Алексей Зайцев
Тени древних. Хроники тварей. Рассказы

Пролог – "О природе тварей, угрожающих роду человеческому"

Из архивов Ордена Света, документ для внутреннего пользования

Когда Создатель возводил барьеры между мирами, часть скверны Древних оказалась запечатана в нашем мире. Подобно яду, проникшему в чистые воды, эта скверна породила искажения в живой природе. Так появились твари, которых мы обязаны истреблять.

Не верьте тем, кто говорит, что эти создания – просто иная форма жизни. Они – искажение замысла Создателя, нарушение естественного порядка. Каждая тварь несет в себе частицу древнего зла, жажду человеческой плоти и крови.

Бескровники крадут годы жизни у невинных, оставляя иссохшие тела стариков там, где еще вчера были здоровые люди. Скрытни охотятся в наших городах, и лишь обглоданные кости говорят об их присутствии. Кровавые Охотники разрывают своих жертв, как дикие звери. А Пожиратели Разума оставляют после себя пустые оболочки некогда разумных людей.

Не дайте себя обмануть их человеческим обликом или способностью к речи. Они – хищники, и человек для них – всего лишь пища. Даже те из них, кто кажется безобидным, как Мглявики, – лишь притворяются, чтобы усыпить нашу бдительность.

Особо опасны некроманты-отступники, поднимающие мертвых. Их прислужники – мерзость, оскверняющая самою смерть, голодные твари, лишенные разума.

Наш долг перед Создателем – очистить мир от этой скверны. Каждая тварь должна быть уничтожена, каждое логово – сожжено, каждый след их существования – стерт.

"Ибо чистота – это свет, а свет разгоняет тьму", Верховный Инквизитор Ордена Света

Своя стая

Я всегда знал, что моя семья особенная. Просто не понимал, насколько.

В детском доме меня считали сложным подростком. Замкнутый, агрессивный, с ночными кошмарами. Никто не горел желанием брать такого. Но Марковы… Они пришли именно ко мне. Теперь я понимаю – они почуяли во мне что-то. Мою ярость, мой гнев. Качества, которые делали меня частью их стаи, даже когда я был просто человеком. Анна Сергеевна первая нашла ко мне подход. Она просто садилась рядом, когда я рисовал своих монстров. "Интересные существа," – говорила она, разглядывая моих чудовищ с оскаленными пастями. – "Расскажешь мне о них?" Я рассказывал. А она слушала. Без осуждения. Без страха. Теперь я понимаю – она видела в моих рисунках отражение собственной природы.

Когда тебя усыновляют в тринадцать, ты уже не ждёшь чуда. Но Марковы были другими. Анна Сергеевна – моя новая мама – никогда не давила. Просто была рядом, когда нужно. Отец – суровый Игорь Петрович – учил меня всему, что знал сам. А Лиза, их родная дочь, сразу приняла меня как брата. Идеальная семья. Почти.

У каждого из них был свой способ сделать меня частью семьи. Отец брал меня на охоту – обычную, с ружьём на дичь. Теперь я понимаю, что он учил меня не просто стрелять. Он учил меня выслеживать добычу, чувствовать её страх, понимать, когда пора нападать. Лиза помогала с домашними заданиями, и часто мы засиживались допоздна. В такие ночи я замечал, как странно блестят её глаза в темноте, но списывал это на игру света. Мама… Она научила меня главному – контролю. Когда я срывался в школе, она не ругала. "Гнев – это нормально," – говорила она. – "Главное – направить его в нужное русло." Я не знал тогда, что она говорит о голоде, который всегда с ними.

Были странности. Ночные отлучки всей семьёй. "Особая диета". Запертый подвал. Но кто я такой, чтобы задавать вопросы людям, давшим мне дом?

Всё изменилось в ту ночь, когда я забыл телефон в гараже. Спустился в час ночи, чтобы забрать. И услышал звуки из подвала. Крики. Нечеловеческое рычание. И голос отца, непривычно низкий, почти утробный: "Лиза, держи его! Анна, закрывай дверь!"

Я должен был уйти. Но ноги сами понесли меня к подвальной двери. Замок был не заперт – впервые на моей памяти. В ту ночь я впервые увидел их трансформацию полностью. Это было… завораживающе. Кости удлиняются с влажным хрустом. Мышцы перекатываются под кожей, которая становится плотнее, грубее. Челюсти выдвигаются вперёд, зубы удлиняются. Но глаза… Глаза остаются прежними. Человеческими. Разумными. Их жертва была убийцей. Я узнал его из новостей – маньяк, который три месяца терроризировал город. Полиция искала, но безуспешно. А они выследили. Я видел на стене в подвале карту с отметками. Фотографии. Заметки. Они не просто убивали – они охотились на тех, кто заслужил смерть.

То, что я увидел… Существа, похожие на людей, но другие. Массивнее. С удлинёнными челюстями. Оскаленные зубы, покрытые кровью. И среди них – знакомые черты. Глаза мамы. Улыбка Лизы. Широкие плечи отца.

Они заметили меня не сразу. А когда заметили – замерли. Тело на полу – я старался не смотреть – еще подёргивалось.

"Сынок," – голос мамы, искажённый жутким ртом, но всё ещё её. – "Мы хотели рассказать. Позже. Когда ты будешь готов."

Я бежал. Сам не помню, как оказался в своей комнате. Запер дверь. Трясущимися руками полез в интернет. "Существа питающиеся кровью". "Исчезновения людей". "Нераскрытые убийства". Форумы криптозоологов пестрели историями о существах, похожих на мою семью. "Кровавые Охотники" – так их называли. Якобы они появились в середине прошлого века. Некоторые считали их результатом экспериментов. Другие – древним видом, скрывавшимся веками. Большинство историй описывало их как безжалостных убийц. Но некоторые сообщения выбивались из общей картины. Свидетельства о том, как эти существа защищали людей от настоящих монстров – человеческих. Я проверял каждую жертву, о которой узнавал. Насильники. Убийцы. Торговцы людьми. Ни одного невинного. У них был кодекс, строгие правила охоты. "Только те, кто сам охотится на слабых," – говорил отец вечерами, не зная, что я уже понял их природу.

Утром они делали вид, что ничего не случилось. Обычный завтрак. Обычные разговоры. Только в глазах – настороженность. И печаль.

"Мы не убийцы," – сказала Лиза после школы. – "Мы охотимся только на преступников. Тот, вчера… Он убил трёх женщин. Полиция его не нашла. А мы нашли."

"Мы защищаем людей," – добавил отец вечером. – "По-своему."

Теперь я замечал знаки повсюду. Как мама принюхивается к людям в супермаркете. Как Лиза щурится на солнце. Как отец замирает, заслышав далёкий крик. Их движения – экономные, хищные. Их привычка держаться вместе в полнолуние. Их странный рацион – почти сырое мясо, много белка. Я должен был бояться. Наверное. Но вместо страха росло что-то другое. Понимание. Принятие. И… желание стать частью их охоты.

Каждый из них по-своему справлялся со своей природой. Мама преподавала в художественной школе. "Искусство помогает контролировать голод," – говорила она. – "Когда рисуешь жизнь, сложнее её отнимать." Отец работал в полиции. Идеальное прикрытие и способ находить правильные цели. "Система не всегда работает," – объяснял он. – "Иногда справедливость нужно брать в свои руки." Лиза изучала психологию в университете. "Забавно," – усмехалась она. – "Учусь понимать людей, чтобы лучше выбирать, кого из них съесть." Они научились жить среди людей. Заводили друзей. Ходили на барбекю к соседям. Помогали в благотворительных акциях. "Важно помнить, что мы защищаем этот мир, а не охотимся в нём," – повторяла мама.

Был случай, когда они отпустили добычу. Отец выследил человека, который избивал жену. Уже привёл его в подвал. Но тот плакал, умолял дать шанс. Обещал измениться. "Мы не судьи," – сказала тогда мама. – "Мы санитары. Убиваем только тех, кто уже не изменится." Они следили за ним месяц. Он действительно пытался измениться. Ходил к психологу. Бросил пить. "Видишь," – сказала Лиза. – "Иногда страх делает людей лучше."

Их род уходил корнями в далёкое прошлое. "Раньше нас было больше," – рассказывала мама. – "Целые кланы. Мы защищали деревни от бандитов, выслеживали убийц. Люди знали о нас. Оставляли подношения." "Потом появился Орден," – хмурился отец. – "И началась охота. На нас." "Почему вы взяли именно меня?" – спросил я однажды. Лиза улыбнулась: "Ты пах яростью. Силой. Желанием защищать. Ты был рождён для стаи."

Я почти поверил. Почти принял. А потом появились они. Люди в чёрном. С серебряными знаками на одежде. Орден Света – я узнал позже. Охотники на таких, как моя семья.

Они не просто следили. Я замечал их повсюду: человек с газетой в парке, новая учительница физкультуры, сантехник, вызванный соседями. Однажды утром почтовый ящик был полон фотографий – обугленные дома, обезображенные тела. На обороте каждой надпись: "Результат зачистки гнезда. Мурманск, 2024." "Ликвидация стаи. Новосибирск, 2023." "Не смотри," – Лиза выхватила фотографии. – "Орден любит такие игры. Запугивают, чтобы сломать." Мама рассказала мне о семье из Твери. "Таких же, как мы. Три поколения хранителей порядка. Они вычищали город от настоящих чудовищ. Орден уничтожил их всех. Даже детей." "Почему?" – спросил я. "Потому что для них нет полутонов," – ответил отец. – "Либо человек, либо чудовище. Они не хотят видеть, что иногда монстры защищают людей лучше, чем другие люди."

