Юрий Рост
Шел прохожий, на прохожего похожий

© Рост Ю. М., текст, фотографии, 2024

© Оформление. ООО «Бослен», 2024

Введение

Виктору Такнову,

который предъявил мне красоту мира

Просто шел. Смотрел по сторонам и радовался тому, что встретил в пути, что в чем-то участвовал, чему-то был свидетелем. И главное, понял: мир велик, разнообразен и населен людьми, которые большей частью хотят жить, хотя не всякий раз умеют.

Прохожий может не оставлять следов, поступь его легка, а трава зарастает быстро, но добрый след в этой жизни оставить надо бы: выслушать встречного, погладить по плечу горюющего, поделиться впечатлениями или хлебом, а может, сделать что-то способное утешить, а не унизить. Или руками что слепить, или головой! Или сказку детям рассказать… И дальше идти.

Когда-то меня посетила идея, сказочная вполне. Якобы в бывшем царстве, в некотором придуманном государстве молодых, в самом начале жизненного пути людей приглашают в Комитет Защиты Будущего от Настоящего и всем желающим в этом будущем участвовать вручают (нет, никакие не повестки, не подсказывайте) мультивизу, посильно валюту на первое время, рюкзачок и отправляют смотреть мир (можно начать с Европы), чтобы убедиться: искусство, наука, охрана здоровья, исторических и культурных ценностей, невредные традиции, нравственные критерии и законы, защищающие обитателей, распространены в разных странах. Хотя общаются там они на своих языках, реально все-таки разобрать (пожив и потрудившись рядом с ними, пусть хоть с полгода), что у них хорошо и сгодится в нашей жизни, а чем можно пренебречь. Да, и поймут отечественные легальные разведчики жизни не из телевизора, какую роль в мировом устройстве истинно занимает наша страна. Без чванства. И может, добрей мы стали бы, терпимей, ласковей не только к соседям, но и к своим гражданам.

Разумеется, осуществить эту романтическую затею трудно даже в мечтах. А вот рюкзачок представить можно: сзади свернутый каремат (мало ли, придется ночевать в Булонском лесу или Гайд-парке), пуховичок, зубная щетка, блокнотик для записи адресов новых друзей, мобильный телефон, бумажник с паспортом, под которым могла бы лежать наша книга «Шел прохожий», пропитанная любопытством к миру и стране. К тому же добрая.

Идею издания подала Елена Бычкова – глава издательства «Бослен», фотографии и тексты мои, а живой книгой она стала благодаря искусству выдающегося художника-дизайнера Бориса Трофимова.

Нам удалось плотненько уложить в нее две темы: Мир и Страна. Первоначально предполагалось сделать из них отдельные главы, но мы подумали: наша страна – это часть мира – и смешали языки.

Поскольку «Шел прохожий» не Вавилонская башня, его удалось достроить.

Теперь о том, что внутри.

Что смогли – уместили в полтысячи страниц. Пусть и несколько сдержанно. Материала накопилось изрядно. Особенно фотографий Мира. Он у нас цветной, каким и создал его Господь. В Мире «Прохожего» люди редкость, потому что хотелось, чтобы вы посмотрели на Землю, которая еще живет без участия современного человека, как всегда жила. Без его некорректных амбиций покорителя природы.

Надо же, как расфорсился: на Гималайскую гору еле заберется, хорошо если останется живым, в Мировой океан нырнет поползать в глубоководном аппарате по дну на крохотном пятачке, по Гоби на накрученном вездеходе пропылил, и готово – покорил! А чихнул вулканчик не первой исландской величины, и будьте любезны: самолеты покорителя не летают, связь нарушена, солнечного света в половине Европы нет. Ходил я по леднику, который в сонное время покрывает этого шалуна. И учил его имя: Э й я ф ь я д л а й ё к ю д л ь. (Прочел вслух с первого раза? Садись, читатель, пять!)

Цветные фотографии сделаны с большим уважением к Земле. Даже если она покрыта антарктическими льдами.

Бог-Природа создали красоту для вас – смотрите. И берегите, пожалуйста! Те, которых еще нет, тоже захотят посмотреть:

– на циклопический Красный камень, выдавленный из чрева континента на поверхность Австралийской пустыни;

– на горы Королевства Мустанг. Они любезно представят вам самый красивый пейзаж Гималаев, которым можно насладиться, пройдя шесть-семь часов от деревеньки Самар, где живет ясновидящая девочка Тенцинг и где два брата-пастуха обходятся одной женой. (Экономно. Один в горах пасет яков. Другой по дому. Потом меняются. Скот не страдает.)

Пейзаж и вправду завораживает. Я оглянулся на него, замер и долго не мог сдвинуть с места небольшую мохнатую лошадку Кумари, на которой «подворовывал» невыносимо длинный и монотонный подъем. Правда, к красоте пейзажа ее остановки отношения не имели. Она его видела не раз. Просто на каждом двадцать четвертом шаге она отдыхала, а я пытался в это время впитать могучий и суровый простор. В правом нижнем углу картины, где часто подпись автора, – буддистская красного камня небольшая ступа. В центре полотна на серо-коричневой аскетичной скале сухопарые руины древнего монастыря на фоне грандиозного полуцирка ослепительно белых вершин мощных недвижных гигантов, накрытых темно-синим небом. Без облаков.

Господи! Прости наше панибратство с природой! И хамство, и чванство, и цинизм…

Или нет! Не прощай! Мы все перед тобой виноваты.

А этих в Мустанге пожалей. У них главные торжества не День взятия Бастилии, и не годовщина, как было у нас, Октябрьской революции, унесшей миллионы жизней, а Тиджи – трехдневный необыкновенно красочный Праздник изгнания зла из Мустанга. Три дня в ярких (а не сказать ли – буйных?) фантастических костюмах и затейливых масках под низкие звуки длинных труб – дунченов и рокот барабанов занимаются монахи этим делом. В финале загонят зло в керамические кубики и, выйдя за город (это недалеко), на фоне вечных гор расстреляют его резаной бумагой из древних мушкетов. А потом вымоют площадь, и ведущий церемонию монах скажет в конце: «Зло изгнано, живите спокойно!»

Помогай им! Они продвинулись много дальше Европы и Америки.

Так же, как их соседи в Бутане, которые повышают не мифический ВВП, а ССП – Продукт Совокупного Счастья. И похоже, без приписок, насколько это увидел прохожий.

И на американском континенте сохранилось немало труднодоступного для разрушения:

– Мачу-Пикчу – древний индейский чудо-город, построенный в шестнадцатом веке на высоте двух с половиной километров и ювелирно сложенный из огромных великолепно обработанных камней, давно покинутый инками и заново открытый в начале прошлого столетия в Перуанских Андах;

– Большая канава – Гранд-Каньон с соседней Долиной монументов.

Чудо Галапагосских островов, где человек не главный и где ему, а не животным и птицам жестко определены зоны обитания и маршруты передвижения, не беспокоящие хозяев…

Как я попал в эти места сохраненной и неразрушенной природы, кто дал мне возможность светлой летней ночью снимать цветные льды Гренландии, девственно чистые, сверкающие белизной соляные озера Боливии, черные вулканические пески Исландии, животных Африки, людей Китая, Патагонию, Тибет, Монголию, Непал, Бутан, Антарктиду?..

Вы видели посвящение? Это ответ – Виктор Анатольевич Такнов.

Это с ним, доброжелательным, энергичным, умным и невероятно жизнелюбивым молодым человеком средних лет мотались мы по не тронутым, к счастью, цивилизацией углам нашей круглой, а на самом деле почти шарообразной земли в поисках откровения и доверия природы.

Я когда-то сказал ему:

– Витя, мне хочется сделать книгу, где были бы портреты цвета мира со всех континентов. При том, чтобы можно было сказать: эта синяя карточка – арки Дарвина в Тихом океане, красная – жираф на фоне гаснущего солнца в Зимбабве, золотая  – закат на Титикаке в Боливии, зеленая – склон с лошадьми в Исландии, серая – истуканы острова Пасхи…

– Понятно, Михалыч! Давай придумывать маршруты.

Он относится к той редкой породе людей, которые сами испытывают счастье, когда доставляют удовольствие другим. Разумеется, Вите бывает радостно и самому, но одному ему пустынно в этой радости.

Собственно, так мы и познакомились на Мадагаскаре. Я приехал от РЕН ТВ Ирены Лесневской снимать очередную программу «Конюшня Роста» для того старого НТВ о туристском автопробеге по волшебному острову. И энергичный, улыбчивый парень пригласил меня в свою машину. Его товарищ Юра Поляков не возражал. Это было прекрасное путешествие. Такнов, сидя за рулем (он замечательно, но быстро ездил), приветствовал местных жителей, махал им рукой, восхищался и удивлялся, а однажды, резко затормозив и подняв тучу красной пыли, закричал:

– Смотри, Михалыч! Пушкин!

И, выскочив из машины под названием Vitara, побежал обниматься к смуглому парню с бакенбардами в крылатке из мешковины, правда без штанов, удивительно напоминающему Александра Сергеевича.

Мы с Витей быстро подружились – как оказалось, на всю жизнь. И теперь, когда книга сделана и история с путешествиями потеряла актуальность, он остается одним из самых близких мне людей. Иногда мы собираемся и строим планы. Это замечательное занятие, самостоятельный жанр. Он ни к чему не обязывает. Планы, дорогие прохожие, хороши сам по себе, и совершенно не обязательно портить их реализацией.

В путешествии по Мадагаскару он настолько доверился мне, что дал себя постричь. Пытка тупыми ножницами происходила на скамейке у хижины, наивно и трогательно вообразившей себя гостиницей. У дверей стоял швейцар с настоящим копьем и в набедренной повязке. Он следил за моими упражнениями, и его мужественное шоколадное лицо порой искажалось мучительной гримасой сочувствия к Такнову.

