Наталья Бакирова
Остановка грачей по пути на юг

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Смирнова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Н. Бакирова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Табурет

Автобус все не появлялся, и эта задержка давала Анатолию Ивановичу шанс передумать. Однако он упрямо ждал возле просевшего пористого и грязного сугроба, щурясь, потея в пуховике под весенним солнцем. Время от времени засовывал руку в пакет, с которым полчаса назад вышел из строительного магазина, и ощупывал гибкую гладкую веревку.

В автобусе было душно. Пыльные солнечные лучи выбеливали обшарпанные дерматиновые сиденья. Высокий кудрявый парень долго пытался открыть люк на потолке – но люк, видимо, заело. За исключением этой чужой неудачи время дороги было пустым и, следовательно, измерению не поддавалось.

Он всегда уезжал на день раньше Маши. Надо было как следует протопить в доме печь, вымыть пол. С утра ставил самовар – ведерный, заслуженный, на углях. Маша появлялась с пирогами: яйцо и лук, капуста и яйцо, мясо и капуста – нежные пироги, хрустящие корочки… Эх, Машенька ты моя…

Дом встретил затхлой сыростью и разбегающимся мышиным топотком. Анатолий Иванович отыскал в кухонном шкафчике водку – секретный ингредиент Машиных маринованных огурцов. В плотно закрытой бутылке оставалось около трети. Машенька, Машенька… И ведь огурцы-то еще не все съели! Перелил из бутылки в чайную чашку, выпил.

В кухне стояло четыре табурета. Анатолий Иванович прикинул, что ни один из них не годится, поскольку ведь потом выбросят, не станут в доме держать. Гарнитур будет неполный – жалко.

Вышел на веранду. Вытащил из-под рассохшегося стола другой табурет. Старый. Такой жалеть нечего. Прошел с ним в комнату, сел на диван, перевернул, чтобы посмотреть, плотно ли привинчены железные ножки.

На бледном исподе сиденья приклеена бумажка. Хороший клей, раз не отпала за столько лет. Очки Анатолий Иванович, конечно, с собой не взял, потому что ничего читать не собирался. Но эту бумагу надо было прочесть обязательно – как проверить документы сотрудника, которого предстояло взять на работу. Где-то тут, вспомнил, была лупа…

Под увеличительным стеклом выступил сначала штамп ОТК, а потом буквы: «Табурет А012. Армавирская мебельная фабрика». И ниже – год изготовления. Анатолий Иванович нахмурился, вчитался снова. Нет, ошибки не было: год изготовления табурета был тем же самым, в который родился он сам. Табурет оказался – ровесник.

Такая же точно по длине жизнь.

И что-то же было в этой жизни! Может, я мальчиком взбирался на него, чтобы достать из кухонного шкафа конфеты, слипшиеся «подушечки» с кисловатым повидлом. А мама… где ты, мама, давно тебя нет на свете, но я помню, как ты вставала на носочки – на нем, на нем, на этом самом табурете! – тянулась, чтобы прикрепить к карнизу новые шторы, старалась ухватить материю тугим металлическим крокодильчиком, и солнце било в форточку, луч шел между твоими руками, щекотал мне щеку…

Анатолий Иванович медленно перевернул табурет, поставил на ножки. Посидел перед ним, как перед столом. И пошел в сарай за дровами.

При мне никто не умрет
повесть

1. Дождливый вечер

Батюшка, в хилой куртке поверх подрясника, дрожал всем телом и тоже был без зонта.

– Что ж вы такое творите-то, Михаил Ильич?

Тьму наполнял ровный гул деревьев и душевой шум дождя.

– На виду у всего города – призыв заниматься сексом!

– Это не призыв заниматься сексом, – деревянным голосом ответил Михаил, не глядя на священника и прижимая к боку сумку-аптечку. – Это призыв заниматься сексом в презервативе.

И зачем поперся через церковный парк, идиот?.. Ветви кустов впереди светились, в них прятался низкорослый фонарь. Листья бились и вздрагивали под золотыми струями – казалось, кусты пляшут на месте.

– Презерватив, вот именно… Ваша акция, уж простите, это какая-то пропаганда разврата!

– А что, по-вашему, должно быть на баннере? Обручальные кольца?

