Николай Сироткин
Последняя афёра

Глава 1. Петербург, 16 августа 1798 года (четверг).

Ростопчин стоял возле окна своего нового кабинета и смотрел, как по стеклу стекают струйки дождя. Прошла уже неделя, как он вернулся в столицу, получил звание генерал-лейтенанта и приступил к работе в военном департаменте. Кто хлопотал о его возвращении ко двору, Федора Васильевича не интересовало, поскольку он понимал, что сделано это было не по велению сердца, а за приличную мзду. Взяточников и казнокрадов он ненавидел, а лицемеров презирал. Он хорошо помнил, как при живой еще императрице, лежавшей в соседней комнате на смертном одре, пресмыкались и лебезили перед будущим императором те, кто еще недавно откровенно третировал его. От этих невеселых мыслей Ростопчина отвлек осторожный стук в дверь.

– Ваше превосходительство, к вам помощник смотрителя Эрмитажа (1), господин Зарубин. – Доложил, стоявший в дверях по стойке смирно адъютант.

– Пусть войдет. – Ростопчин развернулся и направился навстречу гостю.

Николай Павлович Зарубин был его старым приятелем, еще по службе в Преображенском полку. В войне со Швецией он был ранен в ногу и после излечения его перевели на службу в Кригс-комиссариат (2). После смерти императрицы Зарубин попал под сокращение, а деваться ему было некуда. Родители давно умерли, а имение (старый полуразвалившийся дом с небольшим участком земли) продали за долги. Только связи Ростопчина позволили ему остаться в Петербурге в должности одного из помощников смотрителя Эрмитажа, а если точнее, то просто кладовщика.

– Здравствуй Николай! – Ростопчин крепко пожал протянутую другом руку. – Проходи, садись. Чай или кофе?

– Нет, Федор, ничего не хочу. – Зарубин прихрамывая, подошел к креслу и тяжело вздыхая, уселся. – Тут такие дела, что не только аппетит потеряешь, но и голову.

– Ты меня пугаешь, Николай! – Ростопчин вернулся на свое место. – Украли картины?

– Можно сказать и так. Ты в курсе, что император купил в Амстердаме коллекцию картин для строящегося Михайловского замка?

– Что-то слышал, но особо не вникал, поскольку меня это не касается.

– В июне посланник Колычёв (3) сообщил, что на продажу выставлена коллекция из восьмидесяти картин «малых голландцев»(4). Стоимость коллекции тридцать тысяч золотых дукатов (5).

– Какие-то астрономические суммы?

– А что ты хотел? Этим картинам сто пятьдесят лет, а то и больше. Если покупать в розницу, то обойдется еще дороже. Император решил приобрести коллекцию и отправил в Амстердам знатока живописи Корсакова. Тот осмотрел коллекцию и дал заключение, что картины подлинные. Их оплатили и доставили в Петербург.

– Ну, слава богу, я уж подумал, что опять затонули, как предыдущая коллекция Екатерины.

В 1771 году возле берегов Финляндии в шторм затонула двухмачтовая шхуна «Фрау Мария», перевозившая закупленные императрицей картины голландских художников XVII века. Тогда на дно Финского залива ушли около тридцати бесценных полотен Хендрика ван Балена (6), Яна ван Гойена (7), Адриана ван де Велде (8), и Герарда Доу (9).

– Погоди радоваться. Картины маленького формата, написаны на дубовых досках, поэтому все разместилось в двух больших деревянных ящиках. Сразу после разгрузки ящики доставили к нам в Эрмитаж. Корсаков мельком заглянул ко мне, распорядился заняться измерениями картин для изготовления рам и уехал. Вот я сегодня с утра пораньше открыл ящики, а там оказалось совсем не то, что покупали!

– Опять «мазня», вроде той, что Екатерине прислали из Италии?

В 1779 году один из итальянских корреспондентов Екатерины II сообщил ей, что имеется прекрасная возможность приобрести по сходной цене превосходные картины Рафаэля (10), Леонардо да Винчи (11), Корреджо (12) и других великих мастеров. Не проверив информацию, императрица приказала купить картины и привести их в Петербург. Такая доверчивость дорого обошлась российскому бюджету, поскольку вместо картин прислали даже не искусные подделки, а откровенную мазню.

– Нет, на этот раз, на мой взгляд, картины приличные, но это не наш заказ.

– Нам прислали не наш заказ?

– Нам прислали подделки!

– Извини, Николай, но ты не специалист, чтобы решать такие вопросы.

– Ты прав, Федор. – Согласился Зарубин. – В живописи я ничего не понимаю, но за два прошедших года я кое-что все-таки узнал. Картины «малых голландцев», а их у нас в Эрмитаже достаточно, выглядят несколько иначе. Каждая картина индивидуальна, это видно даже не специалисту. Те картины, что нам прислали, внешне смотрятся довольно прилично, вот только доски, на которых они написаны, похожи как близнецы. Сюжеты разные, размеры разные, но обратная сторона у всех картин одинаковая. Такого не должно быть, это продукт массового производства.

– То, что в Европе за гроши можно купить копии известных картин это не секрет, наверняка там все поставлено на поток.

– И что с того? Думаешь, мне от этого легче? Представь, что будет, когда узнает император!

– Кому еще, кроме тебя известно о подделках?

– Пока никому, я тебе первому рассказал.

– Корсаков уже видел, что он привез?

– Корсаков – птица вольная, он на службе не состоит. Когда захочет, тогда и приедет, а отвечать и выкручиваться, придется мне. Ты прекрасно знаешь, что такое, попасть императору под горячую руку.

– Кто сейчас руководит Эрмитажем?

– В том то и дело, что никто! С тех пор, как два года назад уволили итальянца Мартинелли (13), никого не назначили. Там сейчас только обслуживающий персонал.

– Хорошо. Я постараюсь найти Корсакова, переговорю с ним и сразу к тебе в Эрмитаж. Никуда не уходи, жди меня.

– Спасибо Федор, я буду ждать.

Ростопчин приказал подать экипаж и отправился на квартиру к Михаилу Николаевичу Корсакову – младшему сыну известного промышленника, который проживал в собственном доме на Невском проспекте. Будучи состоятельным человеком, Корсаков, мог позволить себе не служить и все свое свободное время посвящать любимому делу – живописи. В молодости он брал уроки рисования, но особыми талантами отмечен не был и художником не стал. Эта неудача не сильно расстроила его, страсть к картинам даже возросла, а увлечение стало смыслом жизни. Его коллекция картин была одной из лучших в России.

Недобрые предчувствия зашевелились в душе Ростопчина, когда он увидел с десяток экипажей стоявших возле дома Корсакова. Ростопчин вышел из кареты и обратился к проходившему мимо слуге:

– Что здесь произошло?

– Хозяина убили вчера вечером, Михаила Николаевича Корсакова.

Ростопчин понял, что в подобной ситуации его визит будет не совсем уместным и, забравшись обратно в карету, приказал кучеру ехать в резиденцию обер-полицмейстера. Самого Лисаневича (14) на месте не оказалось, зато в коридоре Ростопчин столкнулся с приставом по уголовным делам Кондратьевым.

– Корсаков Михаил Николаевич был убит вчера вечером возле своего дома. – Четко по-военному доложил пристав. – Поздно вечером он подъехал к дому на извозчике, расплатился и как только вошел в калитку получил удар ножом в спину. По заключению врача, осматривавшего труп, смерть наступила мгновенно. Орудие убийства, судя по входному отверстию нож с узким лезвием, скорее всего стилет. Удар нанесен профессионально, убитый даже не успел крикнуть. Там к дому от проезжей части идет липовая аллея, вот за одним из деревьев его и поджидали.

Поблагодарив пристава, Ростопчин вышел на улицу. Решив не светиться и не привлекать внимания к своей персоне, он отпустил карету, нанял извозчика и поехал к директору Императорской Академии художеств Ивану Акимовичу Акимову (15).

Акимов не отличался каким-то высоким художественным дарованием, его картины, по мнению многих, были скучны, а краски тусклы, зато он был талантливым преподавателем, большим любителем живописи и самое главное, хорошо в ней разбирался. Ростопчину повезло застать Акимова на рабочем месте.

– Федор Васильевич, какими судьбами? – Встретивший Ростопчина директор Академии художеств пожал протянутую гостем руку и проводил гостя к полыхающему камину. – Что предпочитаете: водка, коньяк, виски?

– Коньяк, если вас не затруднит, Иван Акимович. – Ростопчин устроился в кресле, протягивая руки к огню. – Сегодня ужасно холодно и сыро.

Акимов принес бутылку два бокала и тарелку с нарезанными дольками лимона. Разлив коньяк он сел в соседнее кресло. Минут пять они, молча, наслаждались ароматным напитком, думая каждый о своем. Наконец, Ростопчин, поняв, что пауза слишком затянулась, отставив бокал в сторону, спросил:

– Иван Акимович, вы знали, что император покупал коллекцию картин в Амстердаме?

– Да, Федор Васильевич, я знал об этом. Именно я рекомендовал ему Корсакова, как ведущего специалиста по «малым голландцам». Вчера, сразу после разгрузки коллекции Михаил Николаевич навестил меня и был в восторге от покупки. По его словам, там собраны шедевры малоизвестных мастеров XVII века. Лично на меня эти картины не производят впечатления. На мой взгляд, примитивные жанровые сценки из жизни простых людей достойны украшать, лишь жилища бюргеров или купцов, но никак не людей высшего света.

Последние слова директора Академии оставили неприятный осадок на душе у Ростопчина, поскольку сам Акимов был сыном наборщика Сенатской типографии. «Быстро же ты забыл свои корни» – едко заметил про себя Федор Васильевич. Внешне, однако, он оставался абсолютно невозмутимым, поскольку за долгое время пребывания при дворе, особенно во времена предыдущего царствования, научился держать себя в руках.

– Я не знаток живописи, Иван Акимович. – Произнес он спокойным голосом. – Поэтому не могу судить о таких вещах.

– Тогда почему вас заинтересовали эти картины, Федор Васильевич? Вам нужно к Корсакову, а не ко мне, вот он ответит на все ваши вопросы.

– Извините, что принес вам скорбную весть, Иван Акимович, но Корсаков был убит вчера вечером.

– Бог мой! – Акимов в ужасе поднес руку к лицу. – Такой прекрасный человек, тихий спокойный, никогда голоса не повысит. Ограбление?

– Пока непонятно, следствие только началось.

– Но у Михаила Николаевича не было, да и не могло быть врагов, он очень доброжелательный человек, как принято говорить, даже мухи не обидит.

– Не исключаю того, что здесь замешаны эти картины.

– Но ведь картины доставили в Эрмитаж, Корсаков сам мне это сказал.

– Должен вас еще раз огорчить, дорогой Иван Акимович, картины действительно доставили в Эрмитаж, но в ящиках оказалось совсем не то, что покупали. Во всяком случае, мне доложили именно так. Я не специалист, поэтому приехал за вами. Нужно хотя бы в общих чертах понять, что нам всучили на этот раз.

– Конечно, конечно, дорогой Федор Васильевич, я сейчас быстро оденусь. Сам только что вернулся с фабрики, так что карета к нашим услугам, доберемся быстро.

Иван Акимович Акимов, кроме того, что возглавлял Академию художеств, был еще и директором Императорской Шпалерной мануфактуры, что доставляло ему в последнее время немало хлопот в связи со строительством Михайловского замка.

Дорога заняла не более пятнадцати минут и карета под равномерный перестук колес и цоканье копыт остановилась возле здания Эрмитажа. Зарубин поджидал Ростопчина, нервно расхаживая туда-сюда.

– Наконец-то, Федор, я уже не знал, что и думать. – Зарубин, слегка хромая подошел к карете и тут увидел вылезающего вслед за Ростопчиным Акимова. – А где Корсаков?

– Дело осложняется, Николай. Корсакова убили вчера вечером, поэтому я и задержался. Вместо него картины любезно согласился осмотреть Иван Акимович.

Зарубин поздоровался с Акимовым и, поднявшись по ступенькам, они прошли в здание дворца.

– Картины в комнате на втором этаже, там сухо и достаточно светло. Я открыл только один ящик , и достал всего с десяток картин. – Объяснял Зарубин, пока они понимались. – На мой взгляд, это явные подделки.

Больше двух часов Акимов осматривал картины, что-то тихонько бормоча себе под нос и сокрушенно качая головой. По его указанию Зарубин открыл и второй ящик. Количество картин совпало, а вот с размерами и названиями предстояло еще разбираться.

– Вы хотите слышать мое мнение, Федор Васильевич?

– Именно за этим я вас сюда и привез, Иван Акимович.

– Николай Павлович прав, это подделки. Картины написаны недавно, но искусственно состарены. Обратите внимание на покрывающую картины «паутинку». Кракелюры – сеть мелких трещинок лакокрасочного слоя.

– Это свойственно всем старым картинам. – Возразил Ростопчин.

–Верное замечание, Федор Васильевич! – Поддержал его Акимов. – Однако лак на этих картинах свежий и цвета красок сочные.

– Могли удалить старый лак и заново покрыть картины.

– Такое возможно, но не в нашем случае. – Акимов взял ближайшую картину и подал Ростопчину. – Тогда мы имели бы гладкое покрытие, а у нас трещины красочного и лакового слоя совпадают. Кроме того, при написании картин использованы современные красители – берлинская лазурь и цинковые белила, которых в XVII веке не было. Конечно, вы можете собрать консилиум экспертов, но, на мой взгляд, в этом нет необходимости. Это подделки, уважаемый Федор Васильевич. Добротные, но подделки, которым цена – «за пучок пятачок в базарный день». Вы будете сверять картины со списком?

– А зачем? – Возразил Ростопчин, – После вашего заключения эта работа вообще не имеет смысла. Корсаков мог ошибиться и принять эти картины за оригиналы?

– Нет, Федор Васильевич, это исключено. Типичная работа, рассчитанная на непритязательных путешественников, правда, довольно высокого качества. Картины даже специально состарили, однако, это всего лишь жалкие копии.

– Вы исключаете, что эти картины были специально написаны для того, чтобы ввести нас в заблуждение?

– Абсолютно, художник даже не пытался подделывать технику каждого мастера, да и типовые доски говорят об этом же. Эта коллекция может обмануть лишь дилетанта. Мое мнение, что эти картины написаны в одной мастерской именно для продажи, как сувениры.

– Значит, ошибку вы исключаете?

– Такой специалист как Корсаков не мог совершить подобную ошибку.

– А если это не ошибка?

– Этот вариант я даже не рассматривал. – Акимов на некоторое время задумался. – Чужая душа потемки, поэтому не опровергать, не подтверждать эту версию не берусь. Ведь откуда-то взялись эти подделки?

– И именно Корсаков привез их в Петербург. – Добавил Ростопчин. – Он вчера рассказывал вам, как проходила передача картин?

– Только в общих чертах. По его словам, все происходило в российском посольстве в присутствии посланника Колычёва и его секретаря.

– Оплата производилась после осмотра?

– Этот вопрос мы не обсуждали, поэтому ничего не могу сказать.

– Иван Акимович, вы когда-нибудь видели коллекцию картин Корсакова?

– Конечно, и даже не один раз.

– Он сбирал картины «малых голландцев»?

– Естественно. В его собрании произведения не слишком известных художников XVII века, таких как Корнелиус Дейстер (16), Паулюс Бор (17), Якоб Дук (18), правда, нужно сразу оговориться – их авторство ничем и никем не подтверждено и у многих знатоков вызывает сомнения. Картин более маститых художников в его коллекции нет.

– А коллекция, купленная императором?

– Судя по именам художников в списке, это также работы не слишком известных представителей «малых голландцев». Понимаете, в чем дело, уважаемый Федор Васильевич, известность штука капризная. Например, самым высокооплачиваемым среди итальянских художников второй половины XVII века был любимец римских пап, а затем и Людовика XIV Карло Маратта (19). Знаете такого? Нет? Не расстраивайтесь, даже специалисты не все знают о его существовании. Картины многих голландских художников, так называемого «второго эшелона» по качеству исполнения не уступают признанным шедеврам. Возьмите присланные нам подделки – выполнены на довольно приличном уровне, но сразу понятно, что это копии.

– Зачем нам прислали копии? – Ростопчин был явно сбит с толку. – Как это объяснить?

– Никак Федор Васильевич! Я всего лишь художник, а не ясновидящий. Вы пригласили меня как эксперта, свое мнение я высказал, а выводы и предположения делать вам.

– Спасибо, Иван Акимович, не смею вас больше задерживать. Император может потребовать официальное заключение.

– Если понадобится, я напишу.

Домой Ростопчин возвращался в скверном расположении духа. Ущерб конечно невелик, в предыдущие правления дарились и расхищались куда более значительные суммы, дело не в этом. Обманули не частное лицо, а императора России – это удар по престижу страны. Такое уже было в 1779 году, когда бывшей императрице под видом картин известных итальянских мастеров эпохи Возрождения продали откровенную дилетантскую мазню. Екатерина знала, кто провернул эту аферу, но никаких мер не приняла, даже деньги не вернула, а вот этого допускать никак нельзя. Император в душе рыцарь, он может простить оступившегося и покаявшегося человека, но простить подлость – никогда! Нужно обязательно докопаться до истины, вернуть картины и наказать виновных.

