# Приятный кошмар

Трейси Вульф

ДОЛГОЖДАННЫЙ НОВЫЙ ЦИКЛ ОТ АВТОРА КУЛЬТОВОЙ «ЖАЖДЫ» ТРЕЙСИ ВУЛЬФ О ТАИНСТВЕННОЙ ИЗОЛИРОВАННОЙ ШКОЛЕ, В КОТОРОЙ УЧАТСЯ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫЕ СУЩЕСТВА.

Моментальный бестселлер The New York Times!

Колдер – худшая школа в мире. Расположенная на изолированном острове, когда-то она была лечебницей, в которую богатые сверхъестественные существа отправляли своих детей «поправить здоровье». Теперь же здесь учатся самые опасные твари на планете: вампиры, оборотни, ведьмы и темные фейри. А это еще страшнее, поверьте.

Мне ли не знать, ведь я заперта здесь с ними. Так уж вышло, что моя мама заправляет этой школой. Я стараюсь держаться от них подальше. Особенно от Джуда Эбернети-Ли. Но для монстра он как-то слишком хорош собой.

Когда на наш остров обрушивается чудовищный шторм, в школе начинается самый настоящий кошмар. Электричества нет. Связи нет. Все жуткие твари выбрались на свободу… и они жаждут крови.

Чтобы остаться в живых, мне придется подружиться с Джудом. Что может быть хуже?

«Талант Вульф создавать романтические и остроумные произведения проявился во всю мощь в этой новой серии, действие которой происходит в той же вселенной, что и ее бестселлер “Жажда”». – Booklist

Об авторе

Трейси Вульф – автор бестселлеров New York Times и USA Today, из-под пера которой вышло более шестидесяти романов. Она давняя любительница вампиров, драконов и прочих чудесных существ.

В своих произведениях ей нравится сочетать свою любовь к паранормальному и сверхъестественному с амплуа крутых и сильных героинь.

> Всем тем, кто пережил свой худший кошмар и стал сильнее. Эта книга посвящается вам.


Tracy Wolff

SWEET NIGHTMARE

Copyright © 2024 by Tracy Wolff This translation published by arrangement with Entangled Publishing, LLC through RightsMix LLC. All rights reserved

Cover artists: Bree Archer and LJ Anderson, Mayhem Cover Creations


Перевод с английского Е. Татищевой


© Татищева Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025


«Приятный кошмар» – это романтическая история о сверхъестественных существах с элементами хоррора, действие которой происходит в школе для трудных подростков со сверхъестественными способностями. По этой причине данная история включает в себя моменты, которые могут подойти не всем читателям. В ней упоминаются сцены жестокого насилия, содержащие в себе смерть, кровь, блевотину, огонь и сожжение, утопление, яд и отравление, галлюцинации, нецензурные выражения, нападения чудовищ, являющиеся предметом распространенных фобий, а также стихийные бедствия. Также в этом романе говорится о смерти членов семьи. Обращаю на это внимание читателей, чрезмерно восприимчивых к подобным моментам.

## Пролог. Ночь после ночного кошмара

Джуд

Мне известен твой худший кошмар.

Нет, не тот, о котором ты подумал. Другой.

Тот, о котором ты не распространяешься на вечеринках.

Тот, о котором ты шепотом не рассказываешь по ночам своему лучшему другу.

Тот, в существовании которого ты не признаешься даже самому себе, пока в три часа ночи не погаснут все огни и тебя не парализует такой страх, что ты не сможешь даже протянуть руку, чтобы включить свой ночник. И ты лежишь с бешено колотящимся сердцем, с шумом крови в ушах, прислушиваясь к звукам – вдруг начнет подниматься окно, вдруг скрипнет дверь, вдруг на лестнице послышатся шаги.

Чудовище под твоей кроватью.

Чудовище внутри твоей головы.

Не стыдись этого кошмара. Тот или иной кошмар есть у каждого – даже у меня.

Мой кошмар всегда начинается одинаково.

Полная луна. Жаркая духота. Мох, свисающий с деревьев и касающийся моего лица во время ночной прогулки. Волны, с грохотом разбивающиеся о берег. Небольшой домик, девушка, шторм – это всего лишь сон, до которого мне никогда не удается дотянуться.

Я знаю, это звучит не очень-то убедительно, но история не об этом. Она о крови и предательстве.

Так что засыпай, если осмелишься. Но не говори, что я тебя не предупреждал. Потому что единственное, в чем я могу тебя заверить, это то, что мои кошмары хуже твоих.

## Глава 1. Нет такого понятия, как быстрый побег

Клементина

Я не могу поверить, что из всех наказаний, применяемых в этой школе для изгоев и чмошников, мне досталось именно это. На прошлой неделе одна из новеньких вампирш едва не высосала всю кровь из ведьмы, и что же? – единственным наказанием, которое она получила, было то, что ее поставили мыть посуду.

Парадоксально? Еще как.

Справедливо? Даже не близко.

Впрочем, здесь, в Школе Колдер справедливость – это понятие весьма расплывчатое точно так же, как безопасность и здравый смысл. Вот почему моя мать – она же не слишком выдающаяся директриса этого не слишком выдающегося учебного заведения – считает, что, с административной точки зрения, приставить меня к криклерам это вполне разумно.

Внимание, спойлер: это совершенно не так. Однако это ужасно, абсолютно ужасно. Не говоря уже о том, что это чертовски опасное дело.

Тем не менее почти три года этого кошмара научили меня кое-чему; главное, вести себя осторожно – двигаться медленно – и иметь при себе очень, очень большой пакет сухого корма.

Быстрый осмотр большого сумрачного помещения показывает мне, что еда опять сделала свое дело: внимание этих маленьких чудовищ действительно отвлечено – во всяком случае, на данный момент.

С этой мыслью я делаю небольшой выверенный шаг назад к двери. Когда никто из криклеров и бровью не ведет – а брови у них мохнатые – и не поднимает головы от длинных кормушек, полных сухого корма, я делаю еще один шаг. И еще один. Теперь до старой деревянной двери, отделяющей меня от подвального коридора, рукой подать. Еще несколько шагов – и я, быть может, смогу выбраться отсюда, не потеряв ни капли своей крови.

Да, верно говорят, что надежда – как и паскудство – умирает последней.

По моей спине стекает капля пота, когда я делаю еще один осторожный шаг назад. И, затаив дыхание, пытаюсь дотянуться до старомодной защелки, запирающей криклеров – и меня саму – в этом холодном темном помещении.

Но как только мои пальцы касаются запора, в небе слышится оглушительный раскат грома.

Черт, черт, черт.

Сотни голов одновременно поднимаются – и все они до единой поворачиваются ко мне. Щурятся маленькие глазки, оскаливаются зубы и раздается рычание, отдающееся от шершавых каменных стен.

И я мигом оказываюсь в полной жопе.

Когти скользят по полу, когда они все как один устремляются ко мне.

К черту неспешность и осторожность. Я стремительно разворачиваюсь и бросаюсь к двери как раз в тот момент, когда меня настигает их первая волна.

Их когти больно царапают мои икры, я стряхиваю с себя нескольких криклеров, затем резко втягиваю в себя воздух, когда зубы этих тварей вонзаются в мои ляжку и бедро. Одной рукой я срываю с себя этих маленьких паскуд.

Но один предприимчивый криклер ухитряется удержаться и взобраться мне на спину. У него длинные острые зубы, которые располосовывают мое плечо, пока его еще более острые когти раздирают мой правый бицепс в попытке зацепиться. Я сдерживаю крик, видя, как кровь – моя кровь – стекает на носок моего любимого потертого кроссовка одной «Адидас-Газельс», но не делаю новой попытки оторвать от себя эту тварь. Свобода уже совсем близко, до нее рукой подать… только бы на меня не успела наброситься следующая стая этих монстров. Я не надеюсь открыть железную защелку – она древняя и часто заедает, – но мне приходилось делать это достаточно часто, чтобы знать все связанные с этим маленькие хитрости. Я нажимаю на левую часть защелки, поднимаю правую и тяну изо всех сил. Защелка отодвигается, и тут еще один криклер – а может, тот же самый, кто их разберет, – больно кусает меня в щиколотку. Чтобы стряхнуть его, я изо всех сил бью ногой назад и неистово трясу ею, одновременно толкая дверь тоже изо всех сил. Она тяжелая, и у меня жутко болит плечо, но я не обращаю внимания на боль, и в конце концов дверь сдвигается с места. Я отрываю от своего плеча последнего криклера и протискиваюсь в щель между створкой и косяком, которая лишь чуть-чуть шире моих бедер, после чего захлопываю дверь.

Чтобы убедиться, что ничто не последует за мной – криклеры твари ушлые и коварные, – я наваливаюсь спиной на старое дерево изо всех сил. И в это же мгновение в тускло освещенный подвальный коридор неторопливой поступью заходит мой лучший друг Луис.

– Ты ищешь не это? – Он держит в руке мою аптечку, поднимает ее, затем останавливается как вкопанный, наконец хорошенько рассмотрев меня. – Черт возьми, Клементина[1]. Тебе когда-нибудь говорили, что ты действительно умеешь эффектно появиться?

– А тебе не кажется, что лучше сказать – эффектно убраться? – хриплю я, не обращая внимания на ужас на его лице. – Должно быть, эта приближающаяся гроза завела криклеров больше, чем обычно.

– Завела? Ты предпочитаешь называть это так? – парирует он, но его вопрос тонет в громком животном плаче, доносящемся откуда-то сзади. – Что это? Что это за богомерзкий шум?

– Не знаю. – Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не вижу. Правда, весь этот коридор освещен всего-навсего одной жалкой голой лампочкой, свисающей с потолка, так что нельзя сказать, что моему взору открывается фантастический вид. Мрак – друг этого подвала, как и всей остальной части этой школы.

Но плач определенно становится громче… и теперь я понимаю, что он доносится из помещения за дверью.

– О черт. – Заперев последний замок, я замечаю маленькую лапку криклера, зажатую между дверью и косяком.

Луис переводит взгляд туда, куда смотрю я.

– Черт возьми, нет. Клементина, даже не думай об этом!

Я понимаю, что он прав, но…

– Я не могу просто оставить это бедное существо в таком положении.

– Это «бедное существо» только что пыталось сожрать твои потроха! – парирует он.

– Я понимаю! Поверь мне, я понимаю! – Если учесть, сколько всего у меня сейчас болит, мне никак невозможно забыть об этом.

Он картинно закатывает свои серебристые волчьи глаза.

Теперь плач превратился в приглушенные тихие вскрики, и я не могу оставить это существо вот так, пусть даже оно и монстр.

– Я должна открыть эту дверь, Луис.

– Черт возьми, Клементина! – Но даже произнося это, он заходит мне за спину, чтобы поддержать меня. – Я хочу, чтобы в протоколе было указано, что я выступал против этого решения.

– В протоколе это будет отражено, – отвечаю ему я и, сделав глубокий вдох, нехотя отпираю замок, который только что заперла. – Ну, будь что будет.

## Глава 2. В твоем полном распоряжении колдер

– Придерживай дверь рукой! – призывает Луис, склонившись над моим плечом, чтобы все проконтролировать, как он пытается делать и во многих других сферах моей жизни.

– Я так и планирую сделать, – отвечаю я, взявшись одной рукой за ручку двери, а вторую держа над ней, чтобы толкнуть дверь и запереть ее вновь, как только лапка криклера освободится.

Затем тяну на себя дверь, надеясь, что этого достаточно, и как только лапка просовывается обратно в образовавшуюся щель, налегаю на дверь всем своим весом и с силой захлопываю ее. И каким-то чудом мне удается избежать новой катастрофы.

Из помещения криклеров раздается возмущенный вой, но ни одна из этих тварей не вырывается наружу.

Я в безопасности… по крайней мере, до следующего раза.

