Юлия Васильева
По ту сторону Стикса

Глава 1. Речные боги

Ночи становятся все прохладнее. Наверно, скоро пойдет снег. Но лежать на покатой стене канала, нагретой от проходящей под ней теплотрассы, все равно приятно.

По ту сторону помигивает своими не спящими окнами город, висящие на них шторы, придают свету разные оттенки. Где-то на подоконнике стоит ночная лампа или игрушка – плюшевый медведь, цветы в горшках, ровные стопки книг – или чайный сервиз, – мое острое ночное зрение позволяет видеть все это до мельчайших деталей.

В резервации редко встретишь такие окна. По эту сторону взгляд чаще упирается в решетки, выбитое стекло, плотно закрытые не пропускающие свет портьеры или просто замурованный проем. Теплые окна есть разве что в корейском переулке, да и то появились там они совсем недавно.

Как любит говорить Джэджун – один мой знакомый – «Окно – это стих о хозяине дома». Мой стих был кратким – жалюзи, которыми я пытался отгородиться от внешнего мира. На окне самого Джэджуна висели бумажные фонарики и гирлянды из разноцветных прозрачных бус… за противоударным стеклом.

Я мысленно улыбнулся – все мы тут со своими секретами.

В резервации, в отличие от остального города, жестокий естественный отбор, и просто так здесь никто не выживает. Оттого-то тут каждый человек как отдельная невероятная история, оттого-то мне так и невыносимо здесь находиться. Резервация – не место даже для самого слабого эмпата.

Оглядываясь назад, остается только удивляться, как я выжил. По всем законам особой зоны мне было суждено, если уж не стать жертвой какого-нибудь головореза, то непременно сойти с ума. Но этого не произошло… Возможно, только благодаря выработавшимся с годами цинизму и равнодушию – своего рода защитным рефлексам. Но поначалу было очень непросто решать, за кого ты беспокоишься, а на кого тебе плевать, научиться воспринимать людей не более как рассказы: интересные, не очень, грустные, страшные, глупые… Веселых и легких здесь не было.

Я вздохнул и, потянувшись, сел на стенке канала. Рука сама нащупала камешек на бетонной плите – размахнулся и зашвырнул его в воду. Что-то булькнуло и зашипело – видимо, туда опять спустили какую-то дрянь.

– Эй, слышь, ты, тащи свою задницу сюда, побазарим! – Голос откуда-то сверху разом оборвал мои размышления.

Что ж, я поднимусь, хотя бы за тем, чтобы посмотреть в наглую рожу. Уже очень давно никто не осмеливается зазря перебегать мне дорогу – это стоило мне большой крови, но оно того стоило.

Я лениво поднялся, отряхнулся, по привычке сунул руки в карманы куртки и пошел наверх – туда, где за железной оградой маячили две фигуры. По пути попытался прислушаться к своим ощущениям, но этих двоих будто бы обволокло фиолетовой ватой, которая глушила все. Ясно: молодчики под какой-то дурью. В трезвом рассудке им бы вряд ли пришло в голову цепляться ко мне.

Я подошел к ограде, перемахнул ее одним движением и встал напротив этих двоих. Мужики были перекачанными и чистенькими – видно, совсем недавно в резервации или вовсе не отсюда: комендантский час еще не начался. Постоянные обитатели зоны скорее поджарые и жилистые, им не до тренажерных залов и зарядки, единственная оправданная тренировка – боевая, но там точно бицепс не нарастишь. И кожа… кожа у местных вся в шрамах. У меня тоже. Разве что в меньшей степени, чем у остальных.

Эти двое с их бычьими выбеленными дурью глазами выделялись на фоне привычного пейзажа.

– Что надо? – брезгливо бросил я.

Один вытащил из-за пазухи увесистый пакет.

– Вот, пронесешь завтра на материк через пост.

Удивительная наглость! И в то же время странно: как правило, даже под воздействием наркотиков у людей остаются хоть какие-то эмоции. Эти же словно белые листы. Ничего. Будто мои органы чувств отключили, даже не отличить одного качка от другого. Когда у людей нет эмоционального флера, они становятся как близнецы.

– Тебе надо, ты и проноси. Вы вообще, кто такие? – Я вынул руку из кармана, и стал небрежно поигрывать двойной цепью, прицепленной сбоку к моим джинсам.

– Ты пронесешь это завтра в город, – с нажимом повторил мужик, будто в его программу была вбита только эта фраза.

– С чего вдруг? – улыбнулся я. Зачем вообще тратить время на этих двоих?

– Подумай еще раз, – предложил второй и достал нож.

Мне надоело. Заученным за много лет движением я отстегнул цепочку от кармана. Цепь с шипением развернулась в полную длину: на конце был тяжелый заостренный набалдашник.

Возможно, для двух обдолбанных идиотов это будет слишком, но я давно не практиковался.

Хватило нескольких движений кистью, чтобы выбить у одного из рук нож, а у другого пакет. Оба мужика возмущенно заругались и отскочили, потирая ушибленные кисти.

Под наркотиками так не двигаются – машинально отметил я. Нужно взять хотя бы одного, чтобы понять, кто такие. Цепь с мерным свистом раскручивалась в воздухе – это почти не требовало усилий, но вместе с тем смотрелось угрожающе. Я согнул, а затем слегка расслабил кисть – тяжелый набалдашник полетел одному из качков прямо в висок. Тот не успел среагировать и тяжелым кулем повалился на землю.

Второй, наконец, понял что к чему и бросился бежать. Несколько шагов вперед, еще одно движение рукой – и цепь обвила ноги убегавшего. Последовал сильный рывок, который едва не вывихнул мне плечо, и амбал оказался на земле.

Черт, слишком уж неподвижно он лежал. Наверное, перестарался. Теряю навыки.

Я подергал цепь, плотно обвившую голени мужика. Опять же, не очень хорошо: будь это серьезный бой, сейчас бы мне пришлось бросить своё оружие, а это практически равносильно поражению. Хотя, будь это действительно настоящий бой, никто не стал бы прилагать столько усилий, чтобы пытаться оставить этого противника в сознании.

Я подошел и посмотрел на тела: оба живы, но в отключке и в ближайшее время в себя не придут. В карманах пусто, если не считать ножей; одежда новая, кое-где даже с необорванными ярлыками – ни телефонов, ни денег, только пакет, который они пытались мне всучить.

Я подобрал пакет и вынул из кармана телефон.

– Фрэй, ты сейчас где? Пришли четверых ребят к третьему кварталу канала, пусть подберут два тела… Нет, живые… Приду, расскажу.

Фрэй был в своем репертуаре. Наверняка, опять приобрел что-то дорогое, холодное и режущее, а теперь вот гоняет беднягу Гудвина по всему складу.

Я постоял некоторое время на пороге и, пользуясь тем, что меня никто не замечает, понаблюдал за схваткой. Главным преимуществом Фрэя всегда была скорость: он двигался так, что в воздухе блестели лишь лезвия, да красным ураганом разлетались волосы, собранные в хвост. Гудвин был медленнее, намного медленнее, но и настолько же опытнее: его умение предугадывать шаги противника, а также очищенные от всего лишнего движения позволяли ему долгое время сдерживать натиск более молодого и быстрого соперника.

На самом деле Фрэй всегда выбирал Гудвина для своих тренировок только потому, что когда-то проиграл ему. Тот единственный проигрыш не давал другу покоя, сколько бы побед ни было потом.

– Инк! Иди сюда!

Я повернул голову и заметил сидящего на железных балках Пузика, которому также досталась роль наблюдателя.

Мальчишка никогда не дрался с Фрэем, даже в шутку, даже ради тренировки. Подозреваю, он и драться-то как следует не умеет, зато умеет стрелять. Пузик говорит, что выбрал огнестрельное оружие потому, что с ним можно не подпускать противника к себе близко. В чем-то он прав. Ну а в чем-то нет.

Фрэй несколько раз предлагал попробовать, кто окажется быстрее: он или Пузиков пистолет. Но прохвост всегда отказывался. Думаю, и впрямь боялся пристрелить своего друга и наставника. Быстрота-быстротой, но и реакции Пузика тоже можно позавидовать. Если бы здесь был Дикий Запад, то думаю, он вскоре мог бы потеснить Фрэя с места главы группировки. Хотя выглядело бы это довольно забавно.

Для меня не подходили ни ножи, ни тем более пистолеты. По многим причинам. Во-первых, мне разрешалось выходить из резервации до наступления комендантского часа, и если уж по эту сторону официально нельзя иметь при себе оружия, то попытка пронести его на материк равносильна самоубийству.

И в то же время первое правило резервации – всегда быть начеку и при оружии. Так появилась моя цепь. Вернее, не то, чтобы я сам сознательно выбрал оружие – за меня это сделал другой человек, и, скажем так, не безболезненным образом – но это совсем другая история.

Цепь подходила мне не только из-за возможности свободно пронести ее через контроль, но еще и потому, что ей непросто было убить по неосторожности. Смешно. Столько лет прошло, а я так еще и не научился убивать без оглядки.

– Привет! Какими судьбами? – Взгляд огромных Пузиковых глаз был открытым и удивленным. Я понял, что в последнее время нечасто балую их своим присутствием.

– Только что два каких-то идиота хотели заставить меня вынести это из резервации. – Я показал ему пакет.

– А я думал, что ты по нам соскучился, – присвистнул Пузик, с любопытством глядя на сверток.

Какое там… Просто мне иногда требуется отдых от людей.

– Понятия не имею, что это. Те двое были под наркотой, поэтому пообщаться нам не удалось, – я отдал ему пакет – пусть разбирается

– Мог бы и припереть сюда хоть одного, мы бы потом выяснили. – Пузик уже проворно распечатывал полиэтилен.

– Я что, похож на самосвал? Каждый из них весил килограмм сто!

– Зашибись! – Мальчишка наконец раскрыл пакет и увидел "пластилиновые" блоки. – Это взрывчатка, бл… буду! Они хотели, чтобы ты протащил взрывчатку!

– Глупо. Ее бы сразу засекли на пропускном пункте. – Я взял у него один блок и понюхал. Запах был незнакомым и никаких ассоциаций не вызывал.

– Может быть, в том и цель. – Это бесшумно подошел Фрэй, посверкивая острыми, в предплечье длинной, ножами. За ним плелся Гудвин, окончательно измочаленный тренировкой.

– В смысле? – Я не стал тратить время на приветствия: мы с Фрэем никогда не прощаемся и не здороваемся, будто бы никогда не расставаясь.

– Ты мой "серый кардинал" в восточной группировке. Все, что делаешь ты, и все, что делаю я – по сути одно и то же. И тут представь: тебя ловят на попытке пронести взрывчатое вещество через пост. Первая мысль? Правильно – группировка что-то замышляет, и, скорее всего, это что-то очень террористическое и очень антиправительственное. В ответ власти попытаются нас ликвидировать, и я нисколько не сомневаюсь, что им это удастся.

Фрэй как всегда очень четко расставил все по своим местам – его мозг работает с ужасающей изобретательностью.

– Ты забыл только одно: меня не просто заставить делать то, что я делать не хочу.

– И кто об этом знает, кроме горстки твоих знакомых? Инк, я не зря употребил название "серый кардинал". Ты темная лошадка, потому что про тебя слишком мало информации. Ты не светишься. Потом, мы же не уверены, что на самом деле собирались сделать эти два укурка. И, кстати, никогда не узнаем – когда наши ребята пришли к каналу, тел уже не было.

– Значит, их кто-то убрал, и они были там не одни.

– Верно. – Хрустальные глаза с черной окантовкой на радужке сверкнули в нехорошем прищуре. – Тебя прощупали.

– А что собираешься делать ты?

– Ну, для начала я еще потренируюсь. Смотри, какое чудо мне сегодня доставили! – Он с гордой улыбкой протянул мне два парных ножа, простых и очень длинных. – Ну, а потом сходим повидать Монаха.

Монах – лидер западной группировки. Фрэй прав: если кто-то готов избавиться от нас любым способом, так это Аарон. И в то же время, если кто-то меньше всего хочет связываться с нами, это тоже он. Потому что сейчас мы сильнее.

Я попытался прочесть Фрэя, но от него веяло только холодом. Он единственный, кто может закрываться от меня. Гудвину все происходящее явно не нравилось, но тренер старательно пытался это скрыть. Пузик… Пузик был беспечен. Мальчишка всегда беспечен в нашей компании: считает, что с нами ему нечего бояться.

Я вздохнул.

– Что ж, придется сходить к Монаху.

– Тогда продолжим. – Фрэй повернулся к Гудвину.

Тренер был слишком измотан. Я чувствовал это настолько ясно, что даже пришлось поставить небольшой барьер, чтобы не попасть под его состояние. В конце концов, не каждому под силу долго тягаться с нашим лидером, но, кажется, последний этого не замечает или делает вид, что не замечает.

– Оставь уже его в покое, имей совесть. Мне тоже не повредит тренировка. – Я стал стягивать с себя куртку, чтобы не мешала двигаться. С Фрэем всегда лучше быть предусмотрительным.

– О, отлично! Прямо как в старые добрые времена. Помнишь?

Я помнил.

Он немного показушно взмахнул клинками. Наверно, чтобы мы могли оценить красоту лезвий. Кое-что не меняется. Пусть друг и поставил от меня барьеры, но я все равно могу определить, о чем он думает – слишком давно его знаю.

Кстати, о барьерах.

– Только без барьеров. Должно же у меня быть хоть какое-то преимущество.

– Идет.

Пузик неожиданно захлопал в ладоши. Он еще не успел ничего сказать, но я уже знал, что его переполняет восторг от предвкушения интересного зрелища. А свои восторги Пузик порой выражает очень по-детски.

– Круто, что я сегодня сюда зарулил. – Он уселся обратно на свой металлолом и приготовился смотреть. Жалеет, что нет под рукой попкорна.

Я усмехнулся и отстегнул цепь от джинсов. Когда же он повзрослеет? Семнадцать лет – пора бы. Фрэй снял барьеры, и я уловил схожий вопрос. Наверно, и ему нет нужды читать мои мысли, чтобы понять, о чем думаю я.

– До первой крови, – сказал Фрэй.

– До первой крови, – повторил я.

Для начала его надо разоружить, хотя бы частично. Два клинка – это слишком опасно. Ловким движением я развернул цепь, и она с металлическим лязгом обвилась вокруг правого клинка.

Непорядок.

Не мне соперничать с Фрэем в скорости, а за то время, что понадобилось на бросок, он мог сто раз увернуться. Но не увернулся.

Вместо этого друг просто натянул цепь так, что я с трудом удерживал звенья в руках, но недостаточно сильно, чтобы это сошло за попытку их вырвать. Тут же в голове появилось видение, как Фрэй, повернувшись вокруг своей оси, заставляет меня сделать несколько шагов вперед за цепью, а потом с инерцией разворота чиркает свободным клинком по моему бедру. Видение было стремительным, но и я уже давно научился реагировать на подобные сигналы. Поэтому, когда мой противник начал свой коварный поворот, я сделал один шаг вслед за ним, но затем просто выпустил цепь из рук и скользнул влево.

Фрэя раскрутило – он на долю секунды потерял равновесие. Этой секунды хватило чтобы вновь поймать цепь и выдернуть ее вместе с клинком. Но долго радоваться не пришлось, нож даже не успел коснуться пола, как вновь оказался в руке моего друга.

– Неплохо. – Фрэй сверкнул белозубой улыбкой.

«Неправда, все плохо», – подумал я.

Сейчас оставалось только отступить на шаг. Мы кружили, не решаясь напасть.

Для Фрэя очень неблагоразумно будет атаковать первым, потому что я всегда предугадаю его действия. Именно поэтому оставалось только выжидать, когда ему надоест эта пляска, и он сделает выпад.

