как самое лучшее украшение на дорогой красивой сумке. Как напоминание о том, что все, что тебя не убило, просто этого не хотело. Гуляем долго, солнце уходит за горизонт.

– Оливье сам себя не настрогает.

– Да, пошли назад.

Шезлонг не отпускает меня. Бессовестно оккупирую его на следующий день с утра пораньше и несколько часов просто сижу на пустом пляже, всматриваясь в горизонт. В голове волшебная, недостижимая никакими способами в мирном мегаполисе пустота. В душе абсолютный покой и принятие всего как данности.

Дома Грин и Вал о чем-то оживленно беседуют за столом. Звучат какие-то позывные, странные термины. Захожу, повисает какое-то напряженное молчание.

– Что?

– Я сегодня уезжаю ночью. – Грин смотрит куда-то мимо. – Ты с парнями вернешься по плану.

– Нет!

Слово вырвалось раньше, чем я успела осознать, что без него совершенно не хочу здесь оставаться. Даже с Валом, который мне как самый любимый в мире старший брат. Что произошло за эти пять дней, что не успели вместить в себя предыдущие пять лет, мне пока непонятно. Но я тоже хочу уехать этой ночью. Чтобы у нас были еще одни сутки, и может быть, мы успеем наговориться о чем-то, о чем мы пять лет молчали.

– Ты можешь уехать со мной до Краснодара, там я тебя оставлю и поеду без остановок в Москву. А ты не торопясь спокойно вернешься на следующий день.

– Почему мы не можем уехать на моей машине?

– Потому что мне может понадобиться вернуться срочно. На чем я поеду?

– Я тебя отвезу.

– Нет.

Слезы предательски наворачиваются на глаза. Вал молчит.

– Ну хоть ты ему скажи!

– Езжайте вместе, чего ты в самом деле. Нас то ли отпустят, то ли нет, непонятно, будет потом одна по этим куширям скитаться.

Все как-то уже успели забыть, что одна я сюда и приехала. И я сама тоже.

Грин сопротивляется, но недолго.

– Я подумаю.

– Мы хотели ехать в город, кофе пить…

– Ты хотела – ты и езжай. Я не поеду никуда.

Слезы все-таки прорываются и катятся по щекам.

– Иди ты к черту!

Выскакиваю из дома и по привычке – на берег. Что-то очень важное будто упущено из виду, что-то главное все время ускользает. Я не могу поймать это, и мне кажется, что будь у нас еще чуть-чуть дней, часов, минут, все стало бы так понятно. Мы за все время знакомства не провели на круг столько времени вместе, сколько в этом декабре 22-го на этом берегу, где навсегда остается какая-то огромная часть моего сердца. Словно крепкие стальные тросы приковывают меня к маленькому курортному поселку на берегу Арбатской стрелки. Пять дней вместили целую жизнь. Но, как и в жизни, не хватило всего чуть-чуть.

Раздается шелест гравия под тяжелой поступью. Надежда вспыхивает и гаснет: не он. Его размашистую, чуть прихрамывающую походку ни с чем не спутаешь. Кто-то другой, засланный казачок, пришел с белым флагом. Оглядываюсь – так и есть, Кавказ.

– Поехали кофе пить.

– Грин прислал?

– Ну… да.

Желание кофе сильнее обиды. Садимся в машину и едем в город. По дороге звонит Аид, сбежавший из госпиталя. Рана небольшая. Осколок прошил плечо и добавил еще один шрам к богатой россыпи на его теле. Есть и хорошие новости. Говорим какое-то время. Он редко о чем-то меня спрашивает. Высылает контент для канала.

Кладу трубку. Кавказ молчит.

– Ты явно что-то хочешь спросить?

– Ну не то чтобы… Но у вас какие-то движения до этой поездки были с Грином?

– Будем считать, что ты не спрашивал.

В городе паркуемся у танка. Берем кофе с собой, чуть прогуливаемся и назад. По дороге заезжаем к памятнику героям Великой Отечественной войны. На горе танк, под горой – церковь. Символично тут все.

Дома Грин явно принял какое-то решение. Вал сидит и тихо улыбается себе под нос.

– Собирайся. В 20.00 выезжаем, чтобы до комендантского часа пройти ноль. Ты будешь спать до Краснодара. Лучше бы и сейчас тоже…

– Ты все-таки решил ехать со мной?

– Не заставляй меня об этом тут же пожалеть.

В душе поют соловьи, в животе танцуют бабочки. Свои сидора собираю за 10 минут. Настроение у всех приподнятое. Через 5 дней Новый год, что-то очень сильно поменялось, и мы – часть этих великих перемен.

– Приедешь летом уже к нам в Одессу, – шутят парни, – а так еще зимой увидимся, вернемся, в отпуск съездим, и приедете в конце января снова. Полка у тебя есть, диван есть. Ключи мы вам дали, приезжайте, как соберетесь.

Выходим к машине. Грин почти незаметным жестом делает Кавказу какой-то знак. Тот наклоняется и с фонарем изучает дно машины.

– Да ладно?

– Накладно. Лучше перебдеть, чем мало ли.

Обнимаю парней и уезжаем в ночь.

