Фонд А.
Конторщица–5

Пролог

В коммуналке, что на проспекте Механизаторов, пахло мышами, огуречно-укропным рассолом, духами «Красная Москва» и звенящей тишиной, которую лишь изредка разбавляло трамвайное дребезжание, но где-то далеко, аж на проспекте.

Сама упомянутая квартира, как в принципе весь райончик на Механизаторов, могли бы считаться довольно-таки уютными, если бы не люди. Сейчас две из четырех комнат пустовали – Валерий Горшков после развода и неудачного «вразумления» непослушной супруги прятался где-то в казематах местной психушки, а пожилая соседка Римма Марковна оказалась тем ещё тёртым калачом: быстренько сориентировалась и пристроилась в приживалках у недорезанной супруги Горшкова. Остальные же обитатели – Фёдор Петров (в миру – Петров-Водкин, тунеядец и инвалид с явно липовой справкой) и многодетный крановщик Грубякин с «любимой» тёщей Клавдией Брониславовной, в борьбе за лишние квадратные метры заветной жилплощади регулярно вели кровопролитные коммунальные войны, с попеременным успехом пытаясь выжить друг друга.

Допотопное радио в недрах кухни внезапно кашлянуло и громко пожаловалось скрипучим голосом:

– Московское время, двенадцать часов!

Затем раздался треск, пощёлкивания и голос торжественно продолжил:

– В эфире передача для трудящихся «В рабочий полдень».

После этого раздалось небольшое потрескивание и голос ведущей, явно взбодрившись, с придыханием проинформировал:

– Наша слушательница, Раиса Ивановна Бобрик, швея-мотористка из поселка Хряпино, просит, чтобы мы поставили для неё песню «Бубенцы звенят, играют» в исполнении Леонида Утёсова.

Заиграла песня о бубенцах и суровой судьбе бедной невесты.

– Мама! Сделайте потише! Я же Лёшку укладываю! – возмущённо крикнула из комнаты Зинка, супруга Грубякина.

В доказательство раздался детский рёв. Музыка моментально стихла.

Когда Элеонора Рудольфовна, мать Валеры Горшкова, вошла на кухню, Клавдия Брониславовна, в старом халате и в бигуди, как раз помешивала что-то в кастрюльке, судя по запаху – манную кашу, и тихо ворчала себе под нос.

– Здравствуйте, соседушка, – слащаво расплылась в улыбке Элеонора Рудольфовна, – а что это вы концерт по заявкам сегодня не слушаете? Радио опять сломалось?

Клавдия Брониславовна зло вспыхнула и принялась ещё активнее перемешивать кашу.

– Да, какое там радио! – расстроенно проворчала она, – Зинаида Алёшеньку спать сейчас укладывает, вот и стараюсь не шуметь. Как же это всё надоело, если б вы только знали! Невозможно в такой тесноте жить – ни радио не послушать, ни телевизор посмотреть! Сил моих больше нету!

– Да, кошмар, – с готовностью поддакнула Элеонора Рудольфовна, набирая воду в чайник, – с возрастом всё больше хочется тишины и спокойствия.

– И главное, зятю всё никак квартиру не дают!

– А вы в профком писали? – подкинула дровишек Элеонора Рудольфовна.

– Да что там писать! – аж вскинулась Клавдия Брониславовна, и, понизив голос до шепота, чтобы Зинка не услышала, тревожно продолжила, – он же, гад такой, хоть и ударник на производстве, но в Партию наотрез вступать отказался. Представляете? Но это то ладно, но он же прилюдно заявил на партсобрании, дебил такой! Критиковать начал, скотина! Вот теперь с квартирой и маринуют. А я говорила Зинке, не выходи за него! Так кто ж меня послушается?!

От злости Клавдия Брониславовна так резко сдёрнула кастрюльку с конфорки, что чуть не расплескала всю кашу.

– «Кто ж меня, мамо, с четырьмя детьми замуж возьмёт?» – перекривила она Зинку гнусным голосом и, торопливо оглянувшись на дверь, не услышала ли Зинка, продолжила жаловаться, – лучше бы без этого своего замужа сидела. Давно бы уже квартиру, как матери-одиночке, дали бы.

– Ну да, как раз вон в новом микрорайоне дома строятся, с улучшенной планировкой, – поддакнула Элеонора Рудольфовна, с удовольствием ковыряя больное место соседки, – трёхкомнатную сразу дали бы вам. Ой, не выключайте газ, я чайник поставлю.

Клавдия Брониславовна только яростно засопела и принялась мыть посуду.

– Там же и парк рядышком, и до поликлиники всего две остановки, – продолжила сыпать соль на рану Элеонора Рудольфовна, откручивая газ побольше, – я вот одна живу в двухкомнатной квартире. Какая красота, скажу я вам! Что хочу – то и делаю. И никто мне не указ!

– Если бы этого алкаша Петрова выжить, – мечтательно протянула Клавдия Брониславовна, – можно было бы расширить жилплощадь. Да и комната Миркиной вон пустая стоит, никак не подобраться!

– Ну ничего, вот скоро мой Валерочка вернется и наведёт тут порядок…, – торжественно сообщила Элеонора Рудольфовна, с заговорщицким видом.

– А как же…? – округлила глаза Клавдия Брониславовна и осеклась на полуслове.

– Что как же?

– Ну, Лидия как же?

– Аааа… тварь эта! – зло фыркнула Элеонора Рудольфовна, пыл которой сразу поутих.

Теперь уже Клавдия Брониславовна с удовольствием прошлась по нервам соседки:

– Она же его сразу посадит.

– Да нет, не посадит, – покачала головой Элеонора Рудольфовна, засыпала в заварник чаю и залила кипятком, – забрала она заявление, мне Семён сразу позвонил. Так что Валерочка выйдет и наведёт здесь порядок!

– А когда выйдет? – напряглась Клавдия Брониславовна, которую новость о возвращении соседа совсем не обрадовала.

– Да на следующей неделе должен. Там комиссия по вторникам заседает. Значит, или во вторник, или в среду. – Элеонора Рудольфовна достала из буфета пузатую чашку и небольшую фаянсовую сахарницу.

– А почему это она вдруг заявление забрала? – продолжила любопытствовать Клавдия Брониславовна.

– Точно не могу сказать, но Семён что-то такое говорил, что ей для характеристики это не надо.

– А куда характеристика?

– Говорят, на повышение опять идёт, мразота такая, но куда точно – не знаю, – голос у Элеоноры Рудольфовны от обиды дрогнул и сахар просыпался мимо чашки. – И вот где справедливость?! Была чушка чушкой! Замухрышка зачуханная, тупица никому не нужная! Я её из болота колхозного вытащила, в люди вывела! А она, тварь неблагодарная, сколько зла нашей семье принесла!

– Да уж, – согласилась Клавдия Брониславовна, вытирая помытую кастрюльку вафельным полотенцем, – смотреть на неё тошно.

– А вы давно её видели?