Он ускорил шаг, но отец Игорь не отставал – несся следом и кричал, отплевываясь от дождя:

– Кольца – прекрасная мысль! А? Михаил Ильич! Ведь прекрасная!

Михаил поскользнулся на раскисшей тропинке и наверняка бы шмякнулся, но был подхвачен твердой рукой оппонента.

Кабинет, который ему обустроили в инфекционном корпусе Баженовской медсанчасти, раньше служил обычной палатой. За дверью душ, туалет; белая ширма отгораживает обеденную зону, куда Михаил все собирался и забывал купить чайник.

Кровать вынесли, вместо нее у окна теперь стоял письменный стол со старомодной лампой на гнутом гофрированном рожке. С наступлением сумерек Михаил потянулся было ее включить, но тот, кто сидел напротив, взглянул затравленно – пришлось отвести руку.

– За что? Нет, вы скажите, за что? Ведь один раз, один только! У нас был, знаете, корпоратив, и там женщина… И она… Да если б я гуляка был, я бы в жизни ничем таким не заразился, вот где парадокс! Я бы готов был… у меня бы эти… ваши… как их… «соблазнов много – защита одна» были с собой!

Галстук сидящего висел косо, пиджак был помят, из рукавов выглядывали обшлага несвежей рубашки. Он то и дело приглаживал волосы, которые и без того льнули к маленькой голове, как намасленные, оправдывался, лез в объяснения и так старался, будто ждал, что доктор хлопнет себя по лбу, скажет: «Ах да, конечно!» – и отменит диагноз. Смотреть на это было невыносимо, и Михаил отвернулся, стал смотреть в окно.

Там тоже, естественно, не показывали ничего хорошего. Грязь там показывали, лужи, этот поганый дождь. И черные сосны, которые, как вражье войско, подступали к самым стенам больницы.

– Я ж не хотел… Я не думал… А жена? Господи-и!

В коридоре грохотала ведром уборщица.

– Как ей сказать? А ведь надо… наверное? – Пациент тревожно, искательно заглянул Михаилу в глаза, закивал мелко: – Надо… Надо, понимаю… Но как?

Как! Тут уже не врач, тут психолог нужен. Тут, еще лучше, равный консультант нужен – человек, который уже пережил все то, что этому масленому только предстоит… Вот что мне надо сделать: найти равного консультанта.

Михаил взял ручку, выписал направление на анализ.

– Кровь, – он покосился в карту пациента, чтобы убедиться, что правильно запомнил имя, – кровь, Альфред Кузьмич, будете сдавать регулярно. Наша задача, – он четко произнес слово «наша», – контролировать вирусную нагрузку.

Уборщица просунулась в дверь:

– Долго вы еще тут? Я до ночи ждать не собираюсь!

– Обручальные кольца! – повторил отец Игорь. Они стояли теперь лицом к лицу. – Даже слоган можно оставить тот же: «Соблазнов много – защита одна!»

Михаил подавил желание выругаться.

– Только что поставил на учет одного такого – с кольцом! А беременные? Вы статистику видели? Специально выложил на городском сайте! Четырнадцать за прошлый год! Двенадцать за нынешний! Кольца у всех! Слово такое – «эпидемия» – слышали?

Отец Игорь взглянул прямо, блеснули стекла залитых водой очков.

– Так надо воспитывать молодежь! Верность, любовь, семья – вот чему надо учить. Не презервативам вашим! На Махатмы Ганди школа. Там дети ходят. А вы им – презерватив под нос!

Рванул ветер, вверху хрястнуло, затрещало. Коротко прошумев и подняв брызги грязи, между спорящими шлепнулась огромная ветвь. Оба, не сговариваясь, наклонились, чтоб оттащить ее с тропинки.

2. Божья тварь

За кованой церковной оградой простиралась лужа в оборке опавших листьев, кипевшая от дождя. Поправив на плече лямку сумки-аптечки, Михаил двинулся по краю, стараясь не замочить ног – левый ботинок у него протекал, – прижимался к ограде, цепляясь за железные завитушки. Железо было скользкое, ледяное, пальцы сразу же онемели. Но вот, наконец, и улица: широкий проспект Махатмы Ганди. По асфальту идти стало легче, только вертелись под ногами сбитые шишки. Дождь обмельчал и теперь не лил, а сеялся, мотаясь на ветру. Впереди, между черными стволами сосен, уже виднелись светящиеся окна дома, где Михаил снимал крошечную однушку.