Я еду и понимаю, что за неделю в моей голове не было ни одной мысли. Ни одного плана на будущее. Война отлично справляется с тем, с чем не справятся ашрамы и медитации, – возвращает тебя в здесь и сейчас, показывая, что «там» и «потом» ничего нет. А значит, нет необходимости строить планы и жить в будущем, которое еще не наступило. Есть только миг – называется жизнь. Заземление 100lvl. Рекомендуется всем страдающим, сомневающимся, реактивным, депрессующим, либеральным, турбопатриотичным. Здесь слов-то таких не знают. Парни воюют, живут, смеются. Делают свое дело, и делают его лучше всех. Ждут приказа, исполняют, возвращаются, и так до следующего раза. Никаких эмоциональных перегибов. Делай дело. И делай его хорошо.

У моего бывшего мужа была отличная любимая фраза: «Весна покажет, кто где срал». Кто где – показывает война, я немного переиначила базу. Она обнажает и вытаскивает на свет все, что человек был бы рад спрятать сам от себя. У кого-то это страх и ненависть, а кто-то находит внутри мир и любовь. Война избавляет от любых иллюзий, оставляя тебя один на один с фактами. Война учит уважать выбор другого человека. Я, истерившая весь октябрь, вдруг приняла и начала уважать выбор другого пойти в самое пекло. Даже когда пришла новость о ранении Аида, было в разы не так страшно, как если бы я была на протесте. Война укрепляет веру. Во что бы и кого бы ты ни верил. Заодно проверяешь, в кого и во что, собственно, веришь.

«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего. У вас же и волосы все на голове сочтены» (Евангелие от Матфея).

В пути Грин заметно повеселел.

– Ну что притихла? Ставь музыку. Вот ты, например, знаешь, как сделать человеку хорошо?

– Сделай ему плохо, а потом верни, как было.

– Да… лучше молчи.

Заведи козу, выгони козу. И тысяча и один иной способ понять, что твои лучшие условия игры – здесь и сейчас. Здесь и сейчас у тебя на руках флеш-рояль. Даже если кажется, что эта игра уже идет на пороге преисподней. Пока я все это додумываю вслед за вопросом, Грин задает следующий.

– Что, например, обладает самой большой разрушительной силой в отношениях людей?

– Ложь.

– Лена, ты ку-ку? Все врут. И все мужики – козлы.

– И много ты знаешь крепких долгосрочных отношений? Вот любых? И не внушай мне про козлов. Какая шла – такой и подошел. А я, например, не коза.

Какое-то время мы молчим.

– А почему ложь?

– С нее все начинается. Человек врет сначала себе. Потом другому. И оба знают об этой лжи. И оба ее покрывают.

– И откуда знает тот, кому лгут?

– Интуиция. Или – душа, душа всегда чувствует фальшь.

– Хрень какая-то. Вечно тебя несет куда-то.

– Ни фига. Дьявол всегда в мелочах.

Что-то исчезает – слова, жесты. Тепло из голоса. Смайлик из переписки. Касание руки. Тебя «забывают» позвать на кофе, поздравить с днем рождения. И всегда находятся абсолютно правдоподобные, железобетонно надежные аргументы, почему это – чистая случайность.

– И что, допустим, с этим делать? Ну вот мне врут – и?

– Что хочешь.

– …?

– Только ты знаешь, зачем тебе ложь и где твои пределы.

Мы снова молчим.

Два взрослых ребенка, играющие каждый в свои придуманные игрушки. И мы оба играем в войну, потому что если серьезно – можно сойти с ума. Только я играю в нее как в трансформер: о, это страх. Он будет каналом. Это отчаяние. Оно станет творчеством. Текстом, стихом. Постом. Усталость? Просто подбиваю списки нужного, конкурс придумала и читаю чат. Я алхимик. С помощью любви превращаю в золото все.

Грин играет в войну тяжеловесно, с полной отдачей. Запретив себе все, кроме партии, которая длится уже больше двадцати лет. И на красное было поставлено имение, а выпало – зеро. Он тоже алхимик. Темная сила, превращающая в битву и сопротивление все, к чему прикасается.

Когда-то он решил за всех, как им лучше. Без него. И теперь если и жалеет об этом, то не признается.

– Ну ок, допустим. А на фига врать-то?

– Ну ты же врешь. Себе, другим.

– Я?

Удивление почти искреннее. Я почти верю.

– Ты.

– Дурко твоя фамилия.

– Каков поп – таков и приход.

Снова молчим. Я начинаю засыпать

Грин перехватывает руль одной рукой, второй поправляя куртку, которой я накрыта.

– Спи, спи, Пупусечка. Ты, когда спишь, молчишь и такая прям хорошая сразу.

Я буду спать. Он будет молчать и ехать в ночь. Сначала позади останутся Сиваш и Азов. Потом пролетим погранпереход. На контроле он откроет дверь, чтобы разбудить меня, и, наклонившись близко-близко, вдруг скажет: «Люблю тебя!» А потом добавит: «Как сестру». И что-то из этого будет спасительной неправдой.

На мосту через пролив он разбудил меня, и начнется досмотр. Впереди было еще часов 20 пути. Мы вспоминали всех, все и много смеялись. Осторожно обходили в воспоминаниях то лето и весну, когда были сказаны слова, цепляясь за которые я системно рушила свою жизнь. Пытаясь доказать, что могу без. И что да, нет ни романа, ни героя.