Вернувшись в Москву, он пошел к своей парикмахерше, которая, осмотрев мою работу, спросила Витю:

– Где вас так постригли?

– На Мадагаскаре.

– Там так носят?

В других наших поездках он избегал моих услуг. Даже не просил сфотографировать на фоне какой-нибудь Аннапурны. Однажды он повторил фразу, которую когда-то произнес мне знаменитый дирижер Евгений Мравинский, когда, хитря, чтобы расположить его для съемки, я сказал, что это будет «фотография на память» об этой репетиции.

– У меня прекрасная память! – сказал Маэстро.

Вот такая история у портретов цвета «мира» и текстов, которые их сопровождают.

А «страну» свою я собирал много лет, работая в старой «Комсомольской правде» (не имеющей ничего общего с нынешней, даже названия), «Литературной», «Общей» и, наконец, в «Новой газете», где остаюсь по сей день.

Я ездил в командировки по стране, которая была тогда больше и добрей, знакомился с достоверными людьми (так я себе определил себе тип человека, который добавил в жизнь нечто полезное, доброе, достойное, не обязательно выраженное в материальных ценностях – хоть хлеб, хоть нота, хоть честное слово). Я дружу с этими людьми и люблю даже тех, встречи с которыми были случаем. Ведь я писал о них и фотографировал.

Со многими дружба (и близкая!) сохранялась всю жизнь.

Эта книга – география судеб и событий, в которых участвуют люди. Я сочинял большие и маленькие тексты, отбирал снимки и всегда считал главными читателями и судьями своих героев. Это для них я старался, чтоб не навредить им неточным словом и чтобы мне не было неловко за пафос и неточность поведения на странице. Они все достойны быть упомянутыми в этом преддверии книги, но я ограничу выбор.

Я охотно здесь познакомил бы вас с полным содержанием. Мне все дорого. Но существуют условия жанра: текст, предваряющий книгу, не может быть больше самой книги, на страницах которой написаны судьбы, события и реальные случаи. Порой занятные. Драматические ситуации тоже присутствуют. На то жизнь, которая диктовала мне слова и предлагала живых, честных людей, верных кодексу нравственных (нет, это не скучно, ребята) отношений.

Вот, к примеру, Юра Горелов – зоолог. Бесстрашный рыцарь с одностволкой. Защитивший природу заповедника Бадхыз. Сын офицера Брусиловской армии, частью осевшей после победы Советов в Болгарии. После смерти Сталина он вернулся на родину, чтобы охранять ее природу. Горелов выигрывал битвы и принуждал к бегству Кушкинский гарнизон, пытавшийся проводить учения на территории заповедника, арестовывал и укладывал на землю секретаря ЦК Компартии Туркмении и министра мелиорации, приехавших ночью поохотится на джейранов, один выходил против вооруженных браконьеров и побеждал. Он и миф о смертельно опасном обитателе Гоби олгой-хорхое, таинственном подземном жителе, описанном писателем Иваном Ефремовым, развенчал, принеся в стойбище «двухголовое» червеобразное чудище, которое, по монгольским преданиям, убивало людей на расстоянии.

А вот другой герой географии людей из «Прохожего» – Борис Литвак, директор спортивной школы, получивший наказ от рано ушедшей любимой дочери помогать не только здоровым, но и – и это главное! – больным детям. Он поднимает друзей, известных приличных людей, своих учеников, городские власти и на собранные медные деньги строит в центре Одессы на Пушкинской улице Дом с Ангелом (деньги на позолоту которого прислал Эрнст Неизвестный). И в этом доме лечат детей, больных ДЦП, со всего Союза. Бесплатно.

А вот рядовой войны Алексей Богданов из северного города Каргополя. Его призвали на фронт, когда ему был сорок один год. И было у них с Ульяной десять детей. А когда, отвоевав четыре года и получив за солдатскую свою работу сколь положено – четыре медали, вернулся домой, то детей не застал. Сыновья погибли на войне, а дочери померли от голода и болезней. И жил победитель Богданов на Октябрьской улице в подвальном этаже до своего конца. Правда, приняли его в почетные пионеры, о чем он мне с гордостью писал.

А вот Анатолий Витальевич Дьяков, который жил в поселке Темиртау в предгорье Алтая, куда его, астронома, сослали с последнего курса университета. Там, в Горной Шории, он смотрел в школьный телескоп на солнце и по движению экваториальных пятен предсказывал погоду настолько точно, что его долгосрочными прогнозами пользовалась вся Восточная Сибирь, корабли космического флота и многие государства, которым этот почитатель Камила Фламмариона рассылал за свой счет телеграммы, всегда снабжая их совершенно необязательным при его зарплате обращением: «Милостивые государи!..»

…Путь прохожего извилист.

Надо не спеша много куда успеть: на Байкал – нырнуть в глубоководном аппарате «Пайсис», чтобы сфотографировать под водой другой аппарат и увидеть на дне брошенную за борт кем-то неумным пустую бутылку из-под пива, которая пролежит здесь тысячи лет.

Или добраться до Сванетии, где сошла лавина и унесла жизни людей, и поучаствовать в древнем сванском обряде приведения душ домой.

Или влезть на шпиль Петропавловской крепости в Питере надо, чтобы сфотографировать ангела, этот шпиль венчающего. «Никогда ты не был так близок к ангелу!» – сказали альпинисты, которые ремонтировали его, когда узнали, что я к ним поднялся без страховки.

Или в квартиру на Чистых прудах в Москве зайти, чтобы в компании веселых, не кристально, впрочем, трезвых, но хороших и умных людей попытаться дозвониться американскому президенту Никсону с категорическим требованием прекратить войну во Вьетнаме.

Или с моим дорогим и близким другом Дмитрием Муратовым слетать на монгольфьере времени в те годы, которые сегодня уже кажутся чудесными… То есть приемлемыми для жизни, работы и друзей…

Или… Вот что, читатель! Заканчивай знакомиться с предисловием. Открывай книгу и броди по ней, как истинный прохожий. Может, на какой странице и приютишься. Поглядишь на место или заведешь дружескую компанию, а потом двинешься по книжке дальше. Не торопясь и без плана.

В путь.

Здесь тебя заранее

любят,

друг!

Монгольфьер времени

– А на какой примерно высоте летают обычно ангелы? – спрашиваем мы с сынком Митей Муратовым, проплывая на воздушном шаре в районе Сергиева Посада.

С земли слышен лай собак и негромкие переговоры местных жителей по поводу того, что нам нечего, по-видимому, делать, вот мы и летаем.

Это правда, мы парим в тишине исключительно для радости.

Пилот монгольфьера Сергей Баженов, фыркнув горелкой, подпустил в баллон, напоминающий формой и цветом гигантское пасхальное яйцо, теплого воздуха, и шар, задумчиво преодолевая инерцию покоя, поднялся в легкие облака.

– Наверное, на такой вот и летают. Чтоб из рогатки не пальнули или, не дай Бог, из ружья.

В просвете показалась Троице-Сергиева лавра.

– Снимай! – закричали Муратов и Баженов. Так ведь ее никто, кроме них, не видел.

Ангел по небу летает,
Над пространствами скользит,
Все за нами замечает,
Охраняет, поучает,
Строго пальчиком грозит…
Отпусти нас, добрый ангел,
И лети, куда летел.
Не следи за нами, ангел – 
У тебя довольно дел.
Дай покоя, славный ангел —
Образ жизни измени.
Не летай так много, ангел – 
Лучше маме позвони.
Нет! Он все-таки летает
В платье белом и простом.
Тихо крыльями мотает,
Наблюдает, направляет,
Ничего не понимает – 
Легче воздуха при том.

Легкий ветер нес шар вместе с облаками на север. В плетеной ивовой гондоле, окруженной белым мраком, пространство не чувствовалось. И время нечем было померить – фляжка давно опустела. Внезапно небо очистилось, и мы увидели под собой широкую мелкую реку и деревню с деревянной церковью под весело раскрашенными куполами. На околице стояли нарядно одетые женщины и дети.

Опустились.

– Что за праздник у вас? – спрашиваем.

– Так вы прилетели, вот мы и обрядились в старинное, у кого сохранилось.

Чтоб лучше быть, – говорит бабушка в фартуке.

– Куда уж лучше, – распахивает руки Митя. – Вы замечательные! Мы вас сразу любим.

– Я же говорила, они теперь бригадами летают, – улыбнулась женщина в роскошной меховой шапке.

– А вы все – где крылья да где крылья.

– Какой нынче год? – спрашиваем.

– У нас-то? Шестьдесят четвертый вроде, а у вас?

– У-у-у!

Рядовой войны Алексей Богданов

Не помнил он названий дорог и поселков, болот и лесов, мелких рек и крупных деревень. Не помнил номера частей, которые воевали на левом фланге от него или на правом. Не помнил, а может, не знал, потому что был Алексей Богданов рядовой боец от первого дня до последнего, потому что перед ним была война и шел он по этой войне пешком: в сапогах – тридцать девятый, в гимнастерке – сорок шесть.

Эх, взять бы ему в школе карту Европы, посмотреть ее хорошенько, заучить бы для журналистов и школьников (они любят, чтоб бойко) географию фронтовых дорог и рассказывать потом о своем геройстве с названиями. Но… То пойдет он на болото на зиму собрать клюкву, то старуха пошлет грибов наломать или за морошкой, то снег от окон надо отгрести, да и в баню на берегу Онеги (парилка хорошая) тоже не грех сбегать. Вот и выходит, что недосуг. А хоть бы и досуг: вы видели шрифт на картах? Разве ухватить его глазом в семьдесят четыре-то года? А хоть бы и ухватить: разве поймешь, что там в зеленых и коричневых ее разводах, когда географию эту самую представлял Алексей Богданов лишь на расстоянии винтовочного выстрела…

И если честно, журналисты и пионеры бывали у него нечасто, потому что не видели особого геройства в том, что, уйдя в возрасте сорока одного года в июле сорок первого на войну, воевал, как от него требовалось, до самого ее последнего дня неизвестный солдат. Только живой.