Внезапно мой противник оказался на расстоянии вытянутой руки сбоку от меня. Я вовремя распознал маневр и, присев, пропустил полоску острой стали над своей макушкой. Цепь, вылетев из моей руки, обхватила лодыжки Фрэя, я поймал ее набалдашник левой ладонью и резко дернул на себя, собираясь провести подсечку.

Но опять недостаточно быстро.

Он успел отпрыгнуть, а я, потеряв равновесие, вынужден был сделать кувырок через голову, на время упустив противника из виду. Только острое чувство опасности позволило мне вовремя выставить натянутую цепь навстречу клинку, словно бы из ниоткуда возникшему справа. К счастью, звенья выдержали. Значит, не такая уж превосходная сталь у этих ножей. Зато их хозяин отлично владеет обеими руками… Я еле успел откатиться, избегая удара вторым клинком.

Надо было держать Фрэя подальше от себя, сейчас все мое преимущество в дальности поражения оружия. Но это проще сказать, чем сделать. Я раскрутил цепь, превратив ее в сверкающий щит. Друг усмехнулся. Ну да, конечно, он не раз видел, как я это делаю, и думает, что знает технику. Что ж, я его удивлю.

Фрэй скользнул вперед, собираясь привычным движением поймать цепь на два клинка и вырвать ее у меня из рук. Я видел это настолько отчетливо, что комбинация казалась слишком легкой. Противник сунул свои клинки в сверкающее мельтешение моей цепи и… промахнулся… потому что сверкающая лента уже летела, целясь в его горло.

Звенья обмотались вокруг неестественно белой кожи, и будь мое желание, то очень скоро он умер бы от удушья или от перелома шейных позвонков. Руку обожгло – это Фрэй умудрился метнуть один из своих тяжеленных ножей, причем настолько аккуратно, что нож едва взрезал мне кожу на руке. Зазмеилась тонкая струйка крови. Если бы это был не тренировочный поединок, клинок вполне мог воткнуться мне в живот или в сердце.

– Это было нечестно, – я ослабил цепь и позволил другу снять ее с шеи. – В конце ты снова поставил барьер.

– Прости, – Фрэй все также белозубо улыбался. Честность поединка всегда заботила его в последнюю очередь. – Я инстинктивно.

Подошел Пузик с разочарованным выражением на лице.

– Ну, почему так быстро? Может еще чуть?

– Ради твоего развлечения? – напрямик спросил я.

– Хотя бы.

– Ты явно желаешь мне смерти. – Губы непроизвольно растянулись в улыбке. Нет уж, на сегодня хватит поединков, тем более с Фрэем, иначе скоро на мне живого места не останется.

– Я просто хочу, чтоб ты хоть раз победил, – насупился мальчишка.

– Молодец, – Фрэй со всего размаха хлопнул Пузика по плечу. – Спасибо, за комплимент. Но больше никаких поединков. Тем более, что эти ножи не предназначены для боя

– Что?! – На моем лице отчетливо проступили досада и обида. – Ты победил меня с ножами, не предназначенными для боя?

– Спокойно. Ими можно драться, но на самом деле это ритуальные «танто» для харакири, они даже не парные. – Его рука ласково погладила лезвие.

– Зачем они тебе?

– Это редкость – предложили выкупить до лицензирования. Потом перепродам, мне они и вправду не нужны, – сказал Фрэй с какой-то только ему понятной грустью в голосе.

Резервация по-настоящему жила только ночью, с приходом темноты она просыпалась и тянула к каждому свои щупальца, полные опасности. В полночь наступал комендантский час, согласно которому все жители особой зоны, кому позволялось выходить в город, должны были вернуться на территорию. Если останешься на материке, то полиция выловит тебя по чипу, и тогда несдобровать.

Не видел еще никого, кто вернулся бы после такой облавы.

Ровно в двенадцать переходы на двух мостах закрываются, и до шести утра никто не может ни войти, ни выйти. Это не тюрьма и в то же время намного хуже, чем тюрьма, потому что, попав сюда однажды, ты будешь принадлежать этому месту до конца своих дней.

Мне разрешалось выходить за территорию. Видеть альтернативу и знать, что у меня никогда такой жизни не будет, ибо кто-то когда-то заклеймил меня, как источник опасности.

Все мы здесь опасные. Все, кто хоть немного отличается от обычных людей, опасны: они дисбалансируют общество – поэтому их надо изолировать. Так всем будет лучше, так всем будет спокойней, так все будут равны.

Эта беспощадная логика вот уже около ста лет распоряжалась жизнями. Мы стали новыми демонами этого мира. Когда человечество перестало верить в Дьявола, оно престало бояться. А толпа должна жить в страхе, иначе ее нельзя будет контролировать. Поэтому почему бы не найти новое зло среди себе подобных, почему бы не начать борьбу с ними – охоту на ведьм современности?

В «Будде» воздух был удушлив и вязок, гомон людских голосов буквально застревал в нем, делая его еще более тяжелым, еще более непереносимым. Запахи не вызывали ничего, кроме отвращения, но мне некогда было обращать на это внимания, потому что еще больше чем запахи на меня давили эмоции людей. Оставалось только сосредоточиться, уйти поглубже в себя, чтобы не быть затянутым в это липкое, клокочущее месиво.

Мне всегда было сложно находиться рядом с людьми, еще сложнее было находиться с рядом с людьми в резервации. Но привыкнуть можно ко всему, а если не привыкнуть, то хотя бы научиться закрываться.

Фрэй настоял на том, чтобы я тоже пошел к Монаху. Причины этого желания были ведомы только ему. Сразу по окончании боя он снова спрятал свои эмоции за непроницаемыми заслонами. Иногда меня это очень тяготило, а иногда я радовался такому положению вещей. Ну что ж, переживу. Тем более, что друг не заставляет меня присутствовать при встрече с Монахом, он понимает, что это один из тех людей, кого я меньше всего хотел бы видеть. По личным причинам. Те же причины были и у Фрэя, но он не эмпат.

Вот посидеть полчаса за барной стойкой Будды – это мне вполне по силам.

Пузик остался со мной. Он тут же заказал себе кружку грина, но я успел заметить и вовремя выхватил у него стакан с зеленовато-желтой жидкостью.

– Если хочешь выпить, то, что угодно, но только не эту дрянь.

Грин действительно был дрянью, по-другому и не назовешь. Безобидное на вкус пойло вызывало легкие галлюцинации и некоторую приподнятость настроения – но не это самое страшное. Чень Шень однажды поделился со мной, что напиток, помимо эффекта привыкания, еще и ускоряет процессы старения в организме. А уж такое действие безобидным не назовешь. В резервации жизни и так улетали слишком быстро, просачиваясь, словно речной песок сквозь пальцы, не хватало нам еще и этой мерзости.

– А дальше что? Запретишь пить, пока мне нет двадцати одного? – притворно надулся Пузик.

На мой взгляд, глупо запрещать что-то тому, кому в свои семнадцать можно убивать.

– Это интересная мысль, – я решил его немного поддразнить, – спасибо, что подсказал.

Мальчишка презрительно фыркнул в ответ, но я чувствовал, что он скорее веселится, чем обижается. Бандит и впрямь по мне скучал. Это забавно. Вот почему я общаюсь с Пузиком – несмотря на весь осадок, который нанесла на него колония, а затем и резервация, он остается по-детски непосредственным и простодушным.

– А если бы я тебе все же запретил, ты бы меня послушал? – поинтересовался я.

Пузик впал в задумчивость.

– Послушал, – неожиданно, кажется даже для самого себя, ответил он.

– Почему? – Мне было любопытно, и я не совсем ясно мог прочитать ответ по его эмоциям.

– Потому что мне никогда никто ничего таким макаром не запрещал…наверно… – Пацан колебался, не зная стоит ли продолжать.

Но мне уже было понятно. Один из плюсов эмпатии это то, что ты понимаешь гораздо больше, чем человек тебе говорит или хочет сказать.

Пузику никогда и никто ничего не запрещал из добрых побуждений, потому что о нем никогда и никто не заботился по-настоящему – у него не было семьи. А ведь запрет – это по-своему тоже форма заботы.

Я улыбнулся: даже когда Пузик попал в резервацию и его подобрали мы с Фреем, он был для нас больше игрушкой, забавным диким зверьком, который поднимает настроение, но которого бесполезно воспитывать. Хотя, как я потом понял, сам Пузик считает нас почти что своей семьей. Я уже говорил, этот мальчишка очень забавен.

«Будда» был одним из многочисленных заведений, что держали здесь китайцы. Не скажу, что самым лучшим, но и не самым последним. Особенным его делало лишь то, что это было излюбленное место Монаха, и именно здесь его можно было найти чаще всего.

Монах – странный персонаж, с одной стороны, казалось, что все знали о нем немного больше, чем о других, и в то же время не знали ничего. Было известно его настоящее имя, а не только кличка. Аарон. Немногим лучше, чем кличка.

Моего настоящего имени не знал никто в Резервации, я не знал имени Фрэя, да мне бы и в голову не пришло спрашивать. С Пузиком было интереснее…

Пузик – это даже не прозвище, это фамилия, ставшая прозвищем. Впрочем, ему подходит, хоть и не нравится. Пацан настаивает, чтобы его звали Арсеналом. Каждое такое заявление сопровождается гомерическим хохотом присутствующих.

Все точно знали, что Монах не китаец, но в то же время никто не мог предположить, кто он и что его связывает с этим столь многочисленным народом в резервации. Его внешность нисколько не вносила ясности, оставляя больше вопросов, чем ответов. Почти по-европейски очерченное лицо и прямой нос, словно на римских монетах, раскосые черные глаза, не оставлявшие сомнений в присутствии восточной крови, кожа того коричневого оттенка, который свойственен жителям Латинской Америки, достаточно высокий рост, и абсолютно голый череп, не дававший даже намека на то, что там когда-то были волосы. На вид ему было за тридцать – для резервации приличный возраст. И в то же время, когда я попал сюда, а было это около десяти лет назад, Монах уже был таким, как сейчас. Так что о его настоящем возрасте оставалось только догадываться.

Пузик выдул очередной стакан какого-то пойла, впрочем, от грина он все же отказался. Мне выпивка была не нужна, я могу достигнуть состояния алкогольного опьянения, всего лишь слегка опустив границы, которые воздвигаю между собой и остальными людьми. И тогда если вокруг все веселятся, то мне будет так же весело, если дерутся по пьяной злости, то и я буду драться, могу заснуть или поплакать – все что угодно. Человеческие эмоции – самый совершенный наркотик, но, к несчастью, я вынужден жить совсем не в том месте, где им можно было бы наслаждаться.

Вернулись Фрэй с Гудвином. То, что он не взял с собой никого из своих силовиков, могло означать только доверие по отношению к Монаху. Я его понимал: взрывы, грубая сила – это вовсе не стиль западной группировки, и здесь мы скорее, чтобы поделиться и получить информацию, нежели устраивать разборки.

– Уходим, – Фрэй хлопнул меня по плечу.

И впрямь, не стоило задерживаться на чужой, пусть и дружественной, территории. Мы вышли через заднюю дверь в холодный кривой проулок. Лужи уже подернулись корочкой льда и хрустели под ногами.

– Аарон сказал, что понятия не имеет, откуда могли взяться те двое, – задумчиво сообщил Фрэй. – И я ему верю.

Я не обратил на его слова ни малейшего внимания. Во-первых, потому что подозревал, именно так и выйдет, а во-вторых, потому что почувствовал, как атмосфера вокруг неуловимо изменилась, стала нервной и вязкой. Казалось, еще чуть-чуть и я смогу услышать испуганный стук чьего-то сердца. Это был не Фрэй – его я ощущаю, не Пузик – тот представлял собой сгусток любопытства и беспечности, и не Гудвин – он оставался спокоен. Тогда кто?

– Нельзя ему доверять, – пробурчал Гудвин.

– Фрэй, а что у них в «Будде» на втором этаже? Я слыхал, там все обито красным бархатом и покрыто золотом, – с энтузиазмом насел Пузик.

– Тихо, – оборвал их я. Все с удивлением уставились на меня. Фрэй, следуя привычке, выработанной годами, сразу перешел в боевую стойку и вытащил одно из лезвий «танто», с которыми так и не расстался после тренировки. Он знал, что без причины я никогда не стану поднимать тревогу.

Между тем напряжение все возрастало, будто кто-то готовился к решающему шагу. И, судя по атмосфере, этот кто-то был не один.

Пузик открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гудвин ловко пихнул его в бок. Мальчишка сообразил и мигом выхватил из кобуры «Глок». Поразительно, как быстро мог меняться его эмоциональный фон: секунду назад он излучал детскую непосредственность, а теперь превратился в туго стянутый жгут настороженности и агрессии. В таком состоянии быстрота его реакции возрастала до невероятных пределов.

Я не успел отстегнуть цепь, как в дальнем конце переулка мелькнули две тени в черном. Позади раздался приглушенный звук, будто кто-то мягко спрыгнул на асфальт. Я полуобернулся, так чтобы держать в поле зрения оба конца переулка: еще трое. Но складывалось ощущение, что их может быть и больше. Фигуры, одетые в черное, одинаковые до неправильности, и однозначно настроенные агрессивно.

Пузик вопросительно посмотрел на меня.

– Стреляй на поражение, – сказал я. Альтернатив не было – эти люди пришли сюда, чтобы убивать.

Пулеметная очередь громоподобно пронеслась в тихим улицам, никого не задев. Умелыми движениями тени снова растворились в уличной темноте, словно там никого и не было.

– Стоило тратить бобы, – насуплено пробормотал Пузик, вытаскивая пустую обойму, расстрелянную меньше, чем за две секунды. Да, если достать оружие здесь не так просто, то боеприпасы к нему раза в два сложнее. Если бы не изобретательность и дьявольская хватка Фрэя, Пузиковой коллекции никогда бы не существовало. А так, покупая режущие игрушки себе, он заодно покупал огнестрельные мальчишке. «Глок-18» – последнее приобретение: австрийская машинка умела переключаться на автоматический режим и из-за этого была запрещена к продаже во многих странах.

В поле зрения никого, но я чувствовал, что они скользят по большому радиусу вокруг нас. Ноздри Фрэя раздувались, втягивая воздух – он воспринимал мир совсем иным образом, под совсем иным углом. Я успел ухватить его за предплечье буквально за секунду до того, как он сорвался с места. Конечно, желание настигнуть незнакомцев было сильным, но делать этого не стоит.

– Они уходят, – сказал я, – идут дальше – в сторону «Будды».

Мы не были окончательной целью, лишь внезапной преградой на их пути. И меня не покидало ощущение, что нас узнали. Узнали и поэтому отпустили.

Позади внезапно полыхнула вспышка, раздался звук взрыва, зазвенели и треснули стекла в нескольких зданиях. Оранжевое зарево поднялось над резервацией, зловещими всполохами забираясь в самые темные углы, бросая уродливые тени на разбитую мостовую.

Фрэй стряхнул мою руку и побежал вперед, на ходу вынимая второй нож. Нам с Пузиком ничего не оставалось делать, как только последовать за ним.

Здание Будды напоминало огненную орхидею: синтетическая внешняя отделка стен лопнула и рваными лепестками свисала наружу, крыши не было – на ее месте в провале ревело пламя. Повсюду разбросаны какие-то балки, внутренние перегородки и стекла, вытолкнутые наружу взрывной волной. Этот алый цветок полыхал в самом сердце резервации, и его было видно с любой точки.

У здания бара стала собираться толпа, в основном люди западной группировки. В их окружении я чувствовал себя небезопасно. Кто-то вытащил шланг из подвала соседнего дома и поливал мостовую и близлежащие здания – тушить «Будду» без специального оборудования было бесполезно. От бара останется одно пепелище к моменту, когда с материка прибудет пожарный расчет. Если он вообще прибудет – кому мы тут нужны, да еще в комендантский час? Если резервация выгорит дотла – для определенных людей в городе это станет большой удачей.