А потом Грин, не спавший всю ночь, отдал мне руль и моментально вырубился на пассажирском сиденьи. По наивности, не ожидая абсолютно никакого подвоха. И я – впервые в жизни! – уснула за рулем где-то в Ростовской области. Я, проехавшая насквозь всю Европу – от Москвы до Рима, Прованса и Швейцарии в одни руки и иногда – по 1500 км в день! Но на М4 мозг просто скомандовал – Грин рядом, расслабься, Пупусик. Он, если что, все решит. Проснулись мы оба, когда машина уже влетела в отбойник. Ощущения незабываемые. Как я вырулила, уже не помню. Помню только, что справа шла фура и я успела подумать: «Слава Богу! Меня всегда тянуло куда-то левее». Но напугалась так, что руки тряслись еще несколько часов.

– Заправка. Заезжай. – Я никогда его таким не видела.

– Блин. Как так? – хожу, рассматриваю царапину на боку – от фары через всю дверь. И думаю: какое счастье, что не под фуру, не вправо.

Заходим. Грин стоит посреди магазина и ничего не делает. Просто стоит как каменное изваяние.

– Кофе хочу.

Не реагирует никак.

– Тебе взять?

– Нет.

Беру американо. Пью, пытаясь унять дрожь в руках. Грин смотрит куда угодно, только не на меня.

– Я нас опять чуть не убила.

– Бывает.

На глаза снова наворачиваются слезы. Не зря он не хотел со мной ехать. Кому хочется помереть от капризов дурной девчонки, прикатившей на войну? Пишу Валу: «Я уснула за рулем и опять нас чуть не убила». Приходит ответ: «Вот ты ему адреналину-то в жизнь добавляешь! Не убила же, вот и замечательно! Я тебе еще и гранат дам. Настоящих!»

Молча едем до какой-то пончиковой. Там Грин относительно приходит в себя.

– Пошли обедать. Выбирай, что ты будешь. И пончиков обязательно.

– Я Валу написала, что опять нас чуть не убила.

– И что он?

– Смайлик прислал.

Ни до, ни после я никогда не видела его в такой ярости. В такой тихой и всепоглощающей, какая бывает только у того, кто вплотную заглянул в глаза своему самому страшному страху и понял, насколько он бессилен перед ним.

– Смешно ему?

– Ну, на фоне всех моих факапов…

– А ты его спроси. Если бы ты там сейчас лежала и тебя бы в черный пакет паковали… ему, бл…, тоже было бы весело?!

– Ну не лежу же!

– СЛАВА БОГУ!!!

До меня, как сквозь вату, доходит чудовищное мое заблуждение. Все это время я была уверена, он злится из-за того, что я подвергла риску его жизнь. А он все это время ехал и рисовал в голове картины совершенно другого исхода. И я снова начинаю что-то понимать. Какие-то странные детали пазла оказывается все это время были не на своем месте, и от того картинка была вроде бы и цельной, но какой-то искаженной. Пока не становится яснее. Но становится чуть ярче.

– Ложь, говоришь?

– Угу.

– Дурко твоя фамилия.

Сделай человеку плохо… и верни ему его самого.

К Москве подъезжаем уже вечером. Сутки в пути. Высаживаю его и еду домой. Мне не верится, что я уехала отсюда всего лишь неделю назад. Кажется, это был какой-то переход между двумя мирами, двумя жизнями. Два пространства вариантов встретились, и между ними протянулся мост. Можно было остаться на этом берегу, но я выбрала сделать шаг вперед. Перейдя на другую сторону, оглянулась и убедилась, что мост не исчез. Он просто стал чуть тоньше и прозрачнее. Еще можно вернуться. С каждым днем на новом пути мост в прошлую мирную респектабельную предсказуемую жизнь будет становиться все тоньше и призрачнее, пока однажды не превратится в мираж и фантом. Пройдет год, я вернусь на то место, где он стоял, чтобы в пароксизме усталости и трусости дунуть на знакомый берег, и обнаружу, что дороги назад нет. Есть только путь. И он был предопределен в тот момент, когда я вышла из дома в 5 утра и села в машину. Привычно пропев: «Заправлены в планшеты космические карты».

Все уже случилось, мама. Тем, кого позвала война, шансов на отказ не оставили.

2023
Москва – Геническ

Новый год праздновали у друзей. Двое моих названых «крестников» и немного гостей. Чисто семейные традиции. Дружим мы уже так давно, что стали семьей больше, чем друзьями. Звонок раздался в 23.30. Звонил Аид.

– Как ты? Звоню тебе, так как мы сейчас на БЗ выходим в ночь. Чтобы поздравить успеть. У нас все как обычно – тяжело, холодно. Ребята попросили отпраздновать по-тихому, но я сказал, чтобы без алкашки.

– Береги себя, пожалуйста. И – с Новым годом. Пусть он будет для нас счастливым.

Он будет для нас разным. Но узнаем мы это, только его проживая. Пока же часы бьют 12, и я загадываю одно-единственное желание: пусть все, кого я люблю, вернутся живыми. На долгое время это станет самым главным.