Но вины Богданова нет в том, что смерть его миновала.

Воевал он исправно. Когда надо было стрелять – стрелял, когда ползти на проволоку – полз, когда брести по грудь в ледяной воде – брел, и под снегом лежал, и гранаты бросал, и из окружения выходил, и из лазарета в бой шел, а когда выдавали сто граммов – пил. Он уцелел, и теперь мы, отодвинутые от войны и воспитанные на выдающихся ее примерах, воспринимаем рядового Алексея Богданова историческим фоном для событий более значительных, чем пехотная атака в безымянном поле, и подвигов более ярких, чем захват вражеских окопов, залитых водой.

А кто знает, может, погибни Богданов в неравном бою с фашистами и найди мы через годы его документы в матери сырой земле, фронтовой путь рядового показался бы нам теперь из ряда вон выходящим, и мы искренне наградили бы его нашим вниманием. Посмертно. Потому что оборвавшуюся жизнь легче заметить, чем жизнь продолжающуюся.

Но, слава Богу, Богданова смерть миновала.

Я познакомился с ним случайно. Чистым маем в Севастополе, на тридцатилетии освобождения города. Махонький, в плюшевой кепке, в кителе с чужого плеча и с четырьмя солдатскими медалями на груди, стоял он на залитой солнцем улице города, который освобождал в сорок четвертом, но впервые увидел сегодня. А рядом с ним стояли люди, как в латы закованные в ордена, старше его по воинским званиям и послевоенным должностям, но объединенные с ним единственной наградой, которую они все заслужили сообща, – майским днем в сорок пятом.

Война со всеми ее ужасами и подвигами жила в них рваными обрывками фраз о мелочах и фактах, которые нам кажутся вовсе уж незначительными, хотя эти мелочи и были их жизнью, от которой зависела наша.

А потом, осенью, я поехал в Каргополь, маленький тихий городок на Онеге, в гости к Алексею Васильевичу Богданову. Мы рассматривали фотографии его, его детей и групповые, когда после войны он впервые поехал в санаторий в Прибалтике, куда «до революции, случалось, брал путевку и ездил отдыхать царь». И вспоминал он, что помнил о войне.

Первого июля сорок первого года был Богданову сорок один год, и он косил траву, хоть и был лесорубом. Сенокос есть сенокос. Повестку принесли на луг, и на следующий день он отбыл в Архангельск, где записали его в полк, который скоро погрузили на пароход и повезли по Баренцеву морю. Там, в Баренцевом море, охранял Богданов от врага остров. А потом опять погрузили на пароход, правда, другой, и снова морем повезли. «Глядим – пристань, город Кемь».

Вагоны подали, валенки выдали вместо обмоток, и на 28‐м километре (28‐й – это он помнит, а как дорогу зовут – забыл) принял первый бой. Потом воевал он против белофинна, его окружали, а он выходил, его убивали – ан только ранить получалось. И снова в бой. И снова. А морозы были лютые, и по морозу воевал он в первый раз.

Что помнит Богданов про первую зиму войны? Что баню обещали топить, да не вытопили, а с передовой не уйти («некому менять нас»), что замерзали затворы из тепла вынесенных винтовок («ну так мы оправлялись на затворы и стреляли по врагу»), что ранило его, и в другой раз ранило, и снова он вернулся на передовую («не улежишь-то»), и что воевал он на севере эту зиму и еще одну.

Ну а между этими событиями помнит Богданов, что были бои. Ночью, днем, в дождь, и в сушь, и в обед, и в ужин.

А потом уже что? Не засиживаться ведь на севере! И пошел рядовой воевать на юг. Путь его пролег рядом с Москвой. Но Москвы он не видел, потому что, хоть и остановились в маленьком городишке неподалеку, разве время для экскурсий – война? Надел солдат чистую гимнастерку – и снова на фронт.

Не знал он, что рядом, под другим городишком у Москвы, уже год лежит в земле сын его Коля, оборонявший столицу. А хоть и знал бы, все равно могилы не увидел: где найдешь? Да и надо идти за Харьков драться.

Но Харькова не увидел рядовой.

Река Донец еще стояла. По льду ее перешли и заняли позицию под городом. За спиной – река, на горе – фашист. А тут весна. Донец разлился: ни края, ни берега. Враг и нажал… Ну ничего. И выжил, и из боя с честью вышел. Правда, под Изюмом контузило его, но к моменту, когда полк маршем выступил в Крым, Богданов был в строю.

Шли – не гуляли. «С Сивашов ветер – всем вода по пояс, мне по грудь, от нас ветер – хорошо: по колено». Позицию заняли километрах в тридцати от Севастополя. Окопались. Лежал Богданов, часто в сторону города смотрел, но какой он, не представлял и не знал, что там уже год лежит в земле другой сын его – Миша, оборонявший Севастополь.

Май наступил, и поднялся в атаку рядовой стрелок Алексей Богданов освобождать славный город. И освободил-таки.

Но не увидел Севастополя Богданов. Потому что салют на Графской пристани устроили девятого, а ранен он был седьмого мая.

Отлежался солдат и прибыл в город Херсон, месторасположенный на реке Днепр. Это был первый после Архангельска город за три года его войны. И запомнил он в этом городе строй, и себя в конце, и «покупателей» из других частей, которые набирали из бывших раненых себе пополнение: танкисты – к танкистам, артиллеристы – к артиллеристам, а он, понятно, в пехоту. Ведет его старшина из 82‐й гвардейской, и вдруг слышит он: «Богданов, да мы тебя живым не считали», – и снова оказался он в своем 993‐м полку, в котором воевал всю войну…

И вместе с этим полком пошел рядовой Богданов освобождать Польшу, Прибалтику и Восточную Пруссию. И, как вы знаете, освободил.

День Победы праздновал в Кенигсберге, том, что у Балтийского моря. «Водкой угощали и закуской».

Двенадцатого мая повезли в тылы. Восемнадцатого мая сдали оружие. А в августе, как кончилась мировая война, поехал рядовой солдат Алексей Васильевич Богданов домой в Каргополь. Да не знал он, что тот дом за войну остался без детей. Только жена Ульяна дождалась его с фронта. Одна. Было ему в сорок пятом – сорок пять, и детей они уже не нажили. Самое главное в жизни прошло. От войны осталось у него впечатление, что воевал он исправно, как поле пахал, и что наград сколь надо – четыре медали. Медали эти он надевал редко, потому что считал: теперь их у многих довольно, и уж не разберешь, верит тебе население, что ты их под пулями заслужил, или считает – за выслугу годов. И еще не надевал он медали, потому что думал: ушло военное время и надобности напоминать о нем нет. Хотя, конечно, в праздник бывал при параде и, сидя вдвоем с Ульяной за столом, пил красное вино, которое любил.

Ну вот, теперь остается рассказать, как делалась эта фотография. В парадном пиджаке со всеми четырьмя медалями и в плюшевой кепке, галифе и сапогах шел он, отвечая на вопросы и приветствия, по деревянным тротуарам Каргополя рядом со мной и гордился. А гордиться в этой ситуации надо бы только мне да юным жителям города, которые, впрочем, отнеслись к нашим съемкам с симпатией и одобрением. Один юный парничок смотался куда-то на велосипеде и привез букет осенних цветов, с которыми посоветовал мне сфотографировать рядового Богданова, чтоб на карточке получилось хорошо.

А потом мы перед тем, как распрощаться, сидели с Алексеем Васильевичем в маленькой комнате на Октябрьском проспекте в городе Каргополе и загибали пальцы, считая бывших у него детей.

– Николай – первый. Тот сразу.

Другой Николай.

Миша, Маша, Валя, Рая – эти тоже в войну.

Потом Клава, Вася, Алеша, Александр… Сколь записал? Девять?

– Десять.

– Еще одного потеряли…

– Хватит, хватит, – тихо говорит баба Ульяна, глядя в окно,

где куда-то идут чьи-то ноги.

– Правда… Зоя была еще у меня…

– Что-то девок много… Она и сама забыла все.

А вам-то чего помнить? Все быльем поросло…

– Хватит, хватит…

Одинокий борец с земным тяготением

Дикая сушь пала на землю. Горели леса, диким дымом курились болота, и тьма заволакивала города. Во тьме блуждали люди и придуманные ими хитроумные машины; и другие, еще более хитроумные, не без опасения плавали в воздухе, огибая смрадные смятения огня и дыма, и с высоты обозревали высушенную землю и постаревшие рано хлеба.

…Великой обидой метят люди естественное возмущение природы. Не понимая языка, они страшатся каждого слова ее. Воспринимая звук громом, а свет молнией, они укрывают голову руками и, причитая, молят о спасении добра, трудом возделанного и гибнущего от потоков, хотя, пойми смысл слов, прорыли бы загодя каналы и отвели воду, сохранив что посеяли, и скрылись под кровлей от грозы и ливня… или от солнца, жара и засухи: только знай наперед. Разве природа враг детям своим?

…Но годами те из людей, что мнили, будто обучены общению с ней, читали написанное неверно, и сами же толковали себя, и успокаивали других, которые им доверяли: «Все хорошо, все хорошо будет», – не угадывая знака и оттого удивляясь вероломству ее. А был знак, и видел тот знак человек и предупреждал, и кто услышал его, сохранил трудов плод, и плоды сохранил, и злаки.