Этот дом – белый, многоподъездный и многоэтажный – был в Баженове самым высоким. Он возвышался над магазинами, над соседними домами, возвышался даже над соснами – плыл под низким тяжелым небом, как лайнер по океану, и все, что тут случалось плохого, происходило либо в этом доме, либо неподалеку. Это в здешнем дворе орудовал педофил, а летом шагнул с крыши десятиклассник. В двадцать второй квартире тлел наркопритон, а в последнем подъезде торговали водкой-самогонкой, и на детской площадке вечно собирались бомжеватого вида пьяницы.

Возле магазина «ПровиантЪ» – совершенно не нужный, но модный теперь твердый знак мигал красным цветом – жалась к стене какая-то бабка. Котомки у ног. Нищенка? Михаил нащупал в кармане сторублевку, подошел, протянул. Бабка подхватилась, цапнула деньги, а ему сунула что-то легкое, теплое… Живое.

– Удача твоя, сынок. Последний остался.

– Э-эм… я не…

Но бабка уже отвернулась. Наклонилась к своим пожиткам, начала что-то перекладывать, бормоча:

– Последний, тьма такая. Никто брать не хотел – у, тьма-тьмущая… Боятся черных котов, что несчастья от них. Придумают тоже: от котов несчастья! Божьи твари в бедах ихних виноваты…

Божья тварь не то зевнула, не то мяукнула беззвучно, показав ряд мелких острых зубов. Бабка, уперев руку в поясницу, с усилием распрямилась.

– Так что аккурат вовремя ты, сынок.

– Да я…

– Топить бы пришлось!

От этих слов горло свело спазмом. Перед глазами заколыхалась мутная стеклянистая масса, стало невозможно вдохнуть – а когда он совладал с собой, рядом никого уже не было. Стоял дурак дураком, держал котенка, чувствуя, как в левый ботинок – промочил-таки! – заползает холодная сырость, а бабка уходила прочь по раздольной улице Ганди: приземистая фигура в ореоле электрического света и сверкающей водяной пыли.

* * *

Голая лампочка под потолком была яркости изуверской, поэтому Михаил привык обходиться торшером. Дернешь за шнурок – свет падает на немощное кресло с вылезающими нитями обивки, на журнальный столик: растрескавшийся лак, ненадежные ножки; на крашенный коричневой краской пол. А кровать уже пряталась в полумраке, только сползал по гнутому железу спинки слабый блик. Вот куда, на хрен, я дену котенка? В этой квартире даже завалящего коврика нет…

Котенок дрожал и, широко разевая пасть, мяукал, почти без звука, будто шепотом. Михаил снял свитер, постелил в углу. Наполнил бутылку из-под минералки горячей водой, обернул полотенцем. Котенок недоверчиво обнюхал все это и опять разразился шершавым мяуканьем.

На руках он успокаивался, прижмуривался и, кажется, засыпал. Однако любая попытка положить его рядом с теплой бутылкой кончалась тем, что он распахивал серые глазищи и начинал дрожать. Черный пух стоял дыбом на жидком тельце.

– Так, зверь, давай-ка ты один побудешь, – в конце концов сказал ему Михаил. – Мне все-таки на работу с утра!

В горле у него скребло, нос наливался насморочной тяжестью. Вот только простыть еще не хватало…

Перетащил все хозяйство со свитером и бутылкой в кухню, плотно прикрыл хлипкую, со стеклянной вставкой, дверь. Спать, спать… Он еще пристроил мокрый ботинок сушиться под батареей, напихав в него скомканных газет, и наконец упал в кровать – завизжали, заныли пружины панцирной сетки.

Голова стала тяжелой, чугунной. Ноги были чугунными тоже, как же трудно переставлять их – шлеп, шлеп по мелкой воде. Они как не свои, ноги: даже боль от камней, впивающихся в босые ступни, он чувствует смутно. Бредет, шатается, а солнце слепит, и горло дерет, а берега нет – плясал берег далеко, издевался. И никогда, никогда он не дотащит до него Лешку.

3. Союзники

Дождь шел всю ночь, а к утру перестал, оставив город мокрым и встрепанным, усеянным мелким сосновым мусором. Хвоинки, ветки-кисточки, потемневшие от воды шишки – все это устилало асфальт, плавало и дергалось в лужах, когда Михаил, измученный жестоким сном, шел на работу.