В 00.00 отправляю СМС Грину. «С Новым годом! Пусть сбудется все самое невероятное и отчаянно желанное. Пусть все встанет на свои места». Ответ приходит почти через сутки. «С Новым годом, Ленусик! Всего самого наилучшего!»

Отчаянно желанное и самое наилучшее сплетается все эти годы в какой-то тугой комок неразберихи, но я уверена: война план покажет. Рано уезжаю домой. Я за рулем. Новый год трезвый. Алкоголь имеет свойство усиливать состояния, а мои в этом не нуждаются: тревога этой зимой стала моим постоянным спутником.

Январь 2023-го в Москве выдался каким-то невнятным. Или это потому, что в тот год времена, даты, дни недели перестали существовать. У творческих так. И у счастливых. И у тех, кому страшно. И кому больно. У всех, замкнутых на себе внутри, снаружи ничего нет. Вот и января почти не было. Просто – машину нужно греть и с мокрой головой не выйдешь.

Тогда мы оказались близки к тому, чтобы поставить крест на многолетней, такой непонятной и такой ценной для нас двоих дружбе. Сейчас я думаю, что тогда мы просто не понимали, как важны и нужны мы все друг другу. И Кавказ, который хоть и появился в моей жизни совсем недавно, но уже стал любимым младшим братом. В любой компании есть люди-кирпичи и люди-цемент. Цементом был Грин. Остальные – кирпичами. А потом оказалось, что был еще и растворитель. Чтобы цемент не засох и конструкция держалась. Просто я никогда не думала, кому досталась эта роль.

3 января я лежала в постели и перебирала фотографии из поездки. Дошла до видео с гранатой. Скинула Грину: «Стажерам покажешь».

Ответ пришел немедленно: «Открою тебе секрет. Нам ничего не угрожало. Ведь с тобой был лучший сабуним[1] в этой местности…»

Слово за слово. Приезжает ночью. Впервые ко мне домой. Все у меня были не по разу, кроме него.

– Это просто твой незакрытый гештальт.

– Что ты об этом знаешь? Что вообще ты знаешь обо мне?!

От бессилия и гнева хотелось орать и что-нибудь разбить. Цемент твердел и трескался на глазах. Я проигрывала эту партию с разгромным счетом.

– Лена, это все неправильно. Для тебя. Уезжай, позвони своей принцессе в Дубай и уезжай.

– Она в Швейцарии.

– Еще лучше. У тебя и шенген есть.

– Когда тебя назначили Богом и выдали право решать за других?

– Уезжай. Это не твой мир.

Белые до синевы костяшки пальцев, сжимающих стакан, контрастируют с невозмутимым и почти веселым лицом.

– Твой мир там.

– Иди к черту.

Мы проговорим всю ночь, но эту партию я снова проиграю.

Как и тогда, в 2019-м:

«– Я герой не твоего романа. Уезжай с ней в Швейцарию.

– Кто это сказал? Кто дал тебе право решать за меня?

– Я так сказал…»

Неделю спустя, в январе 23-го, я сижу на полу и рыдаю навзрыд. Пальцы набирают в телефоне СМС: «Кто дал тебе право решать за всех… как ты мог за три часа все разрушить – мой мир, нашу дружбу с Валом, нашу с тобой… ты, самый дорогой для меня человек в этой Вселенной».

Ответа не будет долго.

Грин позвонил в конце месяца.

– Едем?

– Да.

Со ссор мы всегда умели соскакивать одинаково: просто делая вид, что их не было.

– Так, когда ты приедешь или где тебя забирать?

– Я позвоню за час.

– Лучше за три.

– Лена, мы еще не выехали, а мне уже очень хочется тебя ссадить.

Выезжаем вдвоем из Москвы на Херсонщину в ночь. Первые пару часов Грин пытается меня разговорить. Шутит, подкалывает. Я молчу и полностью сосредотачиваясь на дороге: мне пока нечего сказать и почему-то очень хочется плакать. Часа в четыре утра он пересаживает меня на пассажирское сиденье, и я моментально засыпаю. Просыпаюсь оттого, что мы где-то стоим и в машине никого нет. Оказывается, очередная заправка.

Следующие километров 300 едем и болтаем ни о чем. Смеемся. Это традиция.

В Славянске-на-Кубани яркое солнце и +15. Грин щурится от слепящих лучей и вдруг подхватывает меня на руки и, дурачась, подбрасывает вверх. Я визжу и смеюсь. Кризис миновал, мы снова близкие люди.

– Шарахаемся тут по всяким куширям.

– С сидорами.

– С сидорами по куширям. Опять дурочка на войну поперлась.

На мосту пробка. Я сплю. Два человека существуют в этой Вселенной, которые если за рулем – я гарантированно буду спать. Оба члены нашей банды. Успеваем на «ноль» за 5 минут до комендантского часа. Пацаны уже ждут по ту сторону блокпоста. Едем на базу.

– Ребята, как я рада вас видеть!

Обнимаемся до хруста костей. Дома холодно, зима пришла на азовский берег.

– Вы уехали, Блаженный подходит как-то: «А вот девушка была с вами, она где?» – Вал ухмыляется и бросает на меня взгляд, по которому никогда ничего не поймешь.

– А ты что?

– А я ему говорю: «Тебе зачем та девушка?». Ну он больше не спрашивает. Грустный ходит. Ничего, увидитесь.