– Да нет, приезжала тут пару дней назад. И знаете, соседушка, костюм на ней импортный, венгерский. Я такие в «Военторге» видела, но там всего пару штук выбросили и то, маленькие размеры. Не иначе блат у нее там есть.

– Не удивлюсь, как она его получила! – фыркнула Элеонора Рудольфовна.

– А на Свете курточка тоже импортная, розовая. У нас ни у кого из детей таких курточек нету. И где она только берет всё это?!

– Светлана – моя внучка! А она отобрала, тварь такая, воспользовалась обстоятельствами, что Олечка ответить ей не могла, жизненные трудности у неё были… А я болела тогда, тоже помочь ничем не смогла. Вот так мы и потеряли Светлану.

– Кошмар какой, – равнодушно поддакнула Клавдия Брониславовна, для поддержания разговора.

– Но ничего, недолго ей осталось за мою внучку деньги от государства тянуть. Вот вернется Олечка и мразь эта за всё ей ответит!

– Да вы что?! А когда вернется? – от любопытства Клавдия Брониславовна даже перетирать тарелки бросила.

– В октябре. Через месяц, – похвасталась Элеонора Рудольфовна.

– А что же так? Не понравилось ей в Чехословакии? – не удержалась от тонкого ехидства Клавдия Брониславовна.

– Да просто климат не подошел, – выкрутилась Элеонора Рудольфовна и, чтобы сбить соседку с неприятной темы, добавила, – она же лучшая актриса в нашем городе, очень талантливая, её здесь с руками-ногами в театр возьмут.

– А Света?

– Конечно, и Светлану она обязательно заберёт, – безапелляционным тоном продолжила развивать наболевшую тему Элеонора Рудольфовна.

– И где они жить будут? – съехидничала Клавдия Брониславовна. – У вас?

– Да зачем у меня-то? – недовольно отмахнулась та, – отец Светланы квартиру же ей оставил. Трёхкомнатную. Вот и будут там жить. Может, ещё и я к ним перееду.

– Да что вы говорите! А разве её Лидия к рукам не прибрала?

– Вот как раз потому эта дрянь и оформила на Светлану опекунство! Из-за квартиры!

– Ну примерно так я и думала, – заявила Клавдия Брониславовна и, высунувшись в окно, крикнула, – Павли-и-ик! Пашенька-а-а! Иди кашку кушать! Иди сюда, гад такой!

Элеонора Рудольфовна подхватила чашку с чаем и ушла, оставив после себя еле уловимый запах нафталина и старости.

– Ну да, ну да, как же! Актриса она талантливая! – чуть слышно проворчала себе под нос Клавдия Брониславовна, отходя от окна, – знаем мы таких актрис, насмотрелись. Хотя если у них с Валеркой получится поставить эту выскочку Лидию на место – это будет просто прекрасно!

Глава 1

– Лидия! – сварливым голосом сказала Римма Марковна и я внутренне напряглась, сейчас начнется.

– Слушаю, – пришлось ответить. Римма Марковна не любила пассивности в разговорах и отделаться общими междометиями у неё не прокатывало.

– На выходные нужно ехать в Малинки! – строго заявила она. – Поедем все на два дня.

– Зачем? – поморщилась я, на выходные у меня были другие планы.

– Как это зачем? Как зачем?! – аж подпрыгнула от возмущения Римма Марковна, – нужно перевезти банки с консервацией, заквасить капусту. Да и грибы пошли. Вон Роговы позавчера два ведра опят и целый бидончик груздей привезли!

– Ну давайте, я вас в субботу утром отвезу, а потом в воскресенье обратно заберу? – предложила я, внутренне вздыхая, что подрыхнуть хотя бы до девяти утра на эти выходные мне явно не светит.

– Лидия! – возмутилась Римма Марковна, – а что, на старости лет я должна сама на яблоню лазить за яблоками?

– Светка поможет, – привела убойный, на мой взгляд, аргумент я.

– Но я не могу! – высунулась из комнаты мордашка Светки.

– Что значит не могу? – начала закипать Римма Марковна, – это ещё что за фокусы такие?

– Это не фокусы! – с обидой в голосе воскликнула Светка, – мы же с ребятами договорились макулатуру собирать.

– Подожди, Света, – попыталась вспомнить я, – разве сбор макулатуры у вас на субботу назначен? По-моему, на родительском собрании классная руководительница говорила, что во вторник всё будет.

– Ну и что, что во вторник! – закричала Светка, – просто мы хотим собрать наперёд побольше макулатуры, а во вторник же все побегут собирать, и мы сможем только немножко. А нам надо, чтобы у нас больше всех было. Мы должны получить первое место в соревнованиях! Как ты не понимаешь этого!

– Света, но и ты пойми, у вас будут и пионеры собирать, не только вы, – попыталась вразумить упрямого ребёнка я, – ты хоть соображаешь, что здоровый семиклассник один унесет столько макулатуры, сколько вы всем классом?

– Пионеры будут металлолом собирать, – чуть насмешливо, словно неразумному дитяти, объяснила мне Светка, – а макулатуру – только октябрята.

– Но ты же ещё не октябрёнок даже…

– Ну и что! Ты что, не понимаешь разве?!

– Извини, не понимаю, – призналась я, – объясни.

– Если у нас будет первое место за сбор макулатуры и грамота, то, когда нас будут принимать в октябрята – все захотят в мою звёздочку. И я выберу самых лучших.

– Света, но ты же не одна будешь собирать макулатуру? И другие ребята будут.

– Да! – запальчиво огрызнулась Светка, – еще со мной будет Толька Куликов, Санька, Мишка и Васька из третьего дома.

– О! Да ты с Куликовым пакт о примирении заключила, я смотрю? И с третьедомовцами?

– Да! Заключила! – вскинулась Светка, – они поддержали мой план. И они тоже хотят себе лучших ребят в звёздочки отобрать.

– А как макулатуру потом делить будете? Первое место же одно только.

– Ты совсем ничего не понимаешь, – вздохнула Светка, изумляясь моей непонятливости, – мы будем работать группой, впятером, займем первое место и получим грамоту, а когда станем октябрятами каждый из нас возглавит свою звёздочку!

– Света, а если вас всех в одну звездочку определят? – удивилась на такой гениальный рейдерский захват юных октябрят я. – И что тогда?

– Ну тогда командиром буду я!

Римма Марковна, которая молча и терпеливо слушала наш спор, наконец, не выдержала и поставила точку в дискуссии:

– В общем так. В субботу с утра в Малинки поедем все, а вернемся в воскресенье, – проворчала она. – И нечего свои аферы на выходных проворачивать.

– Но я вообще-то планировала в субботу сходить в парикмахерскую, – возмутилась я.

– Ничего не знаю! Яблоки собирать надо. И грибы.

Этот день ничем не отличался от других рабочих дней в депо «Монорельс»: туда-сюда сновали рабочие и конторские служащие, а в директорском кабинете, как всегда по четвергам, шло рабочее совещание. Обычно сначала Иван Аркадьевич начинал из самых важных объявлений, затем прогонял по рабочим вопросам.