В инфекционном отделении по-утреннему пахло хлоркой.

– Ведь грех сказать, Михаил Ильич: спокойна за него, только когда он в тюрьме. – Вера Сергеевна держала на коленях разбухшую сумку с отвислыми петлями ручек. Баюкала ее, оглаживала бока, словно старой любимой собаке. – Каждый день, каждый божий день на работу ухожу, думаю: что еще натворит, что еще из дома унесет, там уж и нести-то нечего… А ведь такой хороший мальчик был, в школе-то, говорили все: Гена золото ведь у вас!

Она отвернулась, достала скомканный носовой платок, высморкалась тихонько. Потом подалась вперед, навалившись на стол, глянула близко – белки глаз водянистые, в красных прожилках:

– А иногда… Грех, конечно, но ведь доведет, нет-нет да подумаешь: лучше б уж умер, чем так!

На оконном стекле появились жидкие росчерки: опять начинался дождь.

– И ведь что случись – даже обратиться не к кому, на скорой-то в тот раз как они ругались: зачем, кричат, опять к нам привезли, у нас дети, семьи…

Михаил поднялся: надо накапать ей. Прошел за ширму, налил в стакан воды из графина. Опять я про чайник забыл… Черт, от меня, кажется, несет кошачьей мочой. Накапать, таблетки для Гены выдать и отпустить. Ну, телефон свой написать на всякий случай… И пусть уж она идет, с этой своей сумкой, как со старой покорной собакой.

Наркоманы, конечно, были проблемой.

Наркоманы были той еще задачей! Но в целом он, что надо делать, понимал. Справлялась ведь Европа, Америка; да хоть и Питер, например, где ездил автобус «Помощи без границ». Баженов, конечно, город маленький, автобус никто не выделит. Но какой-нибудь подвал-то найдется? Он написал заявление в городскую думу и вскоре был приглашен на заседание.

Депутаты – все, словно в форме, в черных пиджаках – расселись за массивным дубовым столом. Места для публики пустовали, только у самой стены притулился отец Игорь – впрочем, Михаил тогда еще не знал, как его зовут: священник и священник, подрясник черный, крест на груди, очки в тонкой оправе. Рядом с ним сверкал пуговицами и звездами осанистый полицейский чин.

– Я правильно расслышал? – У священника покраснели кончики ушей. – Вы хотите открыть пункт обмена, извините, использованных шприцев на новые? То есть что – колитесь, братья? Убивайте себя?

– Наркозависимость для человека беда, никто не спорит. – Михаил поднялся и сделал шаг вперед. – Но давайте хотя бы от другой беды его спасем: не дадим заразиться ВИЧ-инфекцией.

Он был логичен, ему казалось. Выступал с точки зрения здравого смысла. Но депутаты все как один проголосовали против. Вовремя встрял служитель культа!

Сев на место, Михаил отвернулся от отца Игоря и невольно уперся взглядом в звездно-пуговичный блеск. Прищурился. Ладно, батюшка… Мы не гордые, мы с другой стороны зайдем.

– Скажите, у вас в милиции…

– В полиции, – поправили его. – Теперь надо говорить: в полиции. Привыкайте.

– У вас в полиции есть отдел по борьбе с наркотиками?

– С незаконным оборотом наркотических веществ. – Звезды-и-пуговицы явно исполнился презрения к неточности его формулировок. – Да, такой отдел имеется.

Михаил помолчал, подбирая слова.

– Будьте любезны, скажите, кто им руководит.

* * *

Дверь с табличкой «Капитан Калашников К. П.» открылась в прокуренную каморку с решеткой на давно не мытом окне. Со стены смотрел канонизированный конторой Дзержинский: «Отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка». Михаил еще отметил конфетницу, в которой здесь тушили окурки, – она была хрустальная, но матовая от пепла.

Хозяин каморки сидел за столом, уставив на Михаила черные и круглые, как у птицы, глазки. Кирилл, стало быть, Петрович… Через нос его тянулся шрам, череп был обрит. Само собой вспомнилось прозвище – Киллер.

– Можешь так и звать, все зовут. А чё с аптеч-кой-то пришел? – Киллер задрал брови, разглядывая кожаную сумку с выдавленным на ней крестом. – Думаешь, я тут внезапно заболею?