Теперь, когда всплеск адреналина в моей крови сошел на нет, я чувствую себя такой измотанной, что, прислонясь к двери спиной, соскальзываю вниз, пока мой зад не касается пола, и дышу. Просто дышу.

Луис садится рядом, кивком показывая на аптечку, которую он уронил в нескольких шагах от двери. Он приносит ее мне всякий раз, когда мне приходится кормить и поить криклеров – и, к сожалению, случаи, когда она оказывается мне не нужна, ох как редки.

– Надо тебя подлатать. Через несколько минут прозвенит звонок.

Я испускаю стон.

– Мне казалось, что теперь это получается у меня быстрее.

– Быстрота всегда бывает относительной, – говорит он с невеселой усмешкой. – Тебе совершенно необязательно следить за тем, чтобы у каждого из этих маленьких чудовищ была в миске ледяная вода. Хватит с них и воды комнатной температуры.

– Но сейчас же сентябрь. И это Техас. Без холодной воды им никак не обойтись.

– Ну и какую благодарность ты получаешь за свою заботу? – Его черные волосы падают ему на левый глаз, когда он переводит взгляд на изодранный в клочья рукав моей рубашки поло – и на глубокие царапины под ним.

Теперь уже я закатываю глаза, протянув руку к аптечке.

– То, что директриса не будет ко мне приставать?

– Я уверен, что твоя мать поняла бы, если бы ты давала им воду комнатной температуры, раз уж это спасло бы тебя от изрядной потери крови. Ведь это она настаивает на том, чтобы мы обихаживали этих чертовых тварей. – Он пристально смотрит на большой бактерицидный пластырь, который я извлекла из аптечки, пока мы с ним говорили. – Тебе помочь?

– Может быть, – нехотя отвечаю я. – Приклей мне пластырь только на спину, ладно? И вообще, думаю, что весь смысл возложения на меня обязанности давать криклерам корм и воду – это наказание, так что вряд ли моей матери так уж важны мои чувства.

Он фыркает в знак согласия и оттягивает ворот моей красной форменной рубашки поло вниз, чтобы наклеить сзади пластырь на мое исцарапанное, искусанное и все еще кровоточащее плечо.

– Но ты же оказалась в этой школе не за какой-то злостный поступок и не за суперскверное поведение, как все мы, остальные ее ученики.

– И все же мне приходится учиться именно здесь. Это одна из радостей принадлежности к семейству Колдер.

– Понятно, но носишь ты фамилию Колдер или нет, тебе надо отказаться обихаживать криклеров, потому что иначе ты вряд ли сумеешь дожить до окончания школы.

– О, не беспокойся, я сумею дожить до окончания школы, – парирую я, наклеивая на свои раны еще несколько пластырей. – Хотя бы затем, чтобы наконец-то убраться с этого чертова острова.

Я считаю дни до этого момента с девятого класса. И теперь, когда я наконец перешла в выпускной класс, точно не позволю ничему помешать мне избавиться от необходимости обитать в этом гадюшнике и начать новую жизнь в таком месте, где мне не надо будет каждую секунду быть начеку, чтобы на меня никто не напал.

– Еще один год, – говорит Луис, протянув руку за аптечкой. – И тогда мы оба сможем убраться отсюда подальше.

– Вернее, двести шестьдесят один день. – Я засовываю коробку с пластырями обратно в аптечку и отдаю ее Луису. Затем встаю на ноги, не обращая внимания на боль от всех этих укусов и царапин.

Когда мы начинаем двигаться по промозглому и унылому коридору, электролампочка вдруг начинает качаться и шипеть, хотя воздух здесь совершенно неподвижен.

– Это еще что? – спрашивает Луис.

– Явный намек на то, что нам нужно сматываться и поскорее, – отвечаю я, потому что задерживаться в подземелье Школы Колдер – это всегда плохая идея. Но прежде чем мы успеваем сделать несколько шагов, со стороны лампочки вдруг слышится хлопок, еще несколько секунд, и она взрывается снопом искр – после чего коридор погружается во тьму.

– Вообще-то, это как-то жутковато, – замечает Луис, остановившись как вкопанный.

– Брось, не можешь же ты в самом деле бояться темноты, – подкалываю его я, доставая из кармана мой телефон.

– Само собой. Я же как-никак человековолк и могу видеть в темноте.

– Это не мешает тебе быть пугливым зайцем.

Я провожу большим пальцем по приложению «фонарик» и свечу им вперед.

Как-никак криклеры – не единственные чудовища, содержащиеся в этом подвале, – они просто самые маленькие и самые безобидные.

Словно в ответ на эту мысль ближайшая к Луису дверь начинает неистово сотрясаться.

Нам не нужна дополнительная мотивация – мы оба пускаемся бежать, и луч фонарика на моем телефоне начинает метаться в такт моему бегу. Я оборачиваюсь, чтобы удостовериться, что за нами не следует никакая тварь, – и свет фонарика выхватывает из темноты в прилегающем коридоре что-то, похожее на громадную тень. Я направляю в ту сторону луч, но там никого нет.

У меня екает сердце, потому что я знаю – я что-то видела. Но тут из помещения, расположенного слева доносится громкий звук тяжелого удара, затем звон цепей и пронзительный животный визг, который, кажется, нисколько не заглушает разделяющая нас толстая деревянная дверь.

Луис ускоряет свой бег, я тоже. Мы пробегаем мимо еще нескольких дверей, и тут дверь впереди начинает сотрясаться с такой силой, что мне становится страшно, что она слетит с петель.

Я заставляю себя не обращать на нее внимания и сохранять спокойствие. Еще один поворот, бешеный рывок – и мы сможем вздохнуть свободно.

Очевидно, по мнению Луиса, я бегу недостаточно быстро, поскольку он хватает меня за руку и тянет за собой, меж тем как из-за угла за нами следует громкий свирепый вопль.

– Шевелись, Клементина! – кричит он, втащив меня на лестничную клетку.

Мы взбегаем по лестнице и выбегаем из двустворчатых дверей на площадку, когда звенит предупредительный звонок.

## Глава 3. Еще один пробует пикси‑пыльцу

– У вас есть сила для того, чтобы победить чудовищ внутри себя, – говорит успокаивающий голос по внутренней системе оповещения. Затем это утверждение повторяется, когда в коридоре раздается звонок, а мы с Луисом останавливаемся, чтобы отдышаться.

– Я не хочу ни оскорбить твою тетю Клодию, ни умалить ее утверждения, – задыхаясь, произносит он, – но думаю, беспокоиться нам надо отнюдь не о тех чудовищах, которые живут внутри нас.

– Да уж, – соглашаюсь я, одновременно быстро набирая сообщение дяде Картеру, чтобы дать ему знать, что ему необходимо еще раз проверить замки на дверях помещений с чудовищами.

Мой дядя Картер заведует подвальным зверинцем. Когда-то Школа Колдер была лечебницей, в которую богатые сверхъестественные существа отправляли членов своих семей, якобы для того, чтобы те «поправили здоровье». Ходят слухи, что в те времена подвал на самом деле был предназначен для содержания душевнобольных преступников, что объясняет массивные восьмидесятифунтовые двери тамошних камер. Это не очень-то удобно для обычных людей, но такое обустройство приходится кстати, когда вам необходимо помешать всяким опасным тварям нести смерть и разрушения.

– Напомни мне еще раз, почему твоя мать считает, что это хорошая идея – держать у себя в подвале самых отстойных тварей на планете? – спрашивает Луис, заправляя свою красную рубашку поло в свои черные форменные шорты.

– Похоже, потому, что школе нужны деньги, чтобы «ученики могли поддерживать тот комфортный образ жизни, к которому они привыкли», – цитирую я.

Мы останавливаемся на мгновение, чтобы в полной мере прочувствовать этот мифический «комфортный образ жизни», но тут нам приходится увернуться от падающей на пол отклеившейся потолочной плитки. После того как лечебница для душевнобольных закрылась, составляющие ее здания, построенные в нарядном викторианском стиле, было нетрудно превратить в люксовую гостиницу для сверхъестественных существ, которая и занимала остров, пока моя семья не купила его восемьдесят лет назад.

Здешние постройки были возведены в эпоху, когда люди строили красивые здания просто ради красоты архитектуры, даже если эти здания были частью лечебницы, и отголоски тех давно минувших времен все еще проглядывают кое-где, несмотря на износ и обветшание прошедших лет. Это и резные мраморные лестницы, ступени которых теперь истерты от шагов великого множества ног, и большие куполообразные башенки, и эркерные окна, и затейливая кирпичная кладка, украшающая вход в административный корпус, где проходит большинство наших занятий. Но большая часть этого потенциального очарования скрыта сейчас под казенного вида зеленой краской, покрывающей все стены, и подвесными потолками, под которыми наверняка спрятана весьма миленькая лепнина.

Луис фыркает и качает головой, и тут мой телефон гудит, поскольку на него пришло сообщение от моей соседки по комнате, Евы.

Ева: Где ты?

Ева: Я не могу опоздать на занятие по управлению гневом. Дэнсон жлоб.

Ева: Если он опять начнет вешать мне лапшу на уши, честное слово, я садану его кулаком в горло.

Я быстро пишу ответ, чтобы дать ей знать, что я скоро буду.

– Ты в порядке? – спрашивает Луис, когда мы торопливо шагаем по вестибюлю, чтобы на нас не начали орать здешние тролли.

– Да, благодаря тебе, – отвечаю я и быстро обнимаю его прежде, чем открыть дверь в женский туалет, находящийся в центре вестибюля. – Я люблю тебя, Луис.

Он отмахивается от моей нежности, язвительно бросив «Ну а как же иначе» за секунду до того, как я закрываю за собой дверь.

– Черт возьми, Клементина, предполагается, что ты должна кормить криклеров, а не служить им кормом, – замечает Ева, прислоняясь к одной из старомодных раковин.

Я щелкаю пальцами.

– Я так и знала, что что-то делаю неправильно.

– Я принесла тебе кофе. – Ее черные кудри колышутся, когда она подается вперед, чтобы протянуть мне бирюзово-розовый рюкзак, затянутый шнурком.

Меня охватывает радость, когда я вижу два пластиковых стаканчика с крышками, в которые, как я знаю, налит знаменитый Евин café con leche[2], приготовленный по рецепту ее пуэрториканской семьи и содержащий в себе щепотку особой смеси специй. Среди учеников двенадцатого класса этот кофе практически стал легендой. Я жадно протягиваю руку к стаканчику.

– Дай его мне.

Она кивком показывает на рюкзак.

– У нас мало времени. Сперва переоденься, а затем уж пей кофе.

Я тяжело вздыхаю, но уже стягиваю с себя изодранную рубашку поло и кидаю ее в мусорный бачок. Затем достаю из рюкзака и натягиваю новую, которую она мне принесла и – быстро взглянув на себя в зеркало – надеваю также принесенное ею красное худи.

Хотя снаружи стоит стопроцентная влажность, это все-таки лучше, чем выглядеть остаток дня так, будто на меня открыт сезон охоты. Потому что даже малейший признак слабости, как правило, пробуждает хищника в остальных учениках. Хотя сверхъестественные способности каждого из них заблокированы, у них остаются кулаки – и зубы, – и они с превеликим удовольствием пускают их в ход.

Тридцать секунд спустя мое лицо уже умыто, волосы собраны в конский хвост, и я успела отпить большой глоток café con leche.

– Ты готова? – спрашивает Ева и с ног до головы окидывает меня взглядом своих участливых карих глаз.

– Да, насколько это вообще возможно, – отвечаю я, подняв в знак благодарности свой стаканчик с кофе, когда мы направляемся обратно в вестибюль.

Я быстро смотрю на свой телефон и обнаруживаю там текстовое сообщение от дяди Картера, в котором говорится, что он направляется в подвал для проверки. На прощание я машу Еве рукой и иду в сторону класса, где по расписанию будет проходить урок английского языка и литературы.