В тот день они взяли меня прямо после уроков. Два человека в штатском. Показали удостоверения – какая-то спецслужба. Привезли в офисное здание. Допрос вёл пожилой мужчина с добрыми глазами и шрамом через всю щеку. "Мы знаем, кто они," – начал он. – "И знаем, что ты не их родной сын. Они используют тебя как прикрытие. Или готовят на убой." Он выложил досье. Результаты наблюдений. Данные о других семьях охотников. "В Европе их почти не осталось," – продолжал он. – "В России выживают только самые хитрые. Твоя семья – одна из последних. Помоги нам, и мы обеспечим тебе новую жизнь. Настоящую семью." "Они и есть моя настоящая семья," – ответил я. "Они монстры." "А вы убиваете детей." Он замолчал. Потом кивнул: "Иногда чудовища носят форму Ордена. Но мы делаем то, что должны."

Они следили за домом неделю. Мама сказала собирать вещи. Отец говорил об убежище в горах. Лиза плакала ночью – я слышал.

"Ты ведь знаешь, кто они?" – спросил он. – "Они монстры. Убийцы. Мы можем защитить тебя. Дать новую жизнь. Настоящую семью."

Я смотрел в его добрые глаза и видел маму, обнимающую меня после кошмаров. Отца, учащего меня чинить машину. Лизу, прикрывающую меня перед учителями.

"Вы ошиблись," – сказал я. – "Я не знаю, о чём вы."

Вечером мы уехали. Навсегда.

Да, моя семья охотится. Да, они убивают. Но они выбирают тех, кто заслужил. И они любят меня – действительно любят – несмотря на то, что я всего лишь человек.

Возможно, настоящие монстры – не те, у кого клыки и когти. А те, кто судит, не пытаясь понять.

Я сделал свой выбор. И если для защиты семьи придётся стать одним из них – я готов.

Сделка с бездной

ГЛАВА 1: ТЕНИ ПРОШЛОГО

"Гнилой дождь барабанил по подоконнику, и в его стуке мне чудился чей-то голос. Шёпот. Далекий, тихий, но неотступный. Но, может, это просто похмелье."

Я сидел в захламленной комнатушке, которую по недоразумению называл своим рабочим кабинетом, наблюдая за тем, как мутный свет уличного фонаря дробился сквозь дождевые капли на грязном стекле. Влага собиралась в причудливые узоры, и мне мерещились в них лица – искаженные, безмолвно кричащие. Наверное, это было действие сорокаградусного лекарства от бессонницы, которое я методично заливал в себя уже третий час. Старая добрая анестезия для ран, которые не заживают, и мыслей, от которых невозможно избавиться.

Вокруг меня громоздились стопки газет с моими статьями, которые никто не читал, черновики репортажей, которые никого не волновали, и фотографии, от которых любой нормальный человек отвел бы взгляд. Двадцать лет журналистики превратили меня в коллекционера чужих несчастий. Я собирал их, как другие собирают марки или монеты, и хранил под замком своего черепа.

Воздух в комнате был густым от табачного дыма, пропитавшего обивку старого кресла, и того особенного запаха, который бывает только в местах, где слишком много времени проводят наедине с собственными демонами. Запах одиночества, если хотите. Пепельница на столе напоминала крошечное кладбище – десятки окурков, погребенных под собственным пеплом. Рядом лежала стопка смятых документов – статьи, которые я должен был сдать главному редактору неделю назад. Или месяц? Я потерял счет дням.

Где-то за окном ветер завывал, как потерянная душа, застрявшая между мирами. Мое внимание привлек особенно резкий его порыв, и в этот момент она возникла в дверях. Я не слышал, как она вошла. Не слышал шагов на скрипучей лестнице. Не слышал, как поворачивалась дверная ручка. Она просто появилась, словно соткалась из темноты и дождя.

Высокая, болезненно-худая женщина в длинном сером пальто, которое, казалось, высасывало последние крупицы цвета из и без того тусклой комнаты. Ее лицо обладало странным, беспокоящим качеством – как картина, в которой художник едва заметно исказил перспективу. На первый взгляд все правильно, но чем дольше смотришь, тем сильнее ощущение, что что-то фундаментально неверно. Ее глаза были слишком глубоко посажены, словно наблюдали за миром из бездонных колодцев, а кожа имела нездоровый оттенок старой слоновой кости.

– Вы журналист? – спросил голос, который казался одновременно ледяным и ломким, как тонкий лед над бездонной пропастью.

Я поднял взгляд, с трудом фокусируясь на ее фигуре.

– По крайней мере, так написано на визитных карточках, которые я больше никому не раздаю, – ответил я, махнув рукой в сторону стола, где под слоем пыли и бумаг была погребена небольшая стопка карточек с моим именем. – Хотя, если честно, я сейчас веду расследование собственного дна.

Я показал на бутылку. Она не улыбнулась. Я не был уверен, что это лицо вообще способно на мимику.

– Меня зовут Эвелина Харитонова, – произнесла она тем же безжизненным тоном. – Мне нужна ваша помощь.

– Все так говорят, – я потер виски, пытаясь прогнать вязкий туман, заполнивший мою голову. – А потом оказывается, что я – последний человек на земле, способный кому-то помочь.

Что-то в её взгляде заставило меня выпрямиться в кресле. Что-то первобытное, инстинктивное – как у животного, почуявшего запах хищника.

– В чём дело? – спросил я, внезапно обретая трезвость.

Она смотрела на меня так, будто оценивала – достоин ли я того, что она собиралась сказать. Её взгляд словно проникал сквозь плоть, изучая темные углы моей души. Наконец, она заговорила:

– Вы когда-нибудь встречали мёртвых?

Я усмехнулся, пытаясь отогнать внезапный холод, пробежавший по позвоночнику:

– Каждый раз, когда смотрю в зеркало.

В древних глазах на молодом лице не мелькнуло даже тени понимания.

– Мой муж умер год назад, – произнесла она с такой обыденностью, словно говорила о погоде. – Я похоронила его. Видела, как закрывали гроб. Наблюдала, как земля поглощает его последнее пристанище. Слышала, как комья глины стучат по крышке. Он мёртв. Он абсолютно, непоправимо, окончательно мёртв.

– Сочувствую, – пробормотал я, внезапно ощутив потребность выпить еще.

– Три дня назад он вернулся.

Её слова повисли в воздухе, словно обретя физическую форму. Я медленно налил себе еще, но стакан остался нетронутым. В этот момент за окном вспыхнула молния, и на долю секунды комната озарилась призрачным светом. Тени исказились, растянулись по стенам, как чудовищные конечности невидимых существ.

– Это… в каком смысле? – спросил я, когда раскат грома, последовавший за вспышкой, растворился в ночи.

– В прямом. Он вернулся домой. Стоял на пороге, как будто ничего не случилось. Сказал: "Привет, дорогая". Голос его был точно таким же. Походка. Запах. Родинка над верхней губой. Шрам на левой руке от аварии десятилетней давности. Всё… всё соответствует.

Я сглотнул, ощущая, как пересохло в горле.

– Вам не приходило в голову, что кто-то играет с вами? Двойник, родственник, о котором вы не знали?

– Конечно, приходило, – в её голосе проступили нотки раздражения, первые признаки эмоций, которые я услышал. – Я не сумасшедшая, мистер журналист. Я думала, что это розыгрыш. Думала, что схожу с ума. Я проверила все документы. Медицинские записи. Вызвала нашего семейного врача, который знал Ричарда двадцать лет. Отпечатки пальцев. ДНК. Всё… совпадает. До мельчайших деталей. Это он.

– Но? – я подался вперед, чувствуя, как мой профессиональный инстинкт пробуждается после долгой спячки.

Она сглотнула, и в тусклом свете настольной лампы я увидел, как по её шее скользнула капля пота, хотя в комнате было холодно.

– Но это не он, – её голос упал до шепота. – То, что вернулось… оно носит его кожу, его голос, его воспоминания. Но внутри… внутри что-то другое. Что-то чуждое. Что-то… голодное.

Последнее слово она произнесла с таким ужасом, что мне показалось, будто температура в комнате упала на несколько градусов.

– Чем докажете? – спросил я, пытаясь сохранить рациональность, хотя что-то глубоко внутри уже верило ей.

Она потянулась к сумке цвета застарелой крови и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Положила на стол между нами, как барьер между двумя мирами. Я развернул его. Бумага казалась неестественно холодной.

– Это свидетельство о смерти, – сказал я, скользя взглядом по официальным печатям.

– Именно.

Я пролистал взглядом текст. Всё было предельно официально: дата, место смерти, подпись врача, результаты вскрытия. Человек по имени Ричард Харитонов скончался от острой сердечной недостаточности ровно год назад. Тело было кремировано. Прах развеян над озером, как он и хотел.

Я поднял глаза, встречаясь с её неподвижным взглядом.

– Где он сейчас?