Смех у него был неприятный, мокрый, похожий на бульканье.

– Не исключено, – сухо ответил Михаил.

– Ты и на думу с этим хозяйством ходил? Не, их не вылечить… – Киллер выдвинул верхний ящик стола, сунул туда руку, вытащил сигаретную пачку. – А про наших с тобой недальновидных друзей… – Выщелкнул из пачки сигарету, закурил. – Про наших друзей, страдающих прискорбной зависимостью от химических агентов, я тебе так скажу: не наркомания корень зла в этом мире.

Михаил нетерпеливо переступил с ноги на ногу:

– Можно раздавать им шприцы прямо на улицах. Или где они у вас обычно собираются.

– У меня, – взгляд Киллера сделался профессионально пустым, – у меня они обычно собираются в обезьяннике. В раздаче шприцев я тебе не помощник, извини. Моя работа… как бы так объяснить, чтобы не обидеть… немного в другом заключается.

– Не вижу противоречия.

– Я так и подумал, что не увидишь… Ладно. Ты лучше скажи – тебе ведь надо узнать, есть ли среди моей клиентуры спидоносцы?

– Это называется – люди, живущие с ВИЧ. Можно говорить – ЛЖВ.

– Один хер. Будем их выявлять?

– Выявлять… Что-то я не видел, чтоб наркоман взял да и на анализ крови пришел.

– Ты много чего не видел.

Вот так он и обнаружил Гену и остальных. Киллер звонил и со своим смешком-бульканьем осведомлялся: «Миха? Есть клиент один интересный. Не хочешь попить его кровушки?» Такой звонок мог раздаться хоть среди ночи, да обычно среди ночи и раздавался – можно было не сомневаться, что «интересный клиент» сидит рядом, разговор слышит и что капитан Калашников косит на него страшным своим черным глазом, внушая: вот придут сейчас пить его кровушку, и тогда-а… Душу вместе с кровью вытянут! Пока Михаил, подхватив чемодан-укладку, до милиции добирался, «клиент», очевидно, сообщал Киллеру много полезного.

Ладно. Ладно. У Киллера свои дела, у него свои. Руки чесались поскорее обуздать хворь, что точила, изнутри выгрызала маленький уральский город, бедный город, выросший посреди соснового бора. Все лучшее, молодое и упорное уезжало отсюда в областной центр и дальше, в столицу, – а оставшееся, вялое и равнодушное, отдавалось на произвол алкоголя или наркотиков. А шприц один, идет по кругу, катись-катись, яблочко, да на ком остановишься? Кому встретится, тому сбудется, сбудется – не минуется… Это беда несла болезнь, одна беда несла другую, и потом они спорили, две беды: какая победит? какая добьет? И как ни старался Михаил, вдвоем беда с бедой были сильнее.

4. «Это как СПИД, только хуже!»

У Смерти было лицо с яркими армянскими чертами. Довольно, надо признать, симпатичное. Она улыбнулась и подмигнула.

Михаил отвернулся. Но куда отворачиваться, когда они все здесь такие: ведьма, еще одна ведьма, зомби, скелет, вампир…

– На их вид не обращайте внимания, Михаил Ильич. – Молодая учительница цепко оглядела класс. – Это такое мероприятие. В рамках знакомства с культурой страны изучаемого языка… Пахомов, ты что себе позволяешь!

Пухлый парень с кошачьими ушами неохотно слез с подоконника, где сидел в обнимку с полоротой зубастой тыквой. Учительница с некоторым беспокойством задержала взгляд на висящей через плечо Михаила аптечке и вышла, мелко стуча каблучками.

Он остался стоять у доски. Стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал нечистую силу, которая в ответ тоже с готовностью уставилась на него. Ну что ж, посмотрим, насколько вы в теме.

– ВИЧ-инфекция? Это как СПИД, только хуже!

– Что-то страшное…

– Ну, умирают от этого. Вроде.

– Умирают, умирают! – закричала, захохотала Смерть.

Зомби, на шее которого висел фотоаппарат, поморщился:

– Джемма… Ты же не банши все-таки, зачем так орать?

– ВИЧ только у геев, – деловито сообщил парень в костюме вампира с неестественно белыми зубами. – Нам не грозит.