На асфальте лежало с десяток тел: некоторые стонали и корчились, некоторые были неподвижны – но все в черной копоти, словно только что вылезли из ада. Я инстинктивно закрылся наглухо, еще раньше, чем успел подумать о необходимости это сделать. Полезный рефлекс, плод горького опыта – если бы не он, то сейчас мое тело корчилось бы на асфальте вместе с ними, меня выворачивало бы на изнанку, и кто знает, возможно, я мог бы кончить точно так же, как эти бедняги.

Фрэй убрал ножи – демонстрировать чужим в такой момент оружие опаснее, чем ходить вовсе без него. Он медленно подошел к одному из раненых, я старался не отставать от него ни на шаг. Сквозь копоть и грязь на нас глядели полные ужаса и боли глаза, лицо было знакомым, но имени я не помнил – скорее всего, мелкая рыбешка.

– Что… – Фрэй не успел закончить свой вопрос.

Обожженный раскрыл рот, демонстрируя красный язык и десны, так сильно выделявшиеся на фоне сажи:

– Он остался там… Монах остался там… – просипел он.

Глава 2. Переправа

Иногда мне кажется, что судьба – это старая сварливая тетка, которая невзлюбила меня с самого рождения. А ведь я даже не помню своих родителей. Кто они были? Что за жизнь вели? За что эта брюзгливая баба так отыгрывается на мне?

Первые свои воспоминания я приобрел уже в детском доме, в котором и прожил до четырнадцати лет. История, явившаяся причиной моего сиротского существования, стала известна мне уже в достаточно сознательном возрасте по сплетням воспитателей и из старых газетных вырезок.

Случилось так, что где-то через месяц после моего рождения в городе произошло землетрясение – происшествие совершенно из ряда вон выходящее, потому что до того в нашей местности не наблюдалось сейсмической активности. Тем не менее, это землетрясение в пять баллов разрушило часть старых зданий, включая и дом, в котором жили мои родители.

Завалы разбирали около недели – неподготовленность спасательных служб к такого рода катаклизмам многим стоила жизни. Мою мать нашли только на четвертый день, полуживую, но все еще старающуюся защитить своего младенца. Молоко у нее пропало сразу, и поэтому, не зная, чем поддержать мою едва теплившуюся жизнь, она резала себе пальцы и кормила меня кровью.

Представляю выражение отвращения на ваших лицах. Что ж, оно имеет право быть, потому что вы сидите в своих теплых безопасных конурках, и разве что немногим из вас удалось побывать в чрезвычайных ситуациях, когда понятия человеческой морали мало что значат. А я до сих пор верю, что только стараниями моей самоотверженной матери мы были еще живы, когда спасатели подняли бетонную плиту, едва не ставшую нам гробницей.

Мать умерла на следующий день в больнице, а докторам оставалось только удивляться, как ей удалось продержаться так долго с многочисленными переломами и внутренними разрывами. Тело отца нашли через неделю после землетрясения. Таким образом я остался круглым сиротой. Врачам удалось меня выходить, и после того, как в больнице уверились, что моему здоровью ничто не угрожает, меня определили в Дом малютки, где я и пробыл до четырех лет.

Никаких светлых воспоминаний о детдоме у меня нет. Может, у других воспитанников есть. Не знаю. Уже в самом раннем детстве я понял, что отличаюсь от других, причем отличаюсь не в лучшую сторону. Воспитатели всегда относились ко мне более или менее ровно, как того требовала их работа. Но вот дети…

Дети меня сторонились, обходили как можно дальше, то ли как прокаженного, то ли как агрессивного. Я все никак не мог понять причины такого отношения. Я не ввязывался в драки, не был навязчивым или раздражительным, слишком глупым или слишком умным, но при этом все равно отличался, будто бы другой уже по самой своей природе. Поэтому главным моим спутником и другом стало одиночество. Я находился в окружении людей и все же оставался один.

Иногда проходили недели полного молчания, прежде чем мне по тем или иным причинам приходилось с кем-нибудь заговорить. В таком случае слова ложились на язык тяжело, срывались с губ коряво, будто бы я так и не научился толком их произносить. Вспоминая те годы моего детства, я уже не знаю, действительно ли излишняя молчаливость была в моем характере изначально, или же это только приобретенная черта.

Практически все свое свободное время я проводил у окна, разглядывая скудный пейзаж снаружи, уделяя внимание каждой отдельной черточке в течение долгих часов. Я бы, наверное, вконец одичал или стал существом, более похожим на растение, нежели на человека, если бы в возрасте семи лет все детдомовцы, согласно программе Министерства образования, не должны были начать своё школьное обучение. Не скажу, что я очень уж тяготел к знаниям, но одно преимущество у школы все же было – меня научили читать и дни стали чуть более наполненными, чем прежде.

Только годам к десяти я начал понимать, в чем же конкретно состояло мое отличие от других людей. Происходило это постепенно, знание складывалось из мельчайших ситуаций и событий, но поворотной точкой стал день, который я до сих пор помню с поразительной четкостью. Это был день «смотрин», как называлась встреча потенциальных усыновителей с воспитанниками детского дома.

Мамочки и папочки приходили по очереди, а иногда и группами в нашу игровую комнату и придирчиво разглядывали детей, словно товар на прилавке магазина. У этого нос картошкой, а у того все лицо в веснушках, тот слишком активен и будет доставлять много хлопот, а этот слишком тихий и ничего не сможет добиться в жизни. У этой девочки слишком короткие пальцы, она не будет хорошо играть на пианино, а тот карапуз слишком толстощек – не годится для спорта.

Некоторые побуждения и мотивы высказывались вслух, большинство замалчивалось, хотя я почему-то чувствовал все. Слово «слишком» то и дело пробивалось сквозь их эмоции, чтобы показаться во всей своей капризной красе. Мне было непонятно, зачем остальные дети так стараются выделиться, понравиться этим надменным взрослым. Неужели они не понимают, как те к ним относятся?

Как относились ко мне? Чаще всего на меня вовсе не обращали внимания, лишь иногда бросая брезгливые взгляды. Я не умел нравиться людям, может быть, потому что уже тогда знал о них больше, чем они хотели бы показать. Хотя вполне вероятно, что причина была гораздо проще: моя внешность никак не вязалась с представлением о милом здоровом ребенке.

Очень худой, слишком бледный, с мышино-серыми волосами и довольно странным неприятным оттенком желто-карих глаз – я не мог даже надеяться на их внимание.

Сейчас моя внешность изменилась, но не могу сказать, что к лучшему. Глаза стали совсем желтыми, будто выцвели, да и волосы побелели так, что я до сих пор теряюсь в догадках, не седина ли это. Худоба никуда не делась, лишь угловатость немного скрыли мышцы, которых не приобретешь ни в одном спортзале. О да, теперь моя внешность привлекает внимание, но совсем не то, которого я бы хотел.

В моей группе был мальчик по имени Артем, для меня примечательный, разве что своей непоседливостью. Весь тот день он вертелся около одной женатой пары, буквально шагу не давая им ступить. Я отчетливо ощущал его желание понравиться, сдобренное хорошей порцией наивного детского тщеславия, а подо всем этим трогательную надежду, которую детдомовские дети очень быстро учатся скрывать.

Муж отнесся к мальчику благосклонно. По большому счету, этому тучному, будто бы совершенно круглому человеку, было практически все равно, какого ребенка они возьмут в семью: лишь бы это был мальчик, и лишь бы он был здоров. С беспечностью человека, никогда не имевшего собственных детей, он уже представлял, как будет ходить на рыбалку и за грибами с новоприобретенным сыном.

Его жену Артем явно и, на первый взгляд беспричинно, раздражал. Я долго не мог выявить мотив из спутанного клубка ее эмоций, но к концу их посещения, наконец, все понял. Дело было не в поведении Артема, не в его назойливости, а всего лишь в его больших голубых глазах, которые отчетливо напоминали ей предыдущего супруга. Простейшее сходство вызывало бурю негативных эмоций. По всему выходило, что эти люди не возьмут его в семью, и мне было странно, что он этого не видит, что никто этого не видит, кроме меня.

Со стороны, наверно, может показаться, что я читаю мысли? Но нет, это не мысли. Сомневаюсь, что их вообще можно прочесть. Человеческий мозг – это не книга, в которой определенным набором букв отпечатаны наши помыслы. Я читал лишь эмоции и не более того.

Если бы та женщина так не ненавидела своего бывшего мужа, я никогда бы не узнал, что она посчитала Артема похожим на него. Лишь сильное чувство позволяет мне определять, что творится у человека в голове. Так что если вы сейчас мысленно загадаете дату, то я, как все обычные люди, не буду иметь ни малейшего представления, что это за число. Но если в тот день, к примеру, у вас родился ребенок, то… хм-м-м. Я скажу, что это день рождения вашего ребенка, но, опять же, не буду точно знать дату.

Если бы я тогда понимал, что за способности мне достались, то, возможно, сейчас мое положение в жизни оказалось бы более удачным. Если бы я точно знал, чем отличаюсь, и чем мне это отличие грозит, то научился бы скрывать свой дар. Но я был всего лишь ребенком, с которым никто не разговаривает и которому неоткуда получить сведения об окружающем мире.

В тот вечер в нашей спальне Артем, не переставая, хвастался, что скоро его заберут из детского дома. Он говорил так много и так возбужденно, что, в конце концов, это стало меня раздражать. Я поднял голову от книги.

– Они никогда не возьмут тебя к себе, ты не нравишься той женщине. – Мой голос прозвучал отчетливо и громко, заставив всех замереть в удивленной тишине. Вряд ли эти дети помнили, когда в последний раз я разговаривал хоть с кем-то из них. Не удивлюсь, если некоторые считали меня немым.

Все сначала посмотрели на меня, с таким выражениями на лицах, словно в спальню вдруг забежала плешивая крыса, а затем на Артема, потому что тот уже кипел от негодования и обиды.

– Откуда тебе это знать?! – орал он срывающимся голосом. – Ты просто завидуешь мне, что выбрали не тебя! К тебе даже подходить не хотят, потому что ты урод!

Мальчишка с каждым словом становился все краснее и краснее, да и во мне закипал гнев, скорее всего, даже не мой собственный, а его, будто бы отраженный в зеркале.

– Урод! Урод! – продолжал кричать он, пока остальные не стали ему вторить.

– Урод! – неслось со всех сторон.

– Урод! – пока я не пожалел, что вообще заговорил.

Не знаю, чем бы все закончилось, не загляни в этот момент воспитатель. Наверно, можно считать большой долей везения то, что за время пребывания в детском доме я не был ни разу побит своими «товарищами» по несчастью.

Стоит ли упоминать, что та пара не вернулась за Артемом ни через неделю, ни через две. Прошел месяц, прежде чем эти люди снова появились у нас и забрали совсем другого мальчика. С тех пор всеобщее отчуждение усилилось, если такое вообще было возможно. Но довольно забавно, что это случилось, не потому что я «умею читать мысли». Дети считали меня колдуном и думали, что если я пожелаю кому-то зла, то это желание сбудется. Меня стали бояться, бояться по-настоящему.

Если само презрение можно вынести, то когда к презрению примешивается страх, люди становятся жестокими, а жизнь невыносимой. Как я уже говорил, за все мое пребывание в детском доме никто не тронул меня и пальцем. Но иногда мне казалось, что лучше получить хороший удар, чтобы иметь возможность ответить, чем находить испорченными свои книги, есть суп, в который чья-то щедрая рука высыпала ложку соли, или оказываться запертым в классе до самого утра.

Я скрежетал зубами, но не мог ничего поделать, не мог ничего противопоставить этой травле, когда дети действовали как единый озлобленный организм, а мне было даже не под силу выявить, кто является зачинщиком всего этого. В конце концов, я сдался – безразличие стало моей единственной защитой и убежищем.

За испорченные учебники меня частенько наказывали, и я проводил почти все свое свободное время в библиотеке, расставляя книги по алфавиту и перетряхивая самые дальние и пыльные уголки, от чего у меня постоянно шелушились пальцы и щипало в носу. В сущности, не такое уж это и наказание. Даже когда я обнаруживал в книге или на полке засушенного таракана, это было гораздо лучше, чем находиться с остальными воспитанниками в спальнях или на спортивной площадке.

Молодая библиотекарша сначала долго наблюдала за тем, как я безропотно выполняю ее указания, словно приглядываясь, что я за человек такой. По моим ощущениям в ней постоянно боролись осторожность и любопытство. Наконец, после недели-другой моего молчаливого присутствия она, как-то по-особенному подперев пухлую щеку рукой, глядя прямо мне в глаза, произнесла:

– Не могу поверить, что ты специально рвешь и портишь книги.

Я вздрогнул и поставил стопку словарей, которую собирался убрать на полку, обратно на стол. Руки отчего-то противно задрожали. Чтобы скрыть свое внезапное волнение, я пожал плечами и с деланным безразличием повернулся к ней спиной.

– Почему ты не пожалуешься воспитателям, что тебя обижают другие дети? – То, как она это спросила, даже мне, тринадцатилетнему, показалось тогда очень наивным.

Я не ответил, и она не стала больше расспрашивать. Помню, как потом из-за полок с книгами украдкой поглядывал на нее, все пытаясь сообразить, какое ей может быть до меня дело, если остальным не было. Она казалась мягкой, округлой, без единого острого угла или жесткой линии. И даже пахло от нее молоком и печеньем. Или это сейчас мне вспоминается, что от нее пахло выпечкой, потому что потом она часто угощала меня домашним печеньем? Самым вкусным печеньем на свете, как казалось тогда, и как кажется до сих пор. А еще она позволяла мне сидеть в кресле у окна и читать понравившиеся книги, когда делать в библиотеке было особо нечего.

Но ничто хорошее не длится достаточно долго, чтобы я успел посчитать свое существование сносным. Однажды я обнаружил свою библиотекаршу в самом упавшем состоянии духа, плотная атмосфера отчаяния обволакивала ее синей пеленой, так что у меня даже ком встал в горле, и я испугался, что расплачусь, к своему позору. В такой ситуации не надо быть эмпатом, чтобы заметить неладное: под глазами женщины залегли глубокие тени, а нездоровый цвет опухшего лица говорил о проведенной в слезах бессонной ночи. Смешно, но для меня эти внешние признаки были вторичными.

Я молча встал рядом с ее столом, не решаясь спросить, что случилось. Обычно мы не очень-то разговаривали друг с другом.

– Все в порядке, – вяло улыбнулась библиотекарша и похлопала меня рукой по плечу.

Это простое движение словно утянуло меня под тяжелую темную воду. На миг перед глазами мелькнуло искаженное гневом мужское лицо – она никогда раньше не видела такого выражения на этом лице. Мужчина был в плаще и с чемоданом, напоследок он не сказал ни слова, только с ожесточением хлопнул дверью у нее перед носом.

Я шумно вдохнул, когда видение отпустило меня, и пробормотал те слова, о которых потом буду жалеть всю свою жизнь.

– Все будет, хорошо. Он вернется, этот мужчина в плаще.

Она тут же отшатнулась от меня, будто ее ударили током. В глазах читался ужас, которого я не мог перенести. Я подхватил портфель и выскочил за дверь, чувствуя себя преданным, клянясь, что никогда-никогда больше не буду никому доверять. Возможно, все обернулось бы не так плохо, если бы я сдержал свое обещание.

Как нашкодивший щенок я не осмеливался больше показываться в библиотеке, по крайней мере до тех пор, пока через несколько месяцев библиотекарша не уволилась. Не знаю, из-за меня ли, или из-за чего-то другого, но тогда мне казалось, что все происходит из-за меня.

Слухи о том, что со мной не все в порядке, распространялись теперь не только среди детей, но и среди взрослых. Если я шел по коридору, передо мной расступались, если кто-то оставался со мной в одном помещении, то у него обязательно становилось лицо человека, старающегося не думать о чем-то важном и сокровенном. И шепот… Меня постоянно преследовал их шепот, так что, в конце концов, начало казаться, будто это голоса в моей голове.