Если убийство Корсакова связано с пропавшими картинами, то полиция ничего не найдет, поскольку все следы ведут в Амстердам, а там наши возможности сильно ограничены. Придется обращаться к Штейнбергу, благо он сейчас в Европе. Их компаньон Эдвин Ван Дейк один из богатейших людей Голландии. Он с его связями и влиянием может оказать существенную помощь в расследовании. Предоставляется удобный случай напомнить императору о проекте «Тайная полиция», который так и не был доведен до логического завершения в начале года. Правда, придется рассказать про изумрудный рудник, но рано или поздно это все равно пришлось бы сделать, так что все одно к одному. Заодно появится повод подарить императрице ювелирный комплект с уральскими изумрудами, который давно ждет своего часа.

1. Имеется в виду здание Малого Эрмитажа.

2. Кригс-комиссариат – ведомство в русской армии, занимавшееся вопросами снабжения.

3. Колычёв Степан Алексеевич (1746 – 1805) – русский дипломат.

4. Условное название голландских художников XVII века, писавших небольшие, тщательно проработанные картины.

5. Золотой дукат – золотая монета (3,5 грамма золота)

6. Хендрик ван Бален (1575 – 1632)

7. Ян ван Гойен (1596 – 1656)

8. Адриан ван де Велде (1636 – 1672)

9. Герард Доу (1613 – 1675)

10. Рафаэль Санти (1483 – 1520)

11. Леонардо да Винчи (1452 – 1519)

12. Антонио Корреджо (1489 – 1534)

13. Мартинелли, Джузеппе Антонио (1730 – 1802) – хранитель художественной коллекции Эрмитажа с 1775 – 1796 гг.

14. Лисаневич Василий Иванович (1764 – 1832) – обер-полицмейстер Петербурга (1798 – 1800)

15. Акимов Иван Акимович (1754 – 1814)

16. Виллем Корнелиус Дейстер (1599 – 1635)

17. Паулюс Бор (1605 – 1659)

18. Якоб Дук (1600 – 1667)

19. Моратта, Карло (1625 – 1713) – итальянский рисовальщик, живописец и архитектор.

Глава 2. Петербург, 17-18 августа 1798 года (пятница – суббота).

На следующий день выглянуло солнце и немного потеплело. Рано утром Ростопчин был уже в порту. Ему повезло, датская шхуна «Королева Маргарита», на которой в Петербург были доставлены картины, еще стояла на рейде, ожидая погрузки. Предъявив начальнику порта документы, он уже через полчаса был доставлен на борт шхуны. Капитан сносно говорил по-немецки и немного хуже по-французски, так что общий язык они нашли быстро.

– Насчет груза вам следовало обратиться к господину Корсакову, который его сопровождал, ведь именно он значится отправителем и получателем.

– Господин Корсаков был убит на пороге своего дома, сразу после схода на берег.

– Случайность, или…

– Вот это мы и хотим выяснить, господин капитан. Расскажите все, что вам известно.

– Немного. Груз в виде двух одинаковых ящиков мы приняли дня за два до выхода, тогда же на корабле появился и господин Корсаков. Он сам контролировал погрузку, вплоть до того момента, когда ящики были помещены в трюм. Все эти дни до выхода в море он провел на борту и на берег не сходил.

– Вы сами принимали ящики?

– Нет, этим занимался боцман и его команда. Ящики я впервые увидел только в Петербурге при разгрузке.

– Перепутать ничего не могли?

– Нет, на каждом ящике наклеена квитанция с номером. Да и не было у нас никогда таких накладок.

– Мне нужны копии судовых документов, все, что касается этого рейса: маршрут, пассажиры, груз.

– Завтра утром мы уходим в Стокгольм. Я прикажу сделать выписку на немецком языке и оставлю ее в конторе судовой компании «Северная звезда».

Поблагодарив капитана, Ростопчин поспешил в Эрмитаж, где его уже с нетерпением ожидал Зарубин.

– Федор, только что передали – сразу после вахтпарада император прибудет смотреть картины.

Ростопчину удалось перехватить императора сразу после окончания вахтпарада.

– Ваше величество, мне нужно срочно переговорить с вами tête-à-tête (с глазу на глаз).

– Дорогой Ростопчин, у тебя на уме одни секреты. – Павел снял перчатки и подал их сопровождавшему его адъютанту. – Могу уделить только пять минут, спешу в Эрмитаж смотреть картины, доставленные из Амстердама.

– Мне хватит пяти минут, ваше величество.

Император быстрым шагом направился к своему кабинету. Расторопный адъютант забежал вперед и услужливо открыл дверь. Павел пропустил в кабинет Ростопчина и зашел сам, а адъютанту приказал остаться в коридоре, возле двери.

– Я слушаю. – Павел повернулся к Ростопчину. – У тебя ровно пять минут.

– Ваше величество, отмените посещение Эрмитажа.

Павел ожидал, что Ростопчин будет жаловаться на императрицу и ее окружение – эти взаимные склоки ему уже порядком надоели, поэтому не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Что ты сказал?

– Я прошу вас отменить посещение Эрмитажа.

– Почему?

– Там нет картин, которые вы ожидаете увидеть.

– Как нет? – Император непонимающе уставился на Ростопчина. – Украли?

– Привезли совсем не то, что обещали и за что были уплачены деньги.

Наконец, смысл сказанного Ростопчиным, постепенно дошел до императора. Он резко побледнел, черты его лица исказились до неузнаваемости. Павел вдруг начал задыхаться, резким движением он рванул ворот мундира и, запрокинув голову назад, сорвал шейный платок.

– Кто? – Прохрипел он. – Кто это сделал?

– Успокойтесь, ваше величество. – Ростопчин усадил императора в кресло, достал из шкафа бутылку шампанского, открыл ее и налил полный бокал. – Вот, выпейте.

Павел сделал пару судорожных глотков, перевел дыхание и одним махом допил шампанское. Лицо его постепенно приняло свой первоначальный облик, а на щеках появился румянец.

– Рассказывай. – Приказал, он немного успокоившись. – Все как есть, без утайки.

Поняв, что буря отшумела, Ростопчин спокойно рассказал Павлу, что произошло, включая смерть Корсакова.

– Скоты! – сквозь зубы прошипел взбешенный Павел. – В 1779 году подобным образом надули мамашу, теперь решили еще и меня. Это им аукнется, мамаша утерлась и даже деньги не стала возвращать, но со мной такие шутки не пройдут. Прикажи вызвать обер-полицмейстера.

– Ваше величество, полиция здесь не поможет. Да и огласка нам сейчас ни к чему.

Раздался стук в дверь и на пороге появился адъютант.

– Ваше величество все готово, ждут только вас.

– Отмените посещение Эрмитажа, пусть все возвращаются на рабочие места. – Нетерпящим возражения голосом произнес Павел. – Выполняйте!

– Слушаюсь, ваше величество!

Ростопчин подождал, пока за офицером закроется дверь и продолжил:

– Полиция в этом деле не поможет, ваше величество. – Повторил он, возвращаясь к прерванному разговору.

– Что ты предлагаешь? – Павел кивнул в сторону пустого бокала. – Себе тоже налей.

Ростопчин принес еще один бокал и разлил остатки шампанского.

– В начале года мы обсуждали создание «Тайной полиции» при кабинете Вашего Величества для расследования экономических преступлений, сейчас нужно вернуться к этому проекту. Поймите, для этих дел нужны особые люди, не только кристально чистые, но и обладающие специальными знаниями и навыками.

– Я все понимаю, Федор. – Император сделал пару глотков и отставил бокал. – Хорошо, вот я сейчас подпишу эту бумагу, а что дальше? Где люди? Кто будет вести следствие, хотя бы по этим картинам? Ты об этом подумал?

– Подумал, ваше величество. – Ростопчин тоже сделал несколько глотков, давая монарху время осмыслить сказанное, и поставил свой бокал рядом с императорским. – У меня есть такие люди.

– Когда это ты успел их найти? – Павел с недоверием уставился на фаворита.

– Пока был в отставке, ваше величество. – Ростопчин пододвинул свободное кресло ближе к императору, не дожидаясь разрешения, уселся, и близко наклонившись к Павлу, тихо начал рассказывать.

– В Москве, в апреле этого года, ко мне пришел молодой ювелир Штейнберг Генрих Карлович и рассказал, что где-то в уральской тайге тайно добывают изумруды. Признаться, я ему не поверил, но его рассказ и приводимые им доводы были так убедительны, что я решил рискнуть. Дал денег на поездку и даже подобрал ему напарника – ссыльного капитана гвардии Соколова, с которым был знаком еще по штурму Очакова. Представьте себе, что эти двое за неделю смогли найти затерянный в глухих лесах Урала рудник и вычислить всех, кто стоит за этой аферой.

– Невероятно. – Павел впился в собеседника немигающим взором. – В России есть изумруды?

– Есть, ваше величество. – Ростопчин достал из кармана футляр, открыл его и поставил перед императором. – Это подарок императрице.

Павел вскочил, взял футляр и, подойдя к окну, внимательно осмотрел ювелирные изделия.

– Это уральские изумруды?

– Именно так, ваше величество. Сейчас изумруды добывают только в Африке и Южной Америке. Наши изумруды отличаются и от тех и от других, любой квалифицированный ювелир это подтвердит.

– Хорошо. – Император вернулся на свое место, было видно, что настроение у него резко улучшилось. Футляр он закрыл и положил в карман мундира. – Что сейчас с этим рудником?

– Рудник временно законсервирован, во всяком случае, до тех пор, пока не спадет ажиотаж вокруг этих изумрудов. Далее Ростопчин вкратце поведал императору уральскую эпопею Штейнберга и Соколова. (См. книгу «Уральские изумруды»)

– Черт возьми! – Выругался император. – Везде эти пронырливые англичане успеваю влезть. Мы можем объявить это рудник собственностью императора, и я официально разрешу этой школе добывать изумруды.

– Именно это я и предлагал руководителям школы, но они отказались. Как только станет известно, что на Урале нашли изумруды, там начнется столпотворение. Перероют всю округу, а ведь возможно, это не единственное месторождение изумрудов и даже не самое значительное. Своим необдуманным шагом мы невольно спровоцируем хищническое разграбление ресурсов страны. Сейчас добыча изумрудов временно прекращена, а на складах школы сосредоточено восемьдесят процентов того, что было добыто за эти годы. Как видите, ваше величество, основная часть уральских изумрудов в целости и сохранности, но продавать необработанные изумруды нет никакого смысла. В ближайшие два года школа построит фабрику по огранке уральских камней и перейдет в ведение императорского двора на взаимовыгодных финансовых условиях. За это время они обследую прилегающие к руднику территории на предмет выявления новых месторождений изумрудов, и определят границы будущей государственной дачи.

– Вижу, ты уже все продумал. – Император взял свой бокал и кивнул Ростопчину. – Быть посему!

Когда допили остатки вина, Павел обратился к своему фавориту:

– Представишь мне обстоятельный доклад по изумрудам, но только, чтобы об этом не знала ни одна душа.

– Будет сделано, ваше величество.

– Теперь вернемся к твоим «орлам». Почему ты уверен, что они выполнят задание, и не пойдут на сделку с мошенниками?

– Понимая, что поиски рудника связаны с риском для жизни, в качестве награды я обещал Штейнбергу монополию на огранку изумрудов для казны, а капитану гвардии Соколову генеральские эполеты. Так вот, когда выяснилось, что деньги от продажи изумрудов идут на содержание и обучение крестьянских детей, они отказались от вознаграждения.

Будучи в душе рыцарем, Павел по достоинству оценил этот поступок, совершенно незнакомых ему людей. Некоторое время он молчал, уставившись в одну точку, затем произнес:

– Людей, способных на такие поступки, к нашему стыду, очень мало, тем ценнее каждый из них. Какие звания ты им присвоил?

– Соколов подполковник, что соответствует его бывшему званию капитана гвардии в табели о рангах. Штейнберг возглавлял это расследование и не мог иметь чин ниже, поэтому он надворный советник.

– Где они сейчас?

– Штейнберг с молодой женой где-то в Европе, налаживает производство эксклюзивных ювелирных изделий из уральских самоцветов. Что касается ссыльного капитана гвардии Соколова, то он сейчас в Петербурге – подал иск на пересмотр своего дела. В случае положительного решения, выйдет в отставку и вернется на Урал руководить мыловаренным производством.

– Что бывший гвардеец понимает в мыловарении?

– Ничего. Это Штейнберг создал мыловаренное производство на базе обанкротившихся заводов одной местной купчихи, а Соколов женился на хозяйке.

Император сначала улыбнулся, а затем задорно, чисто по-детски рассмеялся.

– Ну, шельмец, ну прохвост! – Приговаривал он сквозь смех, вытирая носовым платком выступившие слезы. – Узнаю гвардейца! А ты меня уверял, что он честный человек.

– Там все по-честному, ваше величество. – Ростопчин, достал из кармана заранее приготовленные два куска мыла, и положил на стол перед императором. – Они совладельцы завода на равных правах. Вот их продукция.

Павел закончил смеяться, вытер лицо и, положив платок на стол, взял в руки мыло. Он долго гладил его, рассматривал со всех сторон, нюхал, а затем решительно направился к стоявшему в углу туалетному столику. Ростопчин еле поспел за императором, схватил кувшин с водой и полил ему на руки. Закончив мыть руки, Павел вытер их и, поднеся к лицу, ощутил чарующий аромат соснового леса.

– Превосходно! Говоришь, это сделал твой ювелир?

– Да, ваше величество, разработал технологию и наладил производство Штейнберг.

– А женился на хозяйке гвардеец, который стоял в стороне и ждал подходящего момента! – Улыбаясь, добавил император.

– Гвардеец помогал по мере сил, к тому же Штейнберг женился на лучшей подруге хозяйки и теперь эти две семьи являются владельцами мыловаренного завода.

– Какова стоимость их продукции?

– В два раза ниже, чем у наших поставщиков, а качество на несколько порядков выше. Я уже предлагал снабженцам заключить договор с Екатеринбургом, но они отказались. Они хорошо знают Соколова, и понимают…

– Что мзду с его стороны они не получат! – Закончил император мысль своего фаворита. – С этими аферистами я сам разберусь, тебя впутывать не буду.

– Все равно догадаются.

– И черт с ними. – Беззлобно выругался Павел. – Кригс-коммиссариат это какая-то зараза, все кто был честен, попадая туда, мгновенно становятся ворами. С этим явлением невозможно бороться, тогда придется каждые три месяца отправлять старый состав на каторгу, без суда и следствия и набирать новых. За что был осужден этот гвардеец?

– При обыске у него нашли одну поддельную ассигнацию. Ничего доказать не смогли, поскольку во время карточной игры деньги переходили из рук в руки, но для профилактики дал два года ссылки в Екатеринбург.

– Готовь бумаги с присвоением им следующих званий, я все подпишу, и не забудь поднять дело этого гвардейца, я хочу лично с ним ознакомиться. Пусть твои «орлы» немедленно приступают к расследованию аферы с картинами.

– Им потребуются самые широкие полномочия, ведь допрашивать придется не только мелких, средних, но и высокопоставленных чиновников, чего те очень не любят.

– Подготовишь бумагу за моей личной подписью: каждый, кто откажется сотрудничать с «Тайной полицией», немедленно лишается должности, кем бы он ни являлся и какой бы пост не занимал.

– Все исполню, ваше величество. Мы найдем тех, кто стоит за этой аферой, вернем деньги и картины.

– Очень надеюсь, Федор, что именно так и будет! – Император похлопал фаворита по плечу. – Иди, работай.

Красиво сказал: «вернем деньги и картины». – Корил себя Ростопчин, возвращаясь в рабочий кабинет. – Нет, чтобы просто сказать – вернем картины, так я еще и деньги сюда приплел, да таким тоном, что император явно поверил моим словам. О том, что Павел ничего не забывал, Ростопчин был хорошо осведомлен. Получается, что теперь нужно не только найти преступника, вернуть уже купленные картины, так еще и уплаченные за них деньги каким-то образом отобрать.

Весь следующий день Ростопчин крутился как белка в колесе, поскольку все приходилось делать самому, чтобы сохранить тайну и избежать ненужной огласки. К вечеру он подготовил все необходимые бумаги и пришел на прием к императору.

– Сообщите его величеству, что генерал-лейтенант Ростопчин прибыл с докладом.

– Сейчас доложу, ваше высокопревосходительство. – Отчеканил вышколенный адъютант и, сделав запись в журнале, пошел в кабинет императора.

Павел принял Ростопчина через пятнадцать минут вне очереди, к неудовольствию толпившихся в приемной посетителей.

– Вот дело о фальшивых ассигнациях, заведенное в 1796 году на четырех гвардейских офицеров Преображенского полка, включая капитана гвардии Соколова. – Ростопчин положил на край стола пухлую сильно потертую папку и рядом новую тоненькую папку с тисненым золотым орлом на лицевой стороне. – А это отчет о поисках изумрудного рудника.

– Что с «Тайной полицией»?

– Я подготовил секретный указ о создании специальной службы при кабинете Вашего Величества под названием «Тайная полиция». Всего в штате пока два человека: Виктор Соколов и Генрих Штейнберг.

– Ты забыл вписать себя, так что в штате «Тайной полиции» у нас будет три человека. – Павел внимательно посмотрел на своего фаворита. – Хотел уйти от ответственности?

– Никак нет, ваше величество. Никогда не за чью спину не прятался.

– Успокойся, я это знаю. Запомни, нужно не только вернуть картины, но и примерно наказать преступника, чтобы впредь другим неповадно было. Пусть все знают – нельзя безнаказанно обманывать императора России. Сделаете все по уму, за моей благодарностью дело не станет.