Перед дверью кабинета естествознания слоняется небольшая стая перевертышей – человеколеопардов. Один из них пристально смотрит на меня, как будто он не прочь мною перекусить, и я вижу его блестящие оскаленные клыки цвета слоновой кости. Девушка-перевертыш, стоявшая рядом с ним, чувствует его возбуждение и начинает подкрадываться ко мне. Я отвожу глаза – сейчас мне совершенно ни к чему состязание на тему «кто круче».

И тут я вижу ученицу девятого класса – кажется, ведьму, – смотрящую прямо на этих перевертышей. Это ты зря, девочка. Они сразу же чуют в ней возможную добычу и нацеливаются на нее. Если ты хочешь здесь выжить, то прямого зрительного контакта обычно лучше избегать.

Я останавливаюсь, не зная, что делать, когда девушка вдруг испускает душераздирающий вопль. Он отдается эхом от каждой твердой поверхности и обрушивается на мои протестующие барабанные перепонки. Нет, она не ведьма, она – банши[3], отмечаю я про себя, пока человеколеопарды шмыгают в класс.

Ее спас ее вопль.

Я быстро подхожу к своему шкафчику, беру свой рюкзак, вхожу в класс и сажусь на свое место за секунду до того, как звенит подтверждающий звонок.

«Я сильнее, чем все эти проблемы и испытания на моем пути. Мне просто нужно верить в себя».

Класс тяжело вздыхает, и миз Агилар щебечет:

– А вот и звонок! Давайте сегодня усердно поработаем? – голосом куда более жизнерадостным, чем того требует только что прозвеневший звонок или эта школа.

Впрочем, все в миз Агилар слишком жизнерадостно и весело для Школы Колдер. Ее ярко-золотистые волосы и ярко-голубые глаза, неуемная улыбка и пугающе оптимистическое отношение к жизни – все буквально кричит о том, что этой пикси здесь не место. А если этого недостаточно, то хихиканье, доносящееся с заднего ряда, который занимают темные эльфы – отпетые говнюки, – говорит о том, что они намерены сделать все, чтобы и она, и все остальные в этом классе знали это.

– Эй, училка, вы что нюхнули за обедом слишком много пикси-пыли? – спрашивает Жан-Люк, убрав с глаз свои нарочито растрепанные волосы.

– А нам ничего не принесли, – насмешливо добавляет его приспешник Жан-Клод. Когда он смеется, его зеленые глаза сверкают сверхъестественным электрическим блеском, присущим глазам всех эльфов, занимающихся темной магией. – Вас что, никогда не учили, что надо делиться?

То, что они – а также Жан-Поль и Жан-Жак, двое других прихвостней из их четверки и таких же недоразвитых негодяев, – гогочут, показывает всем в классе, что они что-то задумали.

И действительно, как только она поворачивается к классу спиной, чтобы написать что-то на доске, Жан-Жак швыряет в нее горсть «Скиттлз».

Честное слово, эти козлы так противны, что дальше некуда.

Миз Агилар напрягается, когда россыпь драже «Скиттлз» попадает в нее, но вместо того, чтобы сделать этим распоясавшимся эльфам выговор, продолжает как ни в чем не бывало писать на доске.

Ее молчание только раззадоривает их, и они швыряют в нее новую порцию «Скиттлз», но на этот раз, облизав эти драже, – так что теперь, попадая на ее белую блузку, они оставляют на ней липкие разноцветные следы. И это не считая тех обсосанных драже, которые застревают в ее волосах, подстриженных так, что они стоят торчком.

Когда она продолжает все так же стоять лицом к доске, наверняка стараясь сдержать слезы, Жан Люк переносится к ней – темные эльфы двигаются невероятно быстро, даже без своих магических сил – и становится прямо перед ней, корча мерзкие рожи и показывая ей средний палец.

Бо`льшая часть класса разражается смехом, хотя некоторые ученики неловко опускают глаза. Миз Агилар тотчас поворачивается, но Жан-Люк уже сидит на своем месте, невинно улыбаясь и подпирая голову рукой. И прежде чем она успевает понять, что к чему, в нее летит еще одна порция «Скиттлз». Бо`льшая их часть попадает ей в грудь, но одно драже ударяет ее прямо между глаз.

Она вскрикивает, ее грудь ходит ходуном, но она по-прежнему не произносит ни слова. Я не знаю, потому ли это, что она работает учителем недавно и еще не приобрела навыков управления классом, или же дело в том, что она просто-напросто боится заставить этих Жанов-Болванов вести себя прилично, потому что они принадлежат к самым могущественным – и опасным – мафиозным семьям в мире сверхъестественных существ. А может, ее нерешительность объясняется и тем, и другим.

В нее летят шарики из жеваной бумаги, и меня так и подмывает встать на ее защиту, как я это делаю обычно, но останавливаю себя. Ей надо научится постоять за себя и научиться быстро, иначе в этой школе ее сожрут. На этой неделе я уже трижды спасала задницу миз Агилар – и в доказательство этого могу предъявить несколько синяков. В конце концов, нельзя схлестнуться с теми, кто принадлежит ко двору темных эльфов, практикующих самую темную магию, какая только может быть, и не получить трепку. К тому же я все никак не приду в себя после того, как весь последний час отбивалась от криклеров, и не уверена, что после урока у меня хватит сил на то, чтобы схватиться с целой группой чудовищ иного рода.

Но она так ничего и не говорит, а вместо этого поворачивается обратно и снова начинает что-то писать на доске своим витиеватым почерком. Это самое худшее из всего, что она могла бы сделать, потому что Жаны-Болваны – и несколько других идиотов – воспринимают это как признак того, что сезон охоты и впрямь открыт.

В нее ударяет новая россыпь шариков из жеваной бумаги, и некоторые из них застревают на кончиках ее торчащих волос.

В ее зад летят новые драже «Скиттлз».

И Жан-Клод – вот придурок – решает, что сейчас самое время отпустить несколько скабрезных замечаний.

Ну нет, это уже слишком. К черту боль. Одно дело, когда Жаны-Болваны просто паскудничают, как обычно, показывая, что они говнюки, но на этот раз они перешли черту. Никто, даже сыновья глав мафиозных семей, не имеет права на безнаказанные сексуальные домогательства.

Я прочищаю горло, смирившись с тем, что шайка Жанов-Болванов снова изобьет меня после урока. Но прежде чем мне удается придумать такое жесткое оскорбление, чтобы заткнуть им рты, слева от меня слышится шорох.

Он тих. Так тих, что большинство учеников в классе его даже не слышат. Я и раньше слышала звук этого медленного продуманного перехода от неподвижности к действию, и, хотя с тех пор прошло уже немало времени, от него по моему телу все так же начинают бегать мурашки и одновременно меня охватывает невольное облегчение.

Похоже, я не единственный человек в этом классе, кто считает, что их попытка сексуального домогательства хуже, чем их обычное плохое поведение, и что этому надо положить конец.

Я немного поворачиваюсь влево и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джуд Эбернети-Ли, ростом шесть футов семь дюймов, великолепный, с мрачным лицом и широкими плечами, разворачивается на своем месте. На секунду мой взгляд встречается с взглядом его словно бы вихрящихся разных глаз, но затем он смотрит сквозь меня на членов клуба Жанов-Болванов.

Я ожидаю, что он что-то скажет этим темным эльфам, но оказывается, что в этом даже нет нужды. Достаточно одного его взгляда, и их слова и смех стихают, словно рассыпавшись в пыль.

На несколько секунд в воздухе повисает молчание – долгое, напряженное, с острыми краями, – пока весь класс, затаив дыхание, ждет, что будет дальше. Потому что неудержимое паскудство Жанов-Болванов вот-вот столкнется с непоколебимостью Джуда.

## Глава 4. Эльфы хуже смерти

За единственным в классе окном в стиле королевы Анны сверкает молния, раскалывая послеполуденное небо, вдруг покрывшееся неестественно темной мглой.

Словно для того, чтобы подчеркнуть серьезность надвигающегося шторма – не говоря уже о нынешней атмосфере в классе, – через несколько секунд слышится раскат грома. Он такой громкий, что в окне дребезжат стекла и вокруг нас сотрясается земля. Половина учеников ахает, когда свет начинает мигать, но вместо того, чтобы снять напряжение, вспышка гнева Матери Природы только усиливает его.

Быть может, нам повезет, и молния поразит кого-то из Жанов-Болванов. По-моему, в эту минуту поджареный темный эльф – это было бы неплохо.

Миз Агилар с тревогой смотрит в окно.

– После такой мощной молнии я очень надеюсь, что кому-то хватило предусмотрительности проверить огнетушители.

Раскат грома звучит снова, и еще больше учеников начинают нервно ерзать. При обычных обстоятельствах угроза сентябрьского шторма не заставила бы их и бровью повести. Здесь, на этом острове в Мексиканском заливе, шторм – это часть привычного образа жизни, особенно во время сезона ураганов.

Но этот шторм не нарастал и не крепчал постепенно, как бывает обычно. Он возник из ниоткуда, и его сила словно копирует взрывную энергию, накопившуюся в классе еще до того, как Жан-Люк и его шайка не очень-то веселых неудачников подаются вперед, сидя за своими столами, как будто они ждали этого момента всю жизнь.

У меня екает сердце, и я убираю ноги из-под стола, готовясь к худшему.

– Даже не думай встревать, – шипит новенькая, сидящая за мной, кажется, ее зовут Иззи. – Я с самого первого дня жду, чтобы им надрали задницы. Но к твоей заднице это особо не относится.

– Спасибо, – шепчу я, сказав себе продолжать слушать ее.

Но прежде чем Иззи успевает сказать что-то еще, Жан-Люк то ли кашляет, то ли смеется, взъерошив рукой свои длинные светлые волосы.

– Эбернети-Ли, у тебя что, какая-то проблема?

Джуд не отвечает, а только поднимает одну темную резко очерченную бровь и продолжает пристально смотреть на Жан-Люка и остальных, пытаясь заставить их опустить глаза. Жан-Люк не отводит взгляда, но внезапно в его глазах отражается легкое сомнение.

Это сомнение быстро превращается в явное беспокойство по мере того, как Джуд не сводит с них четырех глаз, и вскоре неловкость и тревога в классе становятся столь же ощутимыми, как и стоящая в воздухе влажность. Однако Жан-Жак, похоже, слишком зациклен на самом себе, чтобы заметить эту перемену, потому что насмешливо бросает:

– Ну вот, так я и думал. Ты просто трахаешь нам моз…

Но он тут же замолкает, когда, прилетев будто из ниоткуда, рука Жан-Люка бьет его по затылку и впечатывает его рожу в стол прежде, чем он успевает закончить свою тираду.

– Зачем ты это сделал? – хнычет Жан-Жак, вытирая смуглой рукой тонкую струйку крови, которая вытекает теперь из его носа.

– Заткнись, мать твою, – огрызается Жан-Люк, но при этом продолжает смотреть в глаза Джуду, который пока только и сделал, что поднял одну бровь. Но его неподвижность, похоже, не действует на Жан-Люка, по крайней мере, если верить воинственному выражению лица этого говнюка. – Мы просто прикалывались, приятель. Нам не нужны проблемы.

Джуд поднимает и вторую бровь, как бы спрашивая: «Разве?»

Когда никто не отвечает – и, более того, даже не дышит, – его взгляд перемещается с Жан-Люка на Жан-Клода, который неловко ерзает на своем стуле. Как только их взгляды встречаются Жан-Клод тотчас переключает внимание на свой телефон и, похоже, находит в нем что-то, что возбуждает в его душе чрезвычайный интерес – и тут остальные три Жана-Болвана тоже утыкаются в экраны своих телефонов.

Теперь все они сидят, потупясь и не смея посмотреть Джуду в глаза.

И опасности вдруг как не бывало, напряжение спадает, как из старого воздушного шарика выходит гелий. По крайней мере, пока.

Должно быть, миз Агилар тоже это чувствует, поскольку слышно, как она облегченно вздыхает, прежде чем показать на цитату, которую она написала на доске розовым маркером.