А потом появился тот человек.

Меня вызвали в кабинет директора, хотя я не помнил, чтобы натворил чего-то страшного. Пока я шел по длинным безликим коридорам, взрослые перешептывались за моей спиной. Кто-то из них чувствовал вину, кому-то было неуютно, некоторые показывали глазами «я же тебе говорила!» – но абсолютно все испытывали ко мне какую-то антипатию, почти ту же животную неприязнь, что и дети. Только взрослые уже стеснялись это показать.

В кабинете директора меня ждал Серый человек. Он был одет в ничем не примечательную костюмную тройку, отглаженную до безупречности, застегнутую по всем правилам. Жесткий воротничок рубашки даже стороннему наблюдателю казался неудобным. Черты лица невыразительные, глаза и волосы странного блеклого оттенка, который невозможно отнести к какому-то определенному цвету – но не потому я стал называть его Серым человеком. Я не чувствовал его эмоций, абсолютно никаких, будто при попытке приблизиться каждый раз натыкался на серую пугающую стену.

Помню, как замер у дверей, недоверчиво разглядывая этого мужчину, пытаясь определить, человек ли он, или призрак.

– Ты знаешь кто я? – неожиданно глубоким голосом спросил гость.

Я покачал головой и инстинктивно отступил к двери.

– Может быть, попробуешь догадаться?

Я снова покачал головой.

– Меня зовут Николай, – как-то странно и неумело представился человек. – Не бойся, мы всего лишь немного поговорим. Садись.

Несмотря на то, что он мне не нравился, не подчиниться оказалось сложно, и я сел напротив. Другой бы на моем месте непременно подумал, что подобная встреча, скорее всего, связана с усыновлением, или вдруг объявились какие-то дальние родственники, которые решили приютить сироту. Я не питал подобных иллюзий, их просто невозможно было питать, глядя на Николая, не чувствуя его эмоций – подобного человека я встречал впервые, и в этом было все. Этого было достаточно, чтобы дать почву не для иллюзий, но для страха.

В дверь постучали – вошла нянечка с подносом, на котором стояли чайник с чашками и вазочка конфет. Серый человек поблагодарил ее и начал разливать чай точными движениями, словно всю жизнь работал официантом в хорошем ресторане.

– Угощайся. – Он пододвинул ко мне чашку и вазу конфет. Я снова не смог отказаться: конфеты в детдоме бывали только по праздникам.

Николай молча прихлебывал чай из чашки, после каждого глотка бесшумно возвращая ее на блюдце. Тогда он показался мне старым, но сейчас я понимаю, что на самом деле ему было не больше сорока, хотя для тринадцатилетнего подростка это действительно была уже старость.

– Как тебе здесь живется? – неожиданно поднял глаза от чашки он.

Я пожал плечами и безразлично запихнул за щеку еще одну конфету.

– Другие дети не обижают?

Я помотал головой, не глядя в его сторону.

– А мне сказали, наоборот. – Он глядел своими бесцветными глазами поверх чашки. – Ты от них отличаешься. Ты умеешь что-то особенное? Ты чем-то увлекаешься?

– Я люблю читать. – Я прекратил жевать и тоже посмотрел на него поверх чашки. К тому моменту мне было уже прекрасно известно, что люди не выносят взгляда моих желтоватых глаз, и этот взгляд стал очень удобным оружием для случаев, когда необходимо было от кого-то отделаться.

Серому человеку было плевать на мои глаза, но вот ответ его явно разочаровал. Это стало понятно, после того как он со звоном отодвинул свою чашку.

Николай задал еще несколько ничего не значащих вопросов, а потом ушел, оставив меня в полном недоумении. Когда я спросил, кто это был, директор детдома только отвел взгляд и пояснил, что это очень важный человек, и с ним нужно быть вежливым.

Важный человек вернулся через несколько недель и опять вызвал меня к себе. Я еще не успел поздороваться, когда он сказал:

– Угадай, что я тебе принес.

– Я не знаю.

На этот раз разочарование Серого человека было таким сильным, что оно пробилось сквозь окутывавший его кокон и едва не захлестнуло меня своей холодной волной.

– Попробуй предположить.

– Я не знаю, – продолжал стоять на своем я – такие игры мне никогда не нравились. – Почему вы так разочарованы, что я не могу угадать?

– С чего ты взял, что я разочарован? – Серый человек посмотрел на меня очень внимательно.

– Я почувствовал это. Почему это для вас так важно?

Николай не ответил, но на лице его промелькнуло какое-то странное выражение. Он был не рад тому, что я ему сказал.

– Держи, это тебе. – Серый человек достал из портфеля пару книг. Они были новыми и пахли как-то особенно: незнакомо и приятно – таких книг я еще в руках не держал.

После этого разговора Николай стал приходить все чаще, подолгу разговаривал со мной, приносил подарки. И хотя я все время чувствовал, что эти визиты чем-то расстраивают его, но начал понемногу доверять этому человеку. Особенно его интересовало мое обостренное чувство к чужим эмоциям, а я был рад поговорить об этом хоть с кем-нибудь.

Он часто просил описать свое настроение, или настроение кого-нибудь из работников детского дома, но всегда огорчался, когда я делал это очень подробно и рассказывал больше, чем мог бы любой другой. Когда же я однажды упомянул о том, что у директора наверняка умерла любимая канарейка, Серый человек как будто бы рассердился и спешно ушел, забыв даже попрощаться.

На следующий день он появился снова и задал мне странный вопрос:

– Ты знаешь, что такое резервация?

Я не знал.

– Это место для людей с необычными способностями, как у тебя.

Мне не понравилось то, как он это сказал, впрочем, ему самому тоже не понравилось.

– Вы хотите отправить меня туда?

– Да, там тебе будет лучше всего.

Я понял, что он врет. И Серый человек это знал.

Через два месяца мне исполнилось четырнадцать. В то утро вместо поздравлений воспитатель сказал мне собирать вещи, и я ясно увидел образ Николая, который должен был прийти. А еще образ какого-то места за рекой, внушающего страх.

Вещи я собрал за пять минут – их было не так уж и много. Вдруг появилось отчаянное желание выбраться отсюда, бежать как можно дальше. Я подхватил сумку и незаметно вышел из спальни. Если постараться, то до заднего выхода можно добраться незамеченным. Я не знал, куда пойду дальше и что буду делать – это не приходило мне в голову. Главным было выбраться. Как тогда казалось, от этого зависело многое.

На пути к заднему выходу мне действительно никто не встретился. Не помня себя от радости, я толкнул дверь… и оказался лицом к лицу с Николаем.

– Ты уже готов? Тогда пойдем, – делая вид, что ничего не произошло, сказал он и взял у меня из рук сумку.

В тот момент я был слишком ошеломлен, чтобы что-то заподозрить. Но много позже, когда слово «резервация» перестало быть для меня чем-то абстрактным, я понял, кем он являлся на самом деле, и почему у меня не оставалось ни единого шанса сбежать.

Серый человек такой же, как я, с особыми способностями, тоже в какой-то мере близкими к моим. Телепатия ценилась как дар, и его обладатели редко попадали в резервацию – их вербовало государство. Не знаю, повезло мне тогда или нет, но Николай довольно быстро определил, что у меня нет его силы. А эмпатия никому не нужна – не знаю, почему он решил, что я опасен для общества.

Мы сели в самое обычное такси. Николай молчал и его тяжелое молчание давило, как груда камней. Не только мне не нравилось то, что должно было произойти.

Такси остановилось на набережной. Через реку на продолговатый остров тянулась старая дамба с однополосной дорогой наверху. Судя по знакам, проезд был разрешен только для спецтранспорта. Табличка на нескольких языках гласила: «Резервация – зона особого режима. Территория находится под охраной государства. Соблюдайте предписания пограничных служб».

Как только мы ступили на дамбу, меня замутило. Будто огромная рука сжала все внутренности в животе, а потом медленно и с наслаждением стала их переворачивать. Серый человек посмотрел на меня сочувственно:

– Придется к этому привыкнуть.

Я не знал к чему, к этому, но спросить не хватало сил. Пропускной пункт был все ближе, а мне становилось все хуже – даже если бы я решился, то не смог бы сейчас сбежать.

Железные ворота. Будка охраны с самой простой вертушкой и сканирующими рамками – а за всем этим какой-то бурый вал эмоций, который поднялся надо мной, застыл на одну единственную секунду тишины, а потом накопленной мощью обрушился вниз, погребая мое сознание под своими тяжелыми водами…

Глава 3. Разожженный костер

Пламя большого костра поднималось в ночное небо, лизало оранжевыми языками воздух и щелкало на ветру. Мы стояли молча, разглядывая отсветы огня, размышляя каждый о своем. Это была минута затишья, последний островок спокойствия. Никому не хотелось думать о том, что будет дальше.

Не ради всякого зажигали костры на берегу, но сегодня огонь горел для Монаха, в его память, пусть память у резервации и короткая. Крематорий около западного моста работал исправно и каждый день извергал в канал порцию пепла. Никому не было дела, что это за пепел: вчерашний сосед, который работал рядом с тобой на одном конвейере, ободранный парень, что вечно предлагал на углу антрацит, или какой-нибудь безвестный бомж с материка – все они отправлялись в последнее плавание по ядовитым водам Стикса. Монах – один из тех немногих, чей пепел было кому забрать, и было кому зажечь костер в его память.

С той стороны сцена, наверно, казалась жуткой: банды отщепенцев жгут костры на берегах. Трепещи обыватель! Ибо кто поручится, что завтра такой же костер они не разожгут из твоей теплой уютной постели? Некоторые радикальные политические партии с руками бы оторвали у меня идею этого пропагандистского ролика.

Когда потушили пожар, от «Будды» уже практически ничего не осталось. Тело Монаха опознали только по вплавившемуся в плоть кулону, с которым тот не расставался. Никогда бы не подумал, что Аарон кончит именно так, а вместе с ним и вся западная группировка.

Ничего еще не произнесено вслух, но вопрос уже повис в воздухе, он подогревается пламенем костра, и скоро раскалится так, что взяться за него можно будет разве что железными руками.

Две крупные группировки практически делили резервацию: во главе западной стоял Монах, во главе восточной – Фрэй. Существовали еще китайские триады, но западная группировка постепенно втягивала их членов в свои ряды, и практически переварила азиатов. Баланс был хрупким и в то же время таким надежным, пока главы стояли у руля. То есть до вчерашнего дня.

Я прямо нутром чувствовал, как Фрэй перебирает идеи одну за другой, словно речную гальку, меняет и перестраивает планы. Мне было страшно, потому что, возможно, скоро я увижу его прежнее лицо – чудовище, которое некоторое время дремало внутри него.

Решится ли он напасть сейчас? За несколько лет люди успели отвыкнуть от кровопролития, и никто не хотел возвращаться назад, к отправной точке.

По ту сторону костра в первых рядах стоял Дэвон. Всякий раз, когда я ловил его фигуру боковым зрением, мне казалось, что по обеим бокам от него колышутся звериные тени, но стоило посмотреть прямо – и рядом никого не оказывалось. Он был правой рукой Монаха и теперь первым станет претендовать на власть над оставшейся без головы бандой.

Но Дэвону чего-то не хватает. Он, как и я, всегда следовал за кем-то, оставаясь в тени. Он не умеет вести за собой – для этого надо контролировать свой страх, а сейчас страха в нем слишком много.

Дэвон случайно встретился со мной взглядом, но тут же отвел глаза – он боялся что-то раскрыть мне, боялся, что я что-то узнаю. Несколько шагов назад – и его страх затерялся в толпе вместе с ним, оставив тяжелый терпкий след.

Стоящий рядом Фрэй дернул щекой, отчего старый грубо-собранный шрам на ней задвигался как нечто живое. Хрустальные глаза, наполненные отражением огня, смотрели на меня холодно, не мигая:

– Что он затевает?

– Не знаю. Он боится.

– Чего?

Я покачал головой. Все, кто пришел из западной группировки к костру, сейчас стояли по другую его сторону, и каждый из них боялся. Мы были для них чем-то вроде зверя, приготовившегося к прыжку, жаждущего плоти и крови.

– Что собираешься делать? – мне не терпелось задать этот вопрос. Фрэй был слишком спокоен и слишком непроницаем – это начинало пугать.

– Ждать.

– Я думал…

– Сначала, пока они дерутся за власть между собой, самые дальновидные перебегут на мою сторону. Потом они будут слишком слабы, возможно, обойдется даже без кровопролития. Почти…

– И это все?

– Нет, не все. Опасно действовать, пока мы не узнаем, кто убил Аарона. Версия властей о взрыве баллона с газом неубедительна. В резервации действует третья сила, и я не хочу играть ей на руку, пока не разберусь, что она из себя представляет.

Зверь действительно просыпался, но за годы спячки он стал значительно мудрее. Никаких лишних движений перед прыжком.

На береговой линии, что была ближе всего к дамбе и восточным воротам резервации, вовсю бесновалась неонка. Огни мелькали, зазывая в бары, клубы, какие-то забегаловки и притоны. Фрэй называл эту часть набережной «золотым прииском» – местом, с которого все начнется. На мои уточнения, что именно начнется, он многозначительно говорил «все» и больше ничего не добавлял.

Именно с его легкой руки здесь стали сдаваться помещения под увеселительные заведения, именно он договорился с одним из писателей-фантастов о книге про резервацию. Пришлось по очереди пасти этого плюшевого очкастого недотепу, пока он ползал по всем подвалам, помойкам и аварийным зданиям, приставая к тем обитателям района, к которым даже я не рискнул бы обращаться.

Зато книга получилась бестселлером, нет, не шедевром, конечно, – никто из нас не осилил и первых двадцати страниц – но материковым подросткам нравилось. Романтика отверженности, желание быть не таким как все, жить с надрывом. И эти благополучные детки мотыльками слетались в резервацию.

Поначалу они возвращались до комендантского часа, потом модным стало говорить, что ты зависал по ту сторону Стикса до открытия ворот. Так или иначе, никто не осмеливался заходить дальше восточной береговой линии: как бы ревностно Фрэй не охранял свой прииск, за его пределами никто не мог гарантировать безопасности.

Мало кому известно, что «Плутоник» принадлежит мне, а не Фрэю. Я не стремился афишировать свою собственность, но частенько наведывался сюда, чтобы передохнуть, или, как сейчас, избавиться от тяжелых мыслей после костра памяти.

Стены цвета мокрого асфальта, дизайнерская ковка, больше похожая на вылезшую то тут, то там арматуру. С отражающих панелей потолка свисают гирлянды бутафорских цепей, разбитые лампочки и имитация паутины. На сцене бился в истерике какой-то длинноволосый певец со своей группой. Разношерстная толпа вяло вторила его словам.

Сквозь рев инструментов можно было разобрать только отдельные фразы про боль, одиночество и безысходность жизни. Этот материковый выкидыш абсолютно не понимал, о чем поет. Нагроможденные слова не находили отклика у него внутри – и не надо быть эмпатом, чтобы это чувствовать.

Ко мне подбежал менеджер. Торопливо поздоровался и столь же торопливо поинтересовался, не хочу ли я чего-нибудь. Я покачал головой, потом бросил взгляд на сцену.

– Этих больше не приглашайте, пусть убираются.

Менеджер кивнул и исчез без лишних слов. Через пять минут группа собрала свои инструменты и их место занял диджей, создававший какие-то невероятные обработки старых композиций.

Тут легко забываешь о времени, о проблемах. Можно было отодвинуть на несколько часов собственные мысли и погрузиться в чужие эмоции. Они были простыми, притупленными алкоголем и прочими веществами, и настолько одинаковыми, что, сплетаясь в монохромный жгут, как кобра перед факиром покачивались в такт музыке. Совсем не то ощущение, что было в «Будде» или других заведениях, где собираются только местные. Материковые люди жили легко, они приходили сюда, чтобы расслабиться, а не забыться.