– Тебе, Макар, как раз и грозит!

– Че-го?

– Ну ты же кровь пьешь! Вдруг она заразная?!

Михаил стоял у доски, дышал позабытым со школьных времен запахом мела и слушал.

Чего только не наговорили они! И что подхватить болезнь можно от укуса комара. И что больные долго не живут. Что у них должны быть отдельная чашка и тарелка, а также полотенце и простыня. На вопрос «Кто считает, что он не такой человек, который может заразиться ВИЧ?» все как один подняли руки. Ну ясно. Какие же вы солнышки, не зря отец Игорь боится вам даже презерватив показать…

– Заразиться может любой, – сказал Михаил. – Понимаете? Каждый. Вы начинаете встречаться с кем-то, у вас появляются…

Джемма-Смерть сверлила его взглядом, и он неожиданно для себя замялся:

– У вас появляются… э-э-э… хорошие отношения. И до того, как перевести эти отношения в более серьезную плоскость…

– Простите, это в горизонтальную? – встрял кошачьеухий.

– Прежде чем отношения развивать, – Михаил повысил голос, – надо взять этого человека за руку и привести его к нам на анализ крови.

– К вам – это куда?

Сильно нажимая мелом, он вывел на доске адрес. Добавил, отряхивая руки:

– Когда человек заражается, вирус в крови видно не сразу. Есть так называемый период окна, обычно он длится три месяца. В некоторых случаях – до полугода. Так что если у вас был рискованный эпизод, то кровь надо сдавать каждый месяц.

– Всю жизнь? – ахнула Джемма.

Зомби с фотоаппаратом закатил глаза:

– Пока период окна не кончится, тебе же сказали!

Михаил посмотрел на часы. До звонка оставалось еще целых десять минут. Подавил вздох и спросил:

– Вопросы есть?

Вопросы посыпались, как горох из худого мешка.

– В медицинском долго учатся?

– Вы трупы расчленяли?

– А у Птицы на сайте – это вы статью написали? Там еще что-то про беременных.

Из-за парты рядом с Джеммой выскочила кудрявая толстая девица в костюме медсестры:

– Вы женаты?

– Да не женат он, не женат, успокойся!

– И не женитесь, Капустину подождите! – крикнул вампир Макар.

– Я, – с достоинством сказала толстая Капустина, – не для себя лично интересуюсь. А замуж, – она прищурилась, – за тебя выйду! Должен же кто-то из тебя человека сделать.

Макар покраснел – совершенно по-детски, мгновенно и до ушей. Повернулся к Михаилу:

– Вы ведь тоже считаете, что она дура? Моргните два раза, если да.

Михаил раскрыл глаза пошире, чтобы нечаянно не моргнуть. Солнышки каверзно улыбались.

На выходе из кабинета его уцепил за рукав мелкий светловолосый пацан.

– А в вашей аптечке бинт есть?

– Да, есть, конечно! – Михаил сдернул аптечку с плеча. – Кому нужно, показывай!

– Мне…

Быстро присел, осмотрел мальчишку. Тот был вроде цел.

– Что с тобой случилось?

– Бабушка костюм не дала надеть… Говорит, я этот… анти-христ… А вы… можете мне лицо забинтовать? Чтоб как у мумии… Пожалуйста!

5. «Вы где живете, Михаил Ильич?»

Когда в кабинет вошла эта девушка, Михаил невольно глянул в окно: показалось, что дождь, который зарядил на всю неделю, наконец кончился, и облака разошлись. Но нет, дождь по-прежнему моросил – просто у вошедшей была такая светлая кожа и такие яркие карие глаза, будто бы ей в лицо светило солнце.

– Присаживайтесь, – он глянул в карту, – Виктория Владимировна. Анализ сдавали? Сейчас посмотрим.

Анализом он остался доволен: вирусная нагрузка не определялась. Ну вот, бывают же пациенты! И спокойная такая. Не то что Альфред мой Кузьмич…

Альфред Кузьмич приходил уже два раза на этой неделе. Задавал вопросы, по которым чувствовалось, что он беспорядочно бродит по интернету, читает все подряд, не разбирая источников. А с женой так и не поговорил.

– Скажите… Виктория Владимировна, – задумчиво сказал Михаил, – а вы кому-нибудь говорили, что у вас ВИЧ? Маме? Подруге?