– Единственный способ усилить свой интеллект – это ни о чем не думать. – Ее голос повышается и понижается вместе со словами, словно она поет песню. Затем она указывает на строку, написанную под ней синим цветом: «Дать разуму свободно воспринимать все мысли».

Похоже, мы собираемся просто игнорировать наглых Жанов-Болванов и вместо этого разбирать цитату из сочинения какого-то мертвого белого мужчины. Впрочем, в данный момент это решение не вызывает у меня неприятия.

После того как она выдерживает то, что ей, должно быть, кажется эффектной паузой, миз Агилар продолжает:

– Это, друзья мои, цитата моего любимого поэта-романтика. Может быть, кто-то из вас рискнет предположить, кто это?

Никто не пытается дать ответ. Собственно говоря, мы все просто сидим и пялимся на нее со смесью удивления и недоумения.

Она оглядывает класс, и лицо у нее вытягивается.

– Неужели ни у кого из вас нет даже догадки?

Ответом ей снова служит молчание.

Когда она издает скорбный вздох, одна из ведьм из предпоследнего ряда осторожно спрашивает:

– Это лорд Байрон?

– Байрон? – На лице миз Агилар почему-то отображается еще большее разочарование. – Разумеется, нет. Он намного более безнравственный, Вероника. По-прежнему никаких догадок? – Она печально качает головой. – Полагаю, я могла бы предложить вам другую цитату.

Она постукивает себя по подбородку ногтем, накрашенным лаком цвета сахарной ваты.

– Ну хорошо, какую из них мне стоило бы испробовать? Быть может…

– Ну сколько можно, твою мать? – выпаливает позади меня Иззи. – Это гребаный Джон Китс[4].

Миз Агилар удивленно отшатывается, но ее удивление быстро сменяется радостью.

– Вы знаете его! – восторженно кричит она, хлопая в ладоши.

– Еще бы мне его не знать. Ведь я из чертовой Британии, чего уж там.

– Это. Просто. Чудесно! – Миз Агилар, чуть ли не пританцовывая, подходит к своему столу и берет с него пачку пакетов. – Я так рада, что вы уже читали его! Ну разве он не божествен? «Напевы слушать сладко…»[5], «Мелодии сладки…»[6].

– Он был себялюбивым выпендрежником и хвастуном, – перебивает ее Иззи прежде, чем учительница успевает опять перепорхнуть в другой конец класса. – Как и все прочие поэты-романтики.

Миз Агилар ужасе замирает, не закончив цитату.

– Изадора! Джон Китс – один из самых блистательных поэтов, нет, один из самых блестящих людей, которые когда-либо жили на Земле, и я уверена, что вы это поймете, когда мы изучим его.

Ну да, за него она готова постоять. Быть может, если бы Жаны-Болваны вздумали кидать «Скиттлз» в портреты поэтов, которыми она увешала здесь все стены, она бы все-таки огрызнулась и на них.

Она подходит ко мне и плюхает пачку пакетов на мой стол.

– Клементина, не могла бы ты раздать их всему классу?

Я отвечаю:

– Разумеется. – Хотя у меня так все болит, что я предпочла бы брякнуть: «Нет, черт возьми».

Жаны-Болваны не удостаивают меня взглядом, когда я кладу по пакету на каждый из их столов, и я ожидаю, что Джуд поведет себя так же, когда я дойду до него, но вместо этого он смотрит прямо мне в глаза.

Когда наши взгляды встречаются, все во мне словно застывает и одновременно пылает. Мое сердце начинает биться быстрее, мозг, наоборот, начинает соображать медленнее, а легкие так сдавливает, что мне становится больно дышать.

Сейчас он впервые посмотрел прямо на меня – мы впервые с девятого класса посмотрели друг на друга, и я не знаю, что делать… и что чувствовать.

Но затем его до неприличия красивое лицо темнеет.

Его зубы сжимаются, так что острый подбородок напрягается.

Его смуглая кожа туго натягивается, обтянув резко очерченные скулы.

А его глаза – один такой темно-карий, что он кажется почти черным, а второй серебристо-зеленый и словно вихрящийся – становятся совершенно пустыми.

Я три года возводила вокруг себя стену как раз для такого момента, и сейчас один его взгляд подрывает ее, словно динамит. Я никогда еще не чувствовала себя такой жалкой.

Полная решимости убраться от него побыстрее, я чуть ли не швыряю пакет на его стол.

Остаток урока проходит как в тумане, и я сильно корю себя, злюсь из-за того, что не прекратила это первой. После всего, что произошло между нами, именно сейчас он отгородился от меня, вместо того чтобы это сделала я сама.

Но перед самым звонком, когда мы уже начинаем собираться, миз Агилар хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание.

– Времени всегда не хватает, не так ли? – сетует она. – Но чтобы справиться с этой проблемой на следующем уроке, я сейчас назначу вам партнеров.

– Партнеров? – повторяет один из перевертышей-драконов. – Для чего?

– Для выполнения вашего задания по творчеству Китса, глупый. Сегодня я назначу каждому из вас партнера, и завтра, когда вы явитесь на урок, то сможете начать работу над вашими заданиями немедля.

Однако вместо того, чтобы руководствоваться списком, заранее составленным на основе близости или хотя бы в алфавитном порядке, как сделал бы нормальный учитель, она начинает оглядывать класс и соединять учеников в пары в соответствии с «флюидами, которые в настоящий момент исходят от них».

Не знаю, какие такие флюиды исходят от меня, и, если честно, мне совершенно на это наплевать. Теперь, когда прилив адреналина в моей крови, вызванный общением с криклерами, сошел на нет, боль становится все сильнее. А если добавить к этому странную хрень, только что произошедшую между мной и Джудом, неудивительно, что сейчас мне хочется поскорее уйти на следующий урок, чтобы после можно было сходить в общежитие и выпить несколько таблеток болеутоляющего.

Не говоря уже о том, чтобы принять горячий душ. Я отключаюсь от миз Агилар и провожу следующие несколько минут, грезя о горячей воде, но тут же напрягаюсь, когда она называет мое имя… и сразу вслед за ним имя Джуда.

О черт, нет.

## Глава 5. Лучше поздно, чем колдер

Миз Агилар продолжает разбивать учеников нашего класса на пары, пока каждый из нас не получает партнера или партнершу, совершенно не замечая того факта, что она только что взорвала мою жизнь к чертям.

Менее чем через минуту наконец звенит звонок. «Ты на верном пути. Не сворачивай с него».

О господи, тетя Клодия. Как раз вовремя.

Остальные ученики направляются к двери, но я задерживаюсь в классе. После того как все уходят, я подхожу к миз Агилар, которая выжидательно смотрит на меня.

– Тебе нет нужды благодарить меня, Клементина, – говорит она с заговорщицкой улыбкой.

– Э-э-э, что? – оторопело спрашиваю я.

– За то, что я поставила тебя в пару с Джудом. Я поняла, что между вами что-то есть.

– Между мною и Джудом ничего нет…

– О, полно, тебе не нужно это скрывать, я все понимаю, ведь у меня как-никак душа поэта.

– Я ничего не скрываю. Мы с Джудом испытываем друг к другу сильнейшую антипатию. – Во всяком случае, я чувствую, что от него исходят именно такие флюиды с тех самых пор, как он бросил меня без всякого предупреждения и без каких бы то ни было объяснений.

– О. – Похоже, она ошеломлена. – Ну, тогда вы, быть может, сможете использовать это время, чтобы наладить отношения, или, как говорят фермеры, починить изгороди.

Починить изгороди? Когда речь идет о Джуде Эбернети-Ли, починить изгороди вообще невозможно. Как это может быть, если он уничтожил и изгородь, и сам участок земли, на котором она была возведена, и сделал это давным-давно?

– Собственно говоря, я надеялась, что смогу поменять партнера.

– Поменять партнера? – Ее глаза округляются, она хлопает своими ресницами, блестящими от природы, как будто мысль о том, чтобы поменять состав образованных ею пар, никогда не приходила ей в голову. – О, я не думаю, что это очень хорошая идея.

– А по-моему, она очень даже хороша! – Я улыбаюсь ей своей самой обаятельной улыбкой или, по крайней мере, пытаюсь это сделать. Но, судя по тому, как она отшатывается, из-за того, что я сегодня пережила, у меня наверняка получилась не улыбка, а пугающая гримаса. – Поэтому я и заговорила об этом.

– Понятно, но я не могу поменять твоего партнера на партнера, которого я назначила кому-то еще, Клементина. Если я это сделаю, то поменять своих партнеров захотят все. И если я не пойду им навстречу, то меня обвинят в том, что я оказываю особую благосклонность дочери директрисы школы, а я не могу себе этого позволить. Я же только что поступила сюда на работу.

– Но вовсе не обязательно, чтобы об этом кто-то узнал!

– Я распределяла учеников на группы в присутствии всего класса, так что об этом узнают все. – Она качает головой. – Так что тебе придется просто сделать хорошую мину при плохой игре. К тому же, быть может, ты обнаружишь, что у вас двоих больше общего, чем ты думаешь. А теперь иди на следующий урок, не то опоздаешь.

Она поворачивается к своему компьютеру, давая мне понять, что разговор окончен. Я вяло прощаюсь с ней и, побежденная, выхожу из класса.

Я прихожу на свой последний урок сегодня – на занятие по управлению гневом, которое ведет Дэнсон-жлоб, – как раз в то мгновение, когда звенит подтверждающий звонок. И провожу тоскливый час, слушая, как он объясняет, какой мы отстой и как из нас никогда не выйдет ничего путного, если мы не научимся держать свои магические способности под контролем. Меня так и подмывает спросить, как кто-то из нас вообще может научиться контролировать свою магию, если едва новый ученик высаживается на этот чертов остров, как его магические способности блокируются и это продолжается до того самого момента, когда от здешней пристани отходит судно с выпускниками. Но сегодня мне не хватает куража, чтобы задать этот вопрос.

После урока я со всех ног несусь к лестнице. Сегодня во второй половине дня должен состояться Конклав Колдеров, и явиться на него в чем-то кроме парадной формы считается «совершенно неприемлемым». Хуже только опоздать на него, а также не явиться на него вообще. Но я уверена, что последнее допускается только в случае твоей смерти, хотя не исключено, что моя мать потребовала бы моего присутствия на этом собрании и тогда.

Когда я направляюсь в сторону общежитий, снова слышится раскат грома, но дождя, который, казалось, собирался весь день, все нет. Из-за этого жара и влажность усугубляются еще больше – сентябрь в Техасе – это сущий ад, – и к тому времени, когда я дохожу до высоченной ограды, отделяющей учебные корпуса от общежитий, моя форменная рубашка поло успевает прилипнуть к моей спине. Возведенные кузнецами-великанами, две ограды, опоясывающие весь остров и отделяющие учебные корпуса от общежитий, полностью лишают всех учеников Школы Колдер их магических способностей – это достигается с помощью заклятий, блокирующих использование магии и еще каких-то сверхъестественных технологий. Мы с Евой называем это системой бесчестья.

И эти драконовские правила относятся и ко мне.

Если бы я не расходилась во мнениях с моей матерью абсолютно во всем, то была бы зла на нее хотя бы из-за этого. Она росла, зная и используя свою магию, как и мои дяди и тети. Особое заклятие защищает их от действующей на острове блокировки магических способностей и взрослые, находящиеся на острове, могут использовать их в полной мере. Они даже обновляют это заклятие каждый год, когда его действие ослабевает. Но, когда речь идет обо мне и моих двоюродных братьях и сестрах, считается, что нам в этом плане доверять нельзя и доступ к нашим магическим способностям нам закрыт.

Именно по этой причине лекции этого жлоба Дэнсона и вызывают у меня чувство такой несправедливости и такую ярость. Я никогда не злоупотребляла своей магической силой, никогда не теряла контроля над ней – как я вообще могла бы это сделать, если я никогда, даже на секунду не имела понятия о том, что это такое – обладать такой силой?