Через некоторое время, выйдя из «Плутоника», я почувствовал себя как раз в силах заснуть. Над Стиксом полетел протяжный гудок, объявлявший о начале комендантского часа. Где-то там, на дамбе, с железным скрежетом поползли ворота пропускного пункта и последние несколько человек, пытавшиеся проскользнуть на материк, о чем-то громко препирались с военными.

С дальнего конца набережной послышался скрип тележки: это начал свою работу Харон – древний старикан, который, как говорят, находился в резервации едва ли не с момента ее образования. Он никогда не брился и не стригся, так что серо-седая борода свисала ему до пояса. Старые мутные глаза уже почти ничего не видели, но ноги, обвитые тяжелыми венами, стояли на земле крепко. Каждый день после гудка он выталкивал свою тележку на улицы и до самого утра собирал бутылки по закоулкам. Никто его не трогал, то ли потому что он никому не был нужен, то ли из-за странной веры, что как только умрет Харон, придет конец и всей резервации.

Стало холодно, я сунул быстро стынущие руки в карманы и зашагал вверх по улице. Дорога была пустынна и практически не освещена. Фонари оставались только на набережной, а дальше все зависело от владельца конкретного участка. Мой путь пересекло лишь несколько мелких теней: кошки ли, крысы – не поймешь. Первые были слишком худыми, вторые – наоборот, вырастали до невероятных размеров.

Вдалеке я уловил дребезжание покатившейся банки. Следом за этим до меня долетели чьи-то досада и раздражение. Я двинулся вперед и сразу же почувствовал, что кто-то с сосредоточением двинулся за мной. Преследование было давно забытым ощущением и словно обдавало морозом затылок. Беспокоиться рано, никакой враждебности вокруг, только настойчивое присутствие, да собственная неприязнь от того, что наступают на твою тень.

Я не вынул рук из карманов, наоборот, засвистел себе под нос мотивчик только что услышанной в клубе мелодии, завернул за угол, пнул, попавшуюся под ноги жестянку… А затем, бесшумно подтянувшись на остатках пожарной лестницы, уцепился за балконный выступ второго этажа и замер в глухой тени. Натренированные пальцы надежно уцепились за выемки кирпичной кладки – именно поэтому я предпочитал старые материалы новой синтетике.

Переулок подо мной оставался пустынным: ни звука шагов, ни мелькающих силуэтов. Но я знал, что преследователь где-то здесь – от меня не так-то легко было спрятаться. Я оставался начеку, и только это позволило вовремя убрать руку, когда железной бабочкой сверкнуло лезвие широкого ножа и воткнулось в шов между кирпичами, за который еще секунду назад держались мои пальцы.

Потеряв равновесие, я сорвался с выступа, уцепился свободной рукой за желоб железной трубы. Послышался натужный скрип, будто извергаемый самим зданием – крепления были явно не рассчитаны на мой вес. Я отпустил трубу и мягко приземлился на асфальт, как раз вовремя, чтобы успеть перекатиться, уворачиваясь от еще одного ножа.

Кто бы это ни был, он избегал открытого боя: либо считал, что я сильнее, либо боялся показаться мне не глаза. Но почему же я не почувствовал агрессии? Или действовал нанятый профессионал, для которого убийство человека – всего лишь часть каждодневной рутины?

Думать было некогда: оставаться на открытом месте опасно. Я сделал вид, что испуганно и затравлено озираюсь по сторонам, а затем со всей прыти бросился к натянутому за зданием забору из рабицы. Вскарабкался по гнущейся и дребезжащей сетке и спрыгнул на другой стороне. Пространство впереди хорошо просматривалось, через сетку нож не метнешь – временная безопасность. Я пробежал вперед, завернул за еще один дом и прижался спиной к стене, прислушиваясь к своим ощущениям. Машинально отстегнул цепь, так чтобы она не звякнула.

Близко – никого.

Сверху!

С обваливающегося козырька подъезда на меня попытался спрыгнуть человек, но я среагировал всего на долю секунды раньше – отскочил на несколько шагов, одновременно делая из цепи петлю, которую и накинул на шею приземлившемуся передо мной незнакомцу. К несчастью, он успел подставить запястье под удавку, и мне не удалось ее тут же затянуть. Момент был упущен.

Несмотря на все мои усилия, человек в черном всунул в петлю вторую руку и с удивительной сноровкой выбрался из капкана – такого мне еще видеть не приходилось. Нападавший замер напротив, глаза влажно поблескивали в прорезях черной маски, какие носят либо грабители в голливудских фильмах, либо крутые парни из спецподразделений, но вряд ли и те, и другие стали бы охотиться за мной.

Я пустил цепь к его лодыжкам, но он подпрыгнул, словно резиновый, и приземлился точно на распластавшиеся под ним звенья, плотно прижав их ступнями, так что было не выдернуть. Мне почудилось, что под маской мой противник улыбнулся. Он сделал вперед шаг по цепи, словно канатоходец, желая покрасоваться.

Зря.

Я начал стремительный разворот, частично накручивая цепь на себя, и пяткой левой ноги попытался достать этого самоуверенного выродка. Тот отшатнулся, уворачиваясь от удара, но мне этого и было надо – гуттаперчевый убрал свои лапы с моей цепи, и оружие снова было свободно.

Используя оставшуюся инерцию, я сделал замах цепью на манер кнута, но не рассчитал траекторию: тяжелый набалдашник скользнул по предплечью противника. Раздался едва слышный, но от этого еще более страшный хруст. Человек в черном взвыл и схватился за повисшую плетью руку.

Осталось только закончить.

Я раскрутил цепь, но она вдруг дернулась, едва не вывихнув мне запястье – позади меня стоял второй тип, одетый в черное. Одной рукой он держал пойманную цепь за набалдашник, во второй тускло блестел широкий нож – близнец тех, что пять минут назад едва не подрезали меня с балкона.

Двое! Просто амбец какой-то!

Я натянул цепь и тут же ее выпустил, заставив противника на некоторое время растеряться, в следующую секунду выбил ногой нож. Все же ребята – профессионалы, а сливают мне только потому, что, видимо, никогда не встречали противника с таким оружием – техника для них совершенно незнакомая. Вот и сейчас новоприбывший быстро пришел в себя и замахнулся на меня моей же цепью. Это уже ни в какие рамки не лезет.

Я легко поймал свободный конец, сделал несколько шагов навстречу противнику и, набросив петлю из звеньев на запястье его руки, все еще сжимавшей набалдашник, резко дернул. На этот раз хруста не было – но я знал, что это очень больно. Рука судорожно разжалась, и я безжалостно сдернул с нее свое оружие, наверняка снимая ему кожу едва ли не до мяса.

Повеселились и хватит. Кто поручится, что их не трое? Да и второй вот-вот вступит в бой.

Я поймал набалдашник, машинально свернул свою подружку, чтоб не мешалась, и припустил вдоль проулка. Интуиция подсказывала – догонять не будут. В конце тоннеля из аварийных зданий снова сиганул через рабицу, выскочил обратно на набережную и затаился в тени дома. Как и предполагалось, никто за мной не последовал.

Но это нападение не случайность, охотились именно за мной, и что-то мне подсказывало, что не просто с целью припугнуть.

На набережной послышались голоса – похоже, материковые туристы. Только что-то больно далеко они забрались от улицы баров. Покатилась железная банка, заполняя своим бряцаньем все пространство.

– Додо, ты уверена, что нам сюда? Здесь пустынно, – заныл голос.

– Не хнычь, этот грешный бар должен быть где-то здесь.

– Может, вернемся?

– Ага, чтоб тот вурдалак, которому ты двинула по яйцам, встретил тебя с распростертыми объятьями? Он наверняка еще и другую изморозь подтянет, так что шевели каблуками, пока задницу не отморозили. – Хозяйка богатой лексики бодро шагала вдоль набережной в туфлях на высокой платформе, следом за ней словно плащ струился какой-то сверкающий шарф, голову закрывала гигантская вязаная кепка, из-за козырька которой рассмотреть лицо было невозможно. Ее подруга, вся съежившись и дрожа, как щенок, семенила сзади.

– Здесь же никого нет, тебе не страшно?

– Не дрейфь, прорвемся.

Никуда они не прорвутся. Они уже на границе "прииска", идти дальше – только искать приключения на свои головы, ну или на то, что они так боятся отморозить. И зачем только две эти дуры остались после комендантского часа? Я говорил Фрэю, что резервация пока еще не в том положении, чтобы развлекать туристов всю ночь напролет – при этом недостаточно расставить по углам своих головорезов.

Нам хватит нескольких случаев, нет, наверно, даже одного, чтобы вся его "рекламная" кампания полетела к чертям собачьим. Одно дело антураж опасности, и совсем другое – труп твоего ровесника, вывозимый в черном мешке после гулянки.

Я постарался выйти из тени здания так, чтобы не напугать подружек.

– Девушки, не ходите туда, там нет никакого бара и дальше идти действительно опасно.

Мой вид не внушал доверия, и я прекрасно это знал. Но скорее всего принцип "не доверяй никому, даже себе" – это рефлекс, вырабатываемый только в резервации.

– И что, здесь поблизости нет ни одной кафешки? – Бойкая девица в кепке стала переходить улицу по направлению ко мне.

Откуда они только свалились? Кафешка? Зачем? Есть небольшая забегаловка в корейском квартале, но она только для своих, да и квартал находится совсем в другой стороне.

– Нет.

– Додо, я замерзла-а-а… – У второй девицы действительно зуб на зуб уже не попадал – мини-юбка и тонкая куртка не для ночи на реке. – Я до утра не доживу.

– И что нам теперь, возвращаться? – Из-под кепки на меня смотрели два огромных голубых глаза.

– Придется. – Вариантов у них действительно не оставалось. Но после нападения на меня, я уже не был уверен, что им удастся добраться обратно в целости и сохранности. – Могу проводить.

Предложение звучит еще подозрительней, чем выглядит моя внешность. Но, похоже, им было наплевать.

– А что, желтоглазенький, может, приютишь беззащитных девушек до открытия ворот?

Я опешил.

– Ты что, – зашипела замерзшая девица, – он же из этих уголовников. Неизвестно, чем еще дело обернется.

– Да ладно, – отмахнулась Додо, – смотри, какой щупленький. Справимся, если чо.

Действительно, если принимать во внимание платформу, я был ниже обладательницы кепки, а на вид еще и гораздо дохлее этой отчаянной девки.

– Ну что, наш хилый рыцарь, – она подхватила меня под локоть, будто отрезая дорогу к отступлению, – не оставишь дам в беде?

Что мне оставалось? Тем более ее повадки, и манера общаться так живо напоминали мне кое-кого в юности. Если представится возможность, надо будет обязательно познакомить барышню с Фрэем.

В моей квартире девчонки освоились быстро: покосились на немытые полы и вежливо попросили разрешения не снимать обувь. Они всерьез полагают, что у меня есть тапочки для гостей?

– Рыба, поставь чайник, – скомандовала Додо, – а я пока полы тут вымою.

И еще они всерьез полагают, что у меня есть чайник и ведро. Я уселся на кухонную табуретку и с философским спокойствием стал наблюдать за их забавной суетой. Хоть и безбашенные, они мне нравились, от них не разило отчаянием, агрессией и безысходностью.

– Может, тогда салат настругать по-быстрому? – Не найдя чайник, замерзшая выдвинула еще более невероятный план.

Познакомившись с пустым холодильником, девка совсем приуныла.

– Если ты не готовишь, то что ты ешь?

– Я мастерски варю пельмени.

Ну, а если честно, есть дома мне никогда не приходится. Всегда можно пойти в корейский квартал или в свой "Плутоник": там накормят, развлекут и поделятся последними слухами. У Фрэя вообще страсть к дорогим ресторанам, посещать он их не может, но не без удовольствия заказывает доставку.

– Не те мужики сейчас, не те, – глубокомысленно изрекла Додо.

– Какие же те? – поинтересовался я.

– А чтоб оставить его с двумя грудными младенцами на сутки и вернувшись найти всех троих не только живыми, но с приготовленным ужином и в чистой квартире.

Я хохотал долго, до слез.

– А ты роли не путаешь? Где ты таких вообще видела?

– Мой отчим такой, – пожала она плечами. – И причем здесь роли? Нужно уметь все. У тебя, кстати, кран в ванной протекает, если дашь ключ, я его подтяну.

Я перестал улыбаться, ключа у меня тоже не было.

– Ты смеешься, – кажется, не в привычках Додо было молчать, – а вот у нас в колхозе…

– Где?

– Ну в деревне моей бабки, по старой привычке все колхозом зовем. Бывало, выйдешь утром с косой в поле: трава зеленая, роса холодная, а вокруг ни души – потому что некому косить-то. Вот я и кошу. Однажды мужики мимо шли, говорят, Наташка, что ты не бабьей работой занимаешься, давай мы тебе за бутылку покосим. Я сдуру согласилась, так они мне минут через десять погнутую косу обратно притащили, пришлось еще выправлять.

Рассказывала интересно, но морали я не уловил.

– Это ты к чему?

– Привыкнешь, – сказала вторая девица. – Это "радио" не заткнешь.

Они все же нашли у меня завалявшуюся пачку макарон и сварганили то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак. Додо сидела на табуретке, скрестив крепкие ноги, задумчиво дымила сигаретой и продолжала травить свои байки. Про то, как они всем двором скрутили грабителя, выхватившего сумку у тети Мани, как она разорвала юбку вдоль по шву, пока бежала за этим грабителем на каблуках. Про чудо-кепку, которая не только головной убор, но еще и зонтик, и капюшон вместе взятые. Рыба, как ее величала Додо, а на самом деле ее старшая сестра Анька, мирно спала, уронив голову на стол прямо рядом с тарелкой. А я слушал россказни, да посмеивался – мне нравилось. И не столько рассказы про жизнь на материке, сколько настроение, отношение к жизни в целом и к ее неурядицам в частности, какими бы мелкими они не казались с моей стороны.

В шесть я проводил сестричек до пропускного пункта на дамбе. Обе веселились и заявляли, что резервация – это совсем не страшно.

А через несколько часов после этого снова начал свою работу резервационный крематорий – ночь никогда не оставляла его без работы, разве что в этот раз на два трупа могло быть больше.

Глава 4. На чужих берегах

Свой первый день в резервации я помню плохо, а то, что помню, даже сейчас похоже на дурной сон. Сон, от которого до сих пор не могу очнуться.

Тусклый свет пробивался сквозь веки, и уже от одного этого слабого сияния резко и остро резало где-то в черепной коробке. Все пространство вокруг казалось забитым серой удушливой ватой, которая позволяла сделать вдох ровно настолько, чтобы находиться в призрачном сознании. Я уже собирался снова нырнуть в забытье, как рядом послышались голоса.

– Если он умрет – не придется с ним жить. Он так стонал сегодня, что я не мог заснуть.

– Если умрет этот, приведут другого. Пусть лежит, пока никому не мешает.

– Может ему помочь как? Воды дать?

– Захлебнется – так не жалко.

К моим губам прикоснулся влажный край железной кружки, по подбородку потекли холодные струйки. Я и рад был бы глотнуть воды, но будто бы опухшие губы не желали двигаться.

– Они сказали, хоть, как его зовут?

– Дык, какое им дело? Код вшили и готов – как звали потом никто не вспомнит.

Голоса были молодыми, почти мальчишескими. Один слегка картавил или просто слишком усиленно напирал на букву "р", его слово "умрет" звучало раскатисто и приглашающе. Да, именно так мне и стоит поступить. Умереть. Проще всего.

– У него на одежде бирка. – Голос снова вытолкнул меня на поверхность реальности.

– ИНК? Это имя?

– Наверно.

Это было не имя, а обозначение группы в детдоме. Имя было написано на бирке, пришитой к внутреннему шву, но ее они видеть не могли.

– Небось, маменькин сынок, раз одежда подписана.