Однако сегодня привычный порядок был слегка нарушен.

– Знакомьтесь, товарищи. Это – Кашинская Татьяна Сергеевна, – представил Иван Аркадьевич хрупкую миловидную женщину в скромном сером костюме, которая застенчиво покраснела при упоминании её имени.

Все с повышенным интересом принялись разглядывать новенькую.

– Товарищ Иванов пока поработает на месте Мунтяну. Там как раз нужно технику безопасности подтянуть, а вот коммунистической агитацией и пропагандой у нас теперь займется Татьяна Сергеевна.

Народ с жадным любопытством впитывал подробности.

– Татьяна Сергеевна, это Лидия Степановна Горшкова – кивнул на меня Иван Аркадьевич. – Она ваш непосредственный руководитель. Все рабочие вопросы будете решать с ней.

– Очень приятно, – мило улыбнулась я.

Кашинская чуть робко вернула мне доброжелательную улыбку.

«Сработаемся», – мелькнула у меня мысль.

– Иван Аркадьевич, – на всякий случай уточнила я, – получается это направление обратно мне возвращают?

– Да, приказ будет сегодня, – коротко кивнул он и переключился на другие насущные вопросы.

После окончания совещания я подождала Кашинскую и предложила ознакомить её с коллегами и вверенным ей фронтом работ.

Сначала мы прошлись по всем кабинетам, где я представила её сотрудникам конторы, затем повела в промзону. Правда показала лишь издали, водить по грязным цехам в её белых туфельках на высоком каблуке показалось мне негуманным. Вот завтра как раз буду там акты подписывать и её заодно возьму. Нужно только не забыть предупредить, чтобы взяла старую удобную обувь (гибель моих апельсиновых лоферов я не могла забыть до сих пор). Хорошо, что мы женщины и понимаем друг друга.

В кабинете Лактюшкиной пришлось краснеть – там, как обычно, шла бойкая торговля косметикой. Я укоризненно взглянула на Репетун, мол, чего в первый день перед новенькой палишься, но та сделала большие невинные глаза и воодушевлённо предложила:

– Девочки! Как хорошо, что вы сейчас заглянули! У меня как раз новые кремы для лица и рук есть. Польские. Есть еще тени, и они с перламутром!

– О! Тени! А какой цвет? – живенько включилась в обсуждение Кашинская, и у меня отлегло от сердца – наш человек.

Репетун тут же защебетала, остальные бабоньки окружили и стол, и новенькую, и принялись наперебой расхваливать косметику, саму Кашинскую, Лактюшкину, меня и заодно всю нашу контору депо «Монорельс».

В общем, еле-еле я вырвала Кашинскую из цепких лап наших дамочек.

– А это наша Ленинская комната, – я отперла дверь и пропустила Кашинскую внутрь.

После того бесславного «пиара» товарища Иванова в городской газете, в Ленинской комнате навели образцово-показательный порядок, подкрасили, побелили и установили монументик В.И. Ленину, побольше и поновее. Но при всем при этом даже невооруженным глазом было видно, что после косметического ремонта Ленинскую комнату открыли явно впервые.

– Проветрить здесь надо, – вздохнула я и попыталась распахнуть форточку, которая намертво «приклеилась» к раме после покраски.

– А что, работники разве не пользуются Ленинской комнатой? – задала Кашинская тот вопрос, которого я так боялась.

– У нас же здесь ремонт был, – дипломатично увильнула в сторону я, продолжая тщетно терзать заевшую форточку, – потом краска долго сохла. Теперь, я надеюсь, с вашим приходом работа в Ленинской комнате наладится.

– Конечно, – кивнула Кашинская и осторожно прошлась по газетам, застилавшим посередине свежевыкрашенный пол.

– Вы здесь пока обустраивайтесь, – вздохнула я и указала на небольшую комнатку сбоку, – вон ваш кабинет. Там все материалы. План с мероприятиями – на столе. Я сейчас скажу Зое Звягинцевой, она придет. Обсудите с нею ваш график на ближайшие две месяца И покажете потом мне.

– Она тоже в отделе пропаганды?

– Да нет, она у нас на общественных началах, – вздохнула я, – активистка она у нас на предприятии. А так-то Зоя в отделе кадров трудится.

– А кто тогда у меня в отделе? – спросила Кашинская, смягчив вопрос приятной улыбкой.

– Понимаете, как такового отдела у нас нет. Есть должность, но это не совсем то… – замялась я. – Как бы вам объяснить… товарищ Иванов… он совмещал…

– Я всё понимаю, – кивнула Кашинская, – в смысле понимаю, что именно он совмещал. Но я-то не так. Не оттуда. Поэтому хочу сразу расставить точки над «i». Чтобы знать, на кого можно рассчитывать.

– Это правильно, – похвалила её я, вспомнив, как меня, словно щенка в омут, бросили на должности заместителя без каких-либо объяснений и поддержки, и как пришлось воевать со всеми. – Но я всегда на месте, Татьяна Сергеевна. Так что любую помощь и поддержку мы вам окажем.

Вернувшись к себе, первым делом я вызвала Зою. Как и обещала Кашинской, нужно озадачить её и отправить в Ленинскую комнату: сентябрь только начался, а отчёты по мероприятиям уже требуют. Вот пусть и займутся вместе.

Кашинская произвела на меня вполне благоприятное впечатление, очень надеюсь, что работу она покажет хорошо и с коллективом сработается.

Пока Зоя не спустилась, я решила быстренько накидать план для Марлена Ивановича по обучению кадров. Зарывшись в инструкции и приказы, я вздрогнула, когда в дверь раздался громкий стук.

– Заходи, Зоя! – крикнула я, торопливо допечатывая последний абзац, пока не забыла мысль.

Но это была не Зоя. В кабинет заглянула Репетун.

– Лидия, можно? – спросила она.

У меня совершенно не было лишнего времени, но отказывать было не удобно:

– Да, но, если быстро, – вздохнула я, отрываясь от недопечатанного листа. Проклятая идея по подготовке кадров сразу же вылетела из головы.

– Я быстро, – кивнула Репетун. – Спрошу только.

– Давай, – разрешила я. После того случая с подставой Барабаша и последовавшей совместной пьянкой у меня на Механизаторов, наши отношения были какими-то непонятными – мы и подружками ещё не стали, но и просто коллегами уже не были. Так, серединка на половинку. Возможно, это называется словом «приятельница», не знаю, как правильно.

– А это правда, что ты на Москву намылилась? – в лоб задала вопрос она (наедине она обращалась ко мне на «ты»).

– С чего ты взяла? – удивилась такой осведомлённости я.

– Да так, слухи, сплетни, – неопределённо отмахнулась Репетун.

– Не могу тебе ничего конкретно ответить, – пожала плечами я. – Я сплетни не собираю. И бегать опровергать их не собираюсь.

– Да я всё понимаю, – усмехнулась Репетун, – не кипятись. Просто если ты надумаешь двигать на Москву, то возьми и меня с собой, пожалуйста. Очень тебя прошу.