В то лето семьдесят второго года, когда жаренный без всяких кулинарных ухищрений, на одном лишь солнце (в средней, заметим, полосе), петух клюнул нашего брата-журналиста, мы, забыв, что есть двести докторов, полторы тысячи кандидатов и чуть не двадцать тысяч специалистов в области предсказания погоды, бросились в предгорье Алтая, в Горную Шорию. Бросились в поселок Темиртау, который на подробной карте мелко, а на крупной вовсе никак не обозначен, к пожилому русскому человеку Дьякову Анатолию Витальевичу, именующему себя на французский манер Дьякóв.

И не было в тот год ни одного крупного издания – газеты или журнала, – чтобы не напечатало о нем заметку, репортаж, очерк или просто его предсказание погоды, удивительное тем, что сбывалось на девяносто процентов.

Когда и в следующем, 1973 году Дьяков вновь предрек засуху (не желая ее), то любопытные знали уже, что не по гадальным, а по синоптическим картам, и не на ощупь, а поняв язык природы и создав научную модель общения с ней, различал он будущие бури, снегопады и грозы при ясном небе.

А в Темиртау падал снег. Он падал давно, и розовощекие железнодорожные тетки в оранжевых жилетках, напяленных на ватники цвета шпал, прикрывали от лишней влаги оцинкованные ведра с соленой килькой, которую бойкий мужик-продавец черпал прямо из железой бочки, стоящей в открытом кузове грузовика.

…Дьякову килька нравилась. Сидя за столом, возле которого терлась кошка Нуарка, дающая прогноз на сутки (если в печке сидит – завтра холодно, если на полу – тепло), Анатолий Витальевич ел рубленый форшмак, приготовленный женой Ниной Григорьевной.

– Диккенс с гениальностью описал судьбу Французской революции, – доказывал мне Дьяков, хотя я и не возражал. – Я могу поставить его во Франции рядом с Бальзаком. Вкуснейшая еда эта килька, хотя мы рыбы и не едим…

За неделю до этого, с облаком пара входя в крохотную, вросшую в землю и покрытую латками из толя избушку, прилепившуюся к каменной башенке с куполом для телескопа, я услышал энергичный высокий голос:

– Профессор Челенджер из «Затерянного мира» Конан Дойла спустил с лестницы журналиста, даже не спрашивая, зачем он к нему пришел.

Хозяин сидел в берете за столом, заваленным книгами по астрономии, метеорологии, картами погоды, толстыми литературными журналами, газетами, испещренными на полях мелким, но разборчивым почерком – свидетельством безмолвного диалога Дьякова с остальным миром. Отвоеванное у книг пространство на столе занимали журнал синоптических наблюдений, портрет внучки и газетная фотография ткачихи, похожей на жену Анатолия Витальевича. Со стены взирали на Дьякова Галилей (просто так) и Торричелли (изобретающий термометр), на крашеном комоде тикали часы, показывая меридиональное время… Две кошки – знакомая нам Нуарка, названная чуть ли не по-французски за черный цвет, и дочь ее Муська – грелись в зеве беленой печи…

Отсюда, из этой крохотной комнатки, где долгое время жил Дьяков с женой и детьми, уходили по всему свету предупреждения людям о грядущих бурях и засухах, тайфунах и морозах. Здесь, в хибарке, гордо именуемой хозяином «гелиометеорологической обсерваторией имени Камиля Фламмариона», мы прожили с ним неделю в радостном общении, в спорах и страстных ссорах даже («Вы хотите меня исследовать?! А я не-е хочу (!) быть объектом ваших так называемых исследований!»). И здесь же Ниной Григорьевной был дан торжественный прощальный ужин с рубленой килькой и картошкой (без напитков, однако, поскольку ни Дьяков, ни его жена «белой водки» не пробовали в жизни), после чего я отправился на станцию Темиртау ожидать поезд на Новокузнецк, чтобы оттуда вернуться в Москву.

– Сейчас пойдет электричка на Чугунаш. Это, правда, в другую сторону, но вы езжайте, там теплая станция и можно ждать сколько угодно, – говорят мне оранжевые железнодорожницы, хлопая себя рукавицами по ватным бокам.

…В Чугунаше идет снег… Холмы засыпаны снегом, ели под снегом разогнули лапы, весь поселок, где из достопримечательностей лишь железная дорога и дом инвалидов, укрыт белым, в метр толщиной, снегом… Тихо летит черная птица и растворяется в белой тишине… Лишь редкий товарняк, нарушив ту тишину, прочертит на снегу две параллельные черты – знак равенства между Чугунашем и Темиртау. Между Темиртау и Новокузнецком. Между Новокузнецком…

«Сапунов! – кричит динамик на столбе. – Сапунов! Промети стрелку! Не переключается!»

Снег идет…

Телеграмма от 12 октября 1978 года. Дьяков, Темиртау – Ж. К. Пекеру, директору Астрофизического института, Париж:

«Дорогой коллега, считаю долгом отправить предупреждение по поводу суровости зимы 78/79 г. По моим предположениям, следует ожидать весьма интенсивные волны холода в третьей декаде декабря, а также января – около минус 20°».

Париж – Дьякову (несколько снисходительно):

«Спасибо за телеграмму. Мы уже одеваемся в теплые манто». (Дескать: ха-ха!)

21 декабря, в начале обещанной Дьяковым декады, «Известия» сообщили из Парижа: «Сильное похолодание вызвало резкий расход электроэнергии… Вышла из строя магистральная линия высокого напряжения. Прекратили работу многие заводы и фабрики, погасили фонари… Замерзли электропоезда… Ущерб равняется 4 миллиардам франков…»

«Спасибо за Ваше великолепное предвидение, – теперь писал Пекер. – Можете ли Вы, дорогой коллега и дорогой друг, – рукой Дьякова на телеграмме: “Теперь так!”, – прислать заметку о методике предвидения? Надо ли учитывать активность Солнца и как?»

Пожалуй, Солнце надо учитывать всегда, потому что каких вершин ни достигали бы в состязаниях с подобными себе, как ни возвышали бы себя в житейских метаниях, мы редко, быть может, уже только на закате жизни, вспоминаем, что занимали лишь одно по-настоящему достойное место, на которое попали по протекции судьбы, – место под солнцем.

Удача Дьякова в том, что он понял это еще в детстве. Может быть, потому, что родился он на юге Украины, в селе близ Елисаветграда, где солнца много. Он рос под солнцем с благодарностью и любопытством к нему.

Любопытство подогревали жаркие засухи двадцатых годов. Солнце, даровавшее всему жизнь, обрывало теперь ее бесхлебицей, голодом. Это нарушало, казалось, очевидную логику и заставляло юного Дьякова искать оправдание Солнцу в книгах ученых людей. Он читал Воейкова, Клоссовского, «Астрономические вечера» Клейна, «Мироздание» Майера, «Науку о земле» Игнатьева и постепенно убеждался: природа никого не карает и не награждает, а лишь требует, чтобы человек постиг ее законы и приноровился к ним с уважением.

В двадцать пятом году четырнадцатилетний Дьяков приблизился к Солнцу на расстояние семидесятимиллиметрового телескопа, который дал ему для наблюдений школьный учитель Петр Петрович Пелехов. А в пятнадцать лет, уже будучи членом «Русского общества любителей мироведения», читал лекции под названием «Земля как мировое тело» и «Солнце – источник жизни» перед рабочими елисаветградского завода «Красная звезда» и солдатами, которые были раза в два-три старше лектора. Слушатели, впрочем, не слишком интересовались рассказами Дьякова. Отнеся сие наблюдение на свой счет и перерешав все решительно задачи из учебников по геометрии, тригонометрии и проч., Дьяков отправился в Одессу поступать в университет на физико-математический факультет…

Может, не обязательно в подробностях описывать детство Дьякова? Но тогда не будет понятно, каким образом он изучил в совершенстве французский язык и английский достаточно (хотя по сей день считает его исковерканным французским) и «заболел» литературой в годы, когда в степях Украины театр военных действий стал театром политических миниатюр: сегодня – немцы, завтра – петлюровцы, потом – Шкуро, потом – зеленые (или наоборот), бесчисленные банды бесчисленных атаманов Григорьева, Маруськи, Махно… И наконец, красные во главе с Пархоменко, чей штаб разместился в школе, где мама Дьякова учила французскому, а отец был заведующим.

– Вот послушайте…

Дьяков, достав из стола рукопись, начинает читать. Он очень любит читать вслух. Вероятно, десятилетиями сидя в своем домике на пригорке, он истосковался по собеседникам и по звуку собственного голоса.

Я прослушал в его исполнении многочисленные выдержки из научных статей, литературных журналов, дневников; и лишь однажды, когда Анатолий Витальевич, поправив берет, взялся вслух читать из «Юманите» на непонятном мне французском языке доклад Марше на съезде ФКП, я попробовал роптать. Но вскоре затих, вспомнив рассказ сына Дьякова Камила (названного в честь Фламмариона).

В Темиртау после войны было книг для детей мало, а детей у Дьякова много – четверо, и они нуждались в духовной пище. Среди привезенных в Горную Шорию любимых книг был Жюль Верн на французском языке. Анатолий Витальевич читал его детям, переводя с листа, но, увлекшись, часто переходил на язык оригинала, а они, не смея перебить отца, часами слушали его, угадывая по интонации, «что дальше».

Дети у него выросли – грех обижаться. Лена – синоптик в аэропорту, Александр – летчик, Валерий – горный инженер, Камил – астроном.