Кутаюсь в тридцать три одеяла и под мерный звук трех мужских голосов проваливаюсь в сон. Увидеться с Блаженным все еще не получилось. А с кем-то уже не получится никогда.

Утром берег Азова тих и пуст. Пуст, впрочем, он теперь всегда. Прибило льдины, зима стала абсолютно осязаема. Я иду по самой кромке, волны, хрустя льдинками, почти накатывают на мои снежно-белые кроссовки. Подходящая для войны одежда и обувь у меня появятся еще не скоро. Небо в тяжелых свинцовых облаках, значит, и сегодня звезд не будет. Привычно пролетают патрульные «аллигаторы». Машу рукой военлетам. Видят или нет – неважно. Это традиция, на удачу. В установленное время пошел стратег – мне нравится думать, что это именно стратег и пошел он куда-то в сторону пускового рубежа. Ближе к обеду пролетят «сушки». На базе все стабильно.

Мы снова уедем в ночь. А через полгода Грин напишет: «Лена… Твой курорт разбомбили».

И я буду ехать по ночной подмосковной трассе, горько рыдая и даже не пытаясь утирать слезы. Думая, что все закончилось.

Не зная, что ничего еще даже не начиналось.

У пацанов разговоры в шуточной форме – о деле одним им понятными намеками и незаконченными фразами. Информация сродни ядерному оружию. Нет никаких в доску «своих», кроме тех, с кем делишь свою комнату. Поэтому четко – ни с кем ни о чем. Война план покажет. Номера с машины мне снимают сразу после прохода МАПП. Дно проверяют каждый раз перед тем, как в нее сесть. Это надолго становится рефлексом. Я до сих пор проверяю.

Мы вернемся в Москву в начале февраля, и Грин пропадет со связи больше чем на месяц. Этот месяц круто поменяет абсолютно все, задав вектор движения на ближайшие два года. Я буду долго гонять тяжелые мысли, как толстых неповоротливых хомяков, пока не поймаю одну спасительную: мне совершенно неважно как, кем и в каком качестве, но он нужен мне в моей жизни. Другом, братом, случайным прохожим. Что-то очень большое в моей душе этот Грин, чтобы его можно было просто так потерять.

И я уеду в Луганск.

Война, мама, заставляет двигаться даже тогда, когда нет сил пошевелить и пальцем.

Москва – Луганск
Начало

…телефон молчал первый день

Утро последней ноябрьской пятницы 2022 года началось в 6.06 с дикого крика. Мне снился сон. До невозможности натуральный. В таких снах ты чувствуешь вкусы, запахи, тепло чужой руки и, так как это сон, даже эмоции имеют грани осязания. Во сне я сидела в предбаннике мужского отделения Селезневских бань, в которых ни разу не была и которые почему-то были моргом. И знала, что одно дорогое сердце уже никогда не забьется. Я ждала, когда меня пустят проститься с тем, с кем мы так и не успели найти друг друга по-настоящему. С кем не должны были бы быть, но, будучи, многому научились. Ожидание затягивалось. Лавочка была жесткой, в воздухе пахло вениками и сыростью. Глаза остановились на коричневой деревянной двери. Я знала: когда она откроется, пути назад уже не будет. Я пройду в помещение как будто из кино, с огромным, до потолка шкафом, у которого множество выдвижных ящиков. Один из них откроют. Коснусь ледяной руки. Поцелую каменные губы. И никогда, никогда-никогдашеньки уже не смогу сказать ему, как… и как глупо, бессмысленно, безнадежно… я поднимаю глаза выше, дверь начинает открываться, я кричу, и этот крик рождается не в горле, а в самом центре Вселенной, миллионами осколков впивается в сердце, во сне я задыхаюсь от рыданий, крик становится материален, и я наконец-то просыпаюсь. Подушка мокрая, хоть выжимай. Соседи наверняка очень удивлены и недовольны. Минут пять дышу ртом. Первая, самая первая мысль: Аид все-таки уехал, не простившись. Мы никогда не любили прощаний.

Галочка в Телеграм по-прежнему одна. Сообщение не доставлено.

За год до

– Привет. Папа умер. Ты можешь помочь?

– Я безумно тебе соболезную. Конечно, да.

– Спасибо.

Он так и не приехал тогда, как и за две недели до. Когда стало понятно, что надежды больше нет. Я просила. Умоляла. Мне было нужно что-то живое в моей собственной жизни, в которую врывалась смерть. И я хотела сказать о том, что уже три месяца. Мне было в этом отказано. Но в Инстаграме его сестры появились сторис из «Кофемании». В тот день им было очень весело. А я теряла все, что составляло смыслы и базы. В буквальном смысле этого слова. Умер не только папа. Еще одна жизнь остановилась в тот страшный день. Год, который так хорошо начинался, оказался учителем из фильма Kill Bill: за малейший шаг в сторону – палкой по заднице. За провинность посерьезнее выдирали глаз. Что нас не убило, просто не хотело. Хотело бы – убило.

Я возвращалась в Москву с похорон моего отца – единственного мужчины, который показал мне, что такое любовь и свобода. В бизнес-классе «Аэрофлота» из 12 кресел были заняты только 3. Разговорились с соседом. Оказались однофамильцами. Он боится летать. Я боюсь только не встать однажды после падения.