– Меня вы уже и так сверх всякой меры отблагодарили, ваше величество, а Штейнберг и Соколов будут довольны и тем, что получат государственный заказ на мыло. Правда, на текущие расходы придется выделить им по сто червонцев.

– А ты хитрец, Ростопчин, я это давно заметил. – Павел погрозил фавориту пальцем. – Ладно, быть посему! В понедельник я заставлю этих аферистов из Кригс-комиссариата составить договор на два года. Если все будет по-честному, потом продлим. Давай сюда свои бумаги, сейчас подпишу.

– Это секретный указ, ваше величество. – Ростопчин положил перед императором заготовленный документ, на котором тот росчерком пера поставил размашистую подпись. – А это «Особые полномочия» сотрудников «Тайной полиции».

Павел взял в руки документ и внимательно прочитал его.

– После ознакомления с этим документом наших чиновников кондрашка хватит.

– Зато расскажут все что знают и в лепешку расшибутся, оказывая посильную помощь следствию, а иначе их с места не сдвинем.

– Вот с этим я тоже согласен. – Заявил император и подписал бумагу.

Глава 3. Петербург, июль 1798 года. За три недели до описанных выше событий.

Петербург встретил Соколова прохладной погодой и мелким моросящим дождем. Доехав до почтамта, он сошел и только тут задумался о том, где ему остановиться. Можно было по старой памяти снять комнату в доходном доме, благо адреса известны, однако, это был далеко не лучший выход. Там полно старых знакомых еще по прошлой, армейской жизни, а встречи с ними в планы Соколова не входили. Для всех сейчас он изгой, бывший ссыльный – зачем ставить людей в неловкое положение. Оставалось воспользоваться предложением Густава Файна и остановиться в школьном пансионате «Уральские самоцветы».

Наняв извозчика Соколов, назвал адрес, и уже через двадцать минут коляска остановилась возле массивных кованых ворот, за которыми в глубине сада виднелась крыша двухэтажного особняка. Расплатившись и отпустив извозчика, он подошел к воротам, где его уже ждал вышедший из будки охранник. Выяснив у приезжего, кто он и забрав письмо адресованное Тимофею Лачину, охранник исчез. Через пять минут он вернулся и, открыв искусно спрятанную в воротах калитку, пропустил гостя.

От ворот к дому вела широкая аллея, вымощенная речной галькой, пройдя по которой Соколов вышел к красивому двухэтажному зданию, выкрашенному в яркий желтый цвет с белыми колоннами, пилястрами и балюстрадами. Венчала всю эту красоту белоснежная декоративная розетка на фронтоне здания. На крыльце его встречал сам хозяин.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич. – Лачин спустился с крыльца и протянул Соколову руку, которую тот крепко пожал. – Мы официально не знакомы, но, думаю, представляться нам не нужно.

– Согласен, Тимофей Иванович. – Улыбнулся в ответ Соколов. – Я вас сильно не стесню, буквально несколько дней…

– Не стоит об этом, – махнул рукой Лачин, – дом всегда открыт для наших друзей. Вы только что прибыли в Петербург?

– Как вы догадались?

– У вас вид человека, который провел в дороге несколько дней. Не смущайтесь, я точно также выгляжу после длительных поездок. Сейчас провожу вас в комнату и прикажу растопить баню, а через пару часов будет ужин.

– Честно говоря, Тимофей Иванович, я не рассчитывал на такой сервис. – Признался Соколов. – Мне бы только крышу над головой.

– Не переживайте, Виктор Алексеевич, никого вы здесь не стесните.

Они вошли в дом, поднялись на второй этаж по широкой мраморной лестнице и, свернув в боковое крыло, остановились у последней двери.

– Вот ваша комната. – Лачин открыл дверь и пропустил Соколова вперед. – Располагайтесь, как только баня будет готова, я пришлю горничную.

Соколов осмотрелся: комната угловая, с камином и двумя большими окнами: одно выходит на юг, второе – на восток. Из мебели: кровать, шкаф, рабочий стол, туалетный столик и два кресла. На стенах и на полу ковры, судя по орнаменту – восточные, правда, Виктор в этом не разбирался, так что мог и ошибиться. Прямо у входа, рядом с ковром стояли меховые тапочки на толстой кожаной подошве. Привыкший за долгие годы службы к спартанской обстановке Виктор даже немного смутился от предоставленных ему бытовых условий.

Через полчаса появилась симпатичная горничная и, смущаясь, доложила, что баня для господина офицера готова.

«Какой я к черту офицер»? – С тоской подумал Виктор, но вслух высказывать свои сомнения не стал, а взяв приготовленную одежду, молча, проследовал за горничной в баню. После ужина, вернувшись к себе, Соколов с удовлетворением отметил, что камин затопили, и комната уже основательно прогрелась. Баня отняла у него последние силы, и он решил просто прилечь на время, а получилось, что проспал до утра. Зато утром проснулся бодрым и в хорошем настроении.

– Могу я узнать, Виктор Алексеевич, какие дела привели вас в Петербург? – Спросил за завтраком Лачин. – Я не из любопытства, а только из желания помочь – это личная просьба Густава.

– Тут нет никакого секрета, Тимофей Иванович. Хочу добиться пересмотра моего дела и в случае положительного исхода, официально уйти в отставку. Не хочу, чтобы в Серафиму и моих будущих детей тыкали пальцем и обзывали ссыльными.

– Желание похвальное. Только, если с первого раза ничего не получится, особо не переживайте, у нас есть связи при дворе, в том числе и в военном департаменте, так что решим вашу проблему.

– Не хочу вас обременять, тем более что я ни в чем не виновен. Ходят слухи, что новый император навел порядок и заставил чиновников работать.

– Это всего лишь слухи, Виктор Алексеевич, а слухи не всегда отражают реальное положение дел. – Лачин внезапно улыбнулся, что с ним случалось чрезвычайно редко, и тут же пояснил. – Вспомнил случай, как испанские послы завезли в Петербург обезьян.

– Интересно. Никогда об этом не слышал.

– Испанцы завезли диковинных для россиян зверушек для продажи, чем и занимались, выставляя их в окна своего посольства. Правда, продолжалось это безобразие недолго. В один прекрасный день мартышки сбежали из посольства и вломились в расположенную напротив резиденцию петербургского архипастыря, где начали скакать между богомольцами, наводя на них неописуемый ужас. Полиции пришлось несколько часов отлавливать проворных животных, а разбежавшиеся в ужасе паломники по всей Руси разнесли весть о нашествии на Петербург живых чертей. (1) Вот что такое слухи, Виктор Алексеевич. – Закончил свой рассказ Лачин. – Впрочем, попробуйте, может, что и получится.

Два дня Виктор мотался по кабинетам без особого успеха, пока, один майор не проникся к нему сочувствием и не пообещал свое содействие. Чтобы в спокойной обстановке обсудить проблему, он предложил Соколову встретиться вечером в одном из ближайших трактиров. Угощал, понятное дело Виктор, который снял для этого отдельный номер. Вылакав бутылку коньяка и плотно поужинав за чужой счет, майор, сытно рыгнул и, откинувшись на спинку стула, менторским тоном изложил Соколову азбучную истину решения всех проблем – деньги. Уже через несколько минут майор с разбитой мордой, лежал на полу, издавая громкие нечленораздельные звуки, а Соколова везли в ближайшее отделение полиции.

Поздно вечером Лачину доставили записку от пристава Московской полицейской части Кротова.

– Сожалею, что пришлось побеспокоить вас, уважаемый Тимофей Иванович. – Пристав допил свой чай и вытер руки о лежавшую на столе салфетку. – Однако задержанный нами бывший ссыльный Соколов утверждает, что временно проживает в вашем доме.

В слащавом голосе пристава Лачин не услышал даже намека на декларируемое сожаление, да и вызывать его в столь поздний час не было никакой необходимости, поскольку Виктор Соколов был официально зарегистрирован в полиции еще два дня назад.

– Что натворил капитан гвардии Соколов? – Из приличия поинтересовался Лачин, уже зная, чем все закончится и, заранее приготовив десятирублевую ассигнацию. – Надеюсь, он не собирался взорвать арсенал?

– Вы напрасно пытаетесь все обратить в шутку, господин Лачин. Бывший капитан гвардии Соколов избил майора Хвостова при исполнении им служебных обязанностей.

Пристав сознательно сделал акцент на слове «бывший».

– И где это произошло?

– В трактире Палкина что на …

– Я знаю, где находится трактир Палкина, Семен Михайлович. – Оборвал разговорившегося пристава Лачин. – Обычная пьяная драка, зачем «из мухи делать слона». Какие служебные обязанности мог выполнять этот майор в трактире, тем более после работы. Выписали бы штраф, да отпустили на все четыре стороны.

– В том то все и дело, что у бывшего капитана гвардии Соколова не оказалось при себе денег, чтобы заплатить штраф.

– Он что, в трактир пришел без денег?

– Нет, за ужин он заплатил, как за разбитую посуду и поломанную мебель, а вот на штраф ничего не осталось.

Все, приличия соблюдены. Теперь, по неписаным правилам, нужно расплатиться и Лачин протянул приставу через стол, сложенную в четыре раза ассигнацию.

– Надеюсь, этого достаточно?

– Вполне, Тимофей Иванович. – Пристав сунул купюру в карман мундира и позвал дежурного.

Простившись с приставом, Лачин прошел вслед за полицейским в кутузку, где уже несколько часов томился его гость.

– Что это вас на подвиги потянуло, Виктор Алексеевич? – Поинтересовался Лачин, по пути домой.

– Не выношу, Тимофей Иванович, когда меня унижают, да при этом еще и шантажируют.

– У вас слишком обостренное чувство справедливости, в ваши годы я уже расстался с этими иллюзиями. – Лачин удобнее устроился на сидении. – Пока никуда не ходите и ничего не предпринимайте. Император уже отправил фельдъегеря в Москву к Ростопчину, и в ближайшие дни Федор Васильевич вернется ко двору. Известно, что он возглавит военный департамент – уже и приказ подготовлен о присвоении ему звания генерал – лейтенанта.

Новость действительно приятная, теперь Соколов был уверен, что добьется пересмотра своего дела и спокойно оформит отставку.

Ростопчин вернулся в Петербург в четверг 9 августа, а в пятницу 10 августа был принят императором, произведен в генерал-лейтенанты (2) и занял руководящий пост в военном ведомстве.

Эту новость Лачин тут же сообщил Соколову, но советовал немного подождать с визитом, поскольку Ростопчину требовалось некоторое время на то, чтобы освоиться на новом месте.

Как и предсказывал Лачин, первые несколько дней вернувшийся ко двору новоиспеченный генерал-лейтенант был занят организационными вопросами и смог принять Соколова только во вторник 14 августа. Объяснять ничего не требовалось, поэтому друзья просто поговорили по душам.

– Все сделаю, Виктор. – Заверил Соколова Ростопчин, разливая коньяк. – Если пожелаешь, можешь остаться на службе. Сейчас получишь звание полковника, а через годик станешь генералом (3). Как тебе такая перспектива?

– Заманчиво, Федор, но я лучше вернусь на Урал, меня там Серафима уже заждалась.

– Так, никто не мешает ей приехать в Петербург. – Ростопчин поднял свой бокал и, дождавшись ответного жеста, сделал пару глотков. – Генеральская должность, хороший оклад, служебная квартира со всеми удобствами, непыльная служба в Кригс-комиссариате – разве не об этом мы с тобой договаривались?

– Это было до того, как Серафима согласилась выйти за меня замуж. – Возразил Соколов. – Тогда я был сам себе хозяин, а сейчас…

– Хорошо, это твой выбор. – Не стал настаивать Ростопчин. – Но, на твоем месте я бы все-таки написал и спросил совета, возможно, что роль жены генерала ей понравится.

– Вероятно, я так и сделаю, Федор, ведь подобную возможность мы с ней не обсуждали и получится не честно, если я решу этот вопрос самостоятельно.

– У тебя еще есть время передумать, поскольку на оформление документов уйдет, как минимум месяц, так что пиши своей Серафиме и жди ответа. Кстати, ты, где остановился?

– «Уральские самоцветы» купили шикарную усадьбу в центре Петербурга, там сейчас проживают их бывшие ученики, продолжающие обучение в столице. Меня приняли с распростертыми объятиями – шикарная комната, полный пансион, что еще нужно бывшему офицеру?

– А где сейчас Штейнберг?

– Точно не знаю, может в Дрездене, а может в Амстердаме. Изготавливает ювелирные изделия из уральских самоцветов для европейских модниц. Вполне вероятно, что через несколько лет он займет директорское кресло Густава Файна. Благодаря тебе мы с Генрихом неплохо устроились в жизни: он все-таки получил монополию на огранку уральских изумрудов, пусть и несколько другим, более извилистым путем, а я все еще могу стать генералом.

– Вот за это, я с удовольствием выпью. – Ростопчин, разлил коньяк. – Не за твои генеральские эполеты, поскольку пока не ясно хочешь ты этого или нет, а за то, чтобы у вас в жизни все сложилось.

Минут пять друзья в тишине смаковали коньяк, думая каждый о своем..

– Что там у тебя произошло с майором Хвостовым? – Нарушив тишину, спросил Ростопчин.

– А ты откуда это узнал?

– Хвостов написал рапорт, просит привлечь тебя к суду за избиение при исполнении служебных обязанностей. Бумага пока у меня, но я должен написать резолюцию.

– Ходил по кабинетам, хотел подать на пересмотр моего дела, поскольку ни в чем не виноват. Гоняли туда-сюда, пока этот Хвостов не согласился помочь. Вечером в трактире, выпив и поужинав за мой счет начал объяснять мне, что я никто – бывший ссыльный и что только от него зависит, стану я опять человеком, или нет. Сам понимаешь, терпеть такое я ни от кого не буду.

– Я навел справки, Хвостов – мразь, вымогал деньги даже у раненых офицеров при оформлении пенсии. У меня уже есть показания пяти человек, этого достаточно, чтобы его выгнать со службы, чем я завтра и займусь. А что там в полиции?

– Забрали в участок, обобрали до нитки, да еще с Лачина содрали десятку, чтобы меня выпустить.

– Денег много взяли?

– Рублей пятьдесят. Да бог с ними, Федор, деньги – дело наживное.

– Ты не настолько богат, чтобы разбрасываться деньгами и кормить этих дармоедов.

– Ты забыл, что я теперь совладелец мыловаренного завода.

– Отнюдь. Я уже был в кригс-коммиссариате, показывал им ваше мыло, предложил заключить договор на поставки для нашей армии и флота.

– Дальше можешь не продолжать, я уже знаю, чем все закончилось.

– Ты прав. – Ростопчин усмехнулся и махом допил оставшийся в бокале коньяк. – Только они не на того напали. Я хотел договориться по-хорошему – не захотели. Теперь пусть пеняют на себя. Они забыли, что сейчас я не генерал-адъютант (3) – офицер для служебных поручений, а генерал-лейтенант и глава Военного ведомства.

– Федор, не стоит тебе ради нас…

– Ты не прав, Виктор. Зарвавшихся и зажравшихся хамов нужно ставить на место. Ты просто не представляешь, через что мне пришлось пройти. Шесть лет назад, когда я только попал ко двору меня вообще, ни во что не ставили. Об меня, все кому не лень «вытирали ноги». Самоуверенный интриган Панин (4) называл меня «буффоном» (5), а Екатерина дала прозвище «сумасшедший Федька» (6). Каково? Вот ты набил морду хаму и мздоимцу Хвостову, и правильно сделал. Сейчас я вышвырну его со службы, причем в приказе все будет написано как есть, без прикрас. Многие задумаются и перестанут манкировать (7) своими служебными обязанностями, брать взятки и воровать. Только наглядными примерами можно искоренить эту мерзость.

– Ты думаешь, что страх сделает людей честными?

– Не страх, Виктор, а неотвратимость наказания, невзирая на чины, звания и занимаемое положение. Все должны понимать, что государственная служба это не синекура, а тяжелая работа, которая подразумевает, не только права, но еще обязанности и ответственность. Возьми Пруссию времен Фридриха-Вильгельма I, там чиновники не брали взяток и не воровали. Почему? Потому, что у них перед глазами был наглядный пример. В Кёнигсберге глава местной палаты Управления королевскими доменами фон Шлюбхут был осужден уголовным судом и повешен за «жестокое обращение с крестьянами и растрату денег», предназначенных для выдачи переселенцам. (8) Казнили не кого-нибудь, а кавалера старинного дворянского рода – аристократа до мозга костей!

– Аристократов казнили и до того и после.

– По политическим мотивам, но не за «жестокое обращение с крестьянами и растрату денег». Один из послов при прусском дворе сообщал своему сюзерену: «Этот пример навсегда будет стоять перед глазами каждого чиновника, давшего присягу…». Так оно и было… в Пруссии. При Екатерине совершенно открыто расхищались огромные суммы. Не буду утомлять тебя фактами и цифрами, приведу только один пример. Григорий Потемкин получил на армию наличными пятьдесят пять миллионов рублей, а отчитался только за сорок! Пятнадцать миллионов рублей – как корова языком слизала! И что? Щедрые награды, почести и Георгий первой степени!

Примечания:

1. Исторический факт.

2. Генерал – лейтенант – чин 3-го класса в табели о рангах.

3. Генерал-адъютант – сначала воинское, затем только свитское звание и должность в русской армии.

4. Исторический факт. Никита Петрович Панин (1770 – 1737) – один из организаторов заговора против Павла I.

5 Буффон (шут) – лицо при дворе государя, в обязанности которого входило развлекать и смешить забавными выходками господ и гостей.