Значит, слушаем Дьякова:

– Отец был ироничен, любил высмеивать. Он был и пессимист, а между тем человек либеральный, умный и начитанный. Верил в провидение, но был против поповства. Кристально честен и абсолютно безразличен к материальным благам. Любимыми писателями были Некрасов, Чехов и Салтыков-Щедрин. Отец интересовался и политической литературой. Читал Добролюбова, Чернышевского, даже Энгельса и Маркса. Он знал древних авторов, вполне свободно владел латынью, – тут Дьяков значительно повернулся ко мне от рукописи, подняв брови, – и греческим (!).

По тому, что я знаю об Анатолии Витальевиче, характеристика эта вполне годна и для него самого, за исключением разве любимых писателей: тут будут Жуковский, Алексей Константинович Толстой (он открывает книжку: «Посмотрите, какое лицо!»), Фламмарион, Жюль Верн, Лондон, Марк Твен, Уэллс.

– А Пушкин?

– Пушкин написал массу чепухи: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…»

– Это же говорит герой сказки.

– Зна-аю! Но все равно не бывает так. Мужская и женская клетки складываются, и начинается жизнь. У кошки рождается кошка, у собаки – собака.

– Вы не любите Пушкина?

– Любил, пока он был романтик, до Одессы. Впрочем, в Одессе он тоже был романтик. Это такой город, где надо быть романтиком.

В Одессе, однако, ни Пушкин, ни Дьяков долго не задержались. Александр Сергеевич отправился, как мы знаем, в Михайловское, Анатолий Витальевич, окончив Одесский университет, поступил в Московский на четвертый курс мехмата, где в течение двух лет учился у выдающихся ученых Ф. Фесенкова, А. Михайлова, А. Тихонова, И. Тамма, хотя был рекомендован в аспирантуру в Одессе.

– Вот читайте, написано собственной (!) рукой профессора Кулика: «…ряд данных Дьякова лег в основу…» – Дьяков откинулся в кресле и сложил удовлетворенно руки на груди, на мгновение, впрочем. – Дальше!..

«…Все эти работы показывают в Дьякове способного, с солидным фундаментом знаний, аккуратного, точного и вдумчивого… из него может выработаться высококвалифицированный работник, полезный для советской науки…»

– Вы прочли?

– Прекрасный слог.

– Вот. Теперь будет кому написать обо мне некролог, а то Федорова нет, Евгения Константиновича. Он поддерживал меня, хотя тоже считал, что у атмосферы – короткая память.

– А вы считаете – долгая?

– А как же!!! Циклы же существуют. Ломоносов еще обнаружил длинные волны. Длинные волны – долгая память.

Вошла жена:

– Слабый снег пошел.

– Запишем: ровно в час. Слабый «полярный» снежок. Наш хороший, пушистый.

И в Чугунаше снег. Несколько человек стоят у бревенчатого сруба станции. Инвалид просит сигарету или папиросу, но никто не курит, и он, повернув к падающему снегу плоское, как циферблат без стрелок, лицо, шепчет: «Не курят, потом приду»; уходит с палочкой по заснеженным путям. Сивая лошадь протащила сани. Из саней выходят три мужика. Один толстый, краснолицый, кривоватый, с нечесаной бородой и крестом на суровой нитке, другой – с бородой ухоженной и белой и третий – с усами и вовсе небритый.

Подходит человек городского вида. В руках у него постромки от санок, на которых стоит привязанное бельевой веревкой старое оцинкованное корыто для детского купания. В корыте сверток, укутанный в одеяло.

– Мясо вот в город везу. Тут купил в октябре и повесил у него, – он кивнул на толстого, – в сарае. Птицы не клюют, и ладно… Вы из газеты? Меня тоже недавно в газету поместили. Ты, Василий Георгиевич, как бы герой, и все такое. Я и вправду участник войны и Парада Победы. Никто не верит. А и не надо. Давно было. Да и далеко отсюда. Правда, деды?

Он умолкает, потом кивает на спутников:

– А это деды наши… Надо бы мне их угостить, да нечем.

Толстый снимает варежку и машет рукой: э-эх! Два других отворачиваются и молчат. И мы все идем к станции – домику красного кирпича, из трубы которого валит дым.

– Сейчас погреемся, – говорит Василий Георгиевич. – Жаль, буфета нет, как в городе, а то б я дедов угостил.

Толстый машет рукой, двое других никак не реагируют на слова Василия Георгиевича.

Динамик на столбе из-под снежного шлема кричит в глухую белизну: «Сапунов, черт, прочисть стрелку, не переводится!»

Снег идет. Тихий, вялый снег.

Срочная телеграмма от 23 августа 1978 года. Капитан научно-исследовательского судна «Сергей Королев» Нижельский – Дьякову:

«Прошу сообщить погодные условия Северной Атлантике районе полуострова Сэйбл период сентябрь – октябрь месяцы».

28 августа, срочная телеграмма. Дьяков – Нижельскому:

«Глубокоуважаемый капитан, сообщаю свои предположения. Штормовая погода с усилением западных и северо-западных ветров и волнением свыше 5 метров следующие периоды: 5–7 сентября, 24–28 сентября, 10–17 октября, 27–28 октября. Особенно сильных штормов следует ожидать в третьей декаде сентября и во второй октября. Усиление ветра до 35 м/сек., волнение свыше 8 баллов. Температура воздуха в сентябре плюс 12–20, в октябре плюс 8–15. Следует опасаться айсбергов, движущихся в сторону Ньюфаундленда. Число их увеличится в третьей декаде сентября. С уважением и приветом Дьяков».

«Глубокоуважаемый Анатолий Витальевич! Ваши предположения подтвердились полностью. Даты штормовой погоды, указанные Вами, совпали абсолютно точно. От имени экипажа выражаю искреннее восхищение Вашей работой. Нижельский».

Правда, к моей идее, что примета – это предупреждение о том, что и без приметы состоится, и что бояться не надо ее, а только учитывать, Дьяков отнесся скептически.

– Рассыпанная соль, – умничая, говорю я, – есть не причина ссоры, а следствие того, что ссора обязательно состоится. Следствие, заброшенное во времени прежде причины. То есть всего лишь предупреждение, знак. И знаку этому надо отчасти радоваться как пусть неприятной, но реальной информации об ожидающих тебя невзгодах.

– Теперь что вы ни говорите – все ерунда. Вы, верно, так и пишете?.. – сказал он и внимательно посмотрел на меня.

То, что Анатолий Витальевич, получив образование в двух университетах, являясь действительным членом Французского астрономического общества и автором нескольких научных статей, в 1935 году, в возрасте двадцати четырех лет, оказался с теодолитом на прокладке железной дороги Мундыбаш – Чугунаш (знакомый нам) – Таштагол, можно было бы воспринять как дурную примету для его научного будущего. Он мог превратиться в просвещенного обитателя, наблюдающего бурные и разнообразные процессы в природе и обществе и никак не связывающего их с тихим утеканием собственной жизни. Но так не произошло, потому что, уловив примету времени, он счел необходимым посчитаться с ней.

Ссылка Дьякова в Сибирь за оглашенное вольнодумство спасла его от лагерей и гибели. Он это понял. Произойди арест двумя-тремя годами позже, получил бы Анатолий Витальевич свои десять лет без права переписки и исчез навсегда, а так – всего лишь принудительное поселение. Красота.

Кузнецк был любимым и беспокойным ребенком страны. С его развитием связывали не отдаленное будущее, а буквально завтрашний день отечественной металлургии. Между тем юг Западной Сибири был климатическим белым пятном.

На строительстве дороги, которое нас интересует, поскольку речь идет о Дьякове, действовали три метеостанции. Они не давали прогнозов, а лишь комментировали проявления погоды, а это не устраивало Кузбасс. В тридцать шестом году Дьякова вызвал главный инженер стройки Егоров:

– Вы будете главным метеорологом Горно-Шорской железной дороги. Астроном все-таки! Три станции – ваши. Будете давать трехдневный прогноз.

Он согласился, хотя ошибка в ту пору на той стройке стоила дорого – суровыми были и погода, и время…

Пропустим описание метеостанции Ахпун (Темиртау), где он сменил бывшего наблюдателя, народного учителя Александра Ерофеевича Попова, и отправимся с Анатолием Витальевичем в Амзас и Усть-Амзас «в довольно уравновешенном состоянии духа, скорее в радужном настроении, чем печальном, хотя порой мелькала мысль, что по своему характеру предложенная мне деятельность напоминает положение древнего Дамокла, усаженного под острием меча, подвешенного над головой на конском волоске по приказу тирана Сиракуз Диониса».

«В Амзасе метеостанцией заведовал бывший католический патер Людвиг Бехлер, родом из поволжских немцев-колонистов, переселившихся в Сибирь еще в прошлом веке. Не поладив, видимо, на идеологической почве с местными властями и сельским активом, развернувшими энергичную антирелигиозную пропаганду, как это было повсеместно в нашей стране в начале тридцатых годов, патер Бехлер оказался анахоретом на стройке железной дороги в роли метеоролога-наблюдателя. Высокий, крупный, с лицом наподобие Мартина Лютера, он говорил по-русски с типично немецким акцентом, как Карл Иванович из “Детства” Толстого в передаче Игоря Ильинского, смягчая губные согласные и шипящие звуки русского языка: “Страстфуйте, страстфуйте, прошу пожалофать в моя келья…”»

Первый прогноз Дьяков дал 12 июля 1936 года. Качества, перечисленные «собственной рукой профессора Кулика» в научной характеристике, Дьяков оправдывал в новой для себя роли. Математика, астрономия и год пешей ходьбы с теодолитом оказались весьма кстати в метеорологии. Второй прогноз был тоже неплох: «Малооблачная погода благоприятна для строительных работ».