Меня терзают боль и досада, когда я иду по изогнутой дорожке, ведущей к общежитиям. По обеим сторонам дорожки возвышаются расположенные без всякой системы вечнозеленые дубы, бросающие на нее причудливые зловещие тени. Свисающий с их ветвей испанский мох шелестит, неистово раскачиваясь на ветру. Проходя мимо них, я ускоряю шаг, от этих жутких звуков по моей спине бегут мурашки, пока наконец не сворачиваю на длинную центральную аллею, ведущую к «домикам», предназначенным для учеников двенадцатого выпускного класса.

Ученикам старшей школы с девятого по одиннадцатый класс приходится оставаться в том общежитии, которое когда-то было главным корпусом существовавшего здесь прежде курорта, а ученикам двенадцатого класса предоставлена привилегия жить в гостевых домиках, ныне обшарпанных и обветшалых. У этих маленьких бунгало, построенных в новоорлеанском стиле, есть парадные крылечки, противоураганные ставни и деревянная декоративная отделка, хотя пастельные краски, которыми они выкрашены, давно выцвели и порядком облупились.

В бунгало, которое занимаем мы с Евой, стекла на двух окнах треснули, и в нашей кладовке проживает семейство мышей, но, по крайней мере, кондиционер работает, так что мы не жалуемся. Это часть того «комфортного образа жизни», к которому мы якобы привыкли.

Ева еще не вернулась, так что, открыв дверь, я сразу же сбрасываю с себя свою отвратительно пропитанную потом форму и бегу в душ. У меня есть время только на то, чтобы быстро намылиться и промыть следы от укусов криклеров, так что роскошному расслабляющему душу, о котором я мечтаю, придется подождать. Затем я вытираюсь, закручиваю свои мокрые волосы в узел и беру свою парадную форму из корзины с брошенной как попало одеждой, стоящей внизу моего стенного гардероба.

Я надеваю белую блузку на пуговицах и юбку из красной шотландки, затем натягиваю носки и обуваюсь в черные лоферы, на которых настаивает моя мать, беру телефон, и теперь мне предстоит добежать до административного корпуса.

Конклав начинается через пять минут, но, к сожалению, если бежать трусцой, то дорога туда займет десять минут, так что мне приходится поднажать. До сих пор я опоздала один-единственный раз – и заработала наказание, состоящее в том, чтобы вплоть до окончания школы обихаживать криклеров. И мне совершенно не хочется прибавить к ним еще и более крупных чудовищ.

К тому моменту, как я добираюсь до зала заседаний на четвертом этаже административного корпуса, я обливаюсь потом – черт бы побрал эту влажность – и глотаю ртом воздух, но я прибыла сюда на десять секунд раньше назначенного времени, так что я считаю это победой. Во всяком случае, до того момента, пока мой телефон не звонит, когда я вхожу в зал и все двенадцать членов моей семьи, состоящей из трех поколений, не поворачиваются и не уставляются на меня с явным неодобрением.

## Глава 6. Газовый фонарь в конце туннеля

Мой телефон продолжает звонить в абсолютной тишине зала. Чтобы избавить себя от нового унижения от моей родни, я достаю его из кармана и отклоняю звонок. Это звонит моя подруга Серина, которая окончила школу в прошлом году и теперь живет в Фениксе, так что я быстро пишу ей сообщение, что сейчас у нас Конклав и, когда он завершится, я ей перезвоню. Затем я сажусь на свое место – третье слева на дальней стороне стола, как всегда.

– С твоей стороны весьма любезно присоединиться к нам, Клементина, – сухо говорит моя мать, подняв брови и поджав губы, накрашенные темно-красной помадой. – Возможно, в следующий раз ты позаботишься о том, чтобы твоя форма была чистой, прежде чем явиться сюда.

Она пристально смотрит на мою грудь, я перевожу взгляд туда же и вижу большое коричневое пятно над моей левой грудью. Должно быть, я достала эту форму из корзины для грязной одежды, а не для чистой.

Потому что такой уж сегодня день.

– Я бы предложила тебе чаю, – хихикает моя кузина Карлотта, – но, похоже, ты уже попила его. – В этом году она учится в десятом классе и ведет себя глупо и самодовольно.

– Не слушай их, золотце, – говорит моя бабушка со своим тягучим южным акцентом. – Хорошим парням нравятся девушки, которые не зацикливаются на своем внешнем виде.

– Не говори с милой-милой девочкой о парнях, Виола, – укоряет ее мой дед, взмахнув волосатой рукой. – Ты же знаешь, что она еще слишком молода для таких вещей.

– Да, Клод, – отвечает моя бабушка, одновременно подмигнув мне.

Я благодарно улыбаюсь им обоим – приятно знать, что кто-то поддерживает меня. Иногда я гадаю, была бы ситуация иной, если бы мой отец не уехал еще до моего рождения. Но он ушел, и моя мать поставила себе задачу наказать его, вымещая его косяки на мне – осознает она это или нет.

– Теперь, когда Клементина здесь, я объявляю этот Конклав открытым, – говорит мой дядя Кристофер, ударив деревянным молотком по столу с такой силой, что дребезжат все крошечные чашки, из которых по настоянию моей матери мы пьем чай. – Беатриса, пожалуйста, подайте чай.

Не проходит и нескольких секунд, как зал заполняют кухонные ведьмы, катящие тележки с чаем и угощениями к нему. Одна из них нагружена заварочными чайниками с чаем и принадлежностями к нему, другая – сэндвичами-канапе, а на третьей собраны разного рода коржики и затейливые пирожные.

Мы все сидим молча, пока все это в безупречном порядке не расставляется на любимой скатерти моей матери с цветочным узором.

Флавия, одна из самых молодых кухонных ведьм, улыбается и ставит передо мной тарелку, полную маленьких капкейков.

– Я приготовила для морковного торта твою любимую глазурь, Клементина, из сливочного сыра и ананасового сока, – шепчет она.

– Огромное тебе спасибо, – шепчу я в ответ с широкой улыбкой, при виде которой моя мамочка раздраженно хмурит брови

Я не обращаю на нее внимания.

Флавия просто проявляет любезность и доброту – что в Школе Колдер не очень-то ценится. Не говоря уже о том, что она готовит обалденный морковный торт.

Когда наконец для помпезного чаепития, которое семейство Колдер устраивает во второй половине дня по средам, все готово и все положили еду на свои тарелки, моя мать церемонно берет у дяди Кристофера деревянный молоток. Из пяти братьев и сестер, собравшихся за столом, она самая старшая. К этому своему старшинству она относится очень серьезно после того, как унаследовала его от их самой старшей сестры, когда та умерла незадолго до моего рождения… и никому: ни своим братьям и сестрам, ни их семьям не дает о нем забыть.

Хотя теперь деревянный молоток находится у нее, она не ударяет им по столу, поскольку считает, что это было бы бестактно. Вместо этого она просто держит его, ожидая, чтобы все за столом замолчали. Это занимает всего секунду – я не единственная в этом зале, которой приходилось терпеть бесконечные нотации мой матери или становиться жертвой ее дьявольских наказаний – хотя я все равно считаю, что обихаживание криклеров намного, намного лучше, чем наказание, которое она когда-то назначила моей кузине Каролине – в течение месяца чистить аквариум с чудовищными рыбами… причем чистить изнутри.

– Сегодня у нас плотная повестка дня, – начинает моя мать, – так что я бы хотела нарушить протокол и перейти к деловой части этого совещания до того, как мы закончим есть, если никто не возражает.

Никто не возражает – хотя моя любимая тетя Клодия, кажется, хочет возразить. Узел ярко-рыжих волос на ее затылке подрагивает то ли от возмущения, то ли от нервозности, но она так застенчива и замкнута, что мне трудно понять, в чем здесь дело.

Моя мать, дядя Кристофер и тетя Кармен определенно любят находиться на таких совещаниях в центре внимания, а дядя Картер большую часть времени старается переключить внимание на себя, но у него это не выходит. Это характерная черта мантикор, которой, похоже, не хватает только тете Клодии и мне. Все остальные борются за то, чтобы быть в центре внимания, как будто это единственное, что стоит между ними и неминуемой гибелью.

– Первые две недели занятий прошли исключительно хорошо, – нараспев произносит моя мать. – Новые правила движения по коридорам, установленные коридорными троллями, судя по всему, упорядочили передвижение учеников между уроками и, как мы и рассчитывали, предотвратили возникновение драк. За это время у нас не было травм.

– Вообще-то, – говорит тетя Клодия тихим голосом, более похожим на шепот, – в кабинете врачевания я имела дело с несколькими ранами и травмами от драк. Но они все были несерьезными, так что…

– Как я и говорила, у нас не было серьезных травм, – перебивает ее моя мать, с прищуром вперившись в свою сестру. – Что одно и то же.

Одного сердитого взгляда моей матери достаточно, чтобы тетя Клодия поняла, что эту битву ей не выиграть. Дядя Брандт протягивает руку, чтобы похлопать ее по колену, и она улыбается ему благодарной улыбкой.

– В Мексиканском заливе ожидается шторм, но нам ничего не грозит, – ухитряется вставить дядя Кристофер, даже без деревянного молотка. – Наши защитные заклятия должны выдержать, и, даже если этот шторм усилится еще больше, он должен обойти нас стороной.

– Мне надо поговорить с Вивиан и Викторией? – спрашивает тетя Кармен, при первом удобном случае встряв в разговор, как это с ней бывает всегда. – Попросить их наложить еще одно защитное заклятие?

Дядя Кристофер наматывает на палец свой темно-рыжий ус, обдумывая ее предложение.

– Полагаю, нам это не повредит. А как считаешь ты, Камилла?

Моя мать пожимает плечами.

– По-моему, в этом нет необходимости, но, если от этого тебе, Кармен, станет легче, то кто я такая, чтобы останавливать тебя?

– Тогда я скажу ведьмам позаботиться об этом, – тон тети Кармен почти так же холоден и натянут, как и тон моей матери. Моя мать и тетя Кармен, которая по возрасту к ней ближе всех прочих ее братьев и сестер, не любят друг друга.

Тетя Кармен несколько раз пыталась устроить переворот, чтобы самой занять место директрисы школы. Все ее попытки были тщетны, но они делали наши семейные Конклавы ужасно занятными.

– А как насчет, э-э-э… – тетя Клодия понижает голос, будто собираясь сообщить секрет. – Как насчет этой ситуации на… э-э-э… нижнем этаже?

– Ты хочешь сказать, в темнице? – поправляет ее моя бабушка, покачав головой. – По крайней мере, называй это место так, раз уж вы превратили его именно в это.

– Ситуация в подвале, – жестко изрекает дядя Картер, – находится под контролем.

– Я в этом не так уж уверена. Что-то почти выбралось из своей камеры, пока я была там сегодня. – Это вырывается у меня само собой прежде, чем я успеваю подумать. Все поворачиваются ко мне с таким видом, будто я какое-то особенно гадкое насекомое.

Я знаю, что мне не стоило ничего говорить и что я об этом пожалею, но такое подливание масла в огонь – это единственное, что делает эти Конклавы терпимыми.

– В подвале обеспечена полная безопасность, Клементина, – говорит мне моя мать, настолько сузив глаза, что, когда она обращает на меня свой взор, я вижу только щелки с полосками голубых радужек. – Ты должна прекратить делать ложные сообщения.

– Это не было ложным сообщением, – возражаю я и одновременно вызывающе пальцем снимаю с моего куска торта глазурь и слизываю ее. – Спроси дядю Картера.

Все молча переводят взгляды на моего дядю, который заливается краской.

– Это просто неправда. Наша безопасность находится на высшем уровне. Тебе не о чем беспокоиться, Камилла! – рявкает он, оскорбленно тряся своей козлиной бородкой.