6. Исторический факт.

7. Манкировать – пренебрегать, небрежно относиться.

8. Исторический факт.

Глава 4. Петербург, 19 августа 1798 года (воскресенье).

В субботу, 18 августа император, ознакомившись с делом двухлетней давности по обвинению капитана Соколова в изготовлении и распространении фальшивых ассигнаций, и не найдя в нем состава преступления, не стал передавать это дело в суд. Соколов был полностью реабилитирован по личному распоряжению монарха, где также было указано – срок уральской ссылки засчитать в стаж службы с выплатой содержания за два с лишним года. Теперь ничего не мешало, привлечь бывшего капитана гвардии, а в настоящем уже официально полковника «Тайной полиции» Соколова к расследованию. Кроме того, нужно было срочно подключать и Штейнберга, местонахождение которого Ростопчин не знал, зато оно было известно руководству школы «Уральские самоцветы». К тому же у них наверняка был свой личный канал для сообщения с Европой, которым генерал-лейтенант собирался воспользоваться в государственных интересах. Поэтому в воскресенье вечером, подготовив все необходимые документы, Ростопчин сложил все в небольшой дорожный баул, нанял извозчика и отправился в школьный пансионат «Уральские самоцветы».

– Знакомься, Федор, это один из руководителей «Уральских самоцветов» – Тимофей Иванович Лачин.

– Заочно мы уже знакомы с Федором Васильевичем. – Улыбаясь, сказал стоявший на крыльце рядом с Соколовым Лачин, крепко прожимая протянутую фаворитом руку. – Пройдемте в дом, господа.

Вслед за хозяином Соколов и Ростопчин прошли через вестибюль в гостиную, где Лачин усадил своих гостей на роскошный диван, а сам расположился в кресле напротив. Ростопчин, наконец, смог избавиться от своего баула, поставив его на пол.

– Как при дворе отнеслись к вашему возвращению, Федор Васильевич?

– Каких-то особых восторгов я не заметил.

– Ничего удивительного. Вас ведь уже списали со счетов и, вернувшись, вы невольно нарушили чьи-то далеко идущие планы.

– Я довольно долго «варился» в этой атмосфере, Тимофей Иванович, так что правила игры мне хорошо знакомы. Сейчас стараюсь не лезть ни в какие склоки и по мере сил заниматься своими прямыми обязанностями, хотя, честно признаюсь, работа в Военном департаменте не доставляет мне особого удовольствия. Два года назад, сразу по восшествии на престол император спросил меня: «Кем я хочу быть при его особе»? Тогда я честно признался, что хочу занять должность секретаря для принятия просьб. Мое стремление было продиктовано исключительно желанием искоренить неправосудие, которое достигло в предыдущее царствование невиданных размеров. Чего стоит только один обер-прокурор правительствующего Сената Александр Николаевич Зубов – отец последнего фаворита императрицы, который, пользуясь своим положением, решал все «тяжебные дела» за приличную мзду, набивая собственные карманы. Иван Долгоруков (1) не зря назвал его «самым бесчестным человеком во всем государстве»! Однако государь решил, назначить меня в Военный департамент, и я буду работать на этом поприще, пытаясь оправдать его доверие.

– Насколько мне известно, император хочет предложить вам должность кабинет-министра по иностранным делам.

– Хрен редьки не слаще! – Отмахнулся Ростопчин. – Военное ведомство это рутина – монотонная и однообразная работа, которая вгоняет в тоску творческого человека, а политика – это сплошное притворство и вранье. Меня коробит, когда о человеке говорят, что он «хороший политик»! Это все равно, что сказать – он прохвост! Политик всегда говорит то, что от него хотят слышать, но никогда не выполняет своих обещаний.

– Считается, что императрица Екатерина II была прекрасным политиком.

– Отличный пример, Тимофей Иванович. – Удовлетворенно заметил Ростопчин. – Если почитать ее писанину, то возникает ощущение, что она хотела облагодетельствовать русский народ.

– А, разве это не так?

– Конечно, нет. Возьмите крепостное право, которое она якобы хотела отменить, но помешали зловредные помещики. Получается императрица хорошая, а помещики – плохие.

– Но ведь помещики действительно были против отмены крепостного права.

– Согласен, никто добровольно не расстанется со своей кормушкой, но ведь при желании можно было кое-что сделать в этом направлении. Возьмите прусского короля Фридриха-Вильгельма I, который тоже был недоволен наличием крепостного права у себя в стране, но отменить его не мог. Что он сделал? Он стал скупать помещичьи земли за долги. К концу его правления половина всех крестьян уже принадлежала короне, а условия их существования были значительно лучше, чем помещичьих крепостных. Екатерина жила в это время в Пруссии, все это видела и знала, ей не нужно было ничего придумывать и изобретать, однако она предпочла раздаривать крестьян своим ничтожным фаворитам, прикрываясь как щитом нерадивыми помещиками, которые якобы мешают ей освободить крестьян.

– Вы революционер, Федор Васильевич?

– Бог с вами, Тимофей Иванович, революционеры все ломают, а я предпочитаю созидать. Ничего революционного в моих речах нет, есть здравый смысл и желание реальной, а не показушной деятельности. Кто хочет, что-то сделать, тот ищет возможности, а кто не хочет ничего делать, тот ищет причины!

– Хорошо, но ведь в международной политике вы можете принести немало пользы своей стране.

– Это ошибочное мнение, Тимофей Иванович, во всяком случае, в отношении меня. Задача политика в международном масштабе заключается в том, чтобы выполнить свою работу чужими руками. Для этого нужно постоянно врать и притворяться, пытаясь выдать черное за белое. Возьмите австрийцев, которые спят и видят, как бы навешать соседям, и нам в том числе, «лапши на уши». Самое странное, что всегда прокатывает!

– А можно конкретные примеры?

– Пожалуйста. Шведский потоп 1655 – 1660 годов. Швеция отобрала у Польши прибалтийские территории и поставила страну на грань тяжелого поражения. Естественно Австрии не нравится, когда бьют ее верного союзника, но сама она влезать в этот конфликт не хочет и решает выполнить эту работу чужими руками. Приехавший в Москву австрийский посол стал на пальцах доказывать непонятливым московитам, что настало время напасть на Швецию и вернуть свои родные болота, утерянные полвека назад. Самое интересное, что эта, шитая белыми нитками авантюра сработала, и Москва ринулась спасать своего исконного врага – Польшу (2). Русско-шведская война 1656 -1658 годов закончилась ничем – в 1661 году подписали Кардисский мирный договор (3) на тех же самых условиях, что и ранее Столбовской (4).

– Не могу не согласиться, в этом случае мы действительно воевали за австрийские и польские интересы.

– Следующий пример: 1684 год, Австрия в союзе с Польшей и Венецией (5) ведет войну с Османской империей. Австрийский император, как всегда, ищет на стороне «дураков», которые будут воевать за его интересы и опять находит таковых в Москве. В то время у нас уже три года, как заключен мир с басурманами, и никакого смысла нарушать его, нет. Однако австрийским пустомелям удалось так запудрить мозги «правительнице» Софье(6) и ее советнику Голицыну (7), что русские войска кинулись в очередной раз спасать католиков.

– Вы про Крымские походы (8)?

– Не только, сюда можно отнести и Азовские походы Петра I (9). Есть и более свежий пример – Семилетняя война. Прусский король Фридрих II отобрал у австрийцев Силезию. Попытки вернуть богатую провинцию в одиночку провалились и тогда австрийцы прибегли к давно испытанному способу – начали искать «союзников», иначе говоря «простофиль», и самое интересное, что быстро нашли таковых в Петербурге. Зачем России воевать с Пруссией, с которой у нее даже общих границ нет (10)? Абсурд! Все эти авантюры дорого обошлись нашей стране – огромные материальные затраты и большое количество человеческих жертв. Наученный горьким опытом истории император всеми силами противится втягиванию России в очередную войну, а желающих использовать русских как пушечное мясо для достижения своих целей, уж поверьте мне на слово, господа, предостаточно.

– Вы интересный собеседник, Федор Васильевич, у вас нетипичные для чиновника высокого ранга суждения.

– Это плохо или хорошо?

– Зависит от того, кто сидит на троне. – Тактично ушел от прямого ответа Лачин. – Если монарх хочет слышать правду, то хорошо, если нет, то вам придется туго.

– Правда – очень сильное оружие, его нужно использовать осторожно. Я давно знаком с императором, и стараюсь не злоупотреблять его доверием.

– Спасибо за интересную беседу, Федор Васильевич, – Лачин отвесил легкий поклон в сторону Ростопчина, – но вы ведь приехали не ко мне, поэтому оставляю вас наедине. Сейчас я распоряжусь, чтобы подали коньяк.

– Коньяк это хорошо, Тимофей Иванович. – Согласился Ростопчин. – Однако я прошу не лишать нас вашего общества. Я приехал сюда не только ради свидания с Виктором, мне необходима и ваша помощь.

– Хорошо, Федор Васильевич, я только распоряжусь насчет коньяка.

Через десять минут на столе появилась ваза с фруктами, коньяк, бокалы и легкая закуска в виде тонко нарезанной осетрины и черной икры.

– Закусим, чем бог послал. – Лачин на правах хозяина разлил коньяк по бокалам. – Через полчаса подадут кофе.

Как и положено выпили за знакомство – медленно, растягивая удовольствие и наслаждаясь терпким вкусом, после чего Ростопчин изложил причину своего внезапного появления. Он рассказал все, что произошло за последние три дня, начиная с прихода Зарубина.

– И что теперь? – Не удержался Соколов.

– А теперь, Виктор Алексеевич, придется твоей Серафиме подождать, пока мы распутаем это дело. – Ростопчин взял свой баул и стал доставать какие-то бумаги. – Вот копия решения о твоей реабилитации, завизированная лично императором, выписка из приказа о присвоении тебе звания полковника, новое удостоверение сотрудника «Тайной полиции» и «Особые полномочия» для выполнения задания государственной важности.

Ростопчин с видимым удовольствием разложил на столе перед опешившим другом все документы.

– Жетон наверняка оставил в Екатеринбурге?

– Я же не знал, что он мне понадобится.

– Возьмешь пока мой, у меня еще есть. – Ростопчин достал из бокового кармана жетон и протянул Соколову. – Завтра к девяти часам утра будь у меня в кабинете. Заодно получишь деньги за два года, проведенные в ссылке.

– Какие деньги? – Удивился Соколов.

– Тебя реабилитировали. – Пояснил Ростопчин. – Ты не виновен, поэтому тебе должны возместить понесенные материальные потери – так распорядился император. Содержание подполковника – 730 рублей в год, плюс 240 рублей столовых денег. Итого, за два с лишним года получишь более двух тысяч рублей.

– Я про деньги вообще не думал.

– И не нужно, у тебя есть друг, который заботится о твоем благополучии. – Ростопчин повернулся к Лачину. – Тимофей Иванович, по русскому обычаю следует обмыть погоны новоиспеченного полковника.

– Извините, господа, я должен был сам сообразить. – Засуетился хозяин, разливая коньяк. – Грешным делом заслушался. Очень рад, что у Виктора Алексеевича все так удачно разрешилось.

– Для Виктора Алексеевича все только начинается. – Ростопчин встал и поднял свой бокал. – За нового полковника российской армии!

Все встали, чокнулись и, уже не смакуя, выпили до дна. Принесли кофе, и вечер продолжился уже в более домашней обстановке.

– Тимофей Иванович, не подскажите, где сейчас Генрих Штейнберг?

– Скорее всего, в Дрездене.

– Как часто ваши курьеры ездят в Европу?

– Один – два раза в месяц.

– Мне нужно отправить Штейнбергу письмо и небольшую посылку, но я не хочу использовать официальные каналы.

– Мы можем помочь. Курьер должен выехать в Дрезден через четыре дня, но отъезд можно перенести и на завтра. Весь путь займет чуть больше двух недель.

– Буду вам безмерно благодарен, Тимофей Иванович. Не стану скрывать, что собираюсь воспользоваться пребыванием Штейнберга в Европе для расследования этой аферы с картинами. Он начнет распутывать это дело из Амстердама, а мы с Виктором из Петербурга.

– Генрих Карлович квалифицированный специалист, он сможет все устроить таким образом, что и наше дело не пострадает. Думаю, вам нечего беспокоиться на этот счет.

Ростопчин тем временем выложил на стол большой, тяжелый сверток прямоугольной формы, перевязанный шелковым шнурком.

– Здесь две картины из тех, что привезли в Петербург – Пояснил он. – Могут, пригодятся в качестве образцов.

Затем он извлек из баула толстый пакет из плотной коричневой бумаги, на котором были проставлены государственные печати и два увесистых кожаных мешочка.

– В конверте личное письмо и копии всех имеющихся на настоящее время документов по этому делу. – Ростопчин положил конверт на упаковку с картинами. – В мешочках деньги, по сто золотых червонцев в каждом. Император распорядился выдать на расходы. Один поедет в Дрезден, второй останется в Петербурге.

Сказав это, Ростопчин положил один из мешочков на пакет с картинами, а второй пододвинул к Соколову.

– Дерзайте, господин полковник, теперь слово за вами.

– Федор, все это так неожиданно. – Начал мямлить Соколов. – Я даже не знаю с чего начинать, вот если бы здесь был Генрих…

– Чего захотел. – Прервал друга Ростопчин. – Генрих пусть начинает с Амстердама, а мы с тобой уж как-нибудь здесь управимся.

– Если ты будешь помогать, то я согласен.

– Я буду не помогать, а руководить. Ты забыл, что император меня назначил руководителем «Тайной полиции» – мне никак не удастся увильнуть, ни от самого расследования, ни от ответственности. Так что завтра к девяти часам жду тебя в своем кабинете. Получишь деньги и отправишься к обер-полицмейстеру Петербурга, заниматься убийством Корсакова.

– Ты думаешь, убийца все еще в Петербурге?

– Если убийство Корсакова связано с картинами, то преступника давно уже покинул город.

– Тогда какой смысл в нашем расследовании?

– Нам приказано найти картины, вот этим мы и будем заниматься. Пока у нас нет фактов, подтверждающих, что убийство Корсакова как-то связано с исчезновением коллекции, это только рабочая версия и твоя задача – разобраться с этим вопросом. Я в это время займусь пассажирами судна «Королева Маргарита», прибывшими вместе с Корсаковым. Каждый вечер в шесть часов, встречаемся у меня в кабинете для обмена информацией и подведения итогов. В случае особой необходимости можешь приходить в любое время.

1. Долгоруков Иван Михайлович (1764 – 1823) – князь, тайный советник (1802 – 1812), русский поэт, драматург, мемуарист.

2. Исторический факт.

3. Кардисский мирный договор – подписан в местечке Кардисс (Эстония) 21 июня (1 июля) 1661 года. Положил конец Русско-шведской войне (1656 – 1661).

4. Столбовской мирный договор – подписан 27 февраля (9 марта) 1617 года. Положил конец Русско-шведской войне (1610 – 1617).

5. Священная лига – военно-политическая коалиция христианских государств для борьбы с Османской империей в конце XVII века..

6. Софья Алексеевна (1657 – 1704) – дочь царя Алексея Михайловича, сводная сестра Петра I. Правила на правах регентши при малолетних братьях (Иване и Петре) с 1682 по 1689 годы.

7. Голицын Василий Васильевич (1643 – 1714) – русский боярин, дипломат, государственный деятель и фаворит царевны Софьи Алексеевны.

8. Крымские походы – военные походы русской армии против Крымского ханства, предпринятые в 1687 и 1689 годах под командованием боярина В. В. Голицына.

9. Азовские походы 1695 и 1696 годов – две российские военные кампании во время русско-турецкой войны 1686–1700 годов, возглавляемые Петром I.

10. Общая граница с Пруссией появилась только после третьего раздела Польши в 1795 году.

Глава 5. Петербург, 20 августа 1798 года (понедельник). Соколов, 1-й день расследования. Начало.

В десять часов утра Соколов уже входил в парадный подъезд дома на Садовой улице, где еще совсем недавно располагалась «Управа благочиния». Карман сюртука приятно оттягивала солидная пачка ассигнаций, полученных за время, проведенное в ссылке. Обер-полицмейстер, полковник Лисаневич, несмотря на присутствие других посетителей, принял новоиспеченного полковника вне очереди – явно работа Ростопчина.

– Василий Иванович, мне поручено разобраться с убийством господина Корсакова. – Сразу перешел к делу Виктор, протягивая Лисаневичу «Особые полномочия». – Для начала я хотел, ознакомиться с материалами дела.

– Боюсь мне нечем вас порадовать, Виктор Алексеевич. – Развел руками обер-полицмейстер. -Следствие только началось.

– Я это знаю. Никто не требует от вас назвать немедленно имя убийцы, тем более что по нашим предположениям, эта смерть связана с поездкой Корсакова в Европу, о которой ни вам, ни вашим людям ничего не известно.

– Вы можете предоставить нам все необходимые сведения?

– Нет, Василий Иванович, скорее всего мы заберем у вас это дело.

– Значит, император не доверяет полиции?

– Если вы заметили, то мы с вами, в некотором роде, коллеги – я ведь тоже из полиции.

– Извините, Виктор Алексеевич, я человек в полиции новый, только недавно назначен на эту должность. Не разъясните, что такое «Тайная полиция» и чем она занимается?

– Это личная полиция императора.

– Довольно лаконично. – Улыбнулся Лисаневич, поняв, что больше ничего не услышит. – Хорошо, я распоряжусь, чтобы вас ознакомили с материалами дела.