– Дома, – её голос дрогнул. – Спит в нашей постели. Ест нашу пищу. Смотрит нашими глазами на наши фотографии. Улыбается нашими воспоминаниями.

– А вы?

– Я съехала. Сказала, что мне нужно проветрить голову. Не могу там находиться. Не могу спать, зная, что оно дышит рядом, притворяясь человеком.

Я вернул свидетельство, чувствуя необъяснимое отвращение к бумаге, словно она была заражена чем-то невидимым.

– Что вы от меня хотите?

– Я хочу знать, кто это. Что это. Я хочу, чтобы вы раскопали правду. Вы – журналист. Вы умеете искать истину среди лжи.

Я горько усмехнулся.

– Если это правда, что вы говорите, то мы имеем дело не с обычной ложью, миссис Харитонова.

Я задумался, глядя на танец теней на стене.

– Если это розыгрыш, то он довольно жестокий. Если мошенничество – значит, кому-то очень нужны ваши деньги. Но если ни то, ни другое…

Я не стал заканчивать фразу. Некоторые мысли лучше не облекать в слова, особенно в ночи, подобные этой, когда грань между возможным и невозможным кажется опасно тонкой.

Она кивнула, понимая недосказанное.

– Я заплачу вам. Сколько скажете. Больше, чем вы можете попросить.

Я покачал головой.

– Не в деньгах дело.

Хотя, конечно, в деньгах. Всегда в деньгах. Редакция не платила мне уже три месяца, и аренда этой дыры висела на волоске. Но что-то в её взгляде, в этой истории, в самом воздухе, сгустившемся вокруг нас, подсказывало мне, что дело не только в этом. Что я стою на пороге чего-то большего, чем очередной журналистский материал. Чего-то, что может сломать не только карьеру, но и рассудок.

Я взял сигарету, прикурил, наблюдая, как дым извивается в полутьме, складываясь в узоры, похожие на древние, забытые символы.

– Хорошо, – сказал я, выдыхая облако дыма, которое на мгновение приняло форму, напоминающую человеческое лицо с широко раскрытым ртом. – Давайте посмотрим на вашего мертвеца.

Её губы дрогнули, но она промолчала. В её глазах промелькнуло что-то – то ли благодарность, то ли сожаление. Как будто она только что подписала мой смертный приговор.

Когда мы вышли на улицу, дождь закончился, но воздух был тяжелым, насыщенным влагой и электричеством. Луна пробивалась сквозь разрывы в облаках, заливая улицы мертвенно-бледным светом. Лужи на тротуаре казались провалами в иную реальность, а тени от деревьев тянулись к нам, словно жадные пальцы утопленников.

Город дышал вокруг нас – но не как живой организм, а как что-то древнее, пробудившееся от долгого сна, голодное и любопытное. В воздухе висел запах сырости, гнили и чего-то еще… чего-то неправильного. Запах нарушенного порядка вещей. Запах открытой могилы.

И где-то в глубине сознания, в том месте, где рациональность уступает древним инстинктам, я понимал, что переступаю невидимую черту. Что следующий шаг приведет меня туда, откуда нет возврата.

Но я все равно сделал его.

ГЛАВА 2: ПРИЗРАК В ДОМЕ

"Я видел много странных вещей за свою жизнь. Пьяных призраков в ночных клубах. Живых мертвецов в государственных кабинетах. Людей, у которых внутри уже давно ничего не осталось. Но я никогда не видел, чтобы покойник открыл мне дверь и сказал: «Добрый вечер»."

Мы стояли перед старым кирпичным домом на улице, где фонари давали больше тьмы, чем света. Воздух был неподвижен, как в склепе, и в этой неестественной тишине я слышал, как бьется сердце Эвелины – частое, испуганное. Или это было мое собственное? Дом возвышался над нами – не особняк из готических романов, но и не обычная панельная многоэтажка – двухэтажный дом сталинской постройки, с облупившейся штукатуркой и покосившимся крыльцом. Каждая трещина на его фасаде напоминала морщину на лице старика, хранящего ужасные секреты. Типичный кусок прошлого, застрявший среди новостроек, как гнилой зуб в ряду здоровых.

Окна дома смотрели на нас, как пустые глазницы черепа. В одном горел свет – тусклый и желтый, словно гноящийся глаз больного животного. Дом, казалось, наблюдал за нами, оценивал, решал, достойны ли мы войти.

– Он там? – спросил я, и мой голос прозвучал чужим, словно принадлежал кому-то другому.

Эвелина кивнула. Ее лицо в лунном свете казалось восковой маской.

– Он выходит?

– Нет, – её голос был едва слышен. – Только если я зову.

– Кто-нибудь ещё его видел?

– Соседи, наверное. Но я с ними не общаюсь, – она сглотнула. – Они избегают меня. Избегают дом. Как будто что-то чувствуют.

Я снова посмотрел на окна. Тени за занавеской двигались, складываясь в узоры, которые напоминали древние символы забытых культов. Впрочем, возможно, это был всего лишь эффект усталости и страха, искажающий восприятие.

– Готова? – спросил я, едва удерживаясь от желания повернуться и уйти.

Она медленно кивнула, но её глаза говорили об обратном. Они были широко раскрыты, как у человека, который смотрит в бездну, зная, что бездна смотрит в ответ.

Я поднялся по ступеням. Каждая скрипела под моим весом, будто стонала от боли. Дерево, из которого было сделано крыльцо, казалось слишком старым, слишком изношенным – как плоть, которая должна была давно истлеть.

Я постучал. Три удара. Глухие, в вязкой тишине, как удары молотка по крышке гроба.

Секунда. Другая. Время растянулось, словно густая смола.

Я уже собрался стучать ещё раз, когда дверь открылась – не скрипнув, не издав ни звука, как будто она состояла из чего-то невещественного, из материи снов или кошмаров.

На пороге стоял мужчина. Среднего роста, худощавый, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад, как у манекена в витрине дорогого магазина. На нём была домашняя рубашка и тёмные брюки – безупречно отглаженные, без единой складки. На первый взгляд, он выглядел совершенно обыкновенно.

Но обманчивое ощущение нормальности длилось лишь до того момента, пока он не посмотрел на меня.

Его глаза…

В них не было ничего явно неправильного – ни странного цвета, ни необычной формы. Но когда его взгляд встретился с моим, внутри что-то холодное шевельнулось, и я понял, в чем заключалась неправильность. В их глубине не было ничего человеческого. Не было никого дома. Как будто он смотрел на мир не просто глазами, а через них – нечто совершенно чуждое, наблюдающее за нами из-за человеческой маски.

– Добрый вечер, – сказал он. Голос был ровным, спокойным, лишенным всяких интонаций. Механическим, как у автоответчика.

– Добрый, – ответил я, и мой собственный голос показался мне слишком громким, слишком живым на контрасте с его.

За моей спиной Эвелина замерла, словно животное перед хищником.

– Можно войти? – я напрягся, чувствуя, как мышцы готовятся к бегству или атаке.

– Конечно, – сказал он, растягивая губы в улыбке, которая не касалась глаз. – Вы друг моей жены?

Я бросил взгляд на Эвелину через плечо, но она смотрела в землю, как молящийся в ожидании кары небесной.

– Можно и так сказать, – пробормотал я, чувствуя, как ложь оседает на языке вкусом гнили.

Он отступил вглубь дома, пропуская нас внутрь, и движения его были слишком точными, слишком выверенными – как у актера, тщательно репетировавшего каждый жест.

Внутри дом выглядел как обычная квартира пожилой интеллигентной пары: старый ковёр с выцветшим узором, книжные шкафы, заполненные томами с потрепанными корешками, деревянные кресла, протертые временем до блеска. В воздухе висел слабый запах табака и бумаги, с примесью чего-то еще – того неуловимого, но знакомого каждому запаха старости и увядания.

Всё было слишком… нормальным.

Слишком правильным.

Как декорация, выстроенная со скрупулезной точностью по воспоминаниям о том, что значит быть человеком.

– Садитесь, – предложил он, указывая на диван. Жест был плавным, но в то же время в нем чудилось что-то насекомоподобное – слишком много суставов, слишком неестественный угол сгиба.

Я сел, ощущая, как диван слегка прогибается подо мной. Эвелина осталась стоять, прислонившись к стене, словно искала опору в этом мире, начавшем расползаться по швам.

– Чаю? Кофе? – предложил хозяин дома, и я заметил, как его голова слегка наклонилась набок, словно он подслушивал ответ еще до того, как я произнес его.

– Нет, спасибо, – ответил я, подавляя дрожь при мысли о том, чтобы что-то съесть или выпить в этом доме. Слишком свежи были воспоминания о древних сказках, где принятие пищи в царстве мертвых навсегда привязывало душу к этому месту.

Он тоже сел. Движение было слишком… симметричным. Он скрестил пальцы на коленях – длинные, бледные пальцы, напоминавшие щупальца глубоководного существа. Посмотрел на меня немигающим взглядом.

– Вы кто? – спросил я, силой воли удерживая голос от дрожи.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от оскала черепа – растянутые губы, обнажающие слишком много зубов.

– Ричард Харитонов. Муж Эвелины.

– Вы умерли год назад, – сказал я, глядя прямо в его глаза, ища в них хоть какое-то отражение человеческого сознания.

– Да.