– Мне мама никогда не подписывала одежду. Только в школе.

– Только в шкооолее… – противно передразнил голос картавого, и на этом моменте я снова отключился.

В следующий раз я пришел в себя от холода: откуда-то сбоку сквозило, задувало прямо за воротник, отчего кожа на затылке покрывалась противными мурашками. Мне удалось открыть глаза. Помещение было маленьким и узким, голые бетонные стены носили остатки какой-то бешеной краски, света тусклой лампочки как раз хватало, чтобы заметить темные влажные потеки на этих стенах и следы бурой плесени.

Было странное ощущение, что онемело не только мое тело, но и чувства. Никаких посторонних эмоций не просачивалось, мир вокруг казался мертвым и бездушным. Я приподнялся на локте, чтобы получше оглядеть помещение, в котором находился. Из темноты двухъярусной койки, стоявшей вдоль противоположной стены, на меня, не мигая, смотрели два светлых глаза, словно бы выточенных из хрусталя, угольно-черная окантовка радужки делала их похожими на глаза животного. Тело непроизвольно замерло и напряглось, ожидая нападения. Я не ощущал чужих эмоций, и поэтому существо напротив казалось мне нечеловеком.

Существо подалось вперед, и под тусклый свет лампы попало тонкое и настолько красивое лицо, что сразу сложно было определить девушка передо мной или парень. Длинные русые волосы только добавляли замешательства. Затем из тени вынырнули широкие костлявые плечи – парень.

– Есть хочешь? – спросил голос, в котором не было и намека на женственность.

Я все еще смотрел на него, не отрываясь. Ощущение было такое, будто со мной заговорила стена или пол. Без эмоционального флера я просто не мог воспринимать человека человеком. Странное онемение не проходило, словно наплыв эмоций там, на дамбе, выжег невидимые нервы моих способностей.

– Тогда, может быть, пить?

Я кивнул.

Длинноволосый взял кружку с ветхого перекошенного трехногого столика и наполнил ее в раковине, которая висела на стене прямо перед входом в помещение.

Я принял кружку, стараясь не касаться его пальцев. Вода была ледяная, с металлическим привкусом и каким-то ужасным химическим запахом, но это не помешало осушить все одним залпом. На последнем глотке я закашлялся, а затем скрючился от внезапной боли в правом плече.

– Болит?

Я не знал, что болит. Потрогал плечо левой рукой: кожа горела и местами даже припухла.

– Ничего, скоро пройдет. – Он сдвинул рукав футболки и показал мне свое плечо, на котором черными полосками виднелась прямоугольная татуировка, отдаленно напоминавшая штрих-код.

– Что это? – сипло спросил я.

– Откуда ты свалился, такой недотепа? Тебе вшили чип с кодом, теперь они будут знать, если ты выйдешь из резервации, и всегда смогут найти. Но тебе повезло, хотя бы можешь выходить до комендантского часа. Я тут заперт насовсем. – Видимо, чтобы скрыть горечь, он размашисто плюхнулся на свою койку.

Мне было не просто понять, о чем он говорит. Я обхватил руками голову, и стал мерно покачиваться, словно какой-то болванчик.

– Э-э-э, парень, да ты совсем плох, – протянул обладатель красивого лица. Он собирался добавить что-то, но в этот момент дверь в комнату распахнулась, вошли еще двое подростков.

– Очухался, крысенок! – Раскатистая «р» стриженного коротким ежиком парня покатилась по помещению. Его покрытые вязью татуировок руки бесцеремонно похлопали меня по плечу. – Мы уж думали окочуришься.

За ним с ноги на ногу переминался верзила с щенячье-кротким выражением лица и копной каштановых кудрей.

– Привет, меня зовут Иосиф, – робко сказал верзила.

– Не обращай внимания, это Жаба, – вмешался картавый. – А я Го. С Фрэем ты перетер. Выдавливай, за что тебя сюда?

Он снова стукнул меня по спине. Я согнулся пополам, но не от боли. Внутри резануло отчаянием, распарывая черное покрывало, которым будто бы накрыли онемевшие чувства. Я с шипением выпустил воздух сквозь зубы, Го отшатнулся от меня.

– Я вам говорил, что он теплый какой-то!

– Эй, что с тобой? – спросил длинноволосый, но от его движения в мою сторону боль внутри только усилилась. Она скрутила меня, словно бы стремясь вывернуть наизнанку: кожей внутрь, костями наружу.

Я вскочил и направился к двери на нетвердых ногах.

– Мне нужен воздух…

Я думал, что не смогу. Не смогу жить здесь, не смогу спать здесь и дышать не смогу. Я брел вдоль по набережной, ноги в кедах мерзли и шаркали, как у старика. Мимо прошел какой-то сгорбленный человек, от него разило холодом и голодом. Он упадет там, за углом, и никому не будет до него дела. До меня тоже нет никому дела.

Я свернул к реке. Они называют ее Стиксом. Они думают о ней, как о Стиксе. Каждый. Это даже не мысль – образ. Правда. Откуда им знать это название?

Откуда мне знать это название?

Ограждение на набережной было ржавым, залепленным граффити и птичьим пометом. Стикс достаточно глубок, чтобы по нему прошло мелкое судно, его воды мутны и, наверное, ядовиты. Я схватился за ограждение и поставил ногу на первую перекладину. Руки противно дрожали, словно из них вынули всю силу. Казалось, еще немного – и я снова упаду в обморок. Нет, падать нельзя, не сейчас, потом… мне обеспечен красивый полет.

Вторая перекладина далась труднее, руки и ноги скользили по мокрому железу, ветер как назло дул в лицо. Ну ничего, скоро все кончится – третья перекладина и можно перемахнуть за ограждения, на это еще хватит сил, а дальше не важно.

Кто-то резко дернул меня за одежду так, что я упал навзничь на асфальт. На секунду в глазах потемнело и дыхание выбило из груди.

– Что, полетать собрался?! – Насмешливый голос, несильный пинок по ногам.

Зрение прояснилось – надо мной стоял Фрэй. Парень смеялся, но я чувствовал, что на самом деле он зол как черт, почти готов убить меня. Не знаю, зачем он здесь, зачем тащился за мной от самого общежития, но на его настроение мне было глубоко наплевать. Хочет убить – пусть. Пусть бьет своими тяжелыми сапогами, пока от моего лица не останется одно кровавое месиво, пока я не потеряю сознание, пока не прекращу дышать. Именно этого мне и надо.

Я с трудом поднялся на ноги и снова пошел к ограждению. Фрэй схватил меня за грудки, в глазах его было бешенство и еще что-то… на секунду я увидел другую незнакомую фигуру, сиганувшую в реку, но затем остались только его угольно-черные зрачки в хрустале.

– И не думай, – полупрошептал он.

– Не твое дело. – Я попытался отпихнуть его руки, но сил не хватило.

– Это мне решать. – Противник сам выпустил ворот моей куртки, а потом движением, которого я даже не сумел заметить, со всего размаха врезал мне кулаком в челюсть.

Я не удержался и снова полетел на асфальт, во рту появился привкус крови, но вместе с тем в голове что-то прояснилось. Все вокруг вдруг приобрело четкость, исчезло чувство нереальности происходящего, а саднившая губа не давала мне снова нырнуть затуманенный омут, из которого я только что вырвался.

Фрэй все еще стоял надо мной, покачиваясь на пятках. Я чувствовал, что в любой момент, он может снова ударить, и тогда его уже будет не остановить, поэтому не шевелился. Наконец парень протянул мне руку.

– Сам идти сможешь?

Я кивнул и схватился за узкую ладонь с длинными белыми пальцами. Рывок. Я снова на дрожащих, но будто бы своих ногах.

В общежитие мы возвращались вместе. Нельзя сказать, что это было начало дружбы или доверия – в том возрасте три года разницы значили все же много – но это было неплохое знакомство.

С того самого случая мысли о самоубийстве больше меня не посещали, а если и посещали, то я всегда знал, что это всего лишь чужие эмоции.

Со временем я начал потихоньку привыкать – человек так устроен, что привыкает практически ко всему. Моя эмпатия проявлялась приступами: иногда накатывала так, что я начинал биться едва ли не в конвульсиях, но чаше всего я чувствовал тупое онемение – мир вокруг был бездушен и тих. Мне некогда было переживать, да и думать было некогда, на первый план выходили совсем другие проблемы. И главной из них была – как заработать себе на жизнь.

Государство выплачивало мизерное пособие, которого не хватило бы даже на покупку хлеба. Но и это пособие вместе с общежитием предоставлялось только до восемнадцати лет. Потом многие оказывались на улице.

Единственная школа в резервации пялилась на прохожих черными провалами окон с выбитыми стеклами, отпугивала разрисованными обваливающимися стенами, за которыми никого не ждали загаженные бомжами классы. Школа перестала работать полтора десятка лет назад – никто не хотел учить здесь, как и никто не мог учиться.

Найти работу было так же тяжело, как поймать золотую рыбку в водах Стикса. Единственный завод принадлежал хозяину-китайцу, и там с дешевой рабочей силой никто не церемонился. К счастью, если это можно назвать счастьем, государство и тут не оставляло своих отвергнутых питомцев, милостиво устраивая по квоте на места.

Но на завод брали лишь женщин и подростков, а учитывая, что женщин в резервации почти не было, всем работникам здесь получалось не больше восемнадцати. Мужчин не нанимали, полагая, что у них слишком толстые грубые руки, не подходящие пусть и для примитивной по своей сути, но тонкой сборки приборов.

По такому же критерию не взяли Жабу – его полные руки с будто бы надутыми пальцами и широкими матовыми пластинами ногтей не годились для работы, и поэтому он за еще меньшие копейки иногда разгружал судна на единственной проржавевшей пристани. Что собирали на заводе, я точно не знал – какие-то переключатели и транзисторы, сложные клеммы, к которым допускали только "старичков".

Фрэй обычно сидел напротив меня, его длинные пальцы мелькали, закручивая винтики или наматывая проволоку, а лицо всегда принимало отрешенное выражение, глаза смотрели, но не видели. Я знал, что за этой маской идет напряженная работа мысли, но не знал, о чем он постоянно думает. Казалось, что об одном и том же. Но так как мысли эти не были окрашены эмоциями, мне никак не удавалось заглянуть в них даже краем глаза.

Го работал беспорядочно, постоянно резал пальцы и ругался сквозь зубы, обещая, что не задержится здесь надолго. Иногда он вскакивал в бешенстве, но, пройдясь по цеху, снова возвращался на место – выбора ни у кого не было. Приходилось держаться за единственный стабильный заработок. Даже мне. Хотя я мог выходить за территорию резервации, вряд ли кто-нибудь согласился бы дать мне работу там. То, откуда я пришел, было очевидным, потому что единственным удостоверением личности для меня остался код, вшитый в руку.

Дни тянулись бесконечно и монотонно, я просто чувствовал, как тупею и растворяюсь, как скоро от меня и от моей личности ничего не останется. Самоубийство личности. И никто не сможет его остановить. Это не прыжок с моста. Можно даже самому не заметить. Ты есть, а личности твоей нет.

Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды в короткий рабочий перерыв ко мне не подошел Фрэй. Он буквально пригвоздил меня взглядом и с усмешкой, не оставляющей сомнений, что ответ уже предрешен, спросил:

– Хочешь заработать?

Я не успел даже пикнуть, как он подхватил меня под локоть и оттащил в дальний угол.

– Отлично! Тут одному человеку надо кое-что доставить с материка. Коробочка небольшая, оплата хорошая, только ехать далековато, но до комендантского обернуться можно. Ты как? Тридцать процентов мне за посредничество.

Предложение было неожиданным. Я давно уже думал, что могу извлекать какую-то выгоду из возможности выходить за ворота, но мне и в голову не приходило, что это можно делать подобным образом.

– Ну так как? – в нетерпении Фрэй начал трясти меня за плечи.

– А это очень далеко?

Оказалось, не близко: где-то на подъездах к городу. Добираться надо было на двух автобусах. Тогда мне не показалось странным, что человек, передающий посылку, не может подъехать прямо к дамбе. Теперь же я понимаю, что не все тут было чисто, и что это за люди, которым небезопасно было появляться не то что у пропускного пункта, но и в самом городе.

В тот день я впервые после переселения в резервацию оказался на дамбе. Несколько солдат в военной форме, не испытывающие ничего кроме скуки. Мощные прожектора на стенах были включены даже днем, стоило посмотреть в их сторону, как глаза тут же слепли. Рамки на входе, рамки на выходе, тяжелые железные ворота для автотранспорта, запах псины от специально обученных овчарок. И над всем этим нечто такое давящее, вызывающее чувство клаустрофобии и желание глотнуть свежего воздуха – отчего мне в первый раз стало плохо до потери сознания. Весь этот коридор был настолько пропитан негативными эмоциями, что, казалось, даже если убрать отсюда людей, я еще долго смогу считывать следы с серого бетона стен.

Фрэй проводил меня до первой рамки, хлопнул по плечу, а затем подтолкнул в спину, как маленького ребенка.

– Давай, дорогу только не забудь! Жду тебя здесь через четыре часа!

Дальше ему путь был заказан.

Я прошел через рамку – машина пикнула, считывая код с чипа в моей руке. Говорят, что еще десяток лет назад, приходилось подносить руку к сканеру, а чипы вживлялись в запястье. Но потом какой-то сумасшедший отрезал себе кисть и сбежал. Теперь код вживлялся в плечо, но я сильно сомневался, что это может переубедить слетевшего с катушек человека, решившего оттяпать себе руку целиком.

Следующая рамка просканировала меня на наличие оружия и взрывчатых веществ. Затем короткий, почти безлюдный тоннель, и ты на свободе: свет режет глаза, а холодный ветер с воды пробирает до костей, но создается такое ощущение, будто наконец-то можно дышать. Можно дышать и не задыхаться.

Поначалу тянулись какие-то промышленные районы, заброшенные заводы, склады, маленькие фирмы, специализированные магазины запчастей и прочих не пользующихся широким спросом товаров. Я с любопытством оглядывался на гигантские полосатые трубы, выпускавшие в воздух клубы белого пара, прошелся немного вдоль по заброшенным железным путям и заглянул за разбитое стекло какого-то здания, чтобы полюбоваться на покрытые пылью и тенетом станки, прежде чем сесть на остановке в ожидании автобуса.

В детдоме мой островок реальности был маленьким, сжимавшимся вокруг небольшого района: школа через дорогу, аллея напротив. Все передвижения контролировались, стоило кому-то улизнуть, как поднималась паника вплоть до привлечения полиции. У меня не было возможности поднять голову от книг и осмотреться, чтобы понять в каком мире я живу. Если бы эта возможность была, наверно, я знал бы о резервации, и скорее всего у меня хватило бы ума туда не угодить.

Автобус подошел быстро, я заплатил за проезд из денег, которые дал мне с собой Фрэй, и, нахохлившись, устроился на свободном заднем сидении. Через пять минут промышленные здания сменились более привычными жилыми высотками, перемежавшимися продовольственными магазинами и государственными учреждениями. Я безучастно смотрел в окно и мысленно отсчитывал остановки. Указания мне были даны самые подробные, и пока все шло хорошо. Это может оказаться легкими деньгами. Неужели так мало людей из резервации имеют право выходить на материк?

Я благополучно вышел на остановке, где надо было сделать пересадку. Мое внимание тут же привлек книжный магазин на углу, и я некоторое время зачарованно бродил между полок, не решаясь даже взять в руки какой-нибудь том. Своих денег у меня с собой не было, да и заводского зароботка хватало лишь, чтобы оплатить столовую, да раз в месяц купить себе пару носков и нижнего белья – поэтому цены в магазине казались каким-то абстрактными наборами цифр.

– Эй, пацан, ты чего там рыщешь? Покупать что-нибудь будешь? – Тучный мужик вылез из-за прилавка и подозрительно посмотрел в мою сторону.