– И оказывали всестороннюю помощь. – Добавил Соколов. – Возможно, нам придется работать в тесной связи.

– Я понял. – Лисаневич взял листок бумаги, что-то написал и протянул Соколову. – На первом этаже в кабинете номер десять найдете пристава по уголовным делам Кондратьева Семена Макаровича и передадите ему вот эту записку.

С Кондратьевым не возникло никаких проблем – он явно обрадовался, узнав, что дело об убийстве Корсакова у них заберут.

– Убийство произошло в районе десяти часов вечера. Корсаков подъехал на извозчике к своему дому, расположенному в конце Невского проспекта, расплатился и вошел в калитку. Пройти он успел всего десять саженей. Напали сзади, удар ножом нанесен с левой стороны между четвертым и пятым ребром. Смерть наступила мгновенно.

– Спасибо, Семен Макарович. – Поблагодарил пристава Соколов. – Мне нужно побеседовать со следователем, который ведет это дело и врачом, осматривавшим труп.

– Следователь – коллежский секретарь Лапин Сергей Александрович, его вы найдете в кабинете номер шесть, а врач – Швейцер Самуил Абрамович в морге, это в подвале нашего дома, только вход с другой стороны.

Следователь Лапин делил кабинет еще с тремя сотрудниками, этот вывод Соколов сделал по количеству рабочих столов, из которых на месте был только один. Представившись и предъявив документы, Соколов сел напротив коллежского секретаря, явно смутив того своим появлением.

– Вы занимаетесь убийством Корсакова Михаила Николаевича?

– Так точно, господин полковник, пристав Кондратьев поручил мне вести это дело.

– Что вам удалось выяснить?

– Пока не так много. – Лапин пододвинул к себе тощую папку и раскрыл ее. – Корсаков прибыл из Амстердама на шхуне «Королева Маргарита» в среду 15 августа, в три часа пополудни. В порту он нанял четырех грузчиков с подводой и перевез груз – два тяжелых ящика в Эрмитаж. Известно, что Эрмитаж он покинул в половине восьмого, а убит был в десять часов вечера в аллее собственного дома на Невском проспекте. Где он провел эти два с половиной часа, после выхода из Эрмитажа, выяснить, пока не удалось.

– Я помогу вам, Сергей Александрович. – Соколов раскрыл свою тетрадь. – После Эрмитажа, Корсаков заехал в канцелярию императора, доложил о своем возвращении, а затем посетил директора Академии художеств господина Акимова.

– Здесь какая-то неувязка, господин полковник. Насколько мне известно, Корсаков не состоял на государственной службе.

– Все правильно, Корсаков официально не состоял на службе. В Амстердаме он находился по личной просьбе императора – проводил экспертизу картин, для строящегося Михайловского замка. В ящиках, которые он переправил в Эрмитаж, находились восемьдесят картин голландских художников XVII века.

– Вы думаете, что убийство Корсакова связано с его поездкой в Амстердам?

– Пока у нас нет фактов, подтверждающих это. Император приказал разобраться и доложить, чем я сейчас и занимаюсь. Версию ограбления рассматривали?

– В первую очередь, но пока сложно делать какие-то выводы. Внешне похоже на ограбление: расстегнутые пальто и кафтан, вывернутые карманы, однако, золотые часы, дорогую одежду и обувь не взяли, а саквояж, даже не открывали, хотя он лежал рядом. Больше смахивает на инсценировку ограбления, но это мое личное мнение.

– Чем-нибудь, кроме интуиции ваше мнение подтверждается?

– Орудием и способом убийства – обычные грабители так не работают. Эти тонкости вам лучше объяснит наш врач.

– Я зайду в морг, как только мы с вами закончим. – Заверил коллежского секретаря, Соколов. – Мне нужно осмотреть вещи, которые у Корсакова в момент убийства.

– Вот список. – Волков протянул Соколову желтый лист дешевой бумаги. – Пока изучайте, а вещи я сейчас принесу.

Пока следователь ходил за вещами, Виктор внимательно прочел список. Ничего необычного ни в карманах, ни в саквояже не было. Единственное, что привлекло внимание Соколова, это бумага, отмеченная в списке, как «написанная на иностранном языке». Когда Лапин вернулся, Соколов не стал смотреть вещи, а сразу спросил про бумагу.

– Вот она. – Следователь достал из кучи вещей сложенный в четыре раза листок и, развернув его, положил перед Соколовым. – Я не знаю, что это такое, поэтому и обозначил просто как «бумага на иностранном языке». Из всего, что там написано, можно прочитать только «Амстердам», «Любек» и цифры.

– Немного похоже на немецкий. – Задумчиво произнес Соколов, рассматривая бумагу. – Я могу забрать ее?

– Вообще-то не положено, но я сделаю вам копию.

– Меня это устроит. Я сейчас в морг, а потом зайду, заберу копию. Успеете?

– Постараемся, господин полковник.

Врач оказался на месте, он сидел за столом и что-то писал в толстой тетради.

– Чем могу служить?

– Я по поводу убийства господина Корсакова. – Соколов предъявил документы. – Вы производили осмотр тела?

– Так точно, господин полковник. Что конкретно вас интересует?

– Хочу просто услышать ваше мнение.

– Удар нанесен сзади в левую часть между четвертым и пятым ребрами. Орудие убийства – нож с довольно длинным, порядка восьми – десяти дюймов, узким лезвием. Скорее всего, это стилет – «оружие профессиональных убийц». Клинок классический, трехгранной формы – раны нанесенные таким орудием дают очень мало крови.

– Удар был один?

– Да, этого вполне хватило. Стилетом нельзя зарезать, им можно только заколоть, поэтому использование этого орудия требует навыка и твердой руки. В данном случае можно смело сказать, что работал профессионал, скорее всего, бретер или военный. На мой взгляд, убийца левша, либо владеет одинаково уверенно двумя руками.

– Насколько мне известно, стилет изначально предназначен для левой руки.

– Одно не исключает другого. Забыл сказать, что убийца несколько раз провернул стилет в ране, прежде чем его извлечь, нанося жертве серьезные внутренние повреждения, не видимые при наружном осмотре. Обычно убийца просто извлекает кинжал, во всяком случае, в моей практике именно так и было, а тут…

– Это о чем-то говорит?

– Об этом мне трудно судить, могу только сказать, что этот варварский метод был характерен для «Сицилийской школы стилетного боя».

Поблагодарив врача, Соколов зашел к Лапину, забрал копию «бумаги на иностранном языке» и, наняв извозчика, поехал в Эрмитаж. Забелин был на месте – разбирался с каталогом. Он тут же отправил посыльного к Ростопчину, а сам стал знакомить гостя с картинами «малых голландцев». Пока они беседовали, подъехал Ростопчин.

– Ну что выяснил? – Заходя в комнату, спросил он, обращаясь к Забелину. – Эти картины осматривал Корсаков?

– Федор, эти картины не соответствуют тем, что обозначены в списке. Например, название «Девушка играет на мандолине», но среди этих картин нет ни одной, где была бы изображена дама с музыкальным инструментом. Зимних пейзажей в списке пять, а в наличии четыре, точно также не совпадает и количество летних пейзажей и натюрмортов. Мое мнение – Корсакову наверняка показывали другую коллекцию, а именно, картины, указанные в списке.

– Николай, для подобного вывода нужны более веские доказательства.

– Хорошо. Вот, смотри, напротив каждой картины стоит крестик и галочка. Как ты думаешь, что это такое?

– Ежу понятно, что это отметки того, кто проверял картины по списку.

– Правильно! Теперь обрати внимание, что крестики бледнее, чем галочки. Я в последнее время много работал с архивами и могу сразу сказать, что крестики были нанесены несколько лет назад, а галочки свежие, им нет и пары месяцев. Скорее всего, что галочки это отметки Корсакова, а значит, он принимал картины именно по этому списку.

– Извините, что перебиваю. – Вмешался в разговор Соколов. – Среди вещей в кармане у Корсакова была найдена вот эта бумага. Посмотри. Федор, может, ты сообразишь, что это такое?

Ростопчин с минуту изучал документ.

– Это квитанция на получение груза в Любеке. – Наконец произнес он. – Написана на датском языке и вероятно имеет отношение к компании «Северная звезда». Груз состоит из двух единиц, весом 260 фунтов и 250 фунтов.

– Это сколько в пудах?

– Примерно семь – восемь пудов, если фунты датские или немецкие. Это в точности соответствует весу тех ящиков, что привез в Петербург Корсаков.

– Квитанция выписана на Корсакова? – Поинтересовался Соколов.

– Нет, на предъявителя. Груз может получить любой, кто предъявит квитанцию.

– Эта бумага путает нам все карты, господа. – В сердцах произнес Зарубин. – Я только что начал излагать вам свою версию невиновности Михаила Николаевича, и тут Виктор приносит документ, подтверждающий, что он причастен к краже картин.

– Эта квитанция пока говорит лишь о том, что ее владельца в Любеке ждет груз, прибывший из Амстердама. – Попытался успокоить друга Ростопчин. – Поэтому не будем делать поспешных выводов. Николай, ты кажется, собирался доказать нам, что Корсаков не причастен к пропаже картин, когда тебя перебили? Можешь продолжить, мы тебя внимательно слушаем.

Зарубин смутился, и некоторое время сидел, собираясь с мыслями.

– Ты заявил, что Корсакову показывали настоящую коллекцию. – Подсказал Ростопчин. – Там что-то связанное с крестиками и галочками.

– Верно. Как я уже сказал, напротив каждой картины есть крестики и галочки. Нетрудно догадаться, что это отметки тех, кто принимал коллекцию. Крестики старые, им несколько лет, а галочки свежие, поставлены не более двух месяцем назад. Если Корсакову показывали настоящую коллекцию, то галочки ставил именно он.

– И как это доказывает его невиновность? – Возразил Соколов. – Не вижу связи.

– Если он заодно с мошенниками, то зачем ему ставить галочки, достаточно того, что есть крестики?

– Чтобы создать видимость того, что он принимал картины. – Резонно возразил Ростопчин.

– Если ты присмотришься, то увидишь, что галочки и крестики стоят вразнобой. Это означает, что сначала смотрели картину, измеряли ее, находили соответствующую в списке и только потом отмечали. Если бы хотели создать видимость, крестики и галочки шли бы ровными столбцами. Поверь мне, Федор, я, подобным образом, разобрал не одну коллекцию.

Ростопчин тут же вспомнил, как его секретарь делал копию списка картин, для отправки Штейнбергу в Дрезден. Там действительно и крестики и галочки стояли ровными рядами, а в оригинале они «скакали» по страницам.

– Твои соображения не лишены смысла, но это все косвенные улики. – Возразил было Ростопчин, но тут же поправился. – Хотя, их легко может подтвердить или опровергнуть Генрих Штейнберг в Амстердаме. Нам точно известно, что передача картин происходила в доме поверенного в делах Колычёва. Он сам и его секретарь присутствовал при этом событии.

– Но письмо в Дрезден Генриху мы уже отправили. – Напомнил Соколов. – Как мы сообщим ему, что нужно уточнить какие-то детали.

– В этом нет необходимости, все выяснится само собой при допросе Колычёва. – Махнул рукой Ростопчин и обратился к Зарубину. – Николай, нужно где-то расположиться, не на ящиках же нам сидеть?

– В конце коридора есть кабинет, где мы пьем чай, сейчас он пустует.

В центре небольшой угловой комнаты с одним окном стоял грубо сколоченный из бывших ящиков стол, к которому были приставлены две лавки.

– Не слишком вас балуют.

– А что ты хочешь? – Возмутился Зарубин. – Руководителя до сих пор не назначили, кто будет выбивать деньги и всем заниматься? Комнату нам выделили, а мебели нет, вот сами сколотили, как смогли. Грубовато, зато надежно.

Когда все расселись, Ростопчин достал из кармана пачку листов.

– Это копии судовых документов шхуны «Королева Маргарита». – Пояснил он. – Здесь список пассажиров, сошедших в Петербурге и грузовая ведомость. Как я и предполагал, список невелик, в нем всего семь человек, включая Корсакова. Есть только фамилии, но, в администрации порта мне удалось установить личности пятерых пассажиров корабля. Оказалось, это торговые агенты известных петербургских купцов, которые совершают регулярные поездки в Европу.

– Считая Корсакова, нам известны шесть пассажиров? – Уточнил Соколов. – Получается, что у нас всего один неизвестный?

– Правильно, Виктор. – Ростопчин взял в руки второй лист. – Фамилия его Новак, возможно поляк, но суть не в этом. Главное, что у него не было багажа.

– Причем здесь багаж? – Не понял Зарубин.

– Если его цель – убить Корсакова сразу по прибытии в Петербург, то багаж ему не нужен. Чтобы убедиться в этом, мы должны найти и допросить всех пассажиров это рейса. Этим займешься ты Виктор. – Ростопчин передал Соколову список. – Я займусь поисками этого Новака и если он зарегистрировался в Петербурге, мы его обязательно найдем. Правда, внутренний голос мне подсказывает, что наши шансы невелики.

– Твоя идея насчет убийцы, который плывет на одном корабле с жертвой, хороша, однако ничего не объясняет. – Возразил Зарубин. – Если Корсакову показывали настоящую коллекцию, да еще в доме российского представителя, получается, ее могли подменить только на корабле, а у твоего потенциального убийцы вообще не было багажа.

– Согласен, Николай, вопросов пока больше, чем ответов. Я выдвинул наиболее вероятную, на мой взгляд, версию убийства Корсакова, теперь нужно ее отработать. Не исключаю, что при беседе с пассажирами этой датской шхуны всплывут дополнительные факты, которые помогут нам в нашем расследовании. Кстати, Виктор, ты узнал что-нибудь новое в полиции?

– Врач подтвердил, что орудие убийства стилет. Он не поленился – произвел вскрытие и обнаружил у Корсакова серьезные повреждения внутренних органов. Убийца, после того, как нанес смертельный удар, прежде чем достать стилет несколько раз провернул клинок в разных направлениях, причиняя острым концом серьезные повреждения жертве. Внешне, по состоянию раны это не видно и определяется только после вскрытия.

– Это как-то характеризует убийцу?

– Не убийцу, Федор, а сицилийскую школу, где была распространена подобная практика. Врач уверен, что убийца левша и к тому же профессионал.

– Серьезный противник. – Подвел итог Ростопчин. – Виктор, у тебя есть при себе оружие?

– Мне только не хватало, чтобы меня поймали с оружием в руках.

– То было несколько дней назад, сейчас ситуация изменилась. Зайдешь, завтра ко мне, получишь на складе двуствольный пистолет, который всегда будешь носить с собой.

В это время в коридоре раздались шаги, а через некоторое время в дверь постучали. Зарубин, сидевший ближе всех, хотел открыть, но его опередил Соколов. На пороге стоял один из адъютантов Ростопчина.

– Ваше превосходительство, вас срочно разыскивает частный пристав Кондратьев. – Бодро отчеканил молодой поручик. – Новое убийство на Аптекарском острове. Карета ждет вас у Эрмитажа, там и курьер от пристава, который вас проводит.

Глава 6. Петербург, 20 августа 1798 года (понедельник). 1-й день расследования. Окончание.

Оставив Зарубина разбираться с картинами, Ростопчин и Соколов сели в карету и через двадцать минут уже были на месте. Оказалось, что дача, где произошло новое убийство, принадлежит французскому эмигранту Огюсту де Шуазель-Гуфье (1).

– Поздно вечером в кабинет к этому французу залез неизвестный. – Начал свой доклад пристав. – Там одно окно не закрывается – сломана защелка, его просто плотно прикрывают, вот таким образом вор и проник в дом. Камердинер хозяина толи что-то услышал, толи по каким своим делам, зашел в это время в кабинет и был убит. Удар нанесен сзади, чуть сбоку левой рукой. Нож прошел между четвертым и пятым ребром и поразил сердце. По заключению врача, смерть наступила мгновенно, убитый даже не успел вскрикнуть. Полная аналогия с убийством Корсакова. В доме тогда находилось довольно много людей, но никто ничего не слышал. Хватились только, когда приехал сам хозяин, но убийцы уже и след простыл.

– Вам удалось выяснить, что конкретно было похищено? – Спросил Ростопчин.

– В том-то и дело, господа, что вор ничего не украл. Сейф, замурованный в стене, был открыт и абсолютно пуст, однако по показаниям хозяина, там ничего и не было. Самого хозяина я еще не видел, поэтому повторяю только то, что записал вчера следователь.

– Сейф был чем-то прикрыт?

– Да, на стене висела картина, закрывавшая его. Она стояла здесь же в кабинете возле камина.

– Сейф был взломан?

– Нет. Там несложный механизм – два обычных замка, без всяких секретов, каждый из которых открывается своим ключом. Опять же, по показаниям хозяина, ключи лежали в ящике стола, и вор спокойно ими воспользовался. Ничего удивительного, если принять во внимание, что сейф был пуст.

Вслед за приставом Ростопчин и Соколов прошли в кабинет, где было совершено убийство. Все обстояло именно так, как описал Кондратьев: распахнутое окно со следами грязи на подоконнике, абсолютно пустой сейф, прислоненная к камину картина, снятая со стены и обведенное мелом положение трупа в двух саженях от двери.