Я ждал продолжения, объяснения, оправдания. Он не продолжил, лишь смотрел на меня с тем же бессмысленным выражением лица, с каким мотылек рассматривает свет лампы перед тем, как броситься в него.

– Тогда почему вы здесь? – я почувствовал, как пот стекает по спине, холодный и липкий.

– Я вернулся, – ответил он так, словно это было самое естественное в мире. Простое, логичное объяснение. Как будто я спросил, почему ночью темно или почему вода мокрая.

– Как? – я подался вперед, чувствуя, как диван подо мной слегка просел, словно я сидел не на мебели, а на чем-то живом.

– Я не знаю, – ответил он, и впервые в его голосе мелькнуло что-то похожее на человеческую эмоцию – легкое недоумение, как у ребенка, которого спросили о сложном математическом уравнении. Но голос по-прежнему оставался спокойным. Чистым. Слишком чистым, словно пропущенным через звуковой фильтр, убирающий все живые шумы и несовершенства.

– Вы помните свою смерть? – я чувствовал, что приближаюсь к опасной грани, но не мог остановиться.

Он нахмурился, и на его лбу появились морщины – слишком глубокие, слишком правильные, как будто вырезанные ножом.

– Нет. Последнее, что я помню, – это как засыпаю. А потом… я здесь.

В его словах крылось что-то неуловимо зловещее. В пространстве между «засыпаю» и «я здесь» лежала пропасть, темная и бездонная. Что-то произошло в этой пропасти, что-то, о чем он либо не хотел, либо не мог говорить.

Он повернулся к Эвелине, и она вздрогнула, словно его взгляд был физически ощутимым прикосновением.

– Это всё было странно, конечно. Но я дома. И ты тоже должна быть дома, дорогая.

Я видел, как её руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. Она дрожала – мелкой, почти невидимой дрожью, как лист на ветру.

– Ты не мой муж, – прошептала она, и в её голосе звучало не столько обвинение, сколько молитва. Заклинание, призванное отогнать то, что сидело перед нами.

– Эвелина… – Он посмотрел на неё с выражением, которое должно было изображать печаль, но выглядело как маска, надетая на лицо существа, которое никогда не испытывало эмоций. – Я помню всё. Нашу свадьбу. Как мы ездили в Крым в девяностом. Как ты боялась плавать, а я учил тебя. Помню твой день рождения, когда ты чуть не подожгла шторы свечами. Помню всё.

Каждое воспоминание, которое он перечислял, казалось, висело в воздухе – почти осязаемое, почти видимое, словно картинка из старого диафильма. Но было в этих образах что-то неправильное – словно фотографии, на которых лица размыты или искажены.

– Нет, – её голос дрожал, но в нем появилась сила. Сила отчаяния. – Ты… ты путаешься в деталях. Я не боялась плавать. Это ты боялся.

Он моргнул – слишком медленно, слишком синхронно обоими глазами, как рептилия.

– Ты ошибаешься, – сказал он, и в его голосе проскользнула странная нота – не раздражение, не гнев, а что-то более примитивное. Голод.

Она покачала головой, отступая к двери, словно готовилась к бегству.

Я смотрел на него, пытаясь разгадать загадку, которую представляло собой это существо. Человек ли это? Или нечто, надевшее человеческую кожу, как костюм?

– В зеркало смотритесь? – спросил я, вспомнив старые сказки о том, что некоторые создания не отражаются в зеркалах.

Он повернулся ко мне. Движение было слишком резким, словно его шея не имела промежуточных положений.

– Конечно.

– И что видите?

Он усмехнулся, и на мгновение мне показалось, что его улыбка стала шире, чем позволяла анатомия человеческого лица.

– Себя.

– Могу я посмотреть ваше свидетельство о рождении? Паспорт? – я старался, чтобы мой голос звучал профессионально и отстраненно, но внутри меня нарастал иррациональный ужас.

– Они в спальне, – сказал он, и его взгляд на секунду стал более… фокусированным, словно он смотрел уже не на меня, а сквозьменя.

– Можно? – я уже жалел о своем вопросе, но отступать было поздно.

Он помедлил, затем кивнул с таким видом, словно предоставлял мне право самому решить свою судьбу.

Я встал. Прошёл в указанную дверь, чувствуя, как его взгляд сверлит мою спину, словно физическое прикосновение ледяных пальцев к позвоночнику.

Спальня была аккуратной, опрятной – слишкомаккуратной. Ни единой складки на покрывале кровати, ни пылинки на поверхностях, ни одной вещи не на своем месте. Это была не комната, в которой жили, а музейная экспозиция, имитация жилого пространства.

На тумбочке стояли фотографии – их свадьба, отпуск, ещё какие-то семейные моменты. Я наклонился, чтобы рассмотреть их внимательнее, и кровь застыла в моих жилах.

На каждом снимке Ричард улыбался точно одинаковой улыбкой. Не похожей, а идентичной— как будто одно и то же выражение лица было вклеено на разные фотографии. И еще кое-что: на некоторых снимках его глаза смотрели не в камеру, а словно в сторону, на что-то за пределами кадра. На что-то, чего не должно было быть там.

Я открыл шкаф, стараясь не выдать дрожь в руках.

Рубашки, пиджаки, стопки сложенного белья – всё было разложено с пугающей, нечеловеческой точностью, словно измеренное линейкой. Даже складки на одежде казались слишком правильными, словно они были не результатом естественного сгиба ткани, а чьей-то намеренной имитацией.

В нижнем ящике я нашёл документы, аккуратно сложенные в папку. Рука, которой я взял паспорт, дрожала, как у алкоголика в абстиненции.

Я открыл документ. Фотография. Имя. Всё в порядке.

Но когда я перевернул страницу…

Что-то изменилось.

Буквы.

Они были правильными, но в то же время… живыми. Они двигались, пульсировали, словно текст был написан не чернилами, а каким-то органическим веществом, живой тканью, которая дышала на странице. Они шевелились на грани зрения, складываясь в узоры и фигуры, которые никогда не должны были существовать в нашей реальности.

Я нахмурился, пытаясь сосредоточиться, пытаясь убедить себя, что это просто игра воображения, усталость или страх. Но чем дольше я смотрел, тем больше буквы расплывались, словно тая, словно превращаясь в крошечные рты, которые беззвучно произносили слова на языке, слишком древнем для человеческого понимания.

Я моргнул.

Текст был нормальным.

Обычные буквы, обычные штампы. Никакого движения. Никаких узоров.

Тогда я понял, что дышу слишком тяжело, слишком громко – как загнанное животное. И что в комнате слишком холодно, настолько, что мое дыхание превращалось в пар перед лицом.

В зеркале напротив я увидел свое отражение – бледное, с расширенными зрачками и выражением ужаса, которое я не мог скрыть.

Я закрыл паспорт и оглянулся.

У зеркала стоял Ричард.

Я не слышал, как он вошёл. Не слышал шагов, скрипа двери, ничего. Он просто появился, как будто материализовался из воздуха.

Он смотрел на себя в зеркало с выражением странного… любопытства? Как будто не узнавал собственное отражение. Или как будто видел в нем что-то, чего не видел я.

– Ну? – спросил я, и мой голос прозвучал слишком высоко, слишком напряженно.

Он повернулся ко мне, и в этом движении было что-то нечеловеческое – словно не мышцы и кости поворачивали его тело, а какой-то иной механизм, чуждый анатомии.

– Я же говорил, – произнес он, и его губы сложились в улыбку, которая не достигала глаз.

Я перевёл взгляд на зеркало, чтобы увидеть его отражение.

И тогда я понял, что было не так.

Его отражение двигалось с едва заметной задержкой. Крошечной, неуловимой для случайного взгляда – но я смотрел внимательно. Когда он поворачивал голову, отражение следовало за ним с микроскопической паузой, как эхо следует за звуком. Когда он моргал, его отражение закрывало глаза на долю секунды позже.

Как будто зеркало отражало не его, а кого-то, кто имитировал его движения. Или как будто между ним и его отражением лежала тонкая, но непреодолимая грань между двумя разными реальностями.

Я почувствовал, как по спине ползёт ледяной пот, и волосы на затылке становятся дыбом от первобытного, животного страха.

Я сунул паспорт в карман и быстро, почти бегом вернулся в гостиную, где Эвелина стояла в той же позе, застывшая, словно статуя.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я, не глядя на Ричарда, который появился в дверях спальни с той же сверхъестественной бесшумностью.

Эвелина тут же поднялась, как марионетка, которую дернули за нитки.

– Мы пойдём, – добавил я, уже направляясь к двери, не в силах провести в этом доме ни секунды дольше.

Ричард улыбнулся – широко, неестественно широко, обнажая слишком много зубов.

– Приходите ещё, – сказал он, и в его голосе мне послышалась странная нота: не приглашение, а обещание. Как будто он знал, что мы вернемся, хотим мы того или нет.

Я даже не ответил. Я схватил Эвелину за руку – холодную, как лед – и практически вытащил ее из дома, чувствуя, как паника нарастает в груди, грозя превратиться в крик.

Дверь закрылась за нами с тихим, почти нежным щелчком.

Мы стояли на улице. Ночной воздух, даже пропитанный выхлопными газами и городской грязью, казался невероятно чистым и живым после затхлой атмосферы дома.