Я низко наклонил голову и выскочил на улицу. Его можно понять: с виду в то время я немногим отличался от уличных оборванцев, да и тем было бы больше доверия, узнай он, что я из резервации.

На этот раз нужный автобус найти оказалось не так легко. Привокзальная площадь гудела, толкалась и крыла меня матом, она наступала на ноги, обдавала запахом дешевого табака, бензина и жареной курицы. Мне пришлось пробежаться по ней кругом прежде, чем я нашел свою остановку.

Автобус не приходил долго, и я начал нервничать, сворачивая и разворачивая грязную бумажку, на которой был прописан мой маршрут. Прошло полчаса, прежде чем к остановке подпыхтел ржавый пенсионер городского автопарка: он был смешно округлый, с большими выпученными фарами и страшным запахом, от которого меня тут же начало мутить.

Я влез внутрь и сел на пухлое дерматиновое сиденье. Моими соседями были в основном бабки, груженные тяжелыми клетчатыми сумками. Высотки скоро сменились пятиэтажными домами, потом двухэтажными, а за ними потянулись дачные домики и белые, будто космические, ветряные мельницы, вырабатывающие электроэнергию.

За пределы города я выезжал лишь однажды, когда нас, согласно правительственной программе, вывезли на экскурсию в монастырь ради галочки в отчетности, поэтому сейчас пейзаж за окном несколько отодвинул мое волнение по поводу того, что мы пусть и неспешно удаляемся от черты города.

Автобусная остановка, на которой я вышел, давно покосилась и обветшала, вдаль от нее петляли только две тракторные колеи. Хлюпая грязью, я потащился по этим колеям к одинокой хибарке на краю вспаханного на зиму поля. Дом был деревянным, почерневшим от времени, залатанная крыша кое-где прохулилось, внутри горел свет, и даже снаружи пахло табачным дымом. Сомнений, что внутри кто-то есть, не оставалось. Я набрался смелости и постучал в дверь.

Створка распахнулась так неожиданно и резко, что едва не заехала мне по носу. На пороге стоял небритый мужик в оттянутой майке. На толстой губе у него прыгала сигарета, будто он постоянно жевал ее кончик.

– Здравствуйте, я за посылкой, – пролепетал я.

– Здравствуйте, – передразнил мужик и, повернувшись внутрь дома, заорал: – Слышь, лысый, этот обсосок еще и здоровается. Ну ты, заморыш, поклонись, так уж и быть. Так вас, наверно, в пажеском корпусе учат.

Он заржал, затем грубо схватил меня за шиворот и притянул к себе, так что тлеющий конец сигареты оказался прямо перед моими глазами:

– Пароль давай, – прошипел он и я испугался, что бычок выпадет у него изо рта и прожжет мне глаз.

– Чертополох.

Курильщик усмехнулся и одним рывком втолкнул меня внутрь, указав на деревянный ящик в пыльном углу.

– Сиди тут, пока не понадобишься.

Помещение было душным и плохо освещенным: одной засиженной мухами лампочки не хватало. За столом сидел лысый человек и сосредоточенно прокладывал внутренность коробки тонкими железными листами, похожими на фольгу. При нашем появлении он отвлекся от работы и оглядел меня цепким взглядом.

– Могли бы прислать и не такого заморыша.

– Все лучше, чем самим тащиться через их рамки.

Время в этой хибаре тянулось бесконечно. Подозрительные типы все еще возились с коробкой. Не так я себе представлял эту работу. Скоро настороженность уступила место усталости, и на какое-то время я соскользнул в сон.

Разбудили меня грубо и бесцеремонно. Было такое ощущение, что эти двое решили вытрясти мою душу из тела. Лысый пихнул коробку мне в руки.

– Потеряешь – голову сниму. А теперь двигай, пацан, если не хочешь опоздать на последний автобус! – Он буквально выставил меня за дверь.

На улице оказалось темно, хоть глаз выколи. В груди нехорошо екнуло. Сколько же сейчас времени? Часов у меня не было, и я, спотыкаясь о рытвины, едва не падая, побежал вперед к единственному освещенному пятну во всей округе – автобусной остановке. Она была пуста, лишь кто-то разложил газеты вдоль всей лавки, да кисло пахло разлитым пивом и мочой. Машины проезжали редко. Я сжался в комок от холода и мысли, что со мной будет, если я не успею вернуться до комендантского часа.

Когда, наконец, пришел автобус, часы перед водителем показывали "22:04": меньше двух часов, чтобы добраться обратно. Если я не пройду через рамку до полуночи, мой код автоматически попадет в федеральный розыск, и любой патруль сможет стрелять на поражение, если их радар засечет мой чип – благодаря Го, все эти сведения были навсегда зашиты в мою черепушку.

Казалось, автобус еле полз. Хотелось встать с места и накричать на водителя, чтобы прибавил газа, но вместо этого я до белых костяшек сжимал спинку переднего сиденья. На удивление, мой рейс добрался до привокзальной площади довольно быстро, всего за час. Я успевал.

Второму автобусу, чтобы доехать до набережной, понадобится не больше получаса. Успокоенный, я сел на его сиденье и впервые за столько времени обратил внимание на коробку у себя в руках. Плотная картонка была обернута сверху полиэтиленом. Если внутри несколько слоев фольги, проложенной странным материалом, то для самого пакета, ради которого все и затевалось, осталось совсем мало места – все ради того, чтобы содержимое не запищало в рамках на пропускном пункте. А вдруг охране понадобится вскрыть коробку?

Додумать я не успел – автобус резко дернулся, накренился на одну сторону, а затем встал на месте. Малочисленные пассажиры стали выглядывать в окна, машины позади загудели. Водитель открыл двери и выскочил на улицу. На часах было "23:35" – до набережной оставалось несколько остановок.

Дальнейшее напоминало плохой сон: оказалось, что у автобуса пробито колесо, а следующий рейс пойдет только через двадцать минут; ни одна машина не желала подбирать такого оборванца как я, на такси денег не было.

Я перехватил коробку поудобнее и побежал.

Без какой-либо маломальской физической подготовки, голодный и продрогший, я несся по мокрой от прошедшего дождя улице, огибая редких прохожих и спотыкаясь о выбоины в тротуаре. Через пять минут такого бега мне начало казаться, что скоро на очередном выдохе я выплюну свои лёгкие на мостовую. Сердце стучало в ушах, а и без того темная улица плыла передо мной, в глазах темнело.

Поневоле я перешел на быстрый шаг. Главное – не останавливаться: если я сейчас завалюсь где-нибудь в подворотне, на этом все будет кончено. Когда мог, я снова переходил на бег, но силы быстро иссякали. Улица казалась бесконечной, время вязким и зыбучим, мозг был на грани помешательства, поэтому я не сразу заметил, что в просвет между домами уже видно дамбу и красные предупреждающие огни на ней.

Этот вид придал мне сил, и я снова побежал. Когда мне удалось добраться до пропускного пункта, электронные часы на входе показывали "23:56". Я пролетел первую рамку, но перед второй со всего разбегу наткнулся на выставленный военным приклад автомата. Из меня будто вышибли весь воздух. Коробка покатилась вперед, я упал на задницу и несколько секунд не понимал, на каком свете нахожусь.

– Куда это мы так торопимся? – Раздался голос сверху.

У военного было одутловатое бледное лицо, его голова в каске закрывала лампы освещения, и снизу он показался мне очень похожим на упыря с красными обветренными губами. Ему было скучно, а после начала комендантского часа каждый раз становилось еще скучнее. Я оказался последним развлечением на этот день. Ему было плевать, кто я и что я, он не испытывал ко мне ненависти – и это пугало.

– Что внутри? – Он отошел от меня и небрежно пнул тяжелым сапогом отлетевшую коробку.

В этот момент за второй рамкой я увидел обеспокоенное лицо Фрэя. Видимо, устал ждать и гадать, почему меня так долго нет, и вышел к пропускному пункту.

– Скоро комендантский час, – просипел я. – Мне нужно на ту сторону. Пожалуйста…

Свой собственный голос показался мне жалким и отвратительным.

– Вилли, сканер не взял его коробку, картинки нет! Но датчики не среагировали – значит, все нормально! – крикнул второй военный, дежуривший у монитора.

Вилли досадливо поморщился и снова повернулся ко мне.

– Что в коробке, крысеныш? Будем вскрывать?

Мне было уже плевать посылку – часы показывали "23:58".

Он поднял коробку, поставил на стол и вынул нож из ножен, закрепленных на ноге. Плевать на коробку. Я встал на ноги и уже собирался пойти по направлению к рамке, как раздался голос Фрэя с той стороны.

– Это ингалятор для моего брата! Его нельзя вскрывать, там все стерильно!!

Если бы не ситуация, думаю, я бы оценил степень драматизма в его голосе. Но…

"23:59"

– Вилли, пусть валит, нам еще к проверке готовиться! – Человек у монитора тоже начинал нервничать. Упырь недовольно причмокнул кровавыми губами, но снял коробку со стола и резким движением пихнул ее мне в руки, так что угол врезался в живот. На глазах выступили слезы. Не помня себя от радости, я подхватил свой проклятый груз и помчался ко второй рамке. На бегу споткнулся о ее невысокий порог и влетел на территорию резервации рыбкой, далеко вперед на вытянутых руках выставив ношу.

"00:00"

Над Стиксом прокатился протяжный гудок. Скрипнули механизмы, со стоном поползли железные двери, закрывающие проход, охранники заблокировали вертушки.

Я все еще лежал. Фрэй устало сел рядом со мной. Не знаю, чьи это были эмоции, его или мои, но я впервые за многие годы услышал свой собственный смех. Он вырывался из груди точно с таким же скрежетом, с каким только что работали механизмы, закрывающие ворота. Фрэй смеялся вместе со мной.

Из-за этого засранца, подрядившего меня на какую-то полукриминальную работу, я серьезно рисковал. И все же он искренне беспокоился обо мне, обо мне, а не о проклятой коробке – а за это можно было простить многое.

Глава 5. Миражи на воде

Проводив забавных сестриц до пропускного пункта, я отправился в корейский переулок. Приготовленная незваными гостьями "паста из топора" разожгла во мне аппетит, который сейчас настойчиво требовал продолжения банкета.

Корейский переулок, можно сказать, тоже был детищем Фрэя. Это он предложил фирме по производству мобильных телефонов, искавшей для своего завода место поближе к рынку сбыта, выкупить за гроши здание в резервации. Дешевая рабочая сила делала себестоимость продукции едва ли не меньше, чем выходило бы в Корее или в Китае. Доставка до потребителя практически не требовалась. Единственной и самой существенной проблемой была безопасность, но ее Фрэй гарантировал. За определенную плату, конечно…

Корейцы согласились. И уже через несколько недель, к ужасу военных, сквозь пропускной пункт потекли грузовики с оборудованием. Каждый был тщательно досмотрен и не менее тщательно проклят. Завод запустили в считанные месяцы. Резервация получила дополнительные рабочие места и, казалось, вздохнула немного свободнее, отгоняя от себя самую древнюю и самую страшную угрозу – голод.

Рядом с заводом и выросло то поселение, которое все сейчас называют корейским переулком. Здесь обосновались менеджеры и техники, приехавшие, чтобы запустить производство – все, как на подбор, крепкие парни, владевшие какими-нибудь боевыми искусствами, а иногда и не одним. За год, проведенный в резервации, владельцы завода платили столько, сколько им никогда было не заработать в Корее. Этот квартал сильно отличался от остальных: кое-где можно было увидеть надписи на хангыле, купить в мелкой лавке на углу кимчи, соджу, а также еще с десяток неизвестных мне блюд и напитков – потому что за менеджерами и техниками сюда потянулись семьи, а иногда и совершенно посторонний странный народ.

Я был частым гостем в корейском переулке. Как-то так получилось, что Фрэю некогда было заниматься нуждами этих людей, и он сплавил все общение с ними на меня, хоть я и не самая подходящая кандидатура для переговоров. Но корейцы мне нравились: несмотря на то, что многие находились в резервации не один год, они сильно отличались от местных обитателей. Это невозможно объяснить словами, но уже достаточно того, что я проводил тут гораздо больше времени, чем где-либо.

В маленькой забегаловке, которую местные называли чем-то вроде квакающего слова «саг-ва» – что, судя по рисунку на вывеске, переводилось как «яблоко» – меня встретило круглое улыбающееся лицо Ён А.

– Здравствуй, Инк. Ты сегодня рано. – Она говорила с сильным акцентом, речь звучала мягко, темные глаза смотрели приветливо. Ей за тридцать, но, как и многие кореянки, она выглядела значительно моложе.

– Доброе утро, нуна.

– Джэджун еще не ушел на завод, сейчас спустится. – Ни о чем не спрашивая, она по привычке начала выставлять передо мной тарелки и пиалы, наполненные корейскими закусками или, иногда как дань уважения, чем-то более европейским.

Ён А приехала в резервацию вслед за братом. На родине осталась большая семья, которую они должны были кормить. Особая зона сама по себе небезопасна, а для женщины она небезопасна вдвойне, но кореянку, казалось, это нисколько не беспокоило. Каждому здесь она стала матерью, дочерью, сестрой, и каждый был готов за нее перегрызть глотку. Да что там…если, не дай бог, что-то случится с Ён А, я первый возьмусь за оружие.

– Давно тебя не было видно. – Это спустился Джэджун.

В отличие от сестры, он говорил практически без акцента, только иногда вставляя в речь корейские слова. Но это скорее от желания их услышать, чем из-за того, что не может подобрать аналог на чужом языке. Кореец уселся напротив меня, лицо его на секунду заострилось и приобрело хищное выражение.

– Что у вас там происходит? – Его голос был обманчиво мягок и обволакивающ.

– Монаха убили. Я пришел сказать, чтобы вы были наготове.

– У Монаха был запад, мы же находимся на территории Фрэя. Чего нам опасаться?

– То, что сдерживал Монах, без него может хлынуть к нам.

Глаза Джэджуна стали похожи на две щели, заполненные тьмой. И он, и я знали, что, в первую очередь, речь идет о китайцах.

– У нас с Фрэем договоренность…

– Я знаю, поэтому и говорю: будьте настороже, не пропустите момент, чтобы мы успели вам вовремя помочь.

– Арассо. – Слово было очень похоже на «хорошо» и, судя по всему, в данном случае несло то же смысловое значение. – Кумао.

– О чем вы тут шепчетесь? – Ён А поставила передо мной дымящуюся кружку с кофе. – Что-то случилось?

– А-ни, кэнчана. Инк слишком сильно переживает за нас, нуним, – кореец развалился на стуле с видом полнейшей беспечности.

– Инк всегда слишком много переживает, поэтому так рано седеет. – Она потрепала меня по давно не стриженым волосам, а затем снова повернулась к брату. – Я тебе уже говорила, не носить эти шмотки, они пугают людей. Ты похож на военного!

Джэджун осмотрел свою милитаристскую одежду цвета хаки, снабженную множеством металлических заклепок и кожаных ремешков.

– Аджума, вы ничего не понимаете в молодежной моде. – Ухмылка была дерзкой.

– Какая я тебе аджума! – Ён А подхватила полотенце со спинки стула и с размаху опустила его на насмешника. – Где ты тут увидел аджуму?!!

– Все-все, прости! Я только пошутил!

– Нага! – Глаза кореянки метали молнии, указательный палец указывал на дверь. – Палли! Нага!

– Нууунааа, – жалобно протянул Джэджун, понимая, что теперь рискует остаться без завтрака.

Звонок Фрэя застал меня как раз на выходе из переулка. Странно для него не спать в такую рань, обычно его день начинается ближе к вечеру. Еще страннее было то, что он попросил встретиться около здания заброшенной школы.