А потом начались дожди, и, хотя он их исправно предсказывал, начальство гневалось, словно он был виновником несчастий. У Дьякова появилось ощущение, будто он несет ответственность не за прогноз, а за погоду собственно…

Теперь Анатолий Витальевич смог бы предсказать с большей вероятностью, когда закончится непогода, но тогда долгосрочные прогнозы были недоступны ему, и он ежедневно с «печальным видом, с тоской в душе» приносил прогноз: «Сплошная облачность, сплошные дожди…»

…А в Чугунаше – снег.

Два мужика в телогрейках наливают в водопроводную колонку керосин и жгут его, отогревая ото льда. Они провожают нас долгими взглядами…

Одинокий человек в ватных штанах и бушлате нетвердо и с усилием преодолевает снежный склон. Он останавливается у калитки и ждет, пока отлается собака, но она не умолкает. «Жучка! – говорит он заискивающе. – Ты чё ругаешься, чё шумишь? Ну пьян, пьян, Жученька. Не ругайся».

У входа в зал ожидания пожилой железнодорожник скалывает лед топором, приваренным к лому в виде наконечника.

– Этова Пониклева несчастного я знал, и всех их два десятка детей, и жену его… – говорит старик с ухоженной бородой, то ли продолжая начатый когда-то разговор, то ли затевая его для меня. – Теперь Пониклев в холме лежит, а она – потаскуха. Ну… Я с ними рядом жил.

Ледокол, здороваясь, сторонится, пропуская нас в теплый зал ожидания, обставленный деревянными скамьями с вырезанными на спинках буквами МПС. В углу окошко кассы с расписанием поездов.

– Это старое, – говорит Василий Георгиевич, – недействительное.

Он смотрит в большое, мелко переплетенное окно. Там идет снег.

«Сапунов! Где тебя носит, Сапунов?!»

Телеграмма от Дьякова 28 июля 1981 года – Центру штормовых предупреждений:

«Считаю долгом сообщить, что в течение периода 5–20 августа следует ожидать оформления весьма глубоких циклонов в Северной Атлантике. У берегов Мексиканского залива, Карибского моря, на востоке США должны появиться ураганные ветры более 40 м/сек. В морях Дальнего Востока от Филиппин до Японии в августе должны пройти весьма сильные тайфуны. С уважением и приветом Дьяков».

8 августа, «Известия»: «5 человек погибло, 70 домов полностью разрушено, 19 тысяч затоплено, в десятках мест повреждены железные дороги. Таковы последствия тайфуна над островом Хоккайдо».

11 августа, газета «Советская Россия»: «Сильнейшие ливневые дожди стали настоящим стихийным бедствием для американского города Уотертаун (штат Нью-Йорк). Вода затопила нижние этажи домов, работа магазинов, транспорта почти полностью прекратилась… Ущерб составляет несколько миллионов».

16 августа, «Правда»: «Тайфун Филипс налетел неожиданно, с невиданной силой он обрушился на Сахалин».

Воспользовавшись ясным днем, Дьяков проводил наблюдения Солнца. Пройдя в башенку и сдвинув купол, изготовленный по его чертежам на Кузнецком металлургическом комбинате (где любят и поддерживают Анатолия Витальевича), он направил небольшой, почти ученический телескоп, подаренный когда-то академиком Тихоновым.

– Вот видите, пятен мало, а те, что есть, далеки от центрального меридиана…

Это была чистая правда. Демонстрации пятен предшествовали долгие объяснения Дьяковым разработанных им методов, долгосрочных прогнозов с учетом активности Солнца.

Из его рассказов, насколько мне позволяли осколки весьма среднего образования, на котором обрывались и без того зыбкие связи с математикой, физикой и астрономией, понял, что прогнозирование в свое время пошло по неперспективному (на взгляд Дьякова) пути определения погоды по барометрическим полям, то есть по изменению давления. Совершенствуясь, синоптики выжали из этого метода все, но не угомонились.

Вера – это форма заблуждения. Каждый вправе выбрать себе заблуждение и аргументировать его, не унижая оппонента. Вера, обладающая роскошью аргументов, становится учением. Учение, не опровергнутое жизнью, может себе позволить называться наукой. Новые открытия могут вернуть науку на шаг-другой назад. Было время, когда любое прогнозирование, кроме барометрического, было верой.

Когда директор Парижской обсерватории Лаверье (вычисливший, кстати, планету Нептун) по просьбе императора Наполеона III, обеспокоенного гибелью флота союзников из-за шторма в период Крымской войны, стал вычислять ход циклона, он взял показания барометров на нескольких метеостанциях, обвел их линиями-изобарами и проследил этот самый ход. С тех пор метеорологи старались предвидеть изменения атмосферного давления, упуская при этом из виду, что существенное влияние на него оказывает энергия Солнца. Между тем классики метеорологии и астрономии прошлого века Дов, Фицрой, Ротфилд, Фламмарион, Клоссовский, Воейков развивали идею двух атмосферных потоков – холодного (полярного) и теплого (экваториального), от колебаний мощности которых и зависит погода. Но поскольку закономерности этих колебаний были не очень ясны, мир продолжал доверяться «давлению».

Дьяков, как я понял, нашел и рассчитал эти закономерности, связав их с активностью Солнца. Основываясь на трудах упомянутых классиков и на замечательной работе рано умершего ленинградского ученого Элеоноры Лир (которая, рассмотрев синоптические карты за пятьдесят лет, разработала типы сезонной циркуляции), Анатолий Витальевич пришел к выводу, что атмосферу надо рассматривать как открытую автоколебательную систему, на относительно размеренную жизнь которой влияет непостоянное по интенсивности солнечное излучение. В общем, свети Солнце ровно, проблем с прогнозами было бы меньше.

– Правильно? – спросил я, повторив услышанное.

– Если бы вместо вас здесь был образованный человек (я имею в виду как минимум естественные науки), он понял бы все не так вульгарно, но в общем – солнечные возмущения создают возможность сблизиться холодным и теплым течениям воздуха и порождать аномалии в атмосфере.

…Нина Григорьевна, подоив корову Яну (названную так Дьяковым потому, что родилась в январе), поднялась к нам в башню, на которой, между прочим, укреплена табличка, официально подтверждающая, что это именно и есть «гелиометеорологическая обсерватория Кузбасса им. Камила Фламмариона».

Имя Фламмариона было увековечено Дьяковым за то, что тот первым связал поведение погоды с Солнцем. Астрономическое общество Франции разрешило присвоить имя великого своего ученого дьяковской башенке, а поселковый совет, хотя и не мог припомнить подвигов Фламмариона в Гражданскую войну или в период первых пятилеток, уступил напору Анатолия Витальевича – узаконил имя француза в Темиртау.

– Ну что, есть пятна? – спросила Нина Григорьевна.

И, узнав, что нет, ушла смотреть приборы, шить или готовить.

– Моя жена, – сказал Дьяков с законной радостью, – как и жена Фламмариона, не омрачила мое существование ни разу в жизни. Когда его супруга умерла, Фламмарион сказал: «Она огорчила меня впервые».

О значении пятен я уже знал и поэтому не спрашивал Дьякова, но он все равно объяснил мне, что температура Солнца около 6000°, а пятен – 4000°, зато факелы вокруг достигают температуры 20 000° и существенно увеличивают солнечное излучение. Значит, надо следить за пятнами.

Дьяков доказал, что воздух может взаимодействовать с магнитным полем и вследствие этого изменять свою траекторию движения.

– Это вы открыли?

– Догадывалось несколько человек…

Но зато математическую модель взаимодействия главных потоков воздуха с геомагнитным полем Земли до него, кажется, не удалось создать никому. Чем больше Солнце ионизирует воздух, тем теснее его потоки взаимодействуют с магнитными полями. Воздушные потоки, подчиняясь законам Ампера, отклоняются влево. Теплый течет на восток и отклоняется к северу, а холодный – на запад, и тянет его тоже налево, но к югу. Чем больше под воздействием Солнца они ионизируются и сдвигаются, тем глубже циклоны. Так я это понял. Возможно, с ошибками. Но то, что Дьяков создал свою теорию на основе фундаментальных законов физики, тут я не ошибаюсь.

– Вот теперь вы ступайте к сестре моей Нины. Ее муж Василий Васильевич топит баню, а я вас подожду здесь.

А в Чугунаше – снег. Железнодорожник, прислонив к крыльцу лом, присоединяется к разговору.

– Тут кержаков много, – говорит он, – Пониклев, несчастный, тоже кержаком был.

– Да нет! Это он от нее веру принял, – вмешивается усатый дядя. – Тут примешь, когда девятнадцать детей.

– Двадцать, – говорит бородатый старик. – Первого она приспала, задавила во сне, и дала зарок не травить их: сколь будет, столь и будет.

– Ничего положительного, если это у них из-за веры, а не из-за любви.

– Какая там любовь! Едешь мимо водокачки, где они жили, стираного барахла на веревке – как рота на постое…

– Чудные люди мир тешат, – говорит железнодорожник, – и соскучиться не дают. Верно я говорю?

– Верно, – соглашаюсь я, думая о своем.

«Да где ж тебя носит, Сапунов?» – удивляется динамик.

Телеграмма. Декабрь 1978 года. Дьякову:

«Главзерноминсельхоз СССР просит направить прогноз на весну и лето по ЕТС и восточным районам. Зам. нач. Главзерно Буряков».

Телеграмма от 2 июня 1979 года. Буряков – Дьякову:

«Уважаемый Анатолий Витальевич, выражаю признательность за предоставленный ранее точный прогноз. Прошу сообщить Ваши оценки погоды на предстоящий период».

Полтавский обком КПСС – Дьякову:

«Убедительно просим выслать Ваше мнение относительно погодной обстановки на весенне-летний период. Ваши прогнозы в значительной степени более вероятны, чем прогнозы нашей метеослужбы».