Не дожидаясь моего ответа, она выскочила из кабинета, оставив меня в глубокой задумчивости.

Допечатать злосчастный абзац опять было не судьба – в кабинет вошла Зоя.

И вид у нее был решительный.

Она с размаху плюхнулась в кресло напротив и выразительно уставилась на меня большими грустными глазами. В воздухе запахло проблемами.

– Значит так, Зоя, – я решила не давать ей инициативу, а то сейчас начнётся, – записывай. Первое. Идёшь к Кашинской. Татьяна Сергеевна Кашинская, я её к вам приводила знакомить.

Зоя кивнула.

– Она у нас вместо Иванова. Так вот, идёшь к ней, и вы до обеда составляете план мероприятий на сентябрь и октябрь.

– Но нужно же на квартал.

– Знаю, – согласилась я, – но хочу посмотреть на неё в работе. Так что давай сперва на два месяца.

Зоя опять кивнула.

– После обеда придёте обе ко мне. С планом. – Я заглянула к себе в блокнот. – Ага… ну на сегодня пока всё, можешь идти работать.

Но Зоя даже не пошевелилась, поудобнее устраиваясь в кресле (я уже несколько раз хотела заменить эти, доставшиеся от Урсиновича кресла, на жесткие стулья, а то выпроваживать посетителей всегда ох как трудно).

– Что-то случилось? – со вздохом прервала паузу я.

Зоя смущённо замялась:

– Лида, я не знаю, что делать, – плаксиво начала она, – он детей мне не отдает… и развод требует…

– Ну, так, а что ты хотела? – пожала плечами я, – ты же сама недавно просила в село их отправить.

– Но я тогда совсем потеряла голову от любви! – всхлипнула Зоя.

– А где гарантия, что ты опять не потеряешь? Повторно? – безжалостно ответила я. Зоя уже изрядно заколебала меня своими проблемами, половина из которых существовали исключительно у неё в голове.

– Лида-а-а-а… – заныла она, – Ну, что мне делать?

– Всё зависит от того, что ты сама хочешь.

– Не знаю! Не знаю я уже, чего я хочу! – разрыдалась Зоя, закрыв лицо руками, плечи её затряслись.

– Ну, а если ты сама не знаешь, то, что тебе могу посоветовать я?

– Что мне делать, Лида-а-а? – пошла по второму кругу Зоя.

Я вздохнула. Ну не выгонишь же её в таком состоянии. Да и не отстанет она. Придётся оказывать посильную психологическую помощь:

– Значит так, – сказала я. – ты готова слушать мой ответ, или так, порыдать просто зашла?

– Готова, – высморкалась Зоя.

– Тогда слушай. Первое. Успокойся. Дай себе дня два. Или три. Просто на то, чтобы прийти в себя. Лучше возьми отгулы. Или больничный. И езжай в деревню, на природу куда-нибудь, в лес. Можно на огород к матери, если задалбывать разговорами не будет. Ты должна полностью перезагрузиться.

– Что сделать? – не поняла Зоя. В этом времени еще не знали таких методик и слов.

– Очистить свои мысли от тревог и успокоиться, – пояснила я.

– Но я не могу успокоиться, – завелась Зоя, – он же не отдает мне детей…

– Зоя! Ты меня слышишь? Я говорю тебе, как сделать. Давай ты сначала сделаешь это. А потом будешь меня перебивать.

– Извини, я не перебиваю, просто я…

– Дальше. В деревне, на природе, ты просто думай. Думай о том, чего от этой жизни хочешь именно ты. Потом, возьми листок бумаги и выпиши все свои мысли, желания и фантазии. Даже самые-самые фантастические.

– Ага, типа я хочу на луну, – фыркнула Зоя.

Хорошо, хоть рыдать перестала.

– Можешь и про луну, если надо, – кивнула я. – Записываешь всё это в столбик. А потом, когда всё-всё-всё запишешь, сядь и подумай. К примеру – почему тебе хочется именно на луну? Может быть причина не в луне, а в том, что тебе хочется одиночества? Или же наоборот – признания от коллег за геройское освоение Луны, или же острых ощущений или что-то ещё подобное. Поняла?

Зоя кивнула.

– И вот когда ты возле каждого своего желания определишь настоящую причину, причем делать это надо честно, даже если правда нелицеприятна и от неё стыдно. Пишешь только правду. Всё равно никто, кроме тебя, этот листочек не увидит. Так вот, когда ты поймёшь, чего хочешь, сходи погуляй. В лес, в поле, по дороге. Одна. И думай. Ходи и думай об этом своём желании. Если после прогулки оно тебе не кажется дурацким, значит вот оно, ты нашла истинную свою мечту и цель. Это понятно?

– И зачем это всё мне?

– Потому что, когда ты поймёшь, чего хочешь именно ты, тебе будет легче выстроить план по выполнению этого. Так ясно?

– Вроде ясно.

– А потом начинай писать варианты, как всё это выполнить. Если сама не справишься, приходи, помогу. Договорились?

– Спасибо тебе, Лида, – на лице Зои, впервые с того момента, как она вернулась, появилась робкая улыбка.

Надеюсь, у неё получится.

Большие напольные часы в виде барельефа с Гераклом, разрывающим Гидру, подарок от горисполкома на юбилей депо «Монорельс», уже пробили девять вечера, а хозяин кабинета еще даже не думал идти домой. Он перевернул последнюю страницу очередного документа и устало откинулся на спинку кресла, разминая затёкшую шею.

В дверь раздался стук (секретарь уже давно ушла домой, просто он был не из тех руководителей, которые держат подчинённых до тех пор, пока сами не уйдут).

– Войдите, – сказал хозяин кабинета.

В открывшейся двери показалась голова Альбертика.

При виде своего бывшего заместителя Иван Аркадьевич поморщился.

– Разрешите? – спросил Альбертик, сделав вид, что не заметил реакции шефа.

– Что-то срочное? – довольно неприветливо спросил Иван Аркадьевич, но выгонять не стал.

– Согласовать нужно, – смущённо замялся Альбертик.

После того случая с превышением полномочий, пока идёт служебное расследование, Альбертика отстранили от руководящей должности, однако он продолжил исполнять обязанности, связанные с несколькими производственными направлениями. Понимая, что положение у него хуже некуда, был он ниже травы, тише воды.

Вот и сейчас не стал показывать гонор и положил перед Иваном Аркадьевичем листок бумаги.

– Что это? – поморщился шеф, закуривая сигарету.

– Это предложение для метрологов, – с готовностью ответил Альбертик, – мы в этом квартале обязались выполнить план поверки оборудования досрочно. А если мы сделаем именно так, то не только досрочно выполним, но и перевыполним наши обязательства на триста процентов.

– Хм… а ведь неплохо, – вчитался в отпечатанные строчки Иван Аркадьевич и выпустил струю дыма, – а нас потом не обяжут каждый квартал выдавать такой процент?

– А мы не будем вносить в основной план, – хитро ухмыльнулся Альбертик.