Я подумываю о том, чтобы достать свой телефон и крупным планом заснять весь этот цирк, но это точно не стоит наказания в виде оставления в классе после уроков, которое я неминуемо получу.

Так что вместо этого я опускаю голову и откидываюсь на спинку своего кресла. На этот раз дядя Брандт похлопывает меня по плечу, и на секунду меня охватывает желание заплакать. Не из-за моей матери, а из-за того, что его улыбка так напоминает мне его дочь – мою кузину Каролину, которая погибла пару месяцев назад после того, как сбежала из самой жуткой тюрьмы в мире сверхъестественных существ.

Ее отправили туда, когда мы обе учились в девятом классе, и не проходит ни дня, чтобы я не скучала по ней. Но теперь, когда я знаю, что ее больше нет, моя тоска по ней стала еще острее.

Моя мать продолжает вести совещание согласно повестке дня, но после пары минут я перестаю ее слушать.

Наконец, когда я уже начинаю ощущать вкус свободы, она отдает деревянный молоток обратно дяде Кристоферу.

– Последний пункт нашей сегодняшней повестки дня имеет более выраженное отношение к нашей семье. – На его лице появляется гордая улыбка, как и на лице тети Люсинды, которая от воодушевления чуть ли не ерзает на своем кресле.

Напряжение длится всего несколько секунд, после чего дядя Кристофер объявляет:

– Я хочу, чтобы мы все воспользовались этим случаем и поздравили Каспиана с заблаговременным принятием в Салемский университет на престижную программу по изучению сверхъестественных явлений и существ.

Все за столом разражаются рукоплесканиями и радостными возгласами, а я просто сижу и чувствую себя так, будто меня только что столкнули с утеса.

## Глава 7. Как карты лягут

– Прими мои поздравления, Каспиан, – говорит ему тетя Кармен, приветственно подняв свою чашку с чаем.

– Это замечательная новость! – Дядя Картер вскакивает, опрокинув свое кресло в стремлении быть первым, кто похлопает Каспиана по спине.

Остальные быстро следуют его примеру, и вскоре мой двоюродный брат расцветает от всеобщего внимания и добрых пожеланий.

Я заставляю себя подойти к нему и обнять его. Ведь не его вина, что я не в себе. Как не его вина, что моя мать даже не смотрит на меня.

Она отказалась разрешить мне подать заявление о поступлении в университет.

Она заявила мне, что я не могу уехать – что никто из нас, представителей четвертого поколения нашей семьи, не может покинуть остров, чтобы поступить в университет.

Она даже спросила меня, почему я не могу, как Каспиан, быть счастливой, оставшись после окончания школы на острове – и возглавить школу, как нам и положено.

И что же, теперь я узнаю, что он подавал заявления о поступлении в университеты все это время? И что его родители поддерживали его в этом?

Когда я обнимаю Каспиана, во мне бушует гнев. Возможно, он немного придурковат, но я не виню его в том, что он нашел способ сбежать с этого острова и готов воспользоваться им.

Кого я виню, так это мою мать.

– Поздравляю! – говорю я моему кузену, когда он наконец отпускает меня.

Он улыбается мне, и его ярко-голубые глаза сияют на фоне медной кожи.

– Спасибо, Клементина. Мне не терпится узнать, в каких университетах приняли твои заявки о поступлении.

У меня падает сердце, потому что что я могу сказать?

Почему мы с Каспианом не говорили об учебе в университете раньше? Почему я просто доверяла моей матери, хотя знала, что она нередко вольно обращается с правдой. Я улыбаюсь натянутой улыбкой, пытаясь решить, что сказать, когда меня оттесняет Карлотта, чтобы тоже поздравить Каспиана.

Я пытаюсь успокоиться, пытаюсь сказать себе, что еще есть время отправить заявления в любые университеты, в которых я хотела бы учиться. Я не обязана оставаться здесь после того, как закончу школу. Я могу оставить это место в прошлом.

Ее власти надо мной скоро придет конец.

Эта мысль помогает мне досидеть до окончания Конклава. Она помогает мне выдержать до нелепости напыщенную речь Каспиана и высокомерное хвастовство дяди Кристофера. Это помогает мне даже вынести то, что моя мать по-прежнему отказывается встречаться со мной взглядом.

Но как только заседание заканчивается, я вскакиваю и мчусь к двери.

Я откровенно поговорю с моей матерью завтра. А сейчас мне необходимо просто убраться подальше от моей родни.

Меня зовет бабушка, но я продолжаю бежать прочь по коридору и не думаю возвращаться. Потому что, если я вернусь, то расплачусь. Слезы – это проявление эмоций, а любое проявление эмоций – это слабость. Моя мать презирает слабость. Поэтому, чтобы не разразиться слезами, я просто продолжаю бежать.

Когда я возвращаюсь в свой домик, мой телефон начинает вибрировать. Часть меня ожидает, что это моя мать, требующая, чтобы я вернулась и поговорила с ней, но нет, на этом фронте все спокойно. Это Серина.

Серина: Надеюсь, морковный торт Флавии сделал это более терпимым. Я хочу знать все детали.

Я: Он помог, но его было недостаточно, чтобы сделать это терпимым.

Серина: Я наконец собираюсь сделать это.

Я: Сделать что?

Серина: Сотворить свои первые чары.

Серина: Ночью будет полнолуние. Я собрала все необходимые ингредиенты и, когда стемнеет, очерчу вокруг себя круг, использую силу луны и начну.

Я посылаю ей поздравительную гифку.

Я: А что это будут за чары?

Серина: На удачу. Я все еще не нашла новую работу, а скоро мне надо будет внести арендную плату за жилье.

Я: Почему бы тебе просто не сотворить чары на материальное благополучие? Тогда тебе можно будет не торопиться с поисками работы.

Серина: Во всех книгах написано, что этого делать нельзя. Чары на материальное благополучие всегда выходят боком. Но завтра у меня собеседование, и я надеюсь, что удача поможет мне получить эту работу.

Я: У тебя все получится как с этими чарами, так и без них. Пришли мне изображение круга, который ты очертишь.

Серина: Обязательно пришлю. Пожелай мне удачи!

Я: Всегда <3.

Я подумываю о том, чтобы позвонить Серине и рассказать ей, что сделала моя мать, но, похоже, у нее сейчас такое приподнятое настроение, и мне не хочется портить его.

Светильник на крыльце зажигается, и на его свет сразу же слетаются мотыльки. Секунду спустя из-за двери высовывается голова Евы.

– Ты зайдешь? – спрашивает она. Затем вглядывается в мое лицо и говорит: – Что, конклав прошел плохо?

– Вообще все плохо, – отвечаю я и вхожу в дом.

Ева смотрит на «Нетфликс» сериал «Уэнздей», а на журнальном столике перед ней стоит наполовину съеденая вазочка с M&M’s.

– Похоже, не только у меня был тяжелый день.

– Парни – болваны, – отвечает она.

– Матери ничем не лучше. – Я плюхаюсь ничком на обитый голубым бархатом диван, занимающий большую часть нашей гостиной зоны, и утыкаюсь лицом в одну из ярко-лиловых подушек.

– И учителя английского языка и литературы тоже.

Она садится на край дивана, и через пару секунд я слышу, как она трясет над моим ухом вазочкой с M&M’s.

– От шоколада все сразу становится лучше.

– Я не уверена, что шоколад может решить мою проблему, – стону я. Но все же беру несколько конфет. – А что сделал Амари?

Она фыркает.

– Он изменил мне с русалкой.

– Вот козел!

– Нельзя сказать, что у нас с ним была настоящая любовь или что-то в этом духе, – говорит она, пожав плечами. – Но мне нравился этот здоровенный придурок.

Да, к сожалению, у этого человеколеопарда репутация любителя потрахаться.

– А как ты об этом узнала?

– Она была в нашем театре, где хвасталась своим подругам об их амурной связи и уверяла, что я о ней «понятия не имею». Ей было невдомек, что я нахожусь за кулисами, расписывая декорации. – Она набирает из вазочки горсть зеленых шоколадных конфет и одну за другой кладет их себе в рот. – Тогда на минуту мне ужасно захотелось, чтобы у меня был доступ к моей магической силе.

– Я могу наподдать ей за тебя, – предлагаю я. – Я понимаю, что это не то же самое, но это могло бы дать тебе какое-никакое моральное удовлетворение.

Ева снова пожимает плечами.

– Она того не стоит. Хотя мне хотелось двинуть Амари кулаком, когда я открыто высказала ему все и он попытался свалить вину за это на меня.

– На тебя? Почему?

– Потому что я «его не понимаю». И, очевидно, потому, что он думает не головой, а членом. – Она опять протягивает руку к вазочке с M&M’s и на сей раз начинает выбирать из него конфеты оранжевого цвета. – А теперь расскажи мне, что случилось у тебя.

– Каспиана приняли в Салемский университет.

– Что? Я думала, что вы не можете…

– Похоже, это правило относится только ко мне. А Каспиан может делать все что пожелает.

– Ничего себе. Это совсем не клево. – Она опять протягивает мне вазочку с конфетами. – И что на это сказала твоя мать?

– Ничего. Она не пожелала даже посмотреть на меня.

На лице Евы читается беспокойство.

– Но почему? Тебе надо поговорить с ней и…

– Агилар назначила мне в партнеры Джуда для работы над классным проектом, – перебиваю ее я.

У нее округляются глаза.

– Обалдеть. – Она встает с дивана.

– Куда ты?

– M&M’s тут не хватит. – Она открывает кладовую и воркует: – О, привет, Пискун! Я рада видеть, что с тобой все в порядке. Вчера нам тебя недоставало.

Я закатываю глаза.

– Поверить не могу, что ты дала имя мыши.

– Да ладно, мышам тоже нужна любовь.

Через пару секунд она возвращается с пакетом наших любимых картофельных чипсов с маринованным укропом.

– Где ты их достала? – спрашиваю я, жадно протягивая к пакету руки.

– У меня есть свои способы. Я хранила их на случай чрезвычайной ситуации, а это определенно чрезвычайная ситуация. – Она открывает пакет чипсов и отдает его мне. – Теперь давай, выкладывай все.

И я так и делаю, выложив ей все, что произошло сегодня на уроке английского языка и литературы и после него. Она молча выслушивает меня до конца.

– Поверить не могу, что она отказалась поменять тебе партнера, – говорит она, когда я наконец заканчиваю свой рассказ. – Ведь все знают, что тебя нельзя ставить в пару с Джудом.

– Я в такой жопе. – Я кладу в рот еще один чипс, и тут раздается стук в дверь. – Если это моя мать, скажи ей, что я умерла, – ерничаю я и накрываю голову мохнатым одеялом.

Мне нужно время, чтобы придумать, что я ей скажу. В данный момент мне кажется, что я вообще не смогу рассуждать рационально, помня обо всей ее лжи.

– Это не твоя мать, – говорит Ева, подойдя к двери, чтобы открыть ее.

Я поднимаю брови.

– Это что же, у тебя развилось рентгеновское зрение?

– Нет, но я вызвала подкрепление. – Она распахивает дверь, и я вижу, что на крыльце стоит Луис, в одной руке держа корейские маски для лица, а в другой – пузырек с ярко-зеленым лаком для ногтей.

– Зеленый? – спрашивает Ева, удивленно выгнув брови.

– Ты слыхала о таком понятии, как сексуальный красный? А это сексуальный зеленый, идеально подходящий для разрыва любовных отношений. – Он отдает пузырек с лаком ей, затем поворачивается ко мне: – Ты выглядишь ужасно. Расскажи мне все.

– Я не могу сделать это снова, – отвечаю я и засовываю в рот горсть чипсов, чтобы мне не пришлось говорить.

Он поворачивается к Еве.

– Ну и что натворил Джуд?

– Откуда ты знаешь, что речь идет о Джуде? – верещу я.