Свердловская железная дорога – Дьякову:

«В течение ряда лет мы пользуемся Вашими долгосрочными прогнозами по Юго-Западной Сибири. Хорошая оправдываемость прогнозов позволяет принять необходимые меры для обеспечения безопасного бесперебойного движения поездов. Просим сообщить данные о характере предстоящей зимы».

Саратовский обком – Дьякову. Волынский обком… Свердловский обком… Башкирский обком… Москва – Дьякову. Кустанай, Кемерово, Караганда, Томск… Дьякову, Дьякову, Дьякову…

Дьяков не пошел в баньку не из-за боязни простудиться. Живя в Горной Шории, он закалял себя ежедневными зарядками и хождением босиком до холодов. Он и Нину Григорьевну приучал, пряча ее обувь и таким образом заботясь о здоровье «своей преданной жены»… Просто он не наработал сегодняшний отдых.

С Василием Васильевичем Батраковым, чья крохотная банька оказалась замечательно жаркой, мы продолжили разговор о Дьякове, сидя на полке.

– Ему для себя ничего не надо, – говорит хозяин. – Он всем помогает. На кого прошение напишет, кому в долг даст, хотя с этим у них не очень. Он телеграммы шлет за свои деньги. Хоть бы не писал «глубокоуважаемый» или «считаю своим долгом предупредить Вас»: каждое лишнее слово – деньги ведь. Но ему не возразишь. У него и поинтересней история была.

И поведал мне Василий Васильевич, как прислали Дьякову в помощники некоего Панарина. Как разместил Дьяков его с семьей в своей комнатке, как пожили гости, потом отделились и как спустя некоторое время написал помощник Панарин документ, что «не каждый день он видит Дьякова на работе». И отстранили Анатолия Витальевича от должности на пять лет. Никто, однако, из его адресатов этого не заметил. Потому что, считал Дьяков, они не должны были страдать только потому, что пострадал он сам. По-прежнему регулярно получали, кому требовалось, телеграммы с точными прогнозами и необязательными, с нашей с Василием Васильевичем точки зрения, но, безусловно, необходимыми для Дьякова словами: «Глубокоуважаемый имярек, считаю своим долгом предупредить Вас…»

Деньги на телеграммы он зарабатывал фотографией, по рублю за карточку, а Нина Григорьевна шила. И ходил он в ту трудную пору, как всегда, в берете, галстуке-бабочке и брюках гольф, если лето.

А потом Василий Васильевич, уже в предбаннике одеваясь, рассказал веселую историю, как они в октябре вели корову из Мундыбаша, как Дьяков босиком шел по снегу и после ночевки под копной купался в реке Учулен, как делал зарядку и как, подходя к Темиртау, надел ботинки, чтобы земляки не сказали, будто он чудак. А потом, после того путешествия, Батраков буквально заставил Анатолия Витальевича выпить стопку. Тот выпил и сейчас же запел высоким чистым голосом романс Надира из оперы «Искатели жемчуга». А после не пил никогда.

Соседская старушка, услышав наш разговор через дверь, сказала:

– Ну и что он, хуже, что ли, что не пьет?

– Нет, не хуже, – сказал Батраков, – он по науке любит жить.

Любит. Но иногда думает о смерти, отчасти желая ее для себя, чтобы ускорить признание своих работ. Обаяние утраченного слишком велико для современников, которые стремятся стать потомками.

…Черный эбонитовый телефон, по которому дважды, перепугав телефонисток, звонили члены Политбюро, чтобы узнать про засухи и про перспективы лета, молчит. Лишь изредка Анатолий Витальевич позвонит в книжную лавку узнать, что нового привезли, или на почту – почему задержался «Новый мир», или «Иностранка», или «Природа», или еще какой-нибудь из полутора десятков прочитываемых им журналов.

А в столе молчит рукопись книги «Предвидение погоды на длительные сроки на энергоклиматической основе», которую он закончил тридцать лет назад. И которую могло бы изучать уже второе поколение метеорологов, а может быть, и предсказывать с ее помощью погоду не хуже Дьякова…

Почему не стояли в очереди за этой рукописью издатели, почему доктора и кандидаты, старшие и младшие сотрудники не толпятся в сенях в облаках пара? Странные прихоти у судьбы.

Я сижу в маленьком домике на пригорке рудничного поселка, смотрю на Дьякова, который отсюда видит весь мир, целиком охватывая взглядом процессы, не масштабные человеку, и понимаю, что напоминает он мне калужского учителя: тот увидел с Земли космос. Дьяков, в одиночку преодолев земное притяжение, увидел Землю целиком со стороны.

Константину Эдуардовичу повезло в жизни, он был признан и не забыт. Дьяков тоже был признан. Он был приглашен в 1972 году (когда предсказал ту самую засуху) на Всесоюзную конференцию по солнечно-атмосферным связям в теории климата и прогнозам погоды. В Трудах этой конференции были опубликованы данные, что он довел успешность декадных прогнозов для Западной Сибири до 90–95 процентов, а месячных и сезонных – до 80–85 процентов, что с помощью выявленных им закономерностей атмосферной динамики ему удалось предвидеть и дать предупреждение не менее чем за 15 суток более 50 значительных атмосферных аномалий, возникших над территорией Евразии и Атлантики, – штормов, тайфунов, ураганов, ливневых дождей…

Он был признан… В 1972–1973 годах имя его мелькало на страницах газет и журналов. Даже звуковой журнал «Кругозор» опубликовал портрет Дьякова. «Вот посмотрите. Эта рубашка, что на снимке, до сих пор цела. Она еще и чистая. Можно надеть…»

Но что-то в его жизни не устраивает нас. Или, точнее, в нашей жизни. Ведь то, что создал он, есть у него. У нас – нет. После бурных и недолгих восторгов – полное затишье. Может, мы действительно лучше чувствуем себя в наследниках?

А Дьяков тем временем встал из-за стола, рассуждая о том, как разумно устроена природа:

– Всякие неуправляемые материальные системы стремятся к хаосу. Мир состоял из хаоса, а теперь нет. Значит, что-то есть… Что-то управляет всем этим. Ньютон считал богом всемирное тяготение. Думаю, это не так, но есть всеобщая организующая сила! Безусловно!

Он поднял палец и так долго стоял, выразительно глядя на него. А я смотрел на седые волосы, выбивающиеся из-под берета, на клетчатую, с бабочкой, рубаху, чистую с 1972 года, на азартные глаза уверенного в своей идее человека и подумал: в погоде-то наверняка есть Дьяков – бог погоды.

А в Чугунаше – снег…

Мы стоим на крыльце припорошенной снегом станции.

– Вот и дед скажет, что не было у них любви, – не унимается железнодорожник.

– Была кой-какая, – отвечает дед.

– Где ей уместиться… Пониклев осенью ватные штаны наденет – весной снимет. А она в чистоте – санитаркой в доме инвалидов ума. Встретился ей молодой, лет двадцати семи, и все пошло под откос: и два десятка детей, и вера… А потом снялась она отсюда с новым, с инвалидом ума, как подвода ушла. Пониклев к дочери уехал, потом вернулся, забылся и умер. А дети кто где… Здесь никого нет.

– Только Пониклев сам, несчастный, в холме лежит, – повторяет дед.

К станции медленно подходит пассажирский поезд. Я прощаюсь, становлюсь на подножку и вижу местную продавщицу, открывающую замок, мужиков, вытягивающихся в цепочку по снежной тропинке к открывшемуся магазину, возле которого уже топчется пришедший за куревом инвалид со смытым лицом.

«Сапунов… Сапунов… Сапунов…»

Чугунаш погружается в снег.

Снег идет в Темиртау, в Горной Шории, во всей Сибири.

Снег идет.. Снег идет… Снiг iде… It snows… La neige tombe…

Snezi… Het sneeuwt… Salju turum… Theluji yaanguka… Det sner…

Cade la neve…

Снег идет. Во всем мире идет снег…

Когда он кончится?

Дьяков знает, Дьяков знает,

но и он не может

его остановить.

(1)
Сергиев Посад, Каргополь, Темиртау (Кемеровская область), Чадак (Узбекистан), Гоби (Монголия), Пашкуны (Белоруссия), Болотня (Украинское Полесье)

(1)

Монгольфьер времени

Легкий ветер нес шар вместе с облаками на север. В плетеной ивовой гондоле, окруженной белым мраком, пространство не чувствовалось

Рядовой войны Алексей Богданов

…был Алексей Богданов рядовой боец от первого дня до последнего, потому что перед ним была война и шел он по этой войне пешком

Одинокий борец с земным тяготением

Отсюда, из этой крохотной комнатки, уходили по всему свету предупреждения людям о грядущих бурях и засухах, тайфунах и морозах. Здесь, в хибарке, гордо именуемой хозяином «гелиометеорологической обсерваторией имени Камиля Фламмариона», мы прожили с ним неделю в радостном общении

Портрет со Звездой

Это было давно, при советской власти, когда золотые Звезды давали то по разнарядке, то за дело

Олгой-хорхой – ужас Гоби

Это загадочное плато представлялось мне огромным пустым пространством, унылым и безжизненным. Ничего с представлением не совпало

Охота на линя в озере Ёди

У великого джазового перкуссиониста Владимира Тарасова в белорусской деревне Пашкуны сад растет для своей красоты и роняет яблоки, когда считает нужным

Свадьба под Чернобылем

Ровно через год после катастрофы получилась телеграмма: «Запрошуем на весiлля». И я поехал

Портрет со Звездой

Это было давно, при советской власти, когда золотые Звезды давали то по разнарядке, то за дело. Мелибой Махкамов получил законно. Он служил под землей в шахте, где добывали золото. Добыча золота была государственной тайной, поэтому указ о его награждении был секретным. Его не напечатали в газетах, не объявили по радио, и сам секретарь райкома не приезжал в кишлак, чтобы поздравить Героя.