– Ну что же, неплохо, очень даже неплохо, – сдержанно похвалил Иван Аркадьевич, и, демонстрируя, что Альбертик еще не в фаворе, хмуро добавил, – у тебя всё?

– Нет, еще один момент, если позволите, – сконфузился Альбертик и быстро добавил, – у нас последняя партия монорельсовых балок поступила с браком. И замять это дело не получится. Чтобы не подставляться самим, предлагаю вернуть всю партию обратно и потребовать замены, в рабочем порядке.

– А как это провернуть, чтобы никуда «наверх» не вышло?

– Ну смотрите, они нам еще консольные двухплечевые краны должны поставить, поэтому ссориться не захотят. Я могу съездить к ним и переговорить тихонько.

– Ну, попробуй, – вздохнул Иван Аркадьевич, чуть смягчившись.

– Я сделаю! Всё сделаю! – с готовностью закивал Альбертик, – Вот только…

– Что? Не юли! – рассердился хозяин кабинета, который сильно устал за этот нескончаемый рабочий день. А тут донимают непонятно чем.

– Да вот… Есть один момент… нужно же у Лидии Степановны согласовать, – потупился Альбертик.

– Ну так и согласуй.

– Ну… понимаете…

– Что ты мнешься, как баба?

– Она же на меня обижена, – покаянно склонил голову Альбертик.

– Ну и что, что обижена? – не понял Иван Аркадьевич, – Я вот тоже на тебя обижен и что с того?

– Ну вы – мужик, – подольстил начальству Альбертик, – А Лидия – женщина. Импульсивная причём. Ей трудно переступить через своё отношение. А можно через вас оставить служебку на подпись?

– Вот ититьтвоюмать! – вызверился Иван Аркадьевич, – Мне делать нечего, только в ваших разборках участвовать!

– Ну тогда она не подпишет, – грустно захлопал глазами Альбертик, – а вот если вы лично ей служебку дадите – то согласует, куда она денется.

– Ладно, оставляй, – вздохнул Иван Аркадьевич и попросил, – и скажи там Семёнычу, что я еще часика полтора посижу. Работы навалилось что-то совсем много.

Глава 2

По аллее у Дома культуры навстречу нам шла молодая женщина, лет двадцати – двадцати пяти, в коротком, по нынешней моде, легком плаще и в ярко-бордовых лакированных туфлях на высоких каблуках. За руку она вела без умолку болтающего совсем ещё мелкого карапуза в зелёном картузе с помпоном.

Я так засмотрелась на эти её обалденные туфли, что от неожиданности чуть не споткнулась, когда Светка вдруг выдала:

– Мама, я хочу братика! Как этот! Смотри, какой миленький!

Чтобы отвлечь ребёнка от опасной темы нужно сразу же переключить его внимание, это я прекрасно помнила ещё из той, моей прошлой жизни. Поэтому я быстро сказала:

– И что же ты, Светка, будешь теперь со сбором макулатуры делать?

Тема оказалась настолько благодатной, что всю оставшуюся дорогу от магазинов, куда мы ходили покупать резиновые сапоги для походов по лесу и заодно кое-каких продуктов, Светка возмущалась. Мол, деспотичная Римма Марковна не разделяет её позиции на первенство среди октябрят, потому что для неё какие-то паршивые грибы и яблоки дороже личного счастья Светки. А личное Светкино счастье, по мнению самой Светки, как раз и заключалось в том, чтобы в никакие Малинки на выходные не ехать, а лучше собрать всю макулатуру в городе, занять первое место и показать им всем.

– Ты понимаешь? Понимаешь?! – горячилась она, аж подпрыгивая от переполнявших эмоций, – от этого же зависит всё!

– Ну разве других конкурсов больше не будет? – попыталась смягчить Светкино недовольство я.

– Будет! Смотр стенгазет будет, – отмахнулась Светка, – но это всё не так серьёзно, как макулатура. Да и рисую я не очень, а у Ленки Ежовой из первого «А» старший брат художник. Вот он как нарисует, и её стенгазета сразу все первые места займёт! А Ирка Куничкина из первого «В» так вообще стихи пишет. Так что ничего мне не светит.

– Ну у вас же честное жюри будет, – проявила педагогическую толерантность я, хотя сама прекрасно помнила мой прошлогодний дебют со стенгазетой и как там всё происходит. – Если ты интересно всё оформишь, то вполне можешь и победить.

– Нет, я лучше макулатуру собирать буду, – упёрлась Светка и тут же добавила, без всякой логики, – и я очень хочу маленького братика!

В спорах мы дошли до подъезда, где на лавочке примостились соседские старушки – Варвара и Клавдия. Они со смаком лузгали семечки и обстоятельно обсуждали последние новости:

– У Райки из третьего дома скоро ребеночек будет. Она потому на всё лето в деревню к своим и уехала.

– Не может быть, у неё же и так четверо.

– А я вам говорю…

– Добрый день! – громко поздоровалась Светка и неожиданно заявила. – Ага, ага, а у меня скоро будет братик! Мама Лида мне купит!

Я аж растерялась от такого Светкиного вероломства, а обе старушки уставились на мой живот блестящими от любопытства глазами. Новость настолько их потрясла и ошеломила, что всегда жадноватая Клавдия даже не обратила внимания, как семечки из бумажного кулька посыпались на землю.

Ну всё, капец, вот это я реально попала.

А дома я угодила прямо в цепкие руки Риммы Марковны.

– Лидия, – сказала она, принимая у меня из рук авоську с продуктами и дождавшись, когда Светка ускакала в комнату, – Я тут подумала…

У меня нехорошо ёкнуло сердце. Прекрасно зная, что ментальные озарения Риммы Марковны не всегда носят безобидный характер, я напряглась:

– О чем?

– Капусту же солить надо, – веско и безапелляционно сообщила она и требовательно взглянула на меня, проверяя реакцию.

– Ага, – ответила я, ещё не понимая, к чему весь этот разговор.

– Я хочу не в банки, а в бочку. Так она более хрустящей получится и дольше хранится будет.

– Ну ладно, – облегчённо пожала плечами я и принялась разуваться.

Но рано я радовалась. Приняв моё согласие за слабость, Римма Марковна ринулась в наступление:

– А как, по-твоему, я эту бочку из погреба выкачу? Она же тяжелая.

– Ну я сама выкачу.

– Нет! Ты надорвешься!

– Ну тогда вместе выкатим.

– Нет, Лида, у нас большая дубовая бочка. Мы с тобой не сможем.

– И что делать? – спросила я, и, как оказалось, это было моей стратегической ошибкой.

– Придётся попросить кого-то из соседей, – проворчала Римма Марковна и быстро перевела тему.

Я всё ещё находилась под впечатлением от Светкиного коварства, и внимания на последнюю фразу не обратила. А зря.

Последний рабочий день на этой неделе в депо «Монорельс», как обычно, начался с летучки, причём в расширенном составе, конкретно для конторских служащих.