Она молча кивнула.

– Вы где работаете?

– В «Провианте». Продавец-кассир.

– Если кассир, то график, наверное, два через два? Очень удачно. Понимаете… У меня в этом городе почти триста пациентов. И появляются новые… – Он забарабанил пальцами по столу. – Надо, чтобы человек, который только что узнал о своей болезни, мог поговорить с кем-то, кто тоже живет с вирусом, воочию увидеть, что ВИЧ – не приговор…

Ему уже сильно хотелось, чтоб не кто-нибудь, а именно Вика согласилась работать с ним. Но она отводила глаза, мотала головой – Михаил торопился объяснить, убедить, и чем больше старался, тем хуже у него получалось. Чувствовал сам, что все портит, что зря начал этот разговор вот так, с разгону, не подумав, не рассчитав, не подобрав заранее аргументы. Но остановиться уже не мог.

Попробовать зайти с другой стороны?

– Есть не только ваше личное дело, Виктория Владимировна. Есть еще и дело общества.

Вот тут она посмотрела прямо:

– Общество? Оно мне помогло, ваше общество, да?

– Вообще-то – да. Таблетки вы получаете бесплатно.

– Таблетки бесплатно! А вот завтра всем скажу, что у меня ВИЧ, – что еще я получу бесплатно? Мне соседи дверь подожгут! Все бесплатно! С работы выгонят! Вы, что ли, меня будете кормить? Или это ваше общество – бесплатно?

Он не успел ответить – она уже ревела. Всхлипывала, стараясь сдержаться, бормотала бессвязно, что боится, что не хочет жить, нет, не всегда, конечно, но иногда такие мысли, что уж лучше самой, чем этот вечный страх, и страх, что узнают, вы не понимаете, Михаил Ильич, с работы ведь правда сразу выгонят, а ведь так повезло в «Провиант» устроиться, там хотя бы заведующая нормальная, не заставляет просрочку брать в счет зарплаты… «Ну что вы, Виктория Владимировна, не плачьте, все, все, простите, я зря начал этот разговор, успокойтесь, никто ни о чем не узнает, никак. А если даже и узнают – никто вас не выгонит, не имеют права, это только врачей отстраняют на основании такого диагноза». – «Вы где живете, Михаил Ильич? Они найдут себе основания. Да никто меня и не станет из-за болезни увольнять! Скажут – проворовалась… и вообще! Жизни ведь не дадут. Я бы хотела помочь, правда, я все понимаю, но не могу, не могу, у нас вот был один тоже в подъезде, так ему мусор под дверь постоянно вываливали, на стене написали "спидюк"… Вы не знаете, вы здесь недавно! Вы вот спрашиваете, кому я рассказала. Брату! Брату родному! Так он и то… Но сейчас ничего, успокоился, собираемся на кладбище пойти, выбрать место…»

Место на кладбище! Может, она и гроб тоже выберет? И венки? А что, девушки любят шопинг… Михаил поднялся, чтоб принести ей стакан воды, – а Вика вдруг вскочила, кинулась к нему на грудь и, уже не сдерживаясь, разрыдалась.

Неловко, одной рукой, будто сроду никого не обнимал, Михаил похлопал ее между лопаток.

6. Корень зла в этом мире

На этот раз солнышки выглядели вполне обычно, только у Джеммы оказались чересчур ярко накрашены глаза. Михаил написал на доске слово «Стигматизация» и, не объясняя, что оно значит, сразу спросил:

– Предположим, ваш знакомый заразился ВИЧ-инфекцией. Изменится ли ваше отношение к нему?

– Н-ну, я буду общаться, как раньше, – сказал пухлый Пахомов. – Только за руку, наверное, не буду здороваться. Чисто на всякий случай.

– Слабак! – отреагировал Макар. – Я вообще не буду здороваться. Даже разговаривать не буду.

– Почему не будете? Вы считаете, что ВИЧ передается воздушно-капельным путем?

– Я считаю, чтоб заразиться ВИЧ, надо быть полным дебилом! А с дебилом о чем разговаривать?

– В таком случае вы бы и Фредди Меркьюри не подали руки? У него был СПИД, между прочим!

– А кто это – Меркьюри?

Михаил подавил вздох. Солнышки… Аж смотреть на них больно.