Эвелина закрыла лицо руками, и её плечи задрожали – но не от рыданий. От беззвучного, истерического смеха.

– Вы видели? – спросила она, и в её голосе звучало странное облегчение. Облегчение человека, который наконец нашел подтверждение своему безумию.

– Да, – ответил я, доставая сигарету.

Я закурил. Дрожащими руками. Огонек зажигалки казался единственным теплым, живым пятном в холодной ночи. Дым наполнил легкие, и я почувствовал, как никотин начинает медленно успокаивать нервы.

– Что это? – спросила Эвелина, и её голос дрожал. – Что это за… существо?

Я покачал головой, выдыхая дым, который в холодном воздухе свивался в причудливые фигуры, похожие на древние руны или символы, не предназначенные для человеческих глаз.

– Не знаю, – ответил я честно. – Но мы это выясним.

Я бросил последний взгляд на дом. В окне спальни мелькнула тень – высокая, неподвижная фигура, слишком прямая, слишком неестественная. Она стояла там, наблюдая за нами, и я знал, что она будет наблюдать, даже когда мы уйдем. Даже когда мы попытаемся забыть.

И я знал, что дело только начинается. Что мы только слегка приоткрыли дверь в нечто гораздо более древнее, более ужасное, чем мы могли представить. Нечто, что могло разрушить саму ткань реальности, если позволить ему просочиться в наш мир.

Нечто, что уже начало свою работу.

ГЛАВА 3: СДЕЛКА С БЕЗДНОЙ

"Когда человек умирает, от него остаётся только тело. Остальное – память, мысли, чувства – уходит в никуда. Или, может, в какое-то другое место. Но если мёртвый возвращается… он что-то приносит с собой."

Я не спал.

Полночь давно миновала, а сон всё не приходил, скрываясь где-то в тех глубинах сознания, куда я боялся заглядывать. Стоило мне закрыть глаза, как в темноте начинали двигаться тени – не просто шевелиться или ползти, а именно двигаться, как будто я смотрел киноленту, смонтированную существами, чуждыми человеческому восприятию. Они перемещались рывками, словно кто-то вырезал кадры из реальности, оставляя лишь отрывистые фрагменты движения, не предназначенные для человеческих глаз.

В тишине ночи мой разум, лишённый отдыха, породил мысль, которая вытеснила все остальные.

Этот «Ричард» – он не человек.

Нет, внешне он, может, и был человеком. Возможно, он даже помнил, как быть человеком – говорил правильные слова, делал правильные жесты, улыбался, когда требовалось улыбаться. Но внутри него… зияла пустота. Или нечто гораздо более страшное – нечто, чего мне, простому журналисту Александру Найману, лучше не понимать, если я хочу сохранить рассудок.

Проблема была гораздо глубже, чем я изначально предполагал.

Если он вернулся, значит, кто-то его вернул. Кто-то знал как. Кто-то владел знаниями, которые не должны существовать в мире современной науки и разума.

А я знал, куда идти за ответами. К человеку, чьё имя всплыло в моих заметках, когда я начал копаться в странных историях этого города. К человеку, который, как шептались, знал слишком много о том, что лежит за гранью смерти.

Улица Металлистов, дом 17, возвышался над остальными зданиями района, как мрачный обелиск из прошлой эпохи. Старый доходный дом из потемневшего кирпича, в котором когда-то жили инженеры и их семьи. Теперь – заброшенные квартиры, сырые стены, пропитанные запахом плесени, и несколько жильцов, которым некуда больше идти. Или тех, кто предпочитает скрываться от мира, который уже не понимает.

Один из них – Эдвард Ларин.

Его я и искал.

Подъезд встретил меня гулким эхом шагов и запахом сырости, который, казалось, проникал под кожу. Потускневшие лампы на лестничных площадках едва разгоняли тьму, а некоторые и вовсе не работали, создавая карманы непроглядной темноты между этажами. В этих карманах, в самой их глубине, мне чудились медленные движения – то ли игра теней, то ли что-то более реальное, чем сама реальность.

Наконец я добрался до нужной двери. Облупившаяся краска, потемневшая латунная табличка с выцветшими буквами, которые невозможно было разобрать. Но я знал – это здесь.

Дверь была закрыта. Я постучал. Один раз. Второй. После третьего удара за ней послышались шаги – медленные, осторожные, словно человек на той стороне боялся разбудить что-то, дремлющее в глубине квартиры.

– Кто? – голос был хриплым, как будто его обладатель долго молчал.

– Журналист. Александр Найман.

– Не знаю такого, – в голосе появились нотки настороженности.

– А я знаю тебя, Эдвард.

Молчание. Тяжёлое, вязкое, как будто время застыло между нами.

Затем – щелчок замка. Сухой, как треск ломающейся кости.

Дверь открылась ровно на столько, чтобы я увидел половину лица. Мужчина лет пятидесяти, в старом потертом халате с пятнами неизвестного происхождения, с потухшей сигаретой, зажатой между потрескавшимися губами. Волосы – редкие, седые, всклокоченные. Бледный, с кругами под глазами такими тёмными, словно кто-то нарисовал их углём. Но – живой. По крайней мере, физически.

– Чего надо? – слова процедил сквозь зубы, не вынимая сигарету изо рта.

– Поговорить. О Ричарде Харитонове.

Его зрачки расширились так резко, что на мгновение показалось, будто глаза стали полностью чёрными. Он быстро оглянулся через плечо, словно услышал что-то внутри квартиры, затем снова посмотрел на меня. Потом на пустой подъезд за моей спиной.

– Входи, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Быстрее.

Квартира Ларина выглядела так, будто здесь давно не жили. Или, скорее, будто здесь жил человек, для которого понятие "жить" имело совсем иное значение, чем для большинства людей. Старый продавленный диван, заваленный книгами в потёртых обложках – многие на языках, которые я не узнавал. Пыльный деревянный стол, покрытый странными символами, вырезанными, казалось, ножом прямо в древесине. В углу, на полу, – нарисованный мелом символ, похожий на перевёрнутую букву «Ж», но с дополнительными линиями, которые складывались в нечто, чему я не мог подобрать название.

Запах здесь стоял тяжёлый – смесь табачного дыма, сырости и чего-то ещё… чего-то неестественного, словно запах разложения, но не физического, а духовного.

Я сел на шаткий стул, он – напротив, у окна, через мутные стёкла которого едва пробивался серый свет пасмурного дня.

– Знаешь Ричарда Харитонова? – спросил я напрямую, вынимая из кармана диктофон и включая запись.

Ларин вздрогнул так сильно, что халат соскользнул с его тощего плеча, обнажая бледную кожу, покрытую странными язвами, похожими на следы ожогов.

– Кто тебе сказал? – в его голосе слышался неприкрытый страх. – Откуда ты узнал про него? И про меня?

– Его жена. Эвелина. Она утверждает, что ты каким-то образом связан с его… возвращением.

Ларин резко встал, его колени хрустнули, как сухие ветки, и он, прихрамывая, пошёл к окну. Там он замер, его пальцы нервно барабанили по подоконнику, ритмично, словно отбивая какой-то известный только ему такт.

– Уходи, – пробормотал он, не оборачиваясь, его голос звучал глухо, словно из-под воды. – Уходи, пока ещё можешь.

– Нет.

– Я серьёзно, – он повернулся, и я заметил, что его глаза слезятся. – Ты не понимаешь, во что вмешиваешься. Это не для статей в твоей газете. Это не для человеческих глаз и ушей.

– Так объясни. Я здесь не ради сенсации.

Он посмотрел на меня. Долго. Его взгляд казался одновременно пустым и бесконечно глубоким, словно колодец, в который боишься заглянуть.

А потом тихо, едва слышно, произнёс:

– Он мёртв.

– Я знаю, – ответил я. – В том-то и дело.

– Нет. Ты не понял, – Ларин сделал шаг вперёд, его лицо исказилось, словно от физической боли. – Он. Мёртв. Понимаешь? МЁРТВ.

– Я только что с ним говорил. Вчера. В его доме.

– Это не он.

Я молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок, несмотря на духоту комнаты.

Ларин нервно выдохнул, вынул изо рта сигарету, посмотрел на неё, словно забыв, что она была там, и бросил в переполненную пепельницу на столе.

– Ты думаешь, мёртвых можно просто… вернуть? – он говорил медленно, будто объяснял что-то ребёнку. – Что это как будто открыть старый ящик и достать оттуда что-то забытое? Найти в архиве потерянную запись и воспроизвести её?

Я не ответил, но включил диктофон на запись. Что-то подсказывало мне, что это важно. Что это нужно сохранить.

– Это не он, – повторил Ларин, его голос стал ещё тише, словно он боялся, что стены могут услышать. – Это то, что пришло вместо него. То, что носит его лицо, как маску. Говорит его голосом, как умелый имитатор. Но внутри…

– Откуда? – перебил я его, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Откуда это… пришло?

Он медлил, его глаза беспокойно метались по комнате, словно он искал слежку. Или свидетелей.

– Есть… места, – наконец сказал он, голос дрожал. – За гранью. Между мирами. Между жизнью и смертью. Там, где время и пространство теряют смысл. В этих… промежутках… живут… вещи. Сущности. Древние, голодные сущности, которым нет имени на человеческих языках. Они ждут. Слушают. И если к ним обратиться… если знать правильные слова, правильные символы…

– Кто обратился? – я чувствовал, как пересыхает во рту.