Вчера я вызвала Кашинскую и Зою, и мы очень подробно обсудили график мероприятий на сентябрь-октябрь и договорились, что на летучке каждая выступит с краткой информацией за свой участок работ. Работы мы разделили: общие мероприятия (товарищеские собрания, политинформации и всякие агитбеседы) остались за Зоей, а вот внешние – перешли к Кашинской (24 сентября – день машиностроителя и 3 октября – день создания профсоюзов, которые мы решили провести с привлечением членов от горисполкома и ветеранов труда. Кроме того, планировалась большая лекция от какого-то доцента, который должен был рассказать о солнечных затмениях, одно из которых произошло буквально месяц назад). Поэтому на сегодняшнюю утреннюю летучку я шла со спокойной душой – хоть в этом вопросе у меня идеальный порядок. Потому что в остальном – так себе: вон Марлен Иванович опять нахомутал с целевиками и я теперь не могла ничего придумать, как заткнуть прореху в планировании и не рассердить Ивана Аркадьевича.

Начало летучки поставило меня в тупик.

– Давайте послушаем Лидию Степановну и её группу, и потом уже перейдем к метрологам, там сейчас прорва работы, – сказал Иван Аркадьевич и уставился на меня в ожидании.

Кабинет, как обычно, был битком набит, я поискала глазами своих докладчиков: Зоя прилежно сидела у окна, сложив листы с докладом на коленях и, судя по шевелящимся губам, беззвучно перечитывала текст, а вот Кашинской я что-то не видела.

– Начнет Зоя Звягинцева, – сказала я, надеясь, что Кашинская просто заблудилась и сейчас прибежит, – затем продолжит Татьяна Сергеевна.

– А где она? – не дал мне выкрутиться Карягин.

– Сейчас должна подойти, – ответила я, и мы все переключились на Зою.

Та быстренько и прилежно оттарабанила свои мероприятия.

В кабинете повисла пауза. Кашинской не было.

– Хорошо, – похвалил Иван Аркадьевич Зою, и та, вспыхнув от удовольствия, уселась на своё место, – давайте следующего докладчика.

– Товарищ Кашинская ещё не подошла, поэтому я пока доложусь о подготовке молодых кадров… – начала я, но Иван Аркадьевич раздражённо перебил:

– Лидия Степановна, давайте не прыгать туда-сюда по всем вопросам. Мы так ещё больше запутаемся. Извольте закончить с мероприятиями и потом уже расскажете об учёбе.

Я подавила негодование, мы вчера набросали только общую канву, и Кашинская обещала самостоятельно расписать наполнение мероприятий. И вот что мне сейчас говорить?

Но никуда не денешься, пришлось выступать. Кратко я доложила, что у нас планируются три больших мероприятия: два посвящены таким-то важным датам, и одна – лекция от учёного.

– Давайте подробнее, как будем день создания профсоюзов отмечать? Напомните, когда дата?

– Третьего октября, – сказала я, внутренне холодея, но что-то говорить было надо, и я добавила, – Мы планируем привлечь членов от горисполкома и ветеранов труда…

– А кого конкретно от горисполкома? – заинтересовался Иван Аркадьевич. – Я в понедельник там буду выступать, так передам приглашения.

– Кандидатуры еще в обсуждении, – выкрутилась я. – До конца дня список подам вам.

Вчера мы очень детально и обстоятельно перебрали их все, набросали список, который унесла с собой Кашинская, пообещав оформить, как надо.

– Плохо, что в обсуждении, – нахмурился Иван Аркадьевич, – до праздника чуть больше двух недель осталось, а у вас кандидатуры только в обсуждении.

Я начала по памяти перечислять кандидатуры, но Иван Аркадьевич остановил:

– Мне сейчас не надо вот этого вот всего, Лидия Степановна, – недовольно поморщился он, – не будем гадать на кофейной гуще! Я хочу видеть список перед глазами. А списка нет. Давайте впредь готовиться к совещаниям более ответственно. А сейчас переходим к метрологам…

Я села на место с пылающими щеками. Со своего угла сделала большие глаза Зоя.

Летучка продолжалась. Кашинская так и не подошла.

После совещания я отправилась к себе в кабинет, внутренне кипя от раздражения. Сегодня планировала посетить промзону, но, зная Ивана Аркадьевича, стопроцентно начнет мариновать с этими кандидатурами и дёргать туда-сюда.

Вот терпеть не могу, когда планы нарушаются из-за ерунды.

Хотя, может, она заболела?

Этот вопрос я и высказала Зое, которая пулей побежала за мной.

– Нет, я её точно видела, когда на работу шла, – покачала головой Зоя. – Мы еще на проходной поздоровались…

– Вообще тогда ничего не понимаю, – удивилась я, – ну не могла же она на двух этажах среди десятка кабинетов заблудиться? Летучка шла почти два с половиной часа, за это время всю территорию монорельса можно было трижды обойти.

– Может плохо стало? – предположила Зоя, – я в позапрошлом году мероприятие с ударниками из ДнепроГЭСа вела, так от волнения у меня так живот прихватило, что чуть не опоздала.

– Да не могла она два с половиной часа в туалете просидеть, – не согласилась я, – не холера же у нее, и не тиф.

Я нажала кнопку коммутатора и велела Людмиле позвать Кашинскую. На часах было уже больше одиннадцати, а мы договаривались в десять сходить на промзону.

Пока я ждала Кашинкую, Зоя снова завела старую пластинку:

– Лида. Я вчера думала над твоими словами. И всю ночь не спала – думала.

Я мысленно вздохнула.

– И поняла, что ты права, – сказала она, – поэтому я напишу сегодня заявление на отгулы, у меня их три. Вместе с выходными почти неделя получится. Поеду к тетке, она живёт на хуторе, почти в лесу. И главное, она совсем уже глухая, так что я буду и на природе, и молчать. Обдумаю всё, как ты и сказала…

– Молодец, – сдержанно похвалила я. – Можешь взять с собой книгу, но только классику, лучше о природе, что-то нейтральное.

– Да нет, я ей погреб побелить хочу, и в доме нужно перестирать все, на огороде кабаки собрать. Работы там хватает. И думать можно сколько угодно.

– Но в лес ты обязательно сходи, – посоветовала я, – деревья пообнимай, на земле посиди, если дождя не будет.

– Лидия Степановна, Ленинская комната закрыта, Кашинской я не нашла, – отрапортовала Людмила по телефону.

Я велела ей продолжить поиски, а сама, с недобрыми предчувствиями выпроводила Зою. Нужно еще подготовить папку с документами для промзоны. Может, хоть после обеда получится сходить туда.

Не успела я вытащить нужные бумаги, как в дверь постучали.

– Заходите, Татьяна Сергеевна! – крикнула я.

Дверь открылась и в кабинет вошла… Щука.

После тех разборок в кабинете у Ивана Аркадьевича обычно жесткая и наглая Щука вела себя ниже травы, тише воды. Я уже и думать о ней забыла, а тут она сама ко мне пришла.

Ну что же, будем обороняться.

– Лидия Степановна, – сказала Щука, без приглашения устраиваясь в кресле напротив, – давайте поговорим. Я не займу много времени.