– Я тебя умоляю. – Он небрежно машет рукой. – В прошлый раз ты выглядела таким образом, когда я впервые попал на этот остров и этот парень только что разбил тебе сердце. У меня ушла целая вечность на то, чтобы привести тебя в нормальное состояние, так что скажи мне, что этот козел сделал на сей раз, чтобы я мог пойти и надрать ему задницу.

Я откладываю чипсы в сторону, чтобы не поддаться искушению съесть весь пакет. И мрачно говорю:

– На самом деле он никогда не разбивал мне сердце.

– О, я тебя умоляю. – Он картинно закатывает глаза. – Следующие полгода ты плакала каждый вечер прежде, чем тебе удавалось заснуть.

– Это потому, что я только что потеряла моих двух самых лучших друзей. Джуд бросил меня без всякой причины, а Каролина… – Я замолкаю, потому что сейчас мне не хочется говорить о ней.

Луис вздыхает и, сев на диван, обнимает меня.

– Я вовсе не хотел напоминать тебе о ней. Я просто хочу сказать, что теперь у тебя есть два новых лучших друга, которые, которые готовы надрать задницу Джуду Эбернети-Ли, если это необходимо. Верно, Ева?

– Я готова попытаться, – с сомнением в голосе соглашается она. – Но я не знаю, что из этого выйдет. Этот парень чертовски крут.

– Верно. – Луис на секунду задумывается, затем поднимает пакеты в своих руках. – А как насчет этих масок для кожи лица? Хорошо выглядеть – это наилучшая месть.

Я смеюсь, как он и хотел. Затем говорю:

– Только если я получу маску из арбуза.

– Что ж, ладно. – Я протягиваю руку за маской. Потому что Луис прав. У меня действительно есть двое новых лучших друзей, что здесь встречается нечасто. Хотя ни один из них не заменит мне Каролину, им и не надо этого делать. Потому что они и впрямь самые лучшие, просто оставаясь такими, какие есть.

И это даже до того, как Луис – чисто по-мужски – говорит:

– Я все равно считаю, что мы можем справиться с Джудом.

Ева задумывается.

– Возможно, если сначала мы брызнем на него из перцового баллончика.

Луис щелкает уголком рта.

– Или из баллончика со слезоточивым газом.

Я закатываю глаза, откидываюсь на спинку дивана, кладу голову ему на плечо, а ноги на журнальный столик как раз тогда, когда по телевизору начинается очередная серия «Уэнздей».

Завтрашний день будет ужасным, но это проблема, которую мне надо будет решить завтра. Потому что сегодня я буду просто общаться со своими друзьями, и мне этого более чем достаточно.

## Глава 8. Дождик, дождик, исчезни

– Ачто будет, если ты притворишься больной и не пойдешь кормить и поить криклеров? – спрашивает меня Луис, когда мы после обеда направляемся в темницу, потому что это точно не подвал, а темница. Он настоял на том, чтобы пойти туда со мной, потому что «вчера был тяжелый день».

И он прав.

– Должен сказать, что после того, что учинила твоя мать, на мой взгляд, это она должна заниматься этими тварями.

– И не говори, – соглашаюсь я. Сегодня утром я зашла в ее кабинет, чтобы поговорить с ней. Я рассудила, что смогу сделать это более спокойно до того, как мне придется в один и тот же день иметь дело с криклерами и Джудом, но она меня отшила. Сказала, что постарается найти время, чтобы «поболтать» со мной после занятий.

К тому же этот чертов шторм, начинавший подбираться к нам вчера, быстро приближается, а значит, сегодня настроение криклеров будут особенно злобным. Я немного опасаюсь, что в следующий час то, что происходило вчера, покажется мне цветочками.

– Думаю, тебе надо позволить мне пойти с тобой, – наверное, в четырнадцатый раз предлагает Луис, пока мы продолжаем идти по коридору. – Очевидно, что тебе нужна помощь.

– Да, но, если моя мать прознает, что ты помогаешь мне… – начинаю я, но Луис обрывает меня.

– Вообще-то, сам я ничего об этом никому не скажу, – говорит он, состроив мне рожу. – И вряд ли твоя мать в ближайшее время спустится туда. Так что никто об этом не узнает.

– Это пока кто-то из криклеров не откусит кусок твоей плоти.

Он закатывает глаза.

– Похоже, Клодия хорошо умеет хранить секреты.

– Ты действительно хочешь проверить эту теорию? – парирую я, достав телефон, чтобы включить фонарик. Прежде, чем активировать его, я опять пишу сообщение Серине, чтобы спросить, как сработали ее чары и как прошло собеседование. Я очень надеюсь, что она получит эту работу.

– Поверить не могу, что твой дядя не заменил лампочку. – Луис замолкает, когда я вдруг останавливаюсь как вкопанная. – Что случилось?

– Ничего. – У меня екает сердце, но я не обращаю на это внимания. Как не обращаю внимания на тот факт, что чем дальше мы идем по коридору, тем виднее становится странное сияние, исходящее из вестибюля в его конце.

– Вид у тебя не такой, будто ничего не случилось. – Он с тревогой смотрит на меня.

– Возможно, дело в приближающейся буре. Это пустяки.

Но тут из-за угла доносится тихий хриплый стон, и я останавливаюсь, как вкопанная.

– Что? – спрашивает Луис, остановившись рядом со мной. – Что ты увидела?

– Дело не в том, что я увидела, а в том, что я услышала. – Звук слышится снова, на этот раз тише и отчаяннее, и по моей школе бегут мурашки.

Что до Луиса, то его охватывает ужас.

– Я ничего не слышал. Неужели какая-то и этих тварей действительно выбралась наружу? – Он щурит глаза, оглядывая коридор с помощью своего притупленного, но по-прежнему острого волчьего зрения.

– Дело не в зверинце. – Я пытаюсь заставить мои ноги двигаться дальше, но у меня ничего не выходит.

Его глаза округляются, когда до него наконец доходит, почему он не слышит – и не видит – то, что слышу и вижу я.

– О черт.

Я смотрю на пол, вглядываюсь в трещины на цементе и заставляю себя собраться.

– Пошли, – говорю я ему.

– Пошли? – переспрашивает Луис, глядя на меня расширенными глазами. – Разве нам не нужен план? Мне совсем не хочется, чтобы они опять тебя искусали.

– Они меня не искусают. – Я делаю выдох. – И у меня есть план.

– В самом деле? – Он вскидывает брови.

– Становись передо мной и беги со всех ног. Мы доберемся до криклеров кружным путем и будем надеяться, что никто не последует за нами.

– И это все? Это и есть весь твой план? – восклицает он.

Я киваю.

– Да, это и есть весь мой план.

– Я имел в виду хороший план. – И все же он начинает отступать. – Ладно, скажи мне, когда надо будет бежать

Слышится еще один жуткий стон. И он раздается ближе.

Я делаю еще один глубокий вдох, прежде чем заставляю себя крикнуть:

– Беги!

Мы бежим назад по коридору, но за несколько футов до поворота я резко останавливаюсь, потому что из-за этого угла в коридор тоже просачивается какой-то странный зловещий свет.

– Почему мы остановились? – спрашивает Луис – Разве нам не надо…

– Нам надо добраться до лестницы. – Я хватаю его за предплечье и тяну назад.

– До лестницы? Но что же насчет криклеров?

– Им придется подождать. – Но, повернувшись во второй раз, я понимаю, что уже поздно.

– Что нам делать? – вопит Луис.

– Не знаю, – отвечаю я. Потому что, куда бы я ни повернулась, повсюду нас окружают призраки.

Сотни и сотни призраков.

## Глава 9. Пора убираться отсюда к чертовой матери

Призраки парят всего в нескольких футах от пола, и у всех них есть кое-что общее. Они все полупрозрачны, все испускают странный туманный свет, и от всех них исходит затхлый запах, похожий на запах старых пыльных книг.

В настоящий момент в вестибюле пахнет как в древней библиотеке, хотя он освещен так, будто в нем запускают фейерверки.

– Черт, сегодня их здесь много, – бормочу я. Я пытаюсь представить себе, как добраться сквозь них до лестницы, но сейчас их здесь такая уйма, что я понятия не имею, как можно пробраться мимо них, не пострадав.

Из-за долгой и не очень-то достославной истории Школы Колдер ей досталось в наследство множество призраков. Что доставляет мне очевидное неудобство, поскольку я могла видеть их всю мою жизнь.

Я не знаю, почему именно я могу видеть их, хотя больше никто из моей родни их не видит. И я понятия не имею, почему заклятье и магическая технология, которые блокируют мою магию мантикоры и мою способность менять обличье или производить яд, не забивают также и этот странный дар. Возможно, это вовсе и не дар, а проклятие судьбы, как будто я недостаточно проклята уже и потому, что родилась на этом чертовом острове.

Но что бы это ни было, я стою здесь и смотрю на толпы мертвецов.

Я делаю несколько осторожных шагов и тут же жалею об этом, потому что ко мне поворачиваются взгляды сотен молочно-белых глаз. Еще несколько секунд, и они все начинают медленно плыть ко мне, – что я воспринимаю как приглашение побыстрее смыться отсюда.

Я пускаюсь бежать вместе с Луисом, ухитряюсь обойти стороной пару дам в платьях с громадными кринолинами и катящуюся голову и даже дирижера, размахивающего своей палочкой, руководя оркестром, игры которого ни я, ни Луис не можем слышать.

Меня наполняет уверенность в своих силах – возможно, меня в самом деле никто не остановит и мне все-таки удастся добраться до конца, – но тут откуда ни возьмись передо мною возникает препятствие. У меня есть только одно мгновение, чтобы определить, что это девушка-подросток с распущенными волосами до талии и пирсингом в носовой перегородке, – и вот я уже бегу прямо сквозь нее.

Меня пронзает боль, сотрясая мои внутренности так, что мне кажется, будто я вот-вот взорвусь, будто сами молекулы, из которых состоит мое тело, вращаются все быстрее и быстрее и отталкиваются друг от друга, прежде чем атаковать мою кожу изнутри. Я сжимаю зубы, чтобы подавить инстинктивный стон и спотыкаюсь. Луис пытается подхватить меня, но его рука только скользит по моему плечу, и я падаю ничком. Что это было? Это было непохоже на призрак – во всяком случае, ни на один из тех призраков, с которыми я соприкасалась прежде.

Луис помогает мне подняться, но я успеваю сделать не более пары шагов, прежде чем сталкиваюсь нос к носу с Финнеганом, одним из тех призраков, с которыми я знакома дольше всего.

– Клементина, – его низкий скрипучий голос наполняет коридор вместе со звоном его ручных кандалов. Он тяжело движется ко мне сквозь мглу, волоча левую ногу, и один его глаз свисает на щеку из глазницы на тонкой едва различимой серебристой жилке.

И тут краем глаза я различаю что-то красное.

Я поворачиваю голову, пытаясь понять, кто из других учеников мог так сглупить, чтобы рискнуть появиться здесь без веской причины. Но прежде чем я успеваю разобрать, кто это, Финнеган простирает ко мне руки и возвращает меня к в жуткую реальность.

– Клементина, пожалуйста, – бормочет он, и его вывихнутая челюсть щелкает, пока он полупрозрачной рукой пытается коснуться моего плеча, но я уворачиваюсь и пускаюсь бежать прочь.

– Я не могу помочь тебе, Финнеган, – говорю я ему, но он, как всегда, не может услышать меня.

Я не замедляю свой бег, а продолжаю со всех ног мчаться к лестнице. Что-то мелькает справа от меня, и я отшатываюсь, чтобы не столкнуться с этим.

Это срабатывает, и мне удается уклониться от группы призраков, одетых в шорты и купальники… лишь для того, чтобы столкнуться с чем-то, материализовавшемся прямо передо мной.

Это существо огромно – оно одето во что-то, пугающе похожее на скафандр астронавта, – такое же мерцающее, как то, что окутывало девушку-подростка с пирсингом. Это не имеет ничего общего с туманной мглой, из которой состоят обычные призраки, но еще до того, как я успеваю подивиться этому, моя голова врезается в то, что очень напоминает тысячи осколков стекла.