Фрэй бродил по обломкам стен левого, полностью разрушенного крыла, ловко прыгая с одного кирпича на другой, словно ребенок, который по недосмотру родителей попал на стройку. Длинный красный хвост змеился за ним, как китайская лента. В нескольких шагах бесстрастной глыбой стоял Манос – грек был погружен в себя, но это не значит, что он не следил за малейшими изменениями окружающей обстановки. Ну что ж, по крайней мере у друга хватает благоразумия, чтобы не ходить по резервации без силовиков.

Увидев меня, он махнул рукой. Я с трудом отодвинул скрипящую створку калитки. И что ему здесь понадобилось?

– Что ты об этом думаешь? – Фрэй спрыгнул с очередного высокого обломка, приземлившись на ноги мягко, словно кот, и развел руками.

– О чем, об этом? – Я оглянулся вокруг.

– Я собираюсь восстановить школу. – Он сверкнул глазами, словно только что посвятил меня в план по завоеванию мира.

– Зачем?

– А затем, что пятая часть резервации неграмотна, а половина из тех, кто грамотен, не окончила и девяти классов. Я и о тебе тоже это говорю. – Его палец уперся мне в грудь.

– Им не нужно образование здесь.

– Ошибаешься. Нужно, если хотят жить по-человечески. Корейские мобильники – это только первая ласточка. Более крупным птицам, которые могут прилететь за ней, понадобится и более подготовленная рабочая сила. – Фрэй щелкнул меня по лбу и я вздрогнул от неожиданности – так загипнотизировали меня его слова.

– Сейчас не самое подходящее время для этого.

– А когда будет подходящее? Ты вообще помнишь, чтобы в резервации было подходящее время для чего-то?

– На меня вчера напали.

– Кто? Из западной?

– Не знаю. Не думаю. Их было двое, как и тогда перед «Буддой», все в черном.

Фрэй задумался.

– Ты переезжаешь ко мне, – сказал он наконец голосом не терпящим возражений. – Я пошлю кого-нибудь за твоими вещами. И ты займешься школой.

Неожиданный поворот событий заставил меня проглотить возражения по поводу переезда.

– Фрэй!

– Я так решил.

Он развернулся, подал Маносу сигнал рукой и вышел с территории школы.

Я остался наедине с полуразрушенным зданием, которое пялило на меня провалы окон, и будто беззвучно кричало проемом снятой с петель двустворчатой двери над еще не рассыпавшимся крыльцом.

Есть ли во всем этом смысл? Даже если мы восстановим здание (а я уверен, Фрэй не останется в стороне и надавит на коменданта резервации), кто будет здесь учить? И кто учиться? Я не понимал его, а он не стремился ничего объяснять – просто, как опытный машинист, дергал за нужные рычаги, чтобы состав двигался вперед. Я был рычагом. Одним из сотни.

Сейчас я не нуждаюсь в деньгах – «Плутоник» приносит мне их больше, чем достаточно. Но, смешное дело, при всем при этом у меня есть подработка на материке. Ну как подработка, скорее даже хобби, чем работа. Деньги за нее капают мне на счет, но я никогда не проверял, сколько их там. Если хозяин однажды решит вообще мне не платить, боюсь, что я этого даже не замечу. Фрэй шутит, что меня потянуло на благотворительность, а на самом деле мне просто нечем себя занять, некуда деть так внезапно образовавшуюся свободу.

Итак, несколько раз в неделю я работаю в небольшой букинистической лавке с чудаковатым хозяино недалеко от резервации. Подозреваю, что он, как и я, не держал ее ради денег, ему нравилась сама идея и атмосфера места. Прибыль магазина была мизерной и, сомневаюсь, что она хотя бы покрывала расходы на его содержание. Но иногда он выручал значительные суммы, перепродавая редкие коллекционные издания. Собственно, именно из-за частых отлучек, связанных с охотой на эти самые издания, ему и понадобился работник в магазине.

Помимо всего прочего хозяин был членом молодого, но уже изрядно нашумевшего движения за свободу и равенство, которое, в том числе, выступало против содержания людей в резервациях. ДзСРовцы были изобретательны в своих выступлениях и акциях, но пока их голос тонул в потоке негативной информации о бесчинствующих преступных группировках в резервации, которую СМИ выливали на головы обывателей. К счастью, деятельность членов движения не ограничивалась пышными речами: они кормили бомжей на набережной, устраивали публичные чтения, медицинские осмотры и санитарные профилактики, а самые отчаянные брали обитателей резервации к себе на работу.

Вот так я и оказался в этом магазине.

Хотите сказать, что я отнял кусок хлеба у какого-то голодного бродяги? Вряд ли. Хозяин магазинчика не желал видеть за прилавком невежду, ни разу в жизни не державшего в руках книги, а собеседование на должность могло бы поспорить в сложности с экзаменом по литературе при поступлении в колледж. В общем, работайте, господа из резервации, ни в чем себе не отказывайте. Может, не так уж и нелепа идея Фрэя со школой?

В лавке чаще всего было тихо. Редкие посетители больше рассматривали книги и ничего не покупали. Иногда заходили старики или типы с бегающими глазами и предлагали купить у них «редкую» или «старую» книжку. Я уже достаточно смыслил в этом деле, чтобы решить, что брать, а что нет, хотя по первости мне частенько влетало от хозяина за то, что я скупал неликвид.

Иногда могло пройти полдня, прежде чем зазвонит колокольчик над дверью или даже просто кто-то пройдет мимо темных, будто закопченных временем, окон. На такие случаи в углу стоял старый диван – выцветший монстр неопределенного цвета, на котором, тем не менее, было вполне комфортно вздремнуть.

Здесь по-особенному пахло, по-особенному рассеивался и ложился свет, и время текло тоже как-то особенно: вроде бы обманчиво неспешно, но словно один миг. Часто мне казалось, что когда большие напольные часы в очередной раз пробьют пять, то в дверь деликатно постучат и в помещение войдет настоящая английская экономка, чтобы предложить мне традиционного чаю.

А если я работал по средам, то весь день проводил в ожидании одного покупателя. Хотя она чаще не приходила, чем приходила…

Вечером я первым делом решил зайти в свою квартиру, чтобы проверить, может быть, оттуда еще не успели вынести все вещи по указке Фрэя. Несмотря на последние события жить в общем доме не хотелось.

Уже перед самой дверью меня посетило неприятное предчувствие – наверняка, сейчас наткнусь на полупустое пространство.

Я повернул ключ в замке и вошел – дверь как-то странно щелкнула. Никогда не замечал за ней такого. Может быть, просел проем? Все вещи были на своих местах, и в то же время меня не покидало ощущение, что совсем недавно здесь кто-то был.

Я прошел из комнаты в кухню, попутно набирая номер Фрэя.

– Ты присылал ко мне кого-нибудь?

– Только что сказал Пузику, но он не успел бы добраться. Инк, у тебя все в порядке? – великий просветитель забеспокоился.

– Пока не знаю. Потом перезвоню.

Я кружил по квартире, не понимая, что со мной. Затем заставил себя остановиться, глубоко вдохнуть и выдохнуть, замереть.

Либо у меня галлюцинации, либо слышны слабые частые щелчки, как тиканье часов, только быстрее – не секунды.

Я бросился к выходу, из-за волнения едва совладал с замком, распахнул железную дверь и тут же столкнулся с кем-то на входе, от неожиданности, даже не успев вовремя перейти в боевую стойку.

На меня таращились круглые от испуга глаза вчерашних знакомых.

– А мы тебе пирожков принесли, – пролепетала Додо неуверенно.

– Быстро вниз! Шевелитесь! – Я с трудом вытолкнул обеих девиц на улицу.

Как раз в этот момент наверху рвануло. Посыпались стекла с остатками жалюзи, и из моего окна повалил сизый дым.

– Вот и угостили человека пирожками, – мрачно резюмировала Рыба.

Глава 6. Ловля мальков

После того случая с коробкой Фрэй если и предлагал мне что-то доставить, то это было нечто невинное, вроде определенной марки сигарет, не продававшейся в резервации, и столь же малооплачиваемое.

Я потихоньку начинал узнавать своих соседей по общежитию и товарищей по несчастью. Поначалу они меня не очень интересовали, и я скорее стремился закрыться от них и их эмоций, но все равно довольно быстро обрывки информации сложились в целую картину. Что-то они рассказывали сами, а то, чего не хотели рассказывать, я видел во внезапных вспышках видений. Чаще всего это были эмоционально-яркие, но очень негативные события.

Жаба был евреем по национальности, впрочем, его внешность с самого начала не оставляла в этом сомнений. На самом деле его звали Иосиф. Очень застенчивый, очень робкий, он постоянно пытался спрятаться от всего за нашими спинами. Даже за моей, хоть я тоже не бог весть какой смельчак и доставал ему в ту пору едва ли до плеча. Вопреки убеждению, что родственники быстро забывают оказавшихся в особой зоне, каждую неделю на пропускном пункте появлялась полная женщина с корзиной еды – мать Иосифа. Она всегда плакала, но никогда не заходила в саму резервацию: некоторые стереотипы так легко не разбивались. Именно из-за ее корзин Жаба получил свое прозвище. Не то чтобы он не делился каждый раз с нами, но, по мнению Го, делился недостаточно охотно.

Спросите, за что попал в резервации тихий еврейский мальчик? Пожалуй, пока что этот рассказ я оставлю при себе, тем более что ответ на этот вопрос я тоже узнал далеко не сразу. Зато эффектно – с этим не поспоришь.

Взамен лучше расскажу, за что в резервацию попал Го. У него был довольно редкий дар, можно сказать, идущий в ногу со временем. Ему подчинялась техника. Я не знал, как он это делает, да и он сам толком не понимал. Он мог починить часы одним прикосновением или точно так же завести машину без ключа, заставить автомат выдать банку газировки без денег. К несчастью (или к счастью) в резервации практически не было машин, не говоря уж о торговых автоматах. При должном обучении Го мог бы стать страшным оружием, и господа из Комиссии по угрожающим здоровью нации отклонениям, ни за что не упекли бы его в резервацию, если бы не одно но… При первой же встрече Го набил морду инспектору.

Я каждый раз невольно улыбаюсь, представляя эту картину – улыбка получается нехорошая. Может, мне тоже стоило подраться с Николаем? Хоть боевого духа во мне нет ни капли, но, да, это принесло бы мне огромное моральное удовлетворение.

В общем, комиссия просто побоялась связываться с Го – малолетний правонарушитель, в свои шестнадцать уже покрытый татуировками с ног до головы, главарь подростковой мотоциклетной банды, вспыльчивый и агрессивный – он мог создать больше проблем, чем принести пользы. Весы качнулись не в ту сторону.

Из родственников на материке у Го остался только пьяница-отец. Однажды я видел его на пропускном пункте. Он едва держался на ногах, и, судя по всему, язык у него заплетался точно также, как и конечности. Он не замечал, что сын, к которому он пришел по пьяному угару, стоит напротив бледный, как мел, и едва себя сдерживает. В тот единственный раз Го сунул старику в карман свои последние деньги и чить ли не силой вытолкнул его с территории.

Может быть, никто не замечал этого за его привычкой материться как сапожник, задевать и подначивать каждого, чуть что, кидаться на людей с кулаками, но он стыдился, стыдился самого себя. Потому что очень отчетливо понимал, как сильно отличается от нас – детей, выросших в тепличных условиях. Даже я, детдомовец, не представлял себе, что такое улица, даже я получил хоть какое-то образование, что уж говорить о Жабе, и тем более о Фрэе – золотом мальчике.

Отец Фрэя был видным политиком, главой партии, несколько раз участвовал в президентских выборах, но все как-то не срасталось. Мать – светская львица с какими-то аристократическими корнями, которые уходили так глубоко, что к ней постоянно обращались исторические музеи с просьбой выкупить что-нибудь из семейных реликвий. И Фрэй, предпочитающий урокам игры на рояле ударную установку, вставивший несколько серег в ухо и, бог весть, куда еще, не вылезающий из тяжелых армейских ботинок, вместо того чтобы носить дизайнерскую обувь. Обычная необычная семья.

Ничего странного во Фрэе не было, разве что чуть более развитая реакция, да гипнотизирующие глаза, так завораживающе преломляющие свет, что, казалось, светятся изнутри, как хрусталь под лампой. Не было ничего странного до тех пор, пока папаша Фрэя не перешел дорогу не в том месте и не тому человеку. Его припугнули – он не поверил. И тогда на подростка обратили внимание: внешне никаких отклонений выявить не удалось, но глаза, как косвенный признак «сбоя в цепочке», говорили о том, что есть что искать. Кровь Фрэя отправили на анализ ДНК, который дал положительные результат – латентные способности. Они могли никогда не проявиться, могли быть совершенно безобидными, но они существовали. Силы, раскручивавшие государственную машину, не пожелали ее остановить – им нужно было вывести из игры нежелательную фигуру.

Фрэя определили в резервацию на самый строгий режим, хотя в данной ситуации он вполне мог получить право выходить на материк точно также, как и я. Отца Фрэя сначала вежливо и ненавязчиво оттеснили с поста главы партии, а потом и вовсе «попросили» выйти из нее: человек, сын которого находится в резервации, не должен портить лицо всему движению.

Мать Фрэя сначала навещала его, потом стала появляться все реже, пока не пропала. Фрэй говорил, что это наверняка произошло под влиянием отца, что они не хотят иметь ничего общего с ним.

Я сказал, что этого быть не может.

– Знаешь, еще в детском саду, – ответил мне он, – нас всей группой возили в зоопарк. Там я впервые увидел пингвинов. Они были такие неуклюжие на земле в своих фраках, переваливались с лапы на лапу, скользили на животе, но стоило им нырнуть в воду, как начинали двигаться с такой быстротой, что я был в восторге. Когда мы вернулись домой, я заявил матери, что, когда вырасту, хочу стать пингвином. Она долго смеялась, а затем как хорошую шутку рассказала в присутствии гостей и отца на одном из своих вечеров. Ты бы видел, как заходили его желваки и побагровела шея! При гостях он сдержался, но позже вечером так орал на нас с матерью, что посуда звенела в буфете. Мы что, хотели выставить его дураком? Разве его сын идиот, чтобы мечтать стать пингвином? Она плохо занимается с ребенком! Он должен планировать карьеру юриста, адвоката или, на худой конец, врача. Отец тряс меня за плечи и орал в лицо «юристом, ты меня слышишь?!»

После этого рассказа Фрэй как-то неловко и невесело рассмеялся.

– Теперь он бы, наверно, предпочел, чтобы его сын стал пингвином, чем оказался в резервации. Такой удар по имиджу и карьере.

И все же отец провожал Фрэя до пропускного пункта, когда того переправляли в резервацию. Однажды я случайно подглядел эту сцену через эмоции друга. Мне до сих пор вспоминается последний взгляд этого человека: не хотелось бы ошибиться, но в нем пряталась вина, много вины.

Мы были очень разными и такими похожими. Когда мы собирались в одной комнате, не обходилось без потасовок и ругани. Го задирал всех и собенно цеплялся к Жабе – казалось, он едва переваривал этого тихоню. Иосиф сносил все стоически, но за столь мученические взгляды даже мне иногда хотелось его побить. Поведение Фрэя зависело от настроения, а настроение подростка имело необыкновенную амплитуду. Если он был не в духе, то сыпал язвительными фразами и умудрялся задеть любого, в другое время становился настолько приторно добрым, что от одного вида выворачивало наизнанку. Иногда же казался как будто бы пьяным: балагурил, шутил и все норовил поговорить за жизнь, но у меня создавалось впечатление, что это всего лишь игра на публику, и настоящего Фрэя мы никогда не видели, а, возможно, никогда и не увидим.

Я старался держаться в стороне от них, но это не очень получалось. Как-то само собой они втянули меня в свой круг: я ругался и дрался с Го, шпынял Жабу, дурачился и пререкался с Фрэем – но что бы между нами не происходило, если возникала внешняя угроза, мы разбирались с ней вместе. А угроз в общежитии, наполненном озлобленными подростками, было предостаточно.