– Слушаю вас, Капитолина Сидоровна, – скрыв раздражение за маской вежливости, ответила я.

– Лидия… эмм… Лидия Степановна, – поправилась Щука.

Я сделала вид, что не заметила оговорку. Сегодня у меня и так хватает всяких неприятностей, чтобы еще бодаться со Щукой.

– Вы, как-никак имеете отношение к моему отделу, по сути, вы являетесь моей ученицей и поэтому я, как старший товарищ, можно сказать по-матерински, хочу с вами поговорить.

Я напряглась, начало разговора было не просто неожиданным, скорее ошеломляюще неожиданным. Ладно. Посмотрим, что она будет петь дальше.

В общем, если в двух словах, то Щука решила проявить конформизм и подлизаться ко мне. Наладить отношения, так сказать.

– И вот что я скажу насчет Кашинской, – в заключении сказала Щука, одарив меня улыбкой голодной акулы. – Я бы с этой дамой держала ухо востро. Сдается мне, что её отсутствие на летучке не просто так.

Когда Щука ушла, я крепко задумалась: что-то в её словах, конечно, было рациональным, но моё личное отношение к самой Щуке заставляло меня внутренне не соглашаться.

До обеда Кашинская так и не появилась.

Зато я моментально нашла её во время обеда, когда вошла в столовую. Она спокойно сидела за столиком вместе с двумя метрологами, и весело им улыбалась.

Я нагрузила поднос едой: взяла рассольник, тушеные овощи и компот, и подошла к их столику:

– Приятного аппетита, товарищи, – вполне вежливо сказала я, ставя поднос на стол.

Мне нескладно ответили.

– Татьяна Сергеевна, у вас что-то случилось? – спросила я, – почему вас на совещании у директора не было?

– Каком совещании? – удивлённо спросила Кашинская, и я чуть компотом не поперхнулась.

– Вчера мы готовили с вами график мероприятий для того, чтобы озвучить Ивану Аркадьевичу. На утреннем совещании, – напомнила я, сдерживаясь изо всех сил.

– Лидия Степановна, вы говорили, что будет совещание, но откуда я могла знать, что я тоже должна туда пойти? – пожала плечами Кашинская и пододвинула к себе тарелку с омлетом.

– Н-ну, может быть, я не доступно донесла, – задумалась я, хотя вроде раза три говорила, Зоя вон пришла. Но, с другой стороны, глядя, как Кашинская мило болтает с ребятами из метрологического, вряд ли скажешь, что она злостный симулянт.

Нет, мне явно нужно немного передохнуть, а то Зое насоветовала перезагрузиться, а сама видимо переутомилась и тупо косячу.

После обеда я велела Кашинской принести мне отпечатанный список приглашенных на мероприятие и отправилась с ним к Ивану Аркадьевичу.

Он, как обычно, был занят, раздражен и много курил.

– Иван Аркадьевич, вот этот список, – положила бумажку ему на стол я и принялась каяться, – очевидно, мы с Татьяной Сергеевной не поняли друг друга. Но список был подготовлен ещё вчера.

– Да я верю, что вчера, – затушил в пепельнице сигарету Иван Аркадьевич и потянулся за другой, – просто дисциплину не надо нарушать, Лида. Порядок есть порядок. Для всех.

– Я понимаю, – понурилась я, – это я виновата, переутомилась наверное и не донесла информацию до Кашинской. Иван Аркадьевич, а что, если я пару дней отгулов возьму? Мы завтра с Риммой Марковной в Малинки едем, грибы собирать и капусту солить. Так я их со Светкой в воскресенье обратно в город закину, а сама в деревне ещё дня два посижу. Если что, телефон там в соседнем доме есть.

– Добро, – согласно кивнул Карягин, – раз надо – пойдём навстречу. Напиши заявление на отгулы, и чтобы в среду была как огурчик.

Я счастливо выдохнула. Красота!

Вечером того же дня.

– Иван Аркадьевич, я буквально на секунду, – сказал Альбертик, просачиваясь в кабинет.

– Что опять случилось? – недовольно поднял голову от экономических сводок хозяин кабинета.

– Нужно акт подписать, – торопливо подсунул бумажку Альбертик, – остальные уже все подписали.

– И Акимовна?

– Да.

– А оставить у секретаря не мог?

– Мне сейчас надо… очень прям надо.

– Ладно, давай, – вздохнул Иван Аркадьевич и ворчливо добавил, – что-то дал я вам всем волю. Разбаловались окончательно. Одна на планерку не явилась, второй с любой ерундой туда-сюда бегает. Ох, грехи мои тяжкие…

– Это вы про Кашинскую? – вкрадчиво поинтересовался Альбертик и сразу добавил. – А, знаете, может она и не виновата. Может, это Лидия ей не сказала.

– Ты это к чему? – нахмурился Иван Аркадьевич.

– Да так, просто, – потупился Альбертик, – забыла передать, может. Или не посчитала нужным…

– Ненавижу эту гадину! Убил бы! – пожаловался товарищ Иванов Ваське Егорову, разливая по рюмкам остатки портвейна. Пустая бутылка отправилась к остальным двум, под стол.

– Зря ты на неё так, – не согласился порядком уже захмелевший Василий.

Они сидели в кабинете и предавались возлиянию, по древней как мир мужской традиции обмывая вступление Иванова на новую должность. И хоть это было не повышение, а по сути, наоборот, традиции нарушать было не принято.

Несколько раз отрывисто бамкнуло – ходики на стене показали восемь вечера. Васька поднял рюмку и, расплёскивая содержимое на застеленный газетой стол, где лежали остатки порезанного крупными кусками хлеба, пару кусочков докторской колбасы и половинка большого желтоватого огурца, заплетающимся голосом сказал:

– Нормальная же баба. Чуть с придурью, конечно. Но где ты сейчас баб без придури видел?

– Да, все они – сучки, – с готовностью поддержал коллегу Эдичка. – Лишь бы из нас, мужиков жилы тянуть и нервы трепать.

– Д-д-давай за баб бахнем? – икнул Егоров.

– А давай! Только за всех баб, кроме Горшковой!

Глава 3

В Малинки мы выехали поздно. Сперва очень долго собирались: домовитая Римма Марковна, несомненно, хотела взять с собой всего и побольше, включая вафельницу, мясорубку и массивный финдибобер для лепки пельменей (запамятовала, как он правильно называется). Затем, когда мы уже уселись в машину, она вспомнила, что забыла светкин учебник по английскому (та занималась дополнительно). Пришлось возвращаться и искать (хитрая Светка запрятала его на шкафу, надеялась, что все забудут).

Потом оказалось, что не взяли крышки для закатки варенья.

Затем вспомнили о том, что на даче в прошлый раз закончилась соль. То есть соль-то была, но вот крупная – закончилась, а Римма Марковна наотрез отказывалась солить капусту любой другой солью. Соответственно бежать в магазин выпало мне (кто бы сомневался), хорошо, что он совсем рядом, в соседнем дворе.