Он опустил голову, плечи поникли, словно под тяжестью невидимого груза.

– Она.

Я не сразу понял, но потом меня словно пронзило током.

– Эвелина?

Он кивнул, его подбородок коснулся впалой груди.

– Она пришла ко мне несколько месяцев назад. В дождливую ночь, насквозь промокшая, но словно не замечающая этого. Говорила, что не может жить без него. Что каждую ночь видит его в кошмарах. Что слышит его голос. Плакала. Была готова на всё. На. Всё.

– И ты ей помог, – это не был вопрос.

– Я… я не хотел! – в его голосе была паника, настоящий животный страх. – Клянусь! Но она знала, что я раньше занимался этим. Знала, что у меня есть книги, знания. Что я изучал… то, что лежит за гранью. Она умоляла. И я…

Он провёл руками по лицу, и я заметил, что на его ладонях тоже были странные шрамы – идеально круглые, словно кто-то прожёг их сигаретой.

– Я дал ей текст. Старый ритуал. Из книги, которую я не должен был хранить. Я сказал, что это не сработает. Что это просто древние слова, суеверия. Что мёртвые не возвращаются, Александр. Они не должны возвращаться.

Он поднял голову, и в его глазах стоял ужас, чистый, первобытный ужас создания, столкнувшегося с чем-то, что находится за пределами понимания.

– Через месяц он вернулся. Просто пришёл домой. Как будто никогда и не умирал.

Я слушал, как в соседней комнате капает вода. Медленно, с интервалами, от которых кровь стыла в жилах. Кап. Кап. Кап. Как пульс умирающего.

– Как именно это работает? – спросил я, пытаясь держать голос ровным, профессиональным. Как будто я просто собирал информацию для статьи. Как будто всё это могло поместиться в газетную колонку.

– Я не знаю. Никто не знает, – Ларин потянулся за новой сигаретой, но пачка оказалась пустой. Его пальцы нервно смяли её. – Это древнее знание. Из времён, когда границы между мирами были тоньше. Когда люди верили в Тех, Кто Ждёт В Темноте.

– Но что-то ты всё-таки понял. Что-то ты знаешь.

Ларин сглотнул, кадык на его тощей шее дёрнулся, как пойманная в силок птица.

– Это не тот человек, которого она потеряла. Это… существо, которое носит его лицо, как театральную маску. Оно копирует память, голос, привычки. Но это не он. Это как… – он запнулся, подбирая слова, – как если бы ты взял фотографию человека и создал его идеальную копию. Внешне всё правильно, но внутри… пустота. Или что-то ещё более страшное.

– И что оно хочет? – мой диктофон продолжал запись, красный огонёк мигал в полумраке комнаты, как тревожный сигнал.

Ларин посмотрел на меня так, будто я задал самый глупый вопрос на свете. Его глаза расширились, и на секунду мне показалось, что в них отражается что-то, чего нет в комнате.

– Оно хочет жить. Оно хочет быть здесь. Оно хочет… чувствовать. Понимаешь? Эти… существа… они не живые, в нашем понимании. Они не мёртвые. Они – нечто иное. И они завидуют нам. Нашей способности чувствовать. Дышать. Любить. Бояться.

– А цена? – я вспомнил старую мудрость, которую вычитал в каком-то древнем фолианте во время работы над другой статьёй. – Должна быть цена. Всегда есть цена.

Он снова перевёл взгляд в сторону, на символ в углу комнаты. Тот будто пульсировал в тусклом свете.

– Он не просто так вернулся. Он… он питается.

– Чем? – я почувствовал, как холод пробирается под рубашку, несмотря на духоту комнаты.

Ларин закрыл глаза, словно не желая видеть реакцию на свои слова.

– Людьми.

Я почувствовал, как что-то тяжёлое, ледяное скользит по позвоночнику, от затылка до поясницы. Словно чья-то невидимая рука.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что рядом с ним людям становится хуже. Они слабеют. Они теряют память, частицы себя. Их сознание… пустеет. Высыхает, как колодец в засуху. Как будто что-то высасывает из них жизнь, но так медленно, так изощрённо, что они даже не замечают. Пока не становится слишком поздно.

Я вспомнил Эвелину.

Её бледность, почти прозрачную кожу с проступающими венами. Её нервозность, дрожащие руки. Её странные провалы в памяти, о которых она обмолвилась во время нашего разговора.

Она уже была его жертвой. Его первой жертвой. Женщина, которая так любила мужа, что готова была вернуть его из небытия, теперь медленно угасала, питая существо, носящее его лицо.

Ирония, от которой хотелось кричать.

Снаружи начался дождь. Его капли барабанили по карнизу, как пальцы нетерпеливого посетителя. Небо почернело, хотя до заката было ещё далеко.

– Как его остановить? – спросил я, поражаясь собственному спокойствию. Где-то глубоко внутри я знал, что должен бежать. Забыть об этой истории. Уничтожить запись. Никогда не возвращаться. Но другая часть меня – та часть, которая сделала меня журналистом – жаждала правды.

Ларин покачал головой, его движения были резкими, дёргаными, как у марионетки с запутанными нитями.

– Я не знаю. Я не уверен, что его вообще можно остановить.

– Но есть способ? Должен быть способ, – я наклонился вперёд, чувствуя, как скрипит стул подо мной.

– Может быть. В тех же текстах, откуда взят ритуал вызова, упоминается… обратный процесс. Отсылка. Но это опасно. Это… – он запнулся, словно пытаясь подобрать слова для того, что не поддаётся описанию, – это может открыть двери, которые должны оставаться закрытыми.

– Говори, – мой голос звучал хрипло, словно я не использовал его долгие годы.

Он открыл рот…

И тут лампочка над нами замигала. Раз. Другой. Третий. Медленные, гипнотические пульсации, от которых на стенах плясали тени, складываясь в узоры, которые не должны существовать в евклидовой геометрии.

Воздух в комнате изменился. Стал… плотнее. Тяжелее. Словно атмосфера уплотнилась до состояния жидкости, и каждый вдох требовал усилий.

Как будто что-то вошло внутрь. Что-то, чему здесь не место.

Ларин замер. Его глаза расширились до невозможности, став почти идеально круглыми, белки налились кровью.

– О, нет… – прошептал он, и в этом шёпоте был такой ужас, что мои внутренности словно покрылись инеем. – Он здесь. Он нашёл меня. Он…

Я потянулся к карману, где лежал складной нож – жалкая защита против… чего? Я сам не знал.

Но было поздно.

Воздух сгустился ещё больше, приобретая маслянистую консистенцию, и в углу комнаты, где был нарисован символ, словно из ниоткуда появилась фигура.

Ричард.

Только это был не тот ухоженный, вежливый человек, которого я видел в доме на окраине города. Не тот, кто улыбался и предлагал мне чай, обсуждая свою «счастливую» семейную жизнь.

Эта штука была выше. Тоньше. Её конечности казались слишком длинными, слишком гибкими, словно в них было больше суставов, чем положено человеку. Кожа – бледная до синевы, натянутая на череп, как пергамент. Волосы – редкие, безжизненные.

Но глаза… Глаза были хуже всего. Они были бездонными. Абсолютно чёрными, без белков, без зрачков. Как два провала в бесконечность. Как две чёрные дыры, поглощающие свет и надежду.

Ричард медленно поднял руку – слишком медленно, словно движение происходило под водой. Его пальцы были длиннее, чем я помнил. И, кажется, их было больше пяти.

Ларин вскрикнул, звук, полный такого первобытного ужаса, что мои волосы встали дыбом. И я увидел, как что-то невидимое, неосязаемое тянется от существа к человеку. Нечто, что можно было скорее почувствовать, чем увидеть. Как будто сама ткань реальности растягивалась между ними.

Ларин судорожно дёрнулся, выгнувшись дугой, его лицо исказилось в немом крике, глаза закатились, показывая только белки…

А потом он просто упал. Безвольно, как тряпичная кукла с обрезанными нитями.

Я не успел среагировать. Не успел даже моргнуть. Всё произошло за доли секунды.

Тварь медленно повернула голову и посмотрела на меня. Её движения были неестественными, словно она не до конца понимала, как работает человеческое тело.

Я вжал спину в стул, не в силах пошевелиться. Какая-то примитивная часть моего мозга, та, что сохранилась от древних предков, кричала: не двигайся. Хищник реагирует на движение.

И тогда она улыбнулась.

Господи, лучше бы она этого не делала. Потому что её рот открылся шире, чем должен открываться человеческий рот. Гораздо шире.

– Оставь это, – прошептала она голосом Ричарда, но с какими-то новыми обертонами, словно за его голосом скрывались другие, более древние голоса. – Оставь свои вопросы. Свои поиски.

Я не ответил. Не уверен, что вообще мог говорить в тот момент.

– Просто уйди, журналист. Уйди и забудь. Пока ещё можешь, – существо наклонило голову под невозможным углом. – Пока я позволяю.

А потом её не стало. Просто исчезла, словно кто-то стёр её из реальности одним движением невидимой руки. Только воздух в том месте, где она стояла, всё ещё шевелился, как будто от сильного жара.

Ларин лежал на полу, его глаза были открыты, но смотрели в пустоту. В абсолютную, непроглядную пустоту.