– Как видите, дверь открывается внутрь в правую сторону. – Пристав открыл дверь. – Между боковой стеной и открытой дверью есть промежуток с полсажени, где и прятался убийца. Дверь камердинер открывал правой рукой, а в левой руке он держал шандал с тремя горящими свечами. Зайдя в комнату, он смотрел вперед и для лучшего освещения поднял шандал повыше. Вот в этот момент убийца и нанес удар.

– Понятно, лучше момента и не придумаешь, вся левая сторона открыта. – Резюмировал Ростопчин. – Вероятно, слуга закрыл за собой дверь, чем еще больше облегчил задачу убийце.

– Дверь мог закрыть и убийца, она хорошо смазана и не скрипит. – Уточнил пристав, спрятавшись за дверь. – Господин полковник, не могли бы вы изобразить входящего камердинера?

Соколов вышел, закрыл за собой дверь и тут же вошел, остановившись в том месте, где на полу были мелом обведены ноги, подняв при этом левую руку. Пристав резко закрыл дверь и, сделав два шага вперед, ребром левой руки слегка ударил Соколова по ребрам.

– Вы абсолютно правы, Федор Васильевич! Лучшего момента и желать нельзя.

В это время к распахнутому окну подошел следователь Лапин.

– Семен Макарович, убийца ушел через соседний участок, который уже два года, как пустует. Чуть в стороне от тропинки нашли два ключа. – Лапин протянул их Кондратьеву через подоконник. – Нужно проверить, не подойдут ли к сейфу?

– Как далеко вы прошли по следам?

– До Никольского моста, дальше нет смысла.

– Иван Афанасьевич, а эти ключи так и торчали в замке, когда вчера вы осматривали место убийства? – Спросил у следователя Ростопчин.

– Здесь все, как было вчера, когда мы сюда вошли, Федор Васильевич.

– Явная самоделка. – Заявил пристав, рассматривая поданные следователем ключи. – Давайте проверим.

Он подошел к сейфу, вытащил заводские ключи, внимательно осмотрел и сравнил бородки. Затем ни слова не говоря, вставил один из найденных ключей и свободно провернул туда-сюда, закрыв и открыв замок сейфа. Второй ключ тоже подошел.

– Вот этими ключами, господа, убийца открывал сейф. – Заявил он, повернувшись к Ростопчину и Соколову. – А выбросил он их по дороге, поскольку стали не нужны.

– Тогда откуда взялся тот комплект, что торчал в замке сейфа? – Спросил Ростопчин.

– Хозяин вчера заявил, что эти ключи лежали в ящике стола.

– Хорошо, но зачем убийце доставать ключи из стола, если у него есть дубликат? – Ростопчин забрал у пристава комплект самодельных ключей. – Большая просьба к вам, господа, не говорите пока никому про эти ключи.

– Вы заберете у нас оба дела, Федор Васильевич?

– Нет, Семен Маркович, вы продолжите расследование этих убийств и если появится что-то новое, дадите знать лично мне. Мы расследуем мошенничество в особо крупных размерах и убийство Корсакова лишь один из эпизодов этого дела.

– Но ведь есть еще и второе убийство?

– Здесь пока нет ясности. Возможно, убийство камердинера не имеет к нашему расследованию никакого отношения.

– Тогда, может быть, вы поделитесь с нами информацией?

– Не обижайтесь, Семен Макарович, наши сведения вам ничего не дадут, только еще больше запутают. Если нам посчастливится поймать убийцу, или выйти на его след, то все лавры достанутся полиции – это я вам обещаю.

– Спасибо на добром слове, Федор Васильевич. Насчет дубликатов ключей не беспокойтесь, мы никому не скажем. – С этими словами Кондратьев повернулся к окну и показал следователю Лапину кулак. – Ты понял, Серега?

– Так точно, ваше благородие!

Покинув дачу, Ростопчин и Соколов отправились в морг. Им повезло, Швейцер только что закончил вскрытие и пил чай в своей каморке.

– Все сходится, господа. – Сразу заявил он после беглого приветствия. – В обоих случаях действовал один и тот же человек. Смертельные раны нанесены как под копирку. Один точный удар прямо в сердце и проворачивание клинка туда-сюда с нанесением жутких внутренних повреждений. В связи с этим, хочу дать один совет: если найдете этого убийцу, не доводите дело до рукопашной.

– Спасибо, Самуил Абрамович. – Поблагодарил врача Ростопчин. – Мы обязательно прислушаемся к вашему совету. Что-нибудь еще можете добавить?

– Есть одно странное обстоятельство, правда, не знаю, относится это к делу или нет. Убитый был облачен в дорогой бархатный халат, немного потертый, но еще довольно приличный с виду. Судя по метке – работа парижских мастеров.

– Отдавать старую одежду слугам, обычное явление. – Возразил Соколов. – Не вижу в этом ничего странного.

– Все верно, господин полковник. – Согласился Швейцер. – Однако если залез обычный вор, зачем ему убивать слугу? Достаточно просто оглушить, что при его опыте не составит никакого труда, но наш неизвестный без сомнений сразу пускает в ход стилет.

– Может, испугался, запаниковал, а может это его обычный метод убирать свидетелей.

– Испугаться и запаниковать этот человек не мог. – Решил вмешаться в разговор Ростопчин. – Судя по этим убийствам, у нашего преступника железные нервы. Вот ошибиться он мог: принял слугу за хозяина. Он видел камердинера в полутьме и со спины, возможно именно халат сыграл здесь роковую роль.

– Именно это я и имел в виду, господа. – Обрадовано закивал головой врач. – В моей практике такие случаи встречались. На вашем месте я бы не исключал эту возможность. На всякий случай, я измерил рост убитого – два с половиной аршина (1).

– Спасибо, Самуил Абрамович. – Ростопчин записал цифры в блокнот и, достав из кармана визитку, протянул ее врачу. – Если что-то новое обнаружите, не сочтите за труд сообщить лично мне.

– Кто такой этот Шуазель? – Спросил Соколов, когда они сели в карету.

– Титулярный советник, директор Императорских библиотек, президент Академии художеств.

– Вот! Картины! – Виктор даже привстал от возбуждения. – Федор, тебе не кажется, что мы напали на след?

– Огюст де Шуазель стал президентом Императорской Академии художеств только летом прошлого года и к сделке с покупкой коллекции «малых голландцев» не имел никакого отношения. Император обращался за консультацией не к президенту академии, а к директору Ивану Акимовичу Акимову.

– Тогда почему убийца Корсакова забрался к нему в дом? – Не унимался Виктор. – Тебе не кажется, что это подозрительное совпадение?

– Не будем забегать вперед. Допросить француза необходимо, но пока без всяких намеков и необоснованных обвинений. Не будем забывать, что Огюст де Шуазель креатура императора, именно он назначил его на эти должности, правда, не за какие-то особые заслуги, а лишь потому, что тот пострадал при правлении «матушки». Чтобы было понятно, объясню – все кто пострадал в правление Екатерины, причислены императором к «жертвам» предыдущего царствования. К этим людям у него особое отношение.

– Но допросить его мы можем? – Поинтересовался Малахов.

– Конечно, более того, я лично буду вести этот допрос. Шуазель не говорит по-русски, а ты не настолько хорошо владеешь французским языком, чтобы грамотно формулировать вопросы, поэтому мое присутствие просто необходимо. Однако прежде чем допрашивать Шуазеля, нам нужно навести кое-какие справки. Сейчас заедем к Ивану Сергеевичу Барятинскому (2), он в свое время был послом России во Франции и даже удостоился от Людовика XVI похвального отзыва и щедрого подарка (3) и наведем справки об этом Шуазеле.

Ивану Сергеевичу Барятинскому было под шестьдесят, и он уже восемь лет находился в отставке, лишь иногда появляясь при дворе. Он радушно встретил гостей и собирался усадить их за стол, но Ростопчин вежливо отказался, сославшись на занятость.

– Мы буквально на минутку, Иван Сергеевич, сами понимаете – работа. – Извинился перед бывшим послом Ростопчин. – Вчера на дачу Огюста де Шуазеля, пробрался неизвестный и убил его камердинера. Император обеспокоен случившимся и просил нас разобраться в этом деле и доложить. Прежде чем беседовать с Шуазелем, я хотел собрать о нем информацию, а к кому обращаться, если не к вам?

– Ситуация действительно непростая, Федор Васильевич. – Барятинский сел в кресло, жестом приглашая гостей, разместится на стоявшем напротив диване. – Шуазель во Франции приговорен к смерти (4), поэтому нельзя исключать, что целью злоумышленника был именно он.

– Почему-то мне кажется, Иван Сергеевич, что сами вы не верите в эту версию? – Заметил Ростопчин.

– Насколько мне известно, Огюст де Шуазель никогда не занимался политикой и не представлял для французских властей никакой угрозы. Его смерть им была просто не нужна.

– А за что его тогда приговорили к гильотине?

– До приезда в Россию он служил по дипломатической части при Людовике XVI, если точнее – был послом Франции в Османской империи. В 1792 году, за переписку с братом короля был объявлен врагом Франции и приговорен к смерти. Вот тогда он и обратился к императрице с просьбой предоставить ему убежище. Екатерина милостиво приняла отверженного аристократа, назначила солидную пенсию и обещала ему должность президента Академии наук, как только это место освободится. В Россию Шуазель приехал в 1793 году, однако при дворе он карьеру не сделал – в нем быстро разочаровались. Виной всему его пагубная страсть к молодым фрейлинам, за которыми он стал волочиться, что и вызвало гнев Екатерины.

– Странно, что Екатерина обратила на это внимание?

– Quod licet Iovi, non licet bovi! Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку! – Процитировал известное латинское изречение Барятинский. – Так вот, за Огюстом де Шуазелем тянется шлейф скандалов в связи с проводившимися раскопками в Греции и Турции. По слухам, Шуазель скупал за бесценок ворованные антикварные вещи и перепродавал их коллекционерам в Европе.

– Если все это знали, то почему не посадили? – Удивленно спросил Сококлов.

– Una prova di innocenza! Презумпция невиновности! – Опять перешел на латынь Барятинский. – Господа, чтобы посадить, нужно сначала доказать, представить неопровержимые свидетельства мошенничества. Думаете, что те, кто воровал вещи на раскопках, дадут на него показания? Или может быть, богатые коллекционеры признаются, что покупали ворованные вещи у Шуазеля? Нет, господа, в этих делах нужно кропотливо собирать по крупицам доказательства, чтобы уличить мошенников. А кому это нужно? Как я уже говорил, император назначил Огюста де Шуазеля в 1797 году директором Императорской библиотеки и президентом академии художеств. Осенью 1797 года в библиотеке случился скандал. Один из библиотекарей, некто Антоновский обвинил заместителя Шуазеля Яна Адамского в краже редких книг, правда, доказать он ничего не смог и был уволен. Ситуация более чем странная, поскольку никаких доказательств не было у обеих сторон.

– Но ведь кражу легко выявить по каталогам? – Возразил Ростопчин.

– Согласен с вами, Федор Васильевич, но дело в том, что, как таковых каталогов не было. Так называемая Императорская библиотека представляла собой собрание книг публичной библиотеки графов Залусских, которую привезли в Петербург после взятия Варшавы. Там более двухсот тысяч книг, которые еще только предстояло рассортировать и каталогизировать. Сами понимаете, что украсть можно, а вот доказать сложно.

Распрощавшись с гостеприимным хозяином, Ростопчин поспешил вернуться в свой рабочий кабинет и приказал дежурному адъютанту доставить Огюста де Шуазель-Гуфье.

– Федор, ты настолько всесилен? – Удивился Соколов.

– Виктор, ты забыл, что я генерал-лейтенант и глава «Тайной полиции». Я не обязан записываться на прием к титулярному советнику (5).

Уже через час Огюст де Шуазель сидел в кабинете Ростопчина.

– Господин Шуазель, вас пригласили сюда для дачи показаний по поводу убийства слуги, которое случилось месяц назад.

– Насколько я понимаю, господин генерал, это дело полиции, а ей я уже все рассказал. – Шуазель был абсолютно спокоен. – Обычное ограбление, к сожалению, закончившееся трагически.

– Насчет полиции вы совершенно правильно заметили. – Ростопчин положил на стол жетон сотрудника «Тайной полиции» с номером один. – Убийство вашего слуги передано в ведение «Тайной полиции», которую я возглавляю. Могу предъявить документы с личной подписью императора, но у меня нет французского перевода, поэтому вам придется поверить на слово.

– Что вы ваше превосходительство, я не сомневаюсь в ваших полномочиях. Но вам известно, что я приговорен к смерти у себя на родине и здесь нахожусь по милости императора? Как я могу что-то затевать против моего благодетеля? Вы ошибаетесь, я не имею никакого отношения к всем этим тайным обществам мистическим салонам и прочей чепухе.

– Вы путаете, господин Шуазель, политическим сыском занимается «Тайная экспедиция», а мы расследуем экономические преступления – всевозможные аферы, махинации, казнокрадство.

– Бог мой, господа, какое отношение может иметь убийство простого слуги к экономическим преступлениям?

– Вот это мы и пытаемся выяснить, господин Шуазель. Поэтому не будем терять время, чем раньше начнем, тем быстрее закончим. Вы живете на даче постоянно?

– Нет, только в теплый период года. Сейчас мы уже вернулись в нашу квартиру на Невском проспекте.

– У вас нет собак?

– Нет, жена не любит животных.

– Как неизвестный попал в ваш кабинет?

– Вероятно, одно из окон было открыто, поскольку ничего не сломано. Я люблю свежий воздух, поэтому прислуга проветривает кабинет и спальню к моему приезду.

– Труп слуги обнаружили вы?

– Нет, это горничная. Когда я вернулся, то передал ей кое-какие документы и приказал отнести в кабинет.

– Вы сказали, что грабитель ничего не украл.

– Совершенно верно, ваше превосходительство. Сейф был пуст.

– Тогда зачем было оборудовать сейф, если вы в нем ничего не храните?

– Этот дом я купил у купца Загоскина и сейф уже был там. Мне что, его ломать только потому, что нечего в нем хранить?

– Логично! – Заключил Ростопчин, и посмотрел на Соколова. – Господин полковник, у вас есть вопросы?

У Соколова вопросов не было, и Ростопчин распорядился, чтобы француза отвезли обратно.

– Федор, почему ты не спросил его про ключи?

– Если ключи лежали в ящике стола, то убийца действительно мог ими воспользоваться, даже при наличии дубликатов.

– Нужно было показать Шуазелю эти дубликаты? Как он объяснит, этот факт?

– Никак. Он просто пожмет плечами. Виктор, пойми простую вещь, он не обязан ничего объяснять и доказывать, это наша работа, а никаких улик против Шуазеля у нас пока нет.

1. Огюст де Шуазель –Гуфье (1752 – 1817). Французский эмигрант на русской службе.

2. Барятинский Иван Сергеевич (1740 – 1811) – русский дипломат.

3. Исторический факт.

4. Исторический факт.

5. Капитан – чин 9-го класса в табели о рангах.

Глава 7. Петербург, 21 августа 1798 года (вторник). Соколов, 2-й день расследования. Начало.

Соколов пребывал в подавленном настроении. Лежа в кровати, несмотря на усталость, он никак не мог уснуть – все думал о том, как завтра будет допрашивать пассажиров датской шхуны. До сих пор он только помогал: в Екатеринбурге Штейнбергу, а в Петербурге Ростопчину. Собственно говоря, вся его «помощь» сводилась к простому присутствию – никаких инициатив во время допросов он не проявлял и даже не представлял, как это делать. Вот сейчас Ростопчин приказал допросить пассажиров, которые плыли на датской шхуне «Королева Маргарита» вместе с Корсаковым, а как это сделать? Что конкретно спрашивать? Соколов понял, что не уснет, встал, зажег свечи и сел за стол.

«Нужно хотя бы набросать перечень вопросов» – решил он и пододвинул к себе стопку листов и чернильный прибор из уральского малахита, и занялся изучением списка, который передал ему Ростопчин.

Всего в Петербург на шхуне «Королева Маргарита» прибыли семь пассажиров, из которых пятеро были представителями известных российских купцов и лишь двое – Корсаков и Новак не имели отношения к торговле. Уже легче! Среди купцов, чьи торговые агенты прибыли в Петербург из Европы 19 августа, трое – Бумажников, Худобин и Дурдин, занимались переработкой льна и поставляли в Европу пряжу и готовое волокно. Громов был известным лесопромышленником, а Чиркин – пивоваром. Все пятеро имели в порту свои склады и конторы, поэтому вероятность найти этих пассажиров была велика, на что и рассчитывал Ростопчин, поручив это дело Соколову.

– Получается, что нужно всех расспрашивать про одного пассажира – Новака. – Подумал Виктор. – Хорошо, но что конкретно выяснять? Не спрашивать же прямо: похож он на убийцу или нет? Значит, нужно идти обходным путем. Как? Виктор мысленно представил себя на корабле, где ему предстояло провести целый месяц в тесной компании одних и тех же малознакомых лиц. Ситуация до боли знакомая. Ему уже приходилось жить в глухих гарнизонах, где круг общения был сильно ограничен и там все свободное время офицеры полка проводили в грязном трактире. Если тебе не повезло найти свободную вдовушку, то твой удел попойки и пьяные разговоры, где единственной отдушиной были воспоминания старших товарищей о давно прошедших славных баталиях. На корабле вместо трактира – верхняя палуба, правда, водки нет, но беседы никто не отменял. Хочешь, не хочешь, а общаться придется, и вот здесь есть вероятность, что Новак мог рассказать лишнее. Конечно не об убийстве Корсакова, а просто какие-то мелочи из своей жизни: кто он, откуда, зачем и куда направляется?