– Ты очень красивая.

– Спасибо. Я знаю.

– Мы можем встретиться в Москве? Поужинаем, в театр сходим?

– Не думаю.

– Почему?

– Я завязала.

Скоро Новый год. И месяц до того, как мне сообщат новости. Что все там очень плохо. Но мне будет уже абсолютно все равно. Папы нет. Той жизни тоже нет. Ничего нет… И Грин не в Москве. Пустота. «Майбах» друга Сашки плавно тормозит у подъезда. Водитель Андрюша молча заносит в дом небольшой чемодан.

– Доброй ночи, Елена. С возвращением!

– Доброй, Андрюш.

Дверь закрывается. Опираюсь на нее спиной, оседаю по зеркальной поверхности. Касаюсь пола ладонями… потом щекой. Кот трется носом о мой собственный нос. Обнимаю его. Сворачиваюсь клубочком на гладком мраморе и, не снимая шубы, засыпаю. Хочется забыть все. Одну лоботомию, пожалуйста. Побыстрее и не взбалтывать.

…телефон молчал второй день

Однажды ты настолько устанешь выбирать все и всех, кого угодно, кроме себя, что проснешься и обнаружишь: тысяча первых мест в твоем мире отданы тебе одной. Или не проснешься вообще. Мне снова повезло. Позвонил близкий друг Макс.

– Пойдем гулять?

– А потом какао?

– А потом какао.

– Пойдем.

В парке уже пахнет зимой, но снега нет, ноябрь в этом году неправильный.

– Как ты думаешь, люди меняются? – спрашиваю я Макса.

Макс молчит. Он очень умный и очень меня любит – по-человечески. Сколько колдобин на пути к себе я преодолела, опираясь на его руку, по каким бездорожьям вела меня его вера, когда все вокруг уже отказались. И вот, фарватер найден, курс устойчив. Но погодные условия в океане жизни непредсказуемы, и мы двигаемся с поправкой на ветер.

– Да. Думаю, что да. Но для этого их должно очень сильно тряхнуть. Ну как тебя. Ты же поменялась.

Идем. Держу его под руку. Опора, которая всегда меня заземляет. Думаем каждый о своем. Он прерывает молчание.

– Дорогая, если ты счастлива, по сути, какая разница, изменился ли кто-то там вне? Но если нет – какая разница, как сильно другой это сделал?

Коан, неразрешимый логический парадокс.

Ты здесь всегда один, и значение имеют только твои эмоции. Но не ценой свободы других людей.

Галочка по-прежнему одна.

За два года до

– Сколько я буду вам должна?

Я настолько не привыкла получать что-либо бесплатно, что сама мысль о том, что этот мрачный молодой мужик в черном с непроницаемым лицом вдруг не возьмет с меня денег за помощь в решении разных вопросов с бывшим мужем, даже не возникла.

– Ничего. Мы не берем за это денег. Я дам адвокатов, они все сделают.

– Я так не могу. Ну хоть как-то я должна вас отблагодарить!

– Спасибо будет достаточно, – улыбается.

Замолкаю в раздумьях. Ненадолго.

– Ну хотите, я за вас замуж выйду?

– Что вы завтра делаете?

– Вот так сразу? Завтра?

– Подъехать сможете? Приедет адвокат. Я вас познакомлю.

Мы тогда еще шутили и улыбались.

Смогу. Завтра, послезавтра.

– К вам кто-нибудь хоть раз приезжал просто так? Чтобы ничего не просить, а просто – кофе, апельсины, шоколад?

– Пожалуй, нет.

– Я буду первой, не возражаете?

Не возражал. Но все сразу пошло не туда. И все сразу подумали не то. Злые языки хуже пистолета. И начался ад длиною почти в год. Но даже в аду бывают выходные. Будет Питер, будут редкие ночи, часы, минуты, когда каждому покажется, что на самом-то деле нет ничего прекраснее жизни, в которой есть тот, кто понимает и принимает тебя таким, какой ты есть. Но мало ли, кому там что кажется. Перекрестились и дальше пошли.

…телефон молчал третий день

Воскресенье без планов. Пятничный сон все еще не забылся, но уже не так остро воспринимается. Пью кофе и позволяю себе вспоминать дальше.

Месяц назад, осенью 2022-го, я вернулась с Мальдив. Еще за две недели до них была в Сочи. Ездила на машине. Бронетехника, танки, маркированные ZVO и камуфляжные «буханки» волонтеров не вызывали ничего, кроме легкого раздражения: вопрос, как попасть к другу в Португалию, волновал меня тогда больше всего, и эти буквы стояли между мной и привычным комфортом. А то, что по М4 едут парни в кузове «Уралов», чтобы где-то там получить осколок в висок или пулю в легкое, меня как-то не беспокоило. Это понимание еще не пришло. Войны в моем мире еще не было.

Помню, был обычный день. Завтра нужно проводить маму, и мы устроили прощальный ужин. Где-то между первым и вторым меня абсолютно внезапно накрыло. И мама подлила масла в огонь:

– Как там твой друг? На войну не уехал?

Пальцы сами набрали СМС: «Привет, ну что, ты еще не на полях Незалежной?»

Ответ Аида пришел быстрее ожидаемого: «Уезжаю в понедельник в Красный Лиман».