Они втыкаются в мою кожу, мою плоть, мои кости, мое сердце, разрезают меня на клочки, так что я не могу дышать, не могу стоять, не могу думать.

Я истошно кричу, начинаю падать, и вытягиваю вперед руки в попытке удержаться на ногах. Из этого ничего не выходит, и я, шатаясь и спотыкаясь, делаю еще несколько шагов, после чего валюсь на колени.

За мной Луис вопит:

– Вставай, Клементина! – и, схватив мою руку выше локтя, тянет меня кверху.

Духи надвигаются на меня со всех сторон – как обычные, так и странно мерцающие, – и я ничего не могу с этим сделать.

Луис становится передо мной, пытаясь по мере сил защитить меня от того, от чего защитить невозможно. Он даже поднимает кулаки, будто готовясь к драке, хотя я понятия не имею, как он, по его мнению, может защитить меня от полчищ призраков, которых он даже не видит.

Я пытаюсь встать, но тут сзади в мое плечо врезается чья-то призрачная грудь, и в мою кожу словно вонзается тысяча иголок. Другой призрак хватает меня за предплечье, словно полосуя его сотнями, холодных как лед, бритв.

Я, спотыкаясь, бросаюсь прочь в отчаянной попытке избавиться от всей этой боли… но лишь для того, чтобы столкнуться с еще одним мерцающим.

И не взрослым, а с мальчиком лет трех или четырех в пижаме с изображениями драконов, держащим в руке большое зеркало.

– Обними меня! – плачет он, и его маленькие пальчики вцепляются в мое бедро. Боль так остра, что мне кажется, она прожигает мои кожу и плоть до самых костей.

Я инстинктивно отшатываюсь, но по его маленькому личику текут слезы. Ему никак не больше трех или четырех лет, и, какую боль он бы мне ни причинял, я не могу оставить его в таком состоянии.

Поэтому я опускаюсь на корточки, так что наши лица оказываются на одном уровне, не обращая внимания на удивленное восклицание Луиса:

– Клементина, что ты делаешь?

Я знаю, что малыш не может слышать меня, не может чувствовать меня, но все равно вытягиваю палец, чтобы вытереть его слезы. И эта жуткая жгучая боль распространяется и на мои пальцы, и на мою ладонь.

В ответ он обнимает меня и начинает рыдать еще надрывнее, уткнувшись личиком в мою шею. Я не чувствую его веса в своих объятиях, но от соприкосновения с ним меня все равно затапливает боль, втекает в меня со всех сторон. Но я все равно не отпускаю его – как я могу его отпустить, если его больше некому обнять?

– Что случилось? Что с тобой? – инстинктивно спрашиваю я, хотя и знаю, что он мне не ответит.

Но он качает головой, так что по моему телу расходятся новые волны боли, и скулит:

– Я не люблю змей.

– Я тоже, – отвечаю я и содрогаюсь. Но тут до меня доходит, что он не просто разговаривает со мной, а отвечает мне.

А значит, он может слышать меня, хотя прежде ни один из духов не мог этого сделать.

У меня есть только одна секунда, чтобы удивиться тому, как такое возможно, прежде чем он спрашивает:

– А почему ты их не любишь? – Его заплаканные глаза широко раскрыты, а маленькие ладошки обжигают мои щеки.

– Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе, меня укусила змея, и с тех пор я никогда к ним не подходила.

Он кивает, как будто, по его мнению, это логично, и шепчет:

– Тогда тебе надо бежать.

## Глава 10. Град из зубов

Я не могу поверить, что он и впрямь мне отвечает, но тут до меня доходит смысл его слов, и во мне начинает нарастать холодный ужас.

– Что ты имеешь в виду? Что…

Я резко замолкаю, поскольку по коридору вдруг разносится грохот, за которым следует громкий леденящий кровь рев. И совсем не приглушенный.

– Что за черт? – спрашивает Луис, и в его округлившихся серебристых глазах появляется ужас.

Прежде чем я успеваю ответить, в нашем поле зрения появляется огромная тень, от вида которой мы оба теряем дар речи. Это чудовище не похоже ни на что из того, что я когда-либо видела или о чем слышала. Его неестественно большое тело, напоминающее волчье, заканчивается змеиной головой, усеянной горящими янтарными глазами. На месте его верхних конечностей, шипя, извиваются змеи, готовые атаковать, а когда оно открывает пасть, становится видно, что его нёбо, десны и язык усеяны громадными зубами, напоминающими ножи.

Оно издает низкий грозный рык, и я с ужасом вижу, как все эти зубы со стуком падают на пол, по дороге раня нас. И, к нашему ужасу, на их месте тут же вырастают новые.

– Беги, Клементина! – вопит Луис, пятясь. Но я уже сдвинулась с места, охваченная леденящим страхом, и мы оба со всех ног мчимся к лестнице, находящейся в конце коридора.

К черту криклеров. К черту призраков.

Потому что, похоже, дядя Картер не очень-то старался починить этот замок. Потому что чудовище, преследующее нас, будто вышло из моих самых худших кошмаров. И сейчас все его многочисленные горящие глаза устремлены на нас.

Мне слишком страшно, чтобы оглядываться, но жуткий стук падающих на пол зубов становится все ближе. Да сколько же раз за день одно существо может терять и тут же восстанавливать все свои зубы?

Я ускоряю свой бег, но оказывается, что моя скорость все же недостаточна. Что-то впивается в мое плечо, и вся моя рука немеет, и ее начинает странно покалывать. Я оглядываюсь и как раз вовремя, чтобы увидеть, как одна из дюжины змей, составляющих «руки» чудовища, подается назад после того, как укусила меня – и как к броску готовится еще одна из них.

– Что это такое, черт побери? – кричит мне Луис. – Это чудовище словно вышло из фильма ужасов!

Я бегу так быстро, как только могу, так что мне не хватает дыхания, чтобы ответить ему. На бегу я отклоняюсь влево, чтобы избежать новой змеиной атаки, но из этого ничего не выходит – эти чертовы змеи слишком длинны. Еще одна из них вонзает зубы в мою поясницу. Я резко поворачиваюсь вправо, чтобы избавиться от нее и продолжаю бежать.

Грохот, сопровождающий каждый шаг этого существа, говорит о том, что, хотя оно и смогло вырваться из своей клетки, ему не удалось избавиться от цепи, которой оно было приковано к стене подвала. Но, похоже, эта самая цепь так длинна, что оно сможет достичь конца коридора. Да, со стороны дяди Картера, это было просто суперское решение.

– Беги быстрее! – кричу я Луису, и тут одна из змей кусает его за лодыжку и валит на пол. Он, дернув ногой, умудряется освободиться и мчится дальше.

Одна из змеиных рук нацеливается в мою голову, я уворачиваюсь, но в это мгновение у чудовища снова выпадают все зубы, я пытаюсь заслониться от них, но тщетно, они, словно кинжалы, полосуют мою кожу.

Луис хватает меня за руку и рывком выдергивает из опасной зоны.

Я бросаю на него благодарный взгляд и кричу:

– Быстрее! Быстрее!

Чудовище опять издает рев и теперь нацеливается уже не на меня, а на моего лучшего друга. Его длинные пальцы-змеи обертываются вокруг предплечья Луиса.

Луис мгновенно поворачивается и испускает долгий низкий рык, пожалуй, самый грозный, который я когда-либо от него слышала. Должно быть, чудовище также находит его ужасающим, поскольку на мгновение оно отшатывается и только после этого рычит в ответ.

Но Луису хватает этого мгновения, чтобы освободиться, и мы, сделав еще одно усилие, наконец добегаем до лестницы. Мы даже успеваем добраться до ее второй ступеньки, когда чудовище хватает меня снова. Оно оборачивает своих змей вокруг моей талии и начинает тянуть меня назад.

В моем горле застревает крик, я отчаянно пытаюсь высвободиться из его хватки, но теперь оно держит меня крепко и не желает отпускать.

Луис становится на следующую ступеньку и тщится оторвать змей от моей талии, хватая двух из них. Но всякий раз на их место приходят две другие, так что это сизифов труд.

– Уходи! – говорю я ему, когда чудовище вновь открывает свою пасть и обнажает зубы. – Выбирайся отсюда.

– Ну нет! – Мои слова явно оскорбили его.

Но теперь я слишком занята попытками освободиться, чтобы это заботило меня. В отчаянии, охваченная ужасом, с неистово колотящимся сердцем я делаю то единственное, что могу придумать. Подняв левую ногу, я бью ею назад так сильно, как только могу.

Пусть я и лишена моих магических способностей, но, будучи мантикорой, я обладаю немалой физической силой, и, когда мой каблук врезается в колено этой твари, раздается тошнотворный хруст. Чудовище в ярости ревет, раскачиваясь из стороны в сторону, и змеи, жалко шипя, отпускают мою талию, но их клыки в нескольких местах пропарывают мою кожу.

– Скорее! – кричит Луис.

Я бегу вверх по ступенькам так быстро, будто от этого зависит моя жизнь – потому что, скорее всего, так оно и есть.

Чудовище за нашими спинами уже пришло в себя. Оно тянет к нам свои змеиные руки, но дальше ему не дает продвинуться цепь.

Оно жутко шипит, ревет, но я не оборачиваюсь. Мы с Луисом взбегаем по лестнице, добираемся до самого верха и чуть не падаем от изнеможения, когда вбегаем в коридор и за нами закрываются двери.

Мы даже не успеваем перевести дыхание, когда появляется Роман, коридорный тролль с блокнотом учета дисциплинарных взысканий.

– Клементина, тебе же известно, что бегать по лестнице не положено. Это твое второе нарушение за эту неделю. Мне придется написать на вас докладную.

– Ты это серьезно? – возмущенно рявкает Луис.

Тролль только неодобрительно цокает языком и, вырвав из своего блокнота два листка с письменным замечанием о проступке, вручает их нам.

– Хорошего остатка дня, – говорит он нам. – И остановите это ваше кровотечение. Вам же известно, что это идет вразрез с правилами безопасности учащихся, а мне совсем не хочется подавать на вас еще одну докладную.

Когда он поворачивается и, топая, уходит по коридору прочь, все здание вдруг сотрясает оглушительный раскат грома. Роман громко взвизгивает, подпрыгнув фута на три, и роняет свой блокнот.

– Если он так пугается от обыкновенного грома, – ерничает Луис, – то мне бы совсем не хотелось бы увидеть, что бы он сделал, если бы эта тварь добралась до верха лестницы.

– Вероятно, он бы обделался.

Мы оба смеемся, потому что только это нам и остается – либо смеяться, либо плакать. А я ни за что не появлюсь перед Джудом с красными заплаканными глазами.

## Глава 11. Как пишется «катастрофа»

После того как мы с Луисом берем себя в руки, что занимает несколько минут, я отправляю сообщение дяде Картеру. На сей раз я пишу ему, что, если я погибну, то ему придется держать ответ перед моей матерью, так что пусть он все-таки починит этот чертов замок.

Удивительно, как спасение от грозившей смерти помогает тебе твердо стоять на своем.

# Примечания

1

Имя «Клементина» – отсылка к цитрусу клементин, гибриду мандарина и апельсина-королька.

2

Кофе с молоком (исп.).

3

В ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии – особая разновидность фей, предвещающих смерть. Издают пронзительные вопли, предвещающие смерть кого-то из членов рода.

4

Джон Китс (1795–1821) – выдающийся английский поэт, самый молодой из поэтов-романтиков второго поколения, включающего в себя также Байрона и Шелли.

5

«Ода к греческой вазе», перевод В. А. Комаровского «Напевы слушать сладко, но мечтать о них милей».

6

«Ода греческой урне», перевод Льва Шарапаева «Мелодии сладки, но слаще те, которые неслышны».