Я потряс его за плечо, чувствуя, как дрожат мои руки. Тело было тёплым, но… пустым. Как оболочка. Как сброшенная кожа змеи.

Ларина больше не существовало. То, что делало его человеком, то, что делало его им, было высосано, поглощено, уничтожено.

Я встал на дрожащих ногах. Мой диктофон всё ещё записывал. Красный огонёк мигал в темноте, как маяк.

И тогда я понял, что сделал первый шаг в ад. И что обратной дороги уже нет.

Потому что оно знало меня. Знало, кто я. И теперь… оно будет следить.

За окном завывал ветер, как будто сама природа скорбела о том, что случилось в этой комнате. О том, что теперь бродит по нашему миру, прикидываясь человеком.

И я был единственным, кто знал правду.

ГЛАВА 4: ГОЛОД МЁРТВЫХ

Иногда кто-то открывает её снова.""Смерть – это не конец. Иногда это просто дверь, которая закрылась не до конца.

Ларин больше не был Лариным.

Я повидал мёртвых людей за свои годы в журналистике. Видел их в моргах, где воздух стоял густой и холодный. Видел на местах преступлений, где их тела лежали, скрюченные в неестественных позах. Видел на войне, где смерть была обыденностью. Но это… это было нечто совершенно иное.

Он дышал перед мной. В этом не было сомнений. Его грудь поднималась и опускалась в призрачной имитации жизни. Его сердце, вероятно, всё ещё механически гнало кровь по венам. Но в его глазах зияла пустота столь глубокая, что казалось, будто смотришь в заброшенные колодцы, которые веками не знали дневного света.

Что-то исконное и древнее вынуло из него всё, что делало его человеком – душу, сознание, всю его суть – и оставило лишь пустую оболочку, безвольную марионетку с оборванными нитями.

Тишина в комнате давила на уши. В воздухе висел запах – едва уловимый, но отвратительный, как будто что-то начало разлагаться прямо здесь, хотя никакого видимого источника не было.

Я осторожно протянул руку и тронул его за плечо. Ткань рубашки была холодной, влажной, словно он долго стоял под моросящим дождём.

– Ларин?

Он не шевельнулся. Его взгляд оставался прикованным к какой-то невидимой точке.

– Эдвард, ты слышишь меня?

Долгое, мучительное мгновение ничего не происходило. Затем он моргнул. Медленно, мучительно медленно, как древнее существо, которое пытается вспомнить, как работает человеческое тело. Его веки опустились и поднялись с тяжестью погребальных плит.

– Он взял меня, – прошептал Ларин.

Его голос… Боже, этот голос. Он был пустым, мёртвым, как сквозняк в заброшенном доме, где никто не жил уже десятилетиями. Слова сочились из его уст, как холодная вода из треснувшей трубы.

– Забрал то, что было моим.

По моей спине пробежал холодок, острый, как лезвие ножа. Мои пальцы невольно сжались на диктофоне в кармане – старая привычка журналиста, всегда готового записать свидетельство. Но сейчас я не был уверен, что хочу сохранить это.

Я сглотнул тугой комок в горле. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, тяжелее, насыщенный невидимым присутствием чего-то… нечеловеческого.

– Ты говорил, что он питается людьми. Это ты имел в виду?

Ларин не ответил. Он просто сидел на полу, слегка покачиваясь взад и вперёд, как сломанная заводная кукла, у которой иссякает завод. Ритмичное, гипнотическое движение. Туда-сюда. Туда-сюда. Механический метроном отсчитывал секунды в пустоте, которая когда-то была человеком.

И тут меня озарило понимание. Ужасное, леденящее кровь озарение.

Этот "Ричард" не просто высасывал энергию, не просто вытягивал жизнь, как вампир из древних легенд.

Он пожирал людей.

Но не их плоть, превращая её в прах и тлен. Не их кровь, насыщая себя алой жидкостью.

Он пожирал их сознание. Их личность. Их душу. Всё, что делало их теми, кем они были.

Он поглощал их сущность.

И сейчас он был сыт. Насытился Лариным до краёв.

Ларин уже был мёртв. Хотя его тело ещё не получило этого послания.

Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как мои колени дрожат. Холод пробирал до костей, и дело было не в температуре комнаты. Это был первобытный страх – страх перед тем, что древнее, непостижимое и безжалостное.

В кармане пиджака я нащупал свой старый верный пистолет. Журналистская этика и законы оказались бессильны перед тем, что я увидел за эти дни. Давно я не брал оружие с собой на задание, но инстинкт самосохранения взял верх над профессиональными принципами.

Я направился к двери, ощущая, как вес мира давит на мои плечи.

– Прости, Ларин, – пробормотал я, бросая последний взгляд на пустую оболочку человека, с которым я пил кофе всего несколько дней назад. – Я найду то, что сделало это с тобой. И я остановлю это.

И оставил его там. Наедине с пустотой, которая теперь была его единственным компаньоном.

Я нашёл Эвелину в мотеле на окраине города – обветшалом здании, которое, казалось, было построено из тоски и отчаяния. Неоновая вывеска мерцала в сумерках, как предсмертный хрип умирающей звезды. Дождь моросил, окутывая всё вокруг серой пеленой, размывая границы реальности.

Она выглядела значительно хуже, чем днём. Её кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок алебастра, словно вся кровь отхлынула от поверхности. Тёмные круги под глазами напоминали синяки – глубокие, болезненные провалы в череп. Когда она открыла мне дверь номера, её руки дрожали, а взгляд метался, как у загнанного животного.

Она тут же отвернулась, словно боялась, что я увижу в её глазах что-то ужасное. Или, что ещё хуже, не увижу ничего, как у Ларина.

– Ты уже знаешь, – тихо произнесла она. Её голос был тонким, как паутина, готовая порваться от малейшего дуновения.

– Да, – ответил я, и это короткое слово повисло между нами, тяжёлое, как надгробная плита.

Я закрыл дверь и сел на шаткий стул у стены, слушая, как дождь барабанит по крыше – монотонный ритм, похожий на пальцы, нетерпеливо стучащие по столу. Она стояла у окна, сжимая ладонями виски, словно пыталась удержать мысли внутри головы.

За окном проехала машина, её фары на мгновение осветили комнату, и тени прыгнули на стенах, как живые существа, жаждущие добычи.

– Ты пыталась вернуть его, – сказал я. Это не был вопрос.

Она вздрогнула, словно я ударил её. Её плечи напряглись под тонкой тканью блузки.

– Я… я просто хотела его вернуть, – прошептала она. В её голосе слышалась такая тоска, такая невыносимая боль, что на мгновение я почти понял её. Почти простил за то, что она выпустила на свободу.

Но только на мгновение.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается злость – горячая, яростная, как лава, прорывающаяся сквозь корку безразличия, которую я так долго культивировал.

– Вернуть? – мой голос прозвучал резче, чем я намеревался. – Ты хоть понимаешь, что ты привела обратно? Ты имеешь хоть малейшее представление о том, что ты выпустила в мир?

Она резко обернулась, и в свете тусклой лампы я увидел, как её глаза сверкнули – не от слёз, а от какого-то внутреннего пламени, которое ещё не было полностью поглощено.

– Ты думаешь, я не знаю?! – закричала она, её голос сорвался на высокой ноте. – Думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, что это не он?! Что это… это что-то другое, что надело его лицо, как маску?!

Её слова отразились от стен, заполнили комнату отчаянием, а затем растворились в тишине. Только дождь продолжал своё монотонное постукивание.

Я не ответил. Что я мог сказать?

Она провела руками по лицу, размазывая слёзы и тушь, оставляя чёрные полосы, как военный камуфляж.

– Сначала он был… таким же. Как прежде, – её голос стал тише, наполнился воспоминаниями. – Он помнил всё. Каждую мелочь. Как мы встретились. Нашу первую ссору. Имя собаки, которая у меня была в детстве. Он говорил со мной так же, как тогда. Смеялся так же. Смотрел так же. Он был… идеальным.

Её голос надломился на последнем слове.

– Но потом… – она задрожала, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать то немногое, что в ней ещё оставалось. – Потом он начал меняться.

– Как? – спросил я, доставая блокнот. Старая привычка, даже сейчас, когда я столкнулся с чем-то, что не поддавалось логике и рациональному анализу.

Она сглотнула, и в тишине этот звук показался неприлично громким.

– Он стал смотреть по-другому. Как будто через меня. Как будто я была стеклом, а он видел что-то за мной. Что-то… древнее. Голодное, – она сделала паузу, собираясь с силами. – А потом я начала забывать вещи. Маленькие. Ничтожные. Наши первые встречи, запах его кожи после душа, какие-то старые разговоры, которые раньше помнила наизусть. Они просто… стирались. Как будто кто-то медленно вычёркивал их из моей памяти. А он… – она сжала ладони в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, – он становился живее. Как будто с каждым моим забытым воспоминанием он становился более… реальным.

Я закурил, позволяя дыму заполнить лёгкие. Потребность в никотине была почти болезненной – последний якорь в мире, который стремительно терял связь с реальностью.

– Он тебя ест, Эвелина, – сказал я, выдыхая дым. – Не твоё тело. Твою сущность. Твои воспоминания. Твою душу. Что бы это ни было, оно питается тобой.