А еще в его семье случилась потеря. Как раз в этот день.

Совпадения, совпадения. Они преследовали нас все эти годы. Такое бывает. Ничего личного, просто в небесной канцелярии иных свободных дат не оказалось.

– Я могу приехать попрощаться?

– Да, и даже обязательно. Я должен тебе кое-что отдать.

Все, что случилось после, спланировано не было.

– Знакомься, это Паша. Паша, это Лена, моя девушка.

Я молчу. Хоть горшком. Девушка так девушка. Завтра и не вспомнит. Война все спишет, все промахи, девушек, неродившихся детей. Я просто приехала поддержать, закрыть долги и уехать. У меня уже давно своя жизнь. Я счастлива, богата, свободна. Много часов в воздухе, шампанское в бизнес-классе все так же исправно подают неограниченно, Мальдивы красивы, в Сочи ярко, а Новый год я планирую встретить в Португалии или на Бали – как пойдет. Пошло не туда, но пока я еще не могу оценить масштабность перемен. Просто пью кофе. Войны все еще нет.

Галочка по-прежнему одна. Воскресенье подходит к концу.

День четвертый

«Лето и арбалеты, щас снайпера подъедут…»

– Наш-то краш каков, а! – Роман прячет телефон в карман, а я вдруг понимаю, что на видео – он, в полном экипе, в какой-то казарме, что все эти три дня мне не казалось и время действительно вышло. Китайская печенька с предсказанием сулит мне дальние дороги, которые должны доставить массу удовольствия. Но тогда я еще не знаю, насколько дальние и что это будет за удовольствие. В тумане еду домой. Ночью раздается звонок.

– Привет, это я. Я не мог по-другому, Лен. Просто скажи – до отправки есть три дня, ты можешь приехать в Ростов?

Жизнь снова сделала кульбит и замерла между двумя видами галочек.

Война пришла, мама. И галочек стало две.

Дневник мракоборцев

За первую неделю со старта моей личной СВО я похудела килограмм на семь. Все вещи стали безнадежно мешковаты. Спишь с телефоном под подушкой. Иногда мне снилось, что приходит СМС, и я вскакивала с постели по стойке «смирно». Но экран был пуст и радовал вершинами прованских Альп из минувшего отрезка жизни.

Иногда сообщения действительно приходили, и на секунду напряжению позволялось чуть спасть. Стальная рука страха, сжимавшая сердце, слабела, и можно было спать почти без сновидений.

На исходе второй недели я устала бояться. И посмотрела на десятки видео в нашей переписке уже совсем другим взглядом.

– Давай заведем наш канал? Про тебя, про то, как ты там воюешь, а я тут тебя жду? Ну просто, чтобы мне было чем заняться, а тебе все какая-то отдушина в этом аду.

В тех видео на тот момент не было ничего исключительного. Вот кузов «Урала», глаза парней над балаклавами выражают разные эмоции. Вот он предлагает им чай, шутит, обещает Роману, что «скоро увидимся». Вот экскурсия на «Азовсталь». «Лепестки» в сухой траве как ромашки в поле. Пнешь такой – и ступня вон. Вот первые «грады» где-то там, за горизонтом. (Могла ли я тогда знать, что меньше чем через год эти «грады» будут работать по противнику из соседнего двора, а я буду просыпаться не от будильника или плача соседских детей, а от трех уверенных залпов «василька»?)

Вот заглохли под Волновахой. Волноваха под противником. Страх липкой лентой снова стягивает солнечное сплетение в тугой моток. И этот страх нуждался в трансформации. Путь йоги и тантры не мой путь. Алмазная колесница. Преображение страха в иное агрегатное состояние. Рождение творчества под взглядом химер в тесных объятиях горгулий. Где-то тогда я начала понимать моих любимых готических архитекторов. Крыло, видимо, ребят не по-детски.

– А давай, – соглашается новоиспеченный доброволец.

– Название придумаешь?

– Дневник Миротворца? Или Мракоборца? Мракобеса? – смеемся.

– Дневник Мракоборца? А что, мне нравится.

Гарри Поттер, до свидания. Уступи место Аиду и Ловцу. Стартую, помолясь. Создать канал. Добавить подписчиков. Где берут подписчиков в Телеграме? Добавляю всех своих неравнодушных друзей. До сих пор никто не отписался, кроме одной подружки. Выкладываю первое видео. Через неделю у канала появляется первая вотермарка. А у меня – десятки диалогов с владельцами более крупных площадок.

«Здравствуйте, меня зовут Елена, я админ канала «Дневник Мракоборцев», ведет его командир снайперского разведвзвода со Сватово-Кременного направления… какие у вас условия рекламы?»

– Нам это не интересно…

– Не наш профиль.

– У нас реклама дорогая. От 15 тысяч пост. Будете брать?

– ‹Имя известного военкора› не берет в рекламу такие маленькие каналы.