Настроение сразу поднялось, Виктор на радостях, даже позволил себе небольшую дозу коньяка на сон грядущий, а утром проснулся полный сил и желания работать.

Первым, кого удалось отловить в порту, был сын пивовара Чиркина Демид – рыжеволосый малый, лет двадцати.

– Полковник Соколов, «Тайная полиция». – Представился Виктор, показывая удостоверение. – Где мы можем поговорить, чтобы нам никто не мешал?

– Можно пройти в контору, там сейчас никого нет. – Пожал плечами Демид, он был явно сбит с толку. – А вы, господин полковник, по какому делу?

– Убит Корсаков Михаил Николаевич, плывший с вами на одном корабле. Вы об этом что-нибудь слышали?

– Я вообще первый раз слышу эту фамилию.

– А вы знали всех, кто прибыл в Петербург вместе с вами на шхуне «Королева Маргарита»?

Демид на секунду задумался.

– Фамилию одного пассажира я не знал. – Наконец произнес он. – Уже в возрасте, лет за сорок.

– Совершенно верно – Корсаков Михаил Николаевич, личный представитель императора.

– Хорошо, пройдемте в контору.

Они вошли в помещение склада, где слева от входа была отгорожена небольшая комнатушка, вдоль торцовых стен которой, располагались шкафы с документацией, а в центре стоял стол и несколько стульев. Соколов расположился по центру, а Демид устроился слева от него.

– Вы сели на корабль в Амстердаме?

– Да, я был в Голландии два месяца, изучал в фирме «Bavaria» (1) технологию и производственный процесс пивоварения. Хотим открыть в Петербурге филиал.

– Скажите, кого из ваших попутчиков вы знали раньше?

– Только Леньку Хворостова и Мишку Максимова. Поляка Лозинского я тоже знаю, но он старше намного и с нами практически не общался, только здоровался при встрече. С Семеном Павловым, который подсел в Любеке, я познакомился уже на судне, но хорошо знаю его хозяина Худобина, он друг моего отца.

– Они все сейчас в Петербурге?

– Нет, Хворостов уехал в Псков, а Максимов в Смоленск. Они вернуться в Петербург месяца через два. Лозинский и Павлов должны быть здесь, во всяком случае, вчера я их видел в порту.

По спискам Ростопчина Хворостов значился приказчиком купца Бумажникова, а Максимов – торговым агентом Дурдина. Наверняка, оба отправились с докладами к своим хозяевам, что было известно заранее. Соколов отметил это в своих бумагах и продолжил допрос.

– Получается, что шесть пассажиров сели на шхуну «Королева Маргарита» в Амстердаме, а седьмой – Павлов, присоединился к вам в Любеке?

– Не совсем так. В Любеке на корабль сели трое: два купца с товаром и Павлов. Рано утром судно стало на рейд, и вскоре подошла лодка, доставившая на борт одного из купцов с двумя ящиками и Семена Павлова.

– Что это вам не спалось ранним утром?

– Хотели смотаться на берег, закупить вина. Заранее договорились с капитаном, а тут как раз и лодка подвернулась. Они выгрузили ящики и мы тут же наняли эту лодку, а Семён Павлов отправился с нами в качестве проводника – показать, где продают лучшее вино.

«Черт побери»! – Выругался про себя Соколов. – «Мы совсем упустили из виду, что состав грузов и пассажиров мог меняться».

– А второй купец?

– Он сел к нам в лодку, когда мы возвращались на корабль.

– А его багаж?

– Несколько ящиков и тюки с шерстью, подвезли позже на двух лодках.

– Где сошли эти купцы?

– В Кенигсберге.

– Кроме этих трех, кто-нибудь еще подсаживался по пути в Петербург?

– Нет, только те трое, что сели в Любеке. Там всего десять кают для пассажиров, из них девять были заняты, да и сезон уже заканчивался.

– Фамилии купцов случайно не помните?

– Только имя того, что плыл с нами на лодке – Йохан. Мы потом пару раз выпивали за компанию.

– Кто он, откуда?

– Говорил, что купец из Кенигсберга.

– А второй?

– Я с ним вообще не разговаривал, да и видел всего один раз. Он был болен и не покидал своей каюты до самого Кенигсберга. Вы лучше спросите поляков – Новака и Лозинского, они ходили проведать своего соотечественника.

– А что за ящики были у этого купца?

– А я откуда знаю. Видел их только мельком при погрузке, мне тогда не до них было.

– А хоть какого цвета были ящики, вы заметили?

– А кто же их знает? Они были обшиты парусиной.

Поняв, что про купцов и ящики больше ничего от пивовара не узнает, Соколов перевел разговор на таинственного поляка.

– Вот пассажир по фамилии Новак. Что вы можете о нем сказать?

– Только то, что он поляк. Могу еще добавить, что он не купец и не промышленник.

– Возможно студент?

– Вряд ли, по возрасту староват он для студента. На вид ему лет тридцать пять, похож на шляхтича. Насчет Новака вам нужно к Лозинскому, они мало того, что земляки, так еще и близки по возрасту. С нами они только здравствуйте и до свидания. У нас была своя компания, так что мы к ним не лезли, а они к нам.

Простившись с пивоваром, Соколов отправились на склад к лесопромышленнику Громову. Поляка Лозинского на месте он не застал, тот занимался отгрузкой корабельной сосны. Пришлось полчаса подождать. За это время Виктор успел записать всю беседу с сыном пивовара.

– Вы возвращались из Европы на судне «Королева Маргарита»? – Предварительно представившись, начал допрос Соколов.

– Да. А в чем, собственно говоря, дело?

– Убит ваш попутчик, Корсаков Михаил Николаевич.

– Вероятно, это тот нелюдимый господин с усиками, редко покидавший свою каюту, фамилии всех остальных я знаю.

– Вы с ним не были знакомы?

– Не имел чести, господин полковник. Сам он к общению с попутчиками не стремился, все больше книжки читал, да и не было среди пассажиров людей его возраста. Удивительно…

– Что именно вас удивляет, господин Лозинский?

– Что убийством рядового пассажира занимается полковник.

– Корсаков не рядовой пассажир, как вы изволили выразиться, а личный представитель императора.

– Извините. – Стушевался приказчик. – Не знал. Я готов помочь, господин полковник.

– Всего в Петербург на корабле «Королева Маргарита» прибыли семь пассажиров, включая вас.– Продолжил допрос Соколов. – Кого из них вы знали раньше?

– Сложно сказать, что я кого-то из них знал. Естественно в порту сталкивался, знал, кто у кого работает, но вряд ли это можно назвать знакомством. При встрече раскланиваемся и только.

– А поляк Новак?

– Я познакомился с ним на корабле. Новак человек культурный, бывший офицер австрийской армии, который много повидал, с ним есть о чем поговорить. – Начал заводиться Лозинский. – Поймите, за четыре недели на этом корыте можно с ума сойти от безделья, а тут подвернулся интересный человек, почему я должен отказаться от такой компании.

– Господин Лозинский, вас никто ни в чем не обвиняет. – Попытался разрядить обстановку Соколов. – Получается, что Новак был единственным из пассажиров, кто путешествовал ради собственного удовольствия, а не по служебной необходимости.

– Я бы так не сказал, господин полковник. По его словам он неплохо нажился на австрийской службе и хотел приобрести где-нибудь под Москвой поместье.

– Как это он умудрился составить капитал на военной службе?

– Он провел четыре года в Италии, пока их оттуда не турнул Наполеон. Ломбардия одна из самых богатых итальянских провинций, а во время войны сами понимаете, грабят и те и другие, нужно только уметь это делать с умом.

– Получается, что багажа у него не было?

– Только небольшой саквояж.

– В Любеке подсел еще один ваш соотечественник.

– Моравский, купец из Варшавы. Он сел на корабль уже, будучи больным и весь путь до Кенигсберга провел в своей каюте. Мы с Анджеем как-то зашли его проведать, но он как раз принимал лекарство и не расположен был к разговорам.

– Откуда вам известно, что его фамилия Моравский?

– Это мне Анджей сказал. С самим купцом я вообще ни разу не разговаривал, да и видел его лишь один раз и то мельком.

– У него был груз из двух ящиков.

– Не могу ничего сказать, господин полковник. Чего не видел, того не видел.

– Но ведь ящики грузили в Любеке и разгружали в Кенигсберге.

– Это было рано утром, господин полковник, а я бессонницей и излишним любопытством не страдаю. По этому вопросу вам лучше обратиться к молодежи – они караулили каждый заход корабля, чтобы затовариться дешевым вином в портовых кабаках.

– Как внешне выглядел этот варшавский купец?

– Еще раз повторяю, господин полковник, я видел Моравского всего один раз. Все что запомнил – это усы и черная борода, по моему мнению, он больше походил на еврея, только без пейсов.

– Новак не предлагал вам встретиться в Петербурге?

– Нет, эту тему мы даже не обсуждали. Как только сошли на берег, так сразу и забыли друг про друга.

– Там был еще один купец.

– Этот с нами не общался, все что-то считал и записывал, иногда с молодежью выпивал, так что лучше спросите у них.

Простившись с Лозинским, Соколов отправился на поиски Семена Павлова. Здесь ему повезло, приказчик только что вернулся с обеда и, пользуясь минутами отдыха, сидел на солнышке, возле склада. Представившись, Соколов сел рядом с Павловым на лавку.

– Вы сели на корабль в Любеке?

– Да, так было проще. В Амстердаме больше возможностей сесть на попутный корабль, но тогда нужно смириться с потерей времени на путь вокруг Дании и проход через Зунд. В Любеке кораблей меньше, но если повезет, то можно выиграть минимум неделю. В крайнем случае, можно добраться на каботажных судах до Данцига или Кенигсберга.

– Вместе с вами в лодке на корабль садился еще варшавский купец.

– Я помню, такой высокий крепыш в широкополой шляпе. У него еще были два тяжелых ящика.

– Почему вы решили, что ящики тяжелые?

– Каждый ящик несли к лодке четыре человека.

– Какого размера были эти ящики?

– Трудно сказать точно – длиной меньше сажени, а ширина и высота примерно с аршин, может чуть меньше. С боков были приделаны четыре ручки, для грузчиков.

– Цвет ящиков? Из чего были сделаны ручки?

– Это я не знаю. Ящики были зашиты в парусину, ручки тоже не было видно.

– Сколько времени вы провели в порту, ожидая попутного рейса?

– Всего три дня, мне здорово повезло.

– За это время вы видели там этого купца?

– Нет, ни разу не сталкивался с ним. Большую часть времени шел дождь, и я просто отдыхал в своем номере.

– А как же поиски попутного судна?

– Хозяин каждого портового трактира ежедневно вывешивает списки кораблей с маршрутами, так что никуда ходить не надо.

– Но «Королева Маргарита» зашла в порт рано утром.

– Верно, хозяин трактира сразу предупредил меня, что пришел корабль компании «Утренняя звезда». Я сразу пошел в контору, где и столкнулся с этим купцом. Он уже нанял лодку и грузил свои ящики, а заодно захватил и меня. На корабле оказались знакомые ребята и, бросив свои вещи в каюту, я с ними на этой же лодке поплыл обратно в порт, закупать вино. Хозяин трактира, где я проживал эти три дня и куда привел ребят, был доволен и даже сделал нам небольшую скидку.

– На корабле вы с этим купцом сталкивались, разговаривали?

– Нет. Он был болен и не выходил из своей каюты. Вот в Кенигсберге, когда он покидал корабль, я его видел второй и последний раз. Вместе с ним, на нанятой лодке мы отправились в город за очередной партией вина.

– Перейдем к другому пассажиру, поляку по фамилии Новак. Что можете сказать о нем?

– Польский шляхтич, бывший офицер австрийской армии – так мне сказали ребята. Он с нами не общался, все больше с Лозинским.

– А купец из Кенигсберга?

– Йозеф? Нормальный малый, только немного двинутый на торговле – постоянно что-то считает.

Покидая порт, Соколов заглянул в контору датской транспортной компании «Северная звезда». Идти не хотелось, поскольку датского языка он не знал, а на французском и немецком говорил плохо и с таким жутким акцентом, что собеседники далеко не всегда понимали его речь. Страхи и сомнения отпали сразу, как только он вошел, поскольку служащий обратился к нему на приличном русском языке. Представившись и предъявив документы, Соколов объяснил, что хотел бы получить справку по одному из пассажиров шхуны «Королева Маргарита».

– Мы уже представили все сведения в приемную генерал-лейтенанта Ростопчина.

– Я знаю, эти бумаги у меня. – Заверил датчанина Соколов. – Там семь пассажиров, которые сошли на берег в Петербурге, а мне нужен тот, который сошел в Кенигсберге.

– К сожалению, господин полковник, все эти данные есть только у капитана корабля, а шхуна «Королева Маргарита» уже три дня, как покинула Петербург.

– Но ведь шхуна принадлежит вашей компании.

– Это не совсем так. У каждого судна есть свой хозяин, мы только объединяем разные корабли в одну транспортную компанию и предоставляем им определенные услуги.

– Получается, что в каждом порту есть ваша контора?

– Во всех крупных портах Балтийского и Северного морей, господин полковник. Все данные об интересующем вас пассажире и его грузе есть в конторе того порта, где он садился на шхуну «Королева Маргарита».

– А садился он в Любеке.

– Значит, в конторской книге нашего филиала в Любеке есть соответствующая запись. Такая же запись есть и в судовом журнале, но корабль найти сложнее, чем филиал. Шхуна «Королева Маргарита» с грузом зерна сейчас на пути в Стокгольм, а куда она пойдет оттуда, одному богу известно.

– Вы сказали, что в книге записан и груз?

– Да, бесплатно можно провести максимум двадцать пять фунтов багажа, за остальное нужно платить.

– А если багаж большой, например два ящика?

– Их взвесят, наклеят этикетку, где будет указан номер груза и его вес, а вам выдадут квитанцию, по которой на конечной станции вы его получите.

– А груз оплачивается, исходя из веса?

– Как правило, стоимость перевозки зависит от веса груза и дальности пути. Иногда, если вес небольшой, а груз емкий, учитывают объем.

Поблагодарив служащего, Соколов покинул порт и отправился в ближайший трактир обедать. Сейчас, когда у него появились деньги, он старался не доставлять лишних хлопот персоналу пансиона «Уральские самоцветы», предпочитая там лишь завтракать, а обедал и ужинал в городе, возвращаясь к себе уже поздно ночью.

1. «Bavaria» – одна из старейших пивоваренных компаний Голландии.

Глава 8. Петербург, 21 августа 1798 года (вторник). Соколов, 2-й день расследования. Окончание.

Плотно пообедав, Соколов отправился к Ростопчину на доклад.

– Ты неплохо поработал, Виктор. – Ростопчин сидел в кресле и читал записи Соколова. – Мы действительно упустили из виду, что состав грузов и пассажиров мог меняться на протяжении всего пути от Амстердама до Петербурга. Нужно было запросить данные на всех пассажиров рейса. Сейчас, что толку причитать и посыпать голову пеплом, уже ничего не исправишь. Учтем на будущее и двигаемся дальше.

– Этот Новак вызывает определенные подозрения, ведь в Петербурге он не стал на учет.

– Пока это не о чем не говорит. Из показаний Лозинского следует, что Новак собирался покупать поместье под Москвой. Если он не планировал задерживаться в Петербурге, то мог и не регистрироваться.

– Но ведь иностранцам запрещено покупать поместья. – Возразил Соколов.

– Во-первых, мы не знаем, иностранец он или нет. Польша была поделена между Россией, Австрией и Пруссией (1), так, что наш поляк может оказаться подданным трех разных государств. Во-вторых, покупать поместья иностранцам не возбраняется, запрет касается лишь покупки крепостных, правда и здесь есть лазейка – разрешено покупать чухонцев. Вот только, если он направлялся в Москву, логичнее было сойти в Кенигсберге – никакого смысла плыть до Петербурга, нет. Зачем делать крюк, в этом случае он просто потерял время. От Кенигсберга до Москвы тысяча двести верст, это максимум две недели пути.

– Вот, ты сам признаешь, что с покупкой поместий не все чисто. Наверняка все это для отвода глаз. Нужно проверить на почтамте списки пассажиров убывших в Москву за последние дни, начиная с 15 августа.

Ростопчин встал, подошел к шкафу, достал бутылку коньяка, два бокала и вернулся на место.

– Уже проверил. Фамилия Новак в списках не значится. – Он плеснул в оба бокала коньяка и протянул один из них Соколову. – По документам, Новак прибыл в Петербург 15 августа на шхуне «Королева Маргарита», запись об этом есть в документах администрации порта, но из города никуда официально не выезжал.

– И при этом не зарегистрировался! Что и требовалось доказать!

Ростопчин поднял свой бокал, дождался ответного жеста от собеседника и, сделав два маленьких глотка, поставил его на стол.

– Погоди радоваться. – Осадил он Соколова. – Факт подозрительный, но пока не дающий нам абсолютно ничего. Он мог нанять частника, мог сменить фамилию, мог просто пешком уйти из города и сесть на любой почтовой станции по дороге на Москву – трюк, что проделали мы со Штейнбергом этой весной.

– Но все его действия вызывают подозрения.

– Верно, однако, пока нет никаких доказательств, что это как-то связано с нашим расследованием. Ну, плыл он на одном корабле с Корсаковым – это не преступление. Прибыл в Петербург и словно в воду канул – это не доказательство, мало ли что могло произойти. Пойми простую вещь, Виктор, время сейчас работает против нас. Мы не можем позволить себе такую роскошь, как тщательная проверка каждого подозрительного на наш взгляд факта.