Она вздрогнула, словно мои слова были физическим ударом.

– Я знаю, – прошептала она. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Может быть, она уже не могла.

– Почему ты не убежала? – спросил я, хотя часть меня уже знала ответ. – Почему ты не ушла? Не рассказала кому-нибудь? Не обратилась за помощью?

Она молчала. Только смотрела на меня тем пустым взглядом, который я начал узнавать.

И тут я понял. Осознание ударило меня, как товарный поезд.

– Ты не можешь уйти.

Она медленно кивнула, её движения были механическими, словно она была марионеткой на нитях.

– Он держит меня. Всегда. Везде, – её голос был едва слышен сквозь шум дождя. – Он как… как паутина. Он везде. Внутри меня.

Я почувствовал, как что-то холодное шевельнулось внутри моего существа. Что-то древнее и примитивное, что узнавало опасность на уровне инстинктов.

– Что это значит? – спросил я, хотя часть меня не хотела знать ответ.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел в них бездну.

– Если я уйду… если я попытаюсь сбежать… он заберёт меня полностью, – произнесла она с ужасающим спокойствием человека, который смирился с неизбежностью. – Заберёт всё, что я есть.

Голова закружилась. Комната, казалось, наклонилась под невозможным углом, как в кошмарном сне.

Ричард не просто питался ею. Не просто брал то, что хотел.

Он вплетался в неё. В саму ткань её существа.

Делал частью себя.

И если она уйдёт…

Я выбросил недокуренную сигарету в пепельницу и встал, чувствуя, как каждый мускул протестует.

– Сколько у нас времени? – спросил я, проверяя пистолет в кармане.

– Я не знаю, – прошептала она, и в эти три слова вместилось всё отчаяние мира. – Дни? Часы? Я чувствую, как он растёт внутри. Как становится сильнее.

Я взял её за запястье. Кожа была холодной, слишком холодной для живого человека.

– Где он сейчас?

Она сглотнула. В её глазах мелькнул первобытный страх.

– Дома. Он всегда ждёт меня дома, – она задрожала. – Он знает, что я не могу уйти далеко. Что я всегда вернусь. Как бабочка к огню.

Я кивнул, чувствуя, как решимость затвердевает внутри меня, становясь чем-то прочным, как сталь.

– Тогда мы едем домой, – сказал я, доставая ключи от машины. – Пора познакомиться с твоим мертвецом поближе.

Дом Харитоновых встретил нас тишиной – гнетущей, неестественной, словно само здание затаило дыхание в ожидании.

Я стоял на пороге, смотрел на дверь. В последний раз, когда я её открыл, за ней стоял Ричард. Или то, что использовало его лицо, его голос, его воспоминания, как маску. Как орудие.

На этот раз…

Ночь была безлунной. Звезды скрывались за тяжёлыми облаками, отказываясь быть свидетелями того, что должно было произойти. Ветер шептал в листве, но даже он, казалось, боялся приблизиться к дому.

Эвелина дышала тяжело рядом со мной. Её дыхание вырывалось клубами пара в холодном воздухе, как будто что-то внутри неё медленно сгорало.

– Он знает, что ты здесь, – прошептала она, и её голос был полон первобытного ужаса. – Он всегда знает.

Я вытащил пистолет, чувствуя знакомую тяжесть металла в руке. Амулет против тьмы. Тонкая нить, связывающая меня с реальностью, которая стремительно расползалась по швам.

– Пусть знает, – ответил я, борясь с дрожью в голосе. – Пусть готовится.

Я нажал на ручку.

Дверь открылась с протяжным скрипом, словно дом стонал от боли. Или предупреждал нас.

Темнота.

Не просто отсутствие света. Нечто большее. Глухая, вязкая тьма, которая, казалось, имела вес и субстанцию. Тьма, которая поглощала не только свет, но и надежду. Тьма, которая дышала.

Я шагнул внутрь, чувствуя, как каждый мускул в моём теле протестует, как примитивная часть мозга кричит о том, чтобы бежать, спасаться, вернуться на свет.

Эвелина последовала за мной, как лунатик, как человек в трансе.

– Закрой дверь, – сказал я, удивляясь спокойствию своего голоса.

Она закрыла. Щелчок замка прозвучал как последний гвоздь в крышку гроба.

И в тот же момент в доме что-то зашевелилось.

Не звук. Не в привычном понимании.

Не движение. Не то, что можно увидеть глазами.

А само пространство. Сама структура реальности вокруг нас.

Как будто стены стали ближе. Как будто потолок опустился. Как будто воздух стал плотнее, превратился в сироп, через который приходилось продираться с усилием.

Словно сам дом был живым организмом, и мы оказались внутри него. В его желудке. Готовые быть переваренными.

– Он здесь, – прошептала Эвелина, и в её голосе звучала странная смесь ужаса и… облегчения? Как у наркомана, который наконец получает свою дозу, зная, что она убивает его.

Я поднял пистолет, чувствуя, как он дрожит в моей руке. Мои пальцы были влажными от пота, несмотря на холод, который пронизывал дом.

– Покажись, сука, – выдавил я сквозь сжатые зубы.

Тишина была ответом. Тишина столь глубокая, что в ней, казалось, можно было утонуть.

А потом из темноты вышел он.

Но это уже не был человек. Даже не имитация человека.

Ричард… или то, что его носило, изменился.

Его кожа была слишком гладкой, слишком совершенной, как у восковой фигуры. Глаза стали глубже, темнее – колодцы, ведущие в бездну. В них плескалось что-то древнее, что-то, что существовало задолго до человечества и будет существовать после него.

Лицо было слишком правильным. Слишком симметричным. Как будто его нарисовал художник, который знал анатомию человеческого лица, но никогда не видел живого человека.

Как будто он был слишком человеком.

Как будто кто-то нарисовал его по памяти, но без деталей, которые делают нас живыми – без морщинок в уголках глаз, без несовершенств кожи, без мельчайших асимметрий, которые есть у каждого из нас.

И он улыбался.

Эта улыбка была поэмой ужаса – слишком широкая, обнажающая слишком много зубов, которые казались острее, чем должны быть у человека.

– Ты всё-таки вернулась, – сказал он Эвелине. Его голос был как бархат, натянутый на лезвия. Мягкий, соблазнительный, но с металлическим оттенком, который заставлял волосы вставать дыбом.

Она не ответила. Только смотрела на него, как кролик на удава, парализованная страхом и… желанием?

Я поднял пистолет выше, направляя его прямо в центр этого слишком совершенного лица.

– Отпусти её, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо.

Он повернул голову. Слишком плавно. Слишком медленно. Как будто его шея двигалась не так, как должна двигаться человеческая шея.

Он посмотрел на меня, и его глаза… его глаза были бездонными. В них отражались звезды, которых не было в комнате. В них плескалось нечто, что не должно было существовать в нашем мире.

– Журналист. Вам не стоило вмешиваться, – произнёс он, и каждое слово падало, как камень в глубокий колодец. – Некоторые истории не следует рассказывать. Некоторые правды не следует знать.

– Тоже мне, советник, – выплюнул я, хотя бравада давалась мне всё труднее. – Я здесь не за сенсацией. Я здесь, чтобы остановить тебя.

Он усмехнулся, и в этом жесте было что-то нечеловеческое – словно он имитировал эмоцию, которую видел, но никогда не чувствовал.

– Ты знаешь, что я могу предложить? – спросил он, делая шаг вперёд. Его движения были плавными, текучими, как у хищника перед броском.

Я не ответил. Мой палец лежал на спусковом крючке, готовый в любой момент выстрелить.

– Ты можешь увидеть их снова, – прошептал он, и его голос, казалось, доносился не из его рта, а отовсюду – из стен, из пола, из самого воздуха. – Всех, кого ты потерял.

Холод пробежал по позвоночнику, острый, как лезвие.

И в этот момент я понял, что он знает. Знает о пустоте внутри меня. О дырах, которые оставили те, кто ушёл. Знает о ночных кошмарах и безмолвных криках в пустоту.

– Ты можешь вернуть всех, кого потерял, – продолжал он, и его голос становился всё более соблазнительным, гипнотическим. – Достаточно только… сделки.

Я медлил. Часть меня – та примитивная, жаждущая часть – хотела услышать больше. Хотела знать, что он может предложить.

– Какой сделки? – услышал я свой голос, будто со стороны.

Его улыбка стала шире. Невозможно шире. Она словно разрезала его лицо пополам.

– Я могу дать тебе всё, – прошептал он, и в его голосе звучало обещание, древнее, как сама земля. – Всё, что ты когда-либо желал. Всё, о чём ты боялся даже мечтать.

Голова закружилась. В висках пульсировала кровь, громкая, как барабаны примитивного ритуала.

И вдруг…

Я увидел их.

Они стояли за ним. Прямо в тени, на грани видимости.

Те, кого я похоронил. Те, чьи лица я видел только на фотографиях, которые хранил в ящике стола.

Те, кого я потерял.

Те, о ком я скучал по ночам, когда тишина становилась невыносимой.

Они улыбались мне. Протягивали руки. И звали.

Их голоса сливались в хор, который звучал одновременно из ниоткуда и отовсюду.

"Вернись к нам…" "Мы скучали по тебе…" "Ты можешь быть с нами снова…"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.