– Я написал ‹имя популярного Z-блогера› с вопросом о репосте, но она не ответила…

И много-много таких переписок сохранила моя лень чистить личные сообщения. Но чаще всего тогда мне просто не отвечали. Сегодня, заходя в диалоги с людьми, которые восхищаются, выражают, хотят, благодарят, ищут повода для… я натыкаюсь на прошлые отказы разной степени вежливости или же просто игнор сообщений. Вряд ли они меня помнят. Скорее всего, удалили тогда переписки и забыли. Коварный же Телеграм, если не чистить, помнит все. Однако той зимой я не знала, что ему что-то эдакое придется помнить, и просто перла, как таран, спасая свой ум от беспокойства. «Здравствуйте! Наш канал t.me/iamsniper… Могли бы вы поддержать нас репостом? Нет? Сколько стоит у вас рекламный пост? 150 тысяч… спасибо, мы пока до вас не доросли, обязательно вернемся…»

Первую сотню людей нам дал Двина, разместив у себя на канале наш ролик с призывом подписаться. Что бы ни происходило потом, за это я до сих пор благодарна. Получить бесплатную рекламу в первый год жизни канала мне почти не удавалось. В какой-то момент накрыла паника: а вдруг мы так и останемся маленьким, никому не известным каналом? Вдруг деньги кончатся, заработать еще я не смогу и реклама остановится? Не получится ничего создать и мы оба к каналу потеряем интерес? Не будет отдушины, страх снова тугими кольцами будет сжимать грудь и голову и однажды от этого давления остановится дыхание и закончится все, совсем все? Но куда тогда пойдут все эти 100 поверивших в нас человек? Живых людей в чате? Целых 100 человек, это же так много. Я не могу их подвести. Поэтому – и снова: «Здравствуйте! Мы…»

Несмотря на весьма прохладный прием у админов ведущих Z-каналов, первую тысячу мы набрали примерно за месяц. Вернулось настроение двигаться дальше. Появилась вера в себя. В чате целых сто (!) человек подписчиков. Интерактив, испанский снайпер Дэвид раз в несколько дней стабильно выкладывает модели советских самолетов. Кто-то пишет стихи. Кто-то комментарии. Ролики с фронта исправно прилетают и становятся все интереснее.

– Мы перевалили за 1000!

– Ого. Ты умница. Целая тысяча человек?

– Идем к пяти. Но я тебе обещаю, однажды будет сотка.

– Я начинаю в это верить. С твоими темпами.

Идея рождает идеи.

Творчество становится моей заслонкой между разумом и страхом. В занятый идеями и поиском путей их реализации разум страх не проходит. Сознание его просто не вмещает.

Каналу нужен логотип. Отряду – шеврон. Мне тоже чего-то такого хочется, но пока образ желаемого неявный. Появляется девушка с говорящим гомеопатическим ником.

– Могу попробовать нарисовать шеврон.

– Супер. Если вам не в напряг, буду очень благодарна.

Берем за основу фотографии. Первый мерч «Снайпер и RaZVедка». Такого даже у меня уже нет. Зато появляется другая подписчица, с ходу влетающая в мою жизнь на правах старого и старшего товарища-благодетеля.

– Шевроны мы напечатаем, как дизайн будет готов. Сколько надо?

Я, не привыкшая в принципе ничего вообще получать бесплатно, теряюсь и что-то такое невразумительно мямлю:

– Ну там это… сколько получится.

– Сделаем 50 штук для начала. – Оптимизм и уверенность моей собеседницы зашкаливали. Вспоминается крылатое русское: «Нельзя остановить летящий лом». Но 50 штук – это два раза взводу по кругу и еще останется, можно дарить людям на память, – вы же где-то недалеко живете? Приезжайте в гости на вкусный суп!

Этот суп и эти гости икались мне еще долго. Шевронов мы тогда так и не дождались, а вот канал чуть не потеряли. Это научило меня, что отсутствие жесткого контроля и правил поведения в чате рождает вседозволенность. Особенно когда чат персонализирован и его владельцы общаются с участниками не только на Рождество и Пасху. А еще – что интернет все терпит. Даже отсутствие справки от психиатра при явном психическом расстройстве и девушка Ирина подтвердила это за два месяца так, что никакие иные доказательства с синей печатью уже и не требовались.

– Сорян, я купила машину, шевроны печатать не на что. Ну и я же тебе привезла из Питера твои вещи для отряда? Всю ночь ехала, устала как собака! – (А ты не ценишь, не ценишь, не ценишь, дрянь такая!)

– Мне казалось, это несвязанные вещи, но окей. Сами напечатаем, конечно.

– Я так занята, так устала. Никакой помощи! Кручусь тут с вами… – И дальше звонки в 2 часа ночи по поводу и без. Беспредел в чате. Попытки негативно настроить немногочисленных еще подписчиков и переманить отряд на свой собственный, на скорую руку состряпанный канал. Попытки деанона. И многое, многое другое принесла нам Ирина.

Посылки с вещами «для отряда» из Питера, к слову сказать, и не мои были. Двина попросил контакт, узнав, что кто-то едет в Питер. Я смотрю на гору тельняшек в моей машине и в голове рождается неявная мысль. На глаза попадается какой-то разворот в журнале с новыми круизными коллекциями. Шанель, Лоран, вот это все и обязательными тельняшками с якорем на груди… Якорем на груди… на груди… а если не якорь? А если Снайпер и Ловец как два якоря фронта и тыла? И я открываю Яндекс в поисках телефонов типографии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Сабуним, или сабом-ним (корейский), – инструктор, учитель. – Прим. ред.

Вернуться