Мелибой тихо съездил в Ташкент и вернулся со Звездой на груди, предвкушая законную славу и почет. Однако земляки встретили его настороженно. Откуда взял награду: уж не на Старом ли базаре, где все найти можно, купил? Мелибой не обиделся. Действительно. Как они поверят, если ни репортажа по радио, ни портрета на первой полосе в районной, а то и в республиканской с заголовком «Наша гордость!», ни секретаря райкома с ковром и поздравлениями на общем собрании…

Спрятал он звезду подальше и стал ходить, как ходил – без наград. Люди помаленьку о его поездке забыли и стали общаться с ним без подозрения, как с равным, достойным обыкновенного в этих местах уважения.

Между тем Мелибой терпел обиду. Бригада-то знала, что он отмечен по праву. Но общество, но базар!.. Приехав в Чадак, я решил исправить историческую несправедливость. Это было время, когда журналист из Москвы считался носителем власти не ниже председателя райисполкома. А то и выше.

Сначала я придумал, что отправлюсь с бригадой Мелибоя Махкамова в золотоносную шахту и там в полной темноте попрошу шахтеров осветить в забое налобными лампами своего бригадира, а я сфотографирую его, освещенного товарищами по темноте. Все по замыслу было правильно – он стал героем, образно говоря, в свете их труда. Дальше я печатаю текст и снимок в газете, присылаю в Чадак. Газету читают, фото смотрят – геройская звезда Махкамова легализована. Ура! Но… Что он, с газетой будет по поселку ходить, свое фото показывать? Нехорошо. Да и снимок выглядел бы слишком литературно…

И вот, обвешанный тремя фотоаппаратами, оснащенными для солидности огромными телеобъективами, я вступил на воскресный базар (который в этих краях главный мужской клуб и важнейшее собрание), вызывая любопытство у детей, привлекая внимание взрослых и раздражая собак. За мной следовал Мелибой, понятно, в тюбетейке, в синем парадном пиджаке со Звездой. Я решил сфотографировать его в отважно парадном виде на фоне его односельчан, собравшихся на воскресном базаре для обсуждения важнейших дел и продаж-покупок.

В грузовом прицепе, куда я влез для съемки, красовался обитый красным бархатом сундук для приданого и стояли приготовленные к торгу черные овцы с клипсами в ушах – признаком принадлежности к одному стаду.

Базарком – базарный комиссар, как достойно в этих местах называли директора майдана, – на которого мое удостоверение и аппаратура произвели должное впечатление, по радио объявил с интонациями циркового шпрехшталмейстера: «Сейчас на ваших глазах (ну, разве что не сказал “будет исполнен смертельный трюк”) специально приехавший из Москвы корреспондент центральной газеты будет фотографировать Героя Труда Мелибоя Махкамова вместе с жителями Чадака!»

Мужчины на базаре сначала робко, потом уверенно стали подходить к прицепу со мной и овцами, перед которым замер Мелибой. Дети, взрослые, старики – все становились в кадр за героем, признавая его право быть на переднем плане. Чадакцы поняли, что не Мелибой пришел на базар ради гостя, а фотограф из столицы приехал в кишлак ради их знаменитого (теперь они не сомневались) земляка. Доброе имя было восстановлено.

Чайханщик Баймурзаев, из-под навеса приветствуя уважаемого Махкамова, пригласил его (и меня) на плов как главного гостя. Думаю, в эту минуту, кто ни окажись в чайхане (будь это хоть первый секретарь райкома), он был бы вторым. Плов был хорош.

P. S. Рецепт плова чайханщика Баймурзаева. Казан разогреть. Положить на дно некрупно нарезанные кусочки курдючного сала. Вытопить его. Шкварки можно вынуть, а можно и оставить. Долить хлопкового или рафинированного подсолнечного (немного хуже) масла и прокалить с голой костью или небольшой луковицей (до почернения). Добавить бараньего мяса, порезанного на изрядные кусочки, и обжарить на большом огне почти до готовности. Добавить лук полукольцами и тонко струганную (желтую, если найдете) морковь. Мешать во время готовки до вялости. Убавить огонь до минимума. Положить несколько головок нечищеного чеснока и специи: зиру, красный молотый перец, шафран (для цвета), сухой барбарис (без скупости). Аккуратно выложить и разгладить мытый рис. По ножу долить водой, которая должна покрыть ваше добро на толщину большого пальца. Закрыть крышкой, может быть проложив полотенцем по кругу для герметичности. Оставить на маленьком огне и идти чистить гранат и резать зелень (но не укроп!) для украшения.

Плов готов, когда, постучав по нему ложкой, вы услышите

звук спелого арбуза. (На полтора килограмма мяса —

килограмм риса, килограмм лука, килограмм моркови. Остальное по вкусу.)

Вах-х!

Нет, не зря Мелибой Макхамов получил

геройскую Звезду.

Олгой-хорхой – ужас Гоби

Первое свидание

Сорок почти лет назад меня наградили поездкой в Монголию. Никто не хотел ехать зимой. Зимой там очень холодно и ветрено. Надо пить водку (правда, и летом надо, но зимой надо пить больше). Водка по-монгольски называется «архи», поэтому коллеги по старой великой «Комсомолке» называли эту ежегодную поездку по обмену журналистами архисложной. В каждом далеком селении корреспондент московской газеты обычно жил в лучшей юрте или даже в облицованном дефицитным деревом номере с двумя стоящими рядом кроватями, у изголовья которых возвышались два же исправных советских приемника «Звезда» с затейливым корпусом из ядовито-зеленой пластмассы. Они подчеркивали уважение к постояльцам. Мало ли, вдруг дорогие гости захотят слушать одновременно разные передачи. Правда, редкая радиоволна накатывала на какой-нибудь западный аймак, и та на монгольском языке. Но зато красиво. В юртах тоже были приемники – популярные и среди местных жителей «Спидолы». Иной раз в богатой юрте с железной печкой посредине и трубой, выходящей во всегда открытую треугольную дыру в потолке, стояло и пять, и семь транзисторов.

Приветливые хозяева объясняли, что приемники очень хорошие, но поработают полгода и умолкают. Приходится покупать новый. «Старший брат» был коварный друг, он не объяснял «младшему», что можно поменять батарейки. Да он эти батарейки и не поставлял. Но монголы зла не держали. И в целом хорошо относились к Советскому Союзу. Лучше, чем к Китаю, который оттяпал Внутреннюю Монголию, населением превышающую МНР в десять раз. Они даже старались не думать, что в довоенные годы Советы не препятствовали маршалу Чойбалсану уничтожать буддийские монастыри (более семисот) и расстреливать десятками тысяч монахов, политических противников и простых крестьян. Они и сами не препятствовали.

Архи была недешевый продукт. Он был не по карману не только арату (скотоводу), но и мелкому районному начальству. Приезд корреспондента, путешествующего за счет богатой московской редакции, был приятным событием для хозяев. Под визит высокого (или такого, как я) гостя накрывали стол из горячей и холодной жирной баранины и этой самой архи. Вокруг стола сидели уважаемые местные руководители – председатель исполкома, прокурор, начальник милиции, директор школы, – как правило, добродушные и приветливые. Выпивку из-за высокой цены всегда записывали на гостя. Так что по возвращении в Москву редакционный бухгалтер посчитал, что употреблял я в день не менее двух литров, что, конечно, чрезмерно. После застолья, бывало, торжественно шли в школу, где пионеры вместо урока пели визитеру песни на родном ему языке. Я подпевал, если узнавал мелодию, и даже научил одного симпатичного паренька петь по-русски «Степь да степь кругом…». Потом мне сообщили, что он с этим номером выиграл конкурс советской песни в Улан-Баторе. Сложного имени его я не запомнил, а фотография, где знакомый мальчишка с верблюдом помогает отцу пасти овец, сохранилась.

Из командировки полагалось привезти материал, который всегда назывался одинаково: «Радость и гордость арата».

Самые большие здания в Улан-Баторе (прежнее его имя Урга) достигали пяти этажей. Машин было мало, а юрт много. Недалеко от центра стоял не достроенный китайцами пустой и поэтому страшноватый жилой квартал. И служили буддийские монахи в единственном работающем монастыре Гандан. Он был очень красив, а монахи добры и спокойно терпели (или не замечали) меня во время службы. С моим монгольским товарищем мы посетили и другой необитаемый монастырь, который существовал в статусе законсервированного музея.

Мы вошли и остановились перед большой стеной, всю площадь которой занимал гигантский портрет воинственного человека в национальных одеждах.

– Смотри! Мы сюда никого не водим. Тут русских не было.

Я оценил его доверие.

– Чингисхан?

– Да! – Он внимательно посмотрел на меня.

– Ну и что? Это ваш национальный герой, основатель великой империи. Правильно, что сохранили фреску.

Он облегченно выдохнул, и мы пошли испытывать столичную архи.

Теперь новый большой аэропорт носит имя Чингисхана, лучшая водка – «Чингисхан» и самая шикарная гостиница – тоже «Чингисхан». Улан-Батор стал миллионным городом, заполненным корейскими и японскими машинами, высокими современными стеклянными зданиями, которые спокойно уживаются с юртами, огороженными, впрочем, заборами. Современные гостиницы с отличным обслуживанием, бутики всех известных фирм, полно иностранцев, грунтовые тротуары и невероятно молодое население, одетое вполне по-европейски. Слушайте, у них из двух миллионов семисот тысяч человек населения – миллион в возрасте до восемнадцати лет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.