– Извини, Федор, тогда я ничего не понимаю. Если мы не будем прорабатывать линию Новака и этого француза Шуазеля, тогда у нас на руках вообще ничего нет.

– Я не говорил, что мы сбрасываем со счетов этих двоих, просто сейчас у нас на них реально ничего нет. Мы не знаем, точно, имеют они отношение к нашему делу или нет. Все факты, которыми мы располагаем косвенные. Я навел справки – Шуазель действительно купил эту дачу четыре года назад. Раньше она принадлежала купцу Загоскину, которого зарезали в том же самом кабинете. Ты не поверишь, но все точно, как в нашем случае: снятая со стены картина, открытый сейф, распахнутое окно и труп хозяина на пороге. Убийцу, так и не нашли, но след тянулся на Урал к золотым приискам. Удалось установить, что купец занимался скупкой краденого золота. Наследник решил не искушать судьбу и продал эту дачу, а Шуазель купил.

– Одно уточнение – в случае с Загоскиным убийца наверняка использовал не стилет!

– Ты прав, Виктор, там все было гораздо прозаичнее – кухонный нож и море крови.

– Вот, уже расхождение.

– Ладно, Шуазеля мы можем допросить еще раз, никуда он не денется. Давай вернемся к Новаку.

– Федор, ты только что сказал, что его не нужно разрабатывать!

– Виктор, ты слишком буквально понял мои слова. Я имел в виду, что не нужно концентрироваться на ком-то одном, пока не будет ясно, что он причастен к нашему делу. Вот что нам известно про пассажира по фамилии Новак? Только то, что он сел на шхуну «Королева Маргарита» в Амстердаме 15 июля и сошел на берег в Петербурге 15 августа. Мы даже не можем утверждать, что это его настоящая фамилия, не говоря уже о службе в австрийской армии и покупке поместья под Москвой – все это нам известно с чужих слов. Как с такой скудной и противоречивой информацией заниматься поиском человека?

– Пустая трата времени. – Согласился Соколов. – Но ведь мы не можем ничего добавить к тому, что имеем.

– А вот здесь ты сильно ошибаешься. Этот человек целый месяц плыл на одном корабле с другими пассажирами, которые видели его каждый день и наверняка хорошо запомнили. Прошло слишком мало времени, чтобы они успели забыть, как он выглядит. Со слов этих свидетелей мы можем составить портрет пана Новака и сделать его словесное описание, включая и какие-то особые приметы. Найдешь художника и вплотную займешься этим вопросом. Не нужно собирать всех вместе, лучше пусть художник напишет несколько эскизов, работая с каждым в отдельности. Так мы получим три портрета и на их основании создадим что-то среднее, близкое к оригиналу.

– И где мне искать этого художника?

– Обратись к приставу по уголовным делам Кондратьеву, наверняка подскажет кого-нибудь.

– А что считать «особыми приметами»?

– Шрамы на руках и лице, родинки, бородавки, короче все, что сразу бросается в глаза и отличает конкретно этого человека. Запомни, качество портрета определяется его сходством с оригиналом. Если нам повезет, то завтра мы будем иметь на руках портрет предполагаемого преступника и его внешнее описание, включая возраст, рост, цвет глаз и прочее. Вот что такое имя и фамилия? Пустой звук! Их можно поменять: сегодня ты, к примеру, Петров, а завтра будешь Сидоровым. Искать по этим данным человека все равно, что иголку в стоге сена. Совсем другое дело портрет! Это уже не пустой звук, это уже улика!

– Знать бы еще, как воспользоваться этой уликой?

– Сделаем несколько копий и передадим их приставу Кондратьеву, пусть его люди походят, поспрашивают соседей Корсакова и соседей Шуазеля на Аптекарском острове, да и извозчиков не мешает допросить. Он ведь где-то жил, и наверняка перемещался по городу не пешком. Вот, если окажется, что его видели в зоне хотя бы одного убийства в нужное время, то это точно наш клиент.

– А если нет?

– На нет и суда нет. – Отрезал Ростопчин. – Нам сами портрет пригодится для дальнейшего расследования в Европе.

– Отправим его Генриху?

– Точно, и ты сам его отвезешь. В Петербурге мы практически исчерпали все возможности, даже, если подтвердится, что оба убийства дело рук нашего поляка, его самого уже давно и след простыл.

– И когда мне выезжать?

– Я договорился с капитаном шведской яхты «Золотой крест». Он идет в Лондон и любезно согласился по пути забросить тебя в Амстердам. Яхта готова выйти в море хоть завтра, но может подождать два-три дня. Так что, как только будет готов портрет, можешь собирать вещи.

Идея Ростопчина насчет пристава оказалась верной.

– Мы пользуемся услугами двух художников – Дёмина и Никулина, но они не служат в полиции, поэтому им приходится платить наличными.

– Не вопрос, Семен Макарович, мы все оплатим.

– Тогда подождите полчаса, я сейчас отправлю посыльного, кого дома застанет, того и привезет.

Через двадцать минут к зданию бывшей Управы благочиния подъехала коляска. Рядом с полицейским сидел гладко выбритый дородный мужчина средних лет с пышными усами и густой гривой слегка тронутых сединой каштановых волос.

– Дёмин Иван Самсонович. – Представился художник, пожимая руку Соколову. – Готов к работе.

Соколов представился и подробно объяснил, что требуется от художника. Тот немного подумав, оценил свою работу в четыре серебряных рубля, но после небольшого торга согласился на золотой червонец (2).

Первым решено было опросить Лозинского, который непосредственно общался с Новаком на протяжении всего путешествия, правда пришлось немного подождать, пока тот закончит отгрузку. Художник начал с самых общих вопросов: возраст, рост, телосложение. Соколов сидел рядом и едва успевал записывать показания Лозинского.

– На вид ему чуть больше тридцати лет, среднего роста, чуть выше меня, но ниже господина полковника. Примерно два аршина и семь – восемь вершков (1). Кость широкая, коренастый, ни фунта лишнего веса, жилистый, и при этом обладает большой физической силой.

– А это, извините, из чего следует?

– В Любеке, от нечего делать он помогал грузчикам опускать тюки в трюм. Вы бы видели его мускулы и вздувшиеся на руках синеватые вены, которые больше напоминали канаты. Сразу видно, что этот человек привык к физическим нагрузкам.

– Никаких особых примет на руках вы не заметили? Шрамы, дефекты пальцев…

– Точно! Есть одна особенность – на указательных пальцах обеих рук у него странные желтые пятна размером с серебряный гривенник (4). Не со стороны ладони, а сбоку, вот здесь. – Лозинский показал, на боковую часть пястной кости (5) указательного пальца. – Сверху руки у него загорелые, а ладони бледные, и темно желтые пятна резко выделяются на обеих руках. Мне показалось это странным, но спрашивать его я не решился.

– И правильно сделали. – Похвалил Лозинского Соколов, отмечая в тетради странный факт. – Эти желтые пятна не что иное, как застарелые мозоли от гарды (6) холодного оружия – шпаги, рапиры или сабли. Мне приходилось видеть подобные у наших доблестных кавалеристов.

– Но у него они были на обеих руках?

– Это говорит только о том, что ваш бывший попутчик одинаково хорошо владеет обеими руками. Иван Самсонович, давайте перейдем к составлению портрета.

Художник достал из папки чистый лист и обратился к Лозинскому:

– Как, по-вашему, какой формы его лицо – круглое или овальное?

– Нет! У него ярко выражены скулы, поэтому лицо скорее прямоугольное. – Лозинский взял щепку и на песке нарисовал букву «П». – Примерно так, и еще снизу треугольный подбородок, только не острый, а немного сглаженный.

– Кроме выступающих скул, есть еще что-то запоминающиеся в его лице? Шрамы, морщины, родинки, ямочки на щеках и подбородке…

– На подбородке ямочки нет, а вот на щеках есть, они появляются, когда он улыбается или смеется, правда, случается это довольно редко. И еще у него такие бороздки идут от ноздрей к уголкам рта.

– Понятно.

Постепенно, по мере того, как художник уточнял у своего собеседника характерные особенности отдельных частей лица: лоб, брови, глаза, нос, рот, губы – на листе стали проявляться контуры подозрительного пассажира шхуны «Королева Маргарита». Когда художник нанес последние штрихи, Лозинский одобрил его работу:

– Похож!

С портрета на них смотрел молодой мужчина с шикарными густыми усами. Его можно было назвать красивым, если бы не жесткий взгляд и холодное выражение лица. «Для такого убить человека, все равно, что муху прихлопнуть» – Мелькнуло в голове у Соколова.

– Он всегда такой мрачный?

– Он редко улыбается, господин полковник и мало говорит.

– На каком языке вы с ним общались?

– На каком языке могут общаться два поляка? На польском, естественно.

– А по-русски он говорит?

– Ни разу не слышал, но русскую речь понимает, во всяком случае, простые фразы точно.

– Почему вы так решили?

– Я сам редко говорю на польском, поэтому в моей речи часто проскакивали русские слова и выражения, но он меня хорошо понимал и никогда не переспрашивал.

Соколов поблагодарил Лозинского, и они с художником покинули склад лесоматериалов.

– На мой взгляд, господин полковник, нет никакого смысла писать еще два портрета. Лозинский больше всех общался с этим поляком, вряд ли остальные смогут что-то существенное добавить. Вам достаточно, чтобы они просто опознали его.

– Как они могут не опознать, если я им его покажу?

– Вам нужно показать несколько портретов. Например, в нашем случае характерной особенностью являются усы. Покажите им четыре портрета мужчин с усами и пусть они выбирают.

– А где я возьму еще три портрета?

– У меня всегда есть два десятка рисунков для подобных случаев. – Художник раскрыл папку и немного покопавшись, выбрал три портрета с изображением усатых мужчин. – Будем считать, что мы в расчете?

Соколов забрал рисунки, достал из кармана золотую монету и отдал ее художнику.

– До свидания, Иван Самсонович, если понадобится, я еще обращусь к вам.

– Всегда к вашим услугам, господин полковник.

Довольный художник быстрым шагом направился в город, а Соколов пошел искать пивовара Чиркина и приказчика Павлова. Обошлось без сюрпризов – оба с первого взгляда опознали своего попутчика. Если верно, что качество портрета определяется сходством с оригиналом, то можно смело сказать, что художник блестяще справился со своей работой.

Ровно в шесть часов вечера Соколов сидел в кабинете у Ростопчина, наслаждаясь ароматным кофе. Хозяин стоял возле окна и рассматривал творение художника Дёмина.

– Прекрасно! Теперь у нас есть портрет потенциального преступника.

– Только самого преступника нет.

– Верно. – Нехотя согласился с другом Ростопчин. – Однако это не повод, чтобы падать духом и посыпать голову пеплом. Я внимательно изучил твой отчет и должен сказать, что нам здорово повезло – слишком узкий круг подозреваемых. «Королева Маргарита» доставила в Петербург селитру в бочках для военного ведомства. Судно было загружено почти полностью и не могло взять на борт крупных грузов. Исключение составляют: два ящика Корсакова, два ящика до Любека и груз двух купцов до Кенигсберга.

– Ты прав, могло быть гораздо больше. У нас есть данные только по двум ящикам, доставленным в Любек. По весу они подходят. Никаких сведений о том, что собой представлял багаж двух купцов, высадившихся в Кенигсберге у нас нет. Реально, картины могли, находится в ящиках как одного, так и другого купца.

– Вариантов несколько, давай по порядку. Начнем с квитанции, найденной в кармане Корсакова. Эти ящики были погружены на корабль за два дня до отплытия. Предположим, что в них находились копии картин – ведь вес совпадает, тогда подмена произошла на участке пути между Амстердамом и Любеком. Кто совершил подмену?

– Судя по тому, что квитанция была у Корсакова, это его рук дело.

– Слишком сложная комбинация и слишком мало времени на подготовку. Он провел в Амстердаме всего несколько дней.

– Возможно, у него был сообщник?

– Который и убил его, но почему-то не забрал квитанцию. – Ростопчин встал и начал ходить по кабинету. – В этом нет логики.

– А если картины подменил Новак, ведь он был на корабле.

– Концы не вяжутся. Возможность у него была, согласен, но тогда он сошел бы в Любеке с квитанцией на руках.

– Получается тупик?

– Это значит, что наша версия с подменой картин на пути Амстердам – Любек неверна.

– Тогда остается только отрезок пути Любек – Кенигсберг.

– Правильно. В Любеке на борт погрузили копии, а шедевры покинули судно в Кенигсберге.

– Тогда один из севших в Любеке купцов сообщник Новака?

– Верно. Тут сразу вспоминается больной варшавский купец, не покидавший своей каюты. Все запомнили только шляпу, усы и бороду. Если тебя загримировать подобным образом – родная мать не узнает.

– А зачем ему скрываться?

– Вероятно, кто-то из пассажиров его хорошо знал, отсюда и этот маскарад.

– И что дальше?

– Собирайся в Европу. К сожалению, расследование в Петербурге дало нам немного. Единственное, что можно занести в актив это установленную личность потенциального убийцы Корсакова и его портрет. Сюда можно добавить нашу версию о подмене картин на пути из Любека в Кенигсберг. Будем надеяться, что Штейнбергу в Амстердаме повезет больше. К твоему приезду он уже должен быть в Амстердаме, найдешь его через магазин ювелирных камней Ван Дейка, Лачин тебе все объяснит, и не забудь обновить гардероб за казенный счет. Яхта «Золотой крест» отплывает в субботу 25 августа.

Примечания:

1. Три раздела Польши между Россией, Австрией и Пруссией (1772, 1793, 1795) . В результате Польша перестала существовать, как независимое государство.

2. Золотой червонец XVII века это полный аналог голландского золотого дуката по пробе (986) и весу (3,42 грамма золота). В пересчете (по металлу) примерно 2,8 серебряных рублей.

3. Примерно 175 см.

4. Гривенник – серебряная монета равная десяти копейкам. Диаметр 17 мм, 750-ая проба, вес чистого серебра – 1,78 гр.

5. Пястные кости – это кости, расположенные в средней части руки, соединяющие кости запястья с фалангами пальцев. Они играют ключевую роль в движении и функционировании рук, позволяя совершать захватывающие и удерживающие движения.

6. Гарда – часть эфеса клинкового холодного оружия, защищающая от удара кисть руки.

Глава 9. Амстердам – Дрезден 20 – 26 августа 1798 года.

Генрих и Анна покинули Петербург в воскресенье 29 июля на шведском судне «Три короны». Четырехнедельное плавание по Балтийскому морю прошло на удивление спокойно, если не считать первых трех дней, когда качка доставляла молодоженам некоторые проблемы. Ничего, привыкли. Корабль, избежав штормов и шквалистых ветров, благополучно прибыл в Амстердам 20 августа, в понедельник. Сойдя на берег, они попали в людской «муравейник» порта: моряки, купцы, грузчики, товары – казалось из этого хаоса вообще невозможно выбраться. Привыкшие к тихой размеренной жизни молодожены растерянно стояли посреди этой бурлящей толпы, не зная к кому обратиться. На счастье законы рынка сработали безотказно, и уже через несколько минут, наметанным взглядом вычислив потенциальных клиентов, к ним подошли два носильщика.

Что в городе нет наемных экипажей и вообще сильно ограничено использование колесного транспорта, путешественники уже знали. На узких улочках невозможно было разъехаться двум встречным повозкам, что приводило к постоянным пробкам. Кроме того, цоканье копыт и грохот окованных железными ободами колес по булыжным мостовым, создавали такой невообразимый шум, что городской совет вынужден был ввести запрет на использование конных экипажей внутри города (1).

С помощью жестов и нескольких слов на немецком языке Генриху быстро удалось договориться с носильщиками, и уже через полчаса путешественники были на месте. Магазин ювелирных камней Ван Дейка располагался в здании товарной биржи, только не внутри, а снаружи. Большая красочная вывеска, протянувшаяся над окнами вдоль фасада здания, была видна издалека, а изображенные на ней искрящиеся цветные камни лучше любых слов говорили о том, что за товар здесь продается. Штейнберг толкнул входную дверь и под мелодичный звон, висевшего на входе колокольчика молодожены оказались в просторном, хорошо освещенном помещении. Всю противоположную от входа стену занимали прилавки, где под стеклом были разложены ограненные камни. Рассортированные по названиям, цвету, форме огранки и весу они играли и искрились всеми цветами радуги, производя незабываемое впечатление. Возле прилавков стояли несколько покупателей, разглядывая товар, а двое из них что-то увлеченно обсуждали с одним из продавцов. Генрих подошел к свободному продавцу и протянул ему запечатанный конверт.

Спустя пять минут усталые путешественники сидели в кабинете директора магазина Пауля Беккера – высокого представительного мужчины пятидесяти лет, с коротко стриженой седой шевелюрой и яркими голубыми глазами. На гладко выбритом добродушном лице директора блуждала довольная улыбка – он явно рад был приезду гостей. Фамилия «Беккер» распространена как в Германии, так и в Голландии и в переводе означает «пекарь», однако супруги Штейнберг точно знали, что директор чистокровный немец родом из Бранденбурга и поскольку за столом собрались три представителя германской нации, беседа велась на немецком языке.

После взаимных приветствий и полагающихся по данному случаю, ничего не значащих дежурных фраз, хозяин предложил своим гостям кофе. Пока Генрих и Анна наслаждались ароматным напитком, директор заговорил о делах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.