Прошелся перед доской, настраиваясь на речь. Ярко вспомнился Лев Семеныч за кафедрой, его острый задиристый тенорок: «Русское слово "врач" происходит от глагола "врать". Спокойно, коллеги! Чего всполошились? В те времена, когда на Руси появились первые врачи, этот глагол не означал ничего плохого. Всего лишь "говорить". Вовремя сказанное слово – тоже дело!»

Михаил говорил долго.

О тех, кто не был виноват, говорил он: нарочно, что ли, порезалась санитарка, поднимая упавший скальпель? Что плохого сделал ребенок, родившийся от ВИЧ-положительной матери?

О тех, кто виноват – был, говорил он тоже. Но разве собственная вина уменьшает несчастье? Подумайте. Перед глазами заплескалась вода, стало трудно дышать, и он сделал над собой усилие, чтобы продолжить. Повторил напористо: подумайте! Человеку ведь только хуже, если он сам виноват во всем…

– Михал Ильич, – сказал Пахомов, – не надо так волноваться. Мы уже поняли. Стигматизация – корень зла в этом мире.

* * *

По мнению черного котенка, корнем зла в этом мире был ботинок хозяина. А именно левый, подтекающий. Зло требовалось немедленно уничтожить, однако хозяин этому почему-то сопротивлялся и раз даже крепко встряхнул спасителя мира за шкирку. Однако кот был не из тех, кто сдается: извернувшись, скосив глаза и сдвинув уши, он азартно впился когтями в карающую длань. Да как впился-то! Михаил еле оторвал. Вытер кровь, сгреб его – маленького, худого, под черной шерстью легкие косточки, – прижал к груди и держал крепко, наглаживая и приговаривая:

– Борзый стал, да? Зве-ерь… Зверюга.

Они договорились, что ботинок зверь трогать все-таки не будет, даст ему просохнуть под батареей – Михаил же в свою очередь выделит на растерзание один свой носок.

Принес из кухни кружку с чаем, опустился в скрипнувшее кресло. Вытянул к батарее ноги – одну в носке и одну босую. Чай крепкий любил: наливаешь – поднимаются в кипящей струе взбаламученные чаинки… Сделал крупный глоток. За окном шумел дождь, капли барабанили по жестяному карнизу. Там что-то ворочалось, шевелилось, задувало, временами срываясь на вой, – и тогда котенок отвлекался от скатанного в бублик носка, который гонял по полу (в подозрительной все-таки близости от ботинка), поворачивал голову и настораживал уши.

7. Тьма

За продуктами Михаил теперь ходил только в «ПровиантЪ», который оказался и правда хорошим магазином. Тут продавали свежие фрукты и овощи, хлеб из собственной пекарни (часто он доставался покупателям еще теплым), сыр, молоко и вообще все, что нужно. Кроме продуктового отдела был отдел бытовой химии с товарами для домашних животных: горой навалены разноцветные мячики, кольца, метелки из перьев на длинных палках. Порывшись в этом легком хламе, Михаил выудил ярко-синюю мышь. Сколько можно бедняге моими носками играть?

За кассой сидела Вика. При виде Михаила сжалась, напряглась. Он понял, здороваться не стал. Выложил на ленту продукты, вставил в ридер пластиковую карту.

И тут зазвонил мобильник.

– Михал Иль-ич… – Он не сразу узнал голос, потому что голос плыл, пропадая. – Гена… везде кровь…

– В скорую сообщили? – быстро спросил Михаил.

– К нам не поедут…

– Поедут! Обязаны! Ладно, я сам… Адрес!

Дом был в двух шагах. Михаил выскочил на улицу, на ходу диктуя адрес диспетчеру скорой помощи.

Руку парень пластанул не слишком сильно, и на ней уже был косой заборчик шрамов. Зебра был Гена. Зебра злостная, упорная и тупая. Всякий раз, наверное, вены режет, когда денег на дозу нет… Жгут накладывать было неудобно, еще и видно плохо: одна слабая лампочка на длинном шнуре горела под потолком. Гена со своей стороны делал все, что мог: выл, стонал, изгибался. Сальные волосы прилипли ко лбу, несло от него потом и страхом. Вера Сергеевна наклонилась к ним тоже, и хотела, и не знала, чем помочь, руки ходили ходуном, кофта надета наизнанку, глаза – словно раны на смятом лице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.