Апогеем всего стало известие о том, что ключ от дачного дома остался в городской квартире. Римма Марковна схватилась за сердце и вознамерилась умереть прямо на месте. Пришлось возвращаться с полпути (отъехали от города уже километров на шесть).

В результате в залитые солнцем Малинки добрались почти к обеду, когда полуденный зной настолько затопил всё вокруг, что воздух аж звенел. Римма Марковна была сердита, аки сыч:

– Полдня потеряли! – шипела она непонятно на кого.

Я старалась не реагировать, а Светке было всё равно.

Хотя такую её реакцию понять было трудно: ну приехали чуть попозже, ну и что с того? По грибы, значит, завтра с утра сходим, а сегодня как раз с капустой и яблоками разберемся. Но нет, Римма Марковна раздражалась и ворчала что-то себе под нос. Слов разобрать было невозможно, да я особо и не пыталась.

Так и доехали, в молчании и ворчании по растрескавшейся грунтовой дороге между пшеничных полей с редкими вкраплениями васильков и маков промеж налитых колосьев. Часть хлебов уже собрали, и сине-алые цветы выделялись на этом фоне ещё сильнее.

Странно, обычно она всегда максимально собрана, заранее всё пишет на список, чтобы ничего не забыть, хлопочет, по десять раз перепроверяет, а сейчас не пойми, что творится, стареет что ли?

И только в Малинках, когда я вошла в заросший травой двор, сразу стало понятно, к чему был весь этот спектакль, включая плохое настроение Риммы Марковны. Во дворе, у погреба под старой разлогой яблоней, стояла огромная дубовая бочка, возле которой хозяйничал… Будяк.

– Добрый день, соседки! – бодро крикнул он нам и жахнул из ведра воду в бочку. – Что-то ваша бочка совсем рассохлась, Римма Марковна. Пришлось замачивать. Пусть набухнет, а то протекать будет.

– А как же моя капуста? – стрельнув в мою сторону глазами, равнодушно запричитала Римма Марковна, которая при виде Будяка никакого удивления абсолютно не высказала, хоть и попыталась потом изобразить изумление. Из чего сразу становилось понятно, кто именно является режиссером всей этой чудо-постановки.

– Дня три она должна помокнуть, как минимум, – заявил Будяк авторитетным тоном и, подхватив два пустых ведра, шустро отправился к колодцу.

Я выразительно посмотрела на Римму Марковну.

– Это не я! – агрессивно огрызнулась она, хотя я вообще ничего не спрашивала.

– Пётр Иванович к нам вчера днём приходил, и баба Римма сказала, чтобы бочку из погреба надо вытащить, потому что ты все время одна, а мне нужна сестричка, – наябедничала Светка и тут же экспрессивно добавила, для аргументации топнув ножкой, – но я хочу братика!

Римма Марковна сделала вид, что она вообще не при делах и юрко прошмыгнула в дом. Будяк, который нес два ведра с водой и всё прекрасно слышал, тотчас же поставил их на землю прямо посреди дорожки и внезапно заторопился куда-то по своим делам. А сделавшая своё чёрное дело и даже не подозревающая об этом Светка постояла немного, подняла с травы большое сочное яблоко и, надкусив его, весело поскакала куда-то в сторону малинника.

Я осталась во дворе одна, в окружении сумок, авосек и ящиков. Маленькая стрекоза с рыжими крылышками с треском пролетела мимо и уселась на увязанную в холщовую торбу кастрюлю с едой.

Я вздохнула и пошла разбирать барахло.

В обед все заговорщики чинно сидели в увитой виноградом садовой беседке, ели приготовленный Риммой Марковной еще в городе плов и усиленно делали вид, что ничего вообще не происходит.

– А где это вы такой барбарис купили, Римма Марковна? – с подчёркнутой вежливостью спрашивал Будяк, с аппетитом вкушая плов.

На меня он старался не смотреть, а если случайно и встречался со мной взглядом – быстро отводил глаза.

– А это со мной Нора Георгиевна немножко поделилась, – обстоятельно отвечала Римма Марковна, тоже стараясь не смотреть на меня, – ей знакомые этнографы аж из Узбекистана привезли, вот она и отсыпала.

– Да, с барбарисом плов – царь любой трапезы, – выдал мудрость Будяк. – Он и кислинку придает, и аромат…

– Это потому, что это барбарис пурпурный, видите, длинненький какой. Он более кислый, чем обычный, поэтому и привкус такой интересный, – хвастливо сообщила Римма Марковна. – Но я еще и рис сперва немного в духовке…

– Если вы закончили обсуждать ботанику, то я бы тоже хотела задать один вопрос, – невежливо перебила Римму Марковну я.

Мои слова почему-то произвели на наш маленький коллектив странное действие: Будяк внезапно подскочил и, сообщив почему-то Светке, что ему нужно к Роговым, шустро потрусил со двора. Римма Марковна, тоже не допив чай, в срочном порядке унеслась мыть посуду.

Мы со Светкой остались за столом одни.

– А чего это они? – удивлённо спросила Светка, жуя домашний пирог с яблоками.

– Работы у них много, – пожала плечами я и долила себе из самовара душистого чаю с малиновым цветом и лесными травами.

– У взрослых всегда работы много, – вздохнула Светка. – Зато нам весь пирог достался.

Здесь я с нею была полностью солидарна.

Хотя в душе злобно хихикнула.

А вопрос у меня был совсем простой – хотела спросить, у кого мы из соседей прошлый раз ту высокую лестницу брали, чтобы нарвать яблок…

– А давай, Светка, ты будешь с того краю яблоки собирать, – предложила я и поставила две огромные плетёные корзины на траву. – А я – с этого?

После обеда мы с ней натянули свои старые ситцевые, выгоревшие за лето, платья (которые не жалко) и решили сперва собрать все упавшие яблоки в саду (битые для варенья-«пятиминутки», которое Римма Марковна делала для пирогов), а затем уже отыщем ту высокую лестницу и полезем на деревья рвать яблоки. Их мы аккуратно сложим потом в ящик, на всю осень и часть зимы вполне хватит.

– Почему это я с того краю? – моментально принялась возмущённо торговаться Светка.

– Ну, мы можем поменяться, – согласилась я, и убрала с лица брошенную ветерком паутинку, – просто здесь много крапивы, а ты же не любишь…

– Тогда я буду с этой стороны! – моментально сменила мнение на противоположное Светка.

– А давай тогда будем соревноваться, – предложила я, – кто наберёт полную корзину яблок первым, тот получит большой леденец на палочке! Прямо огромный! Сладкий-сладкий!

– А где ты его возьмешь? – с подозрением спросила Светка. – Покажи сперва!

– Ну ты же меня знаешь, – не повелась на Светкины манипуляции я (а то ей сейчас покажи, а она потом сразу ныть и выпрашивать начнёт, знаем, проходили).

– Но с твоей стороны больше яблок, – нахмурилась Светка, визуально прикидывая фронт работ. – Это несправедливо!

– Да, ты права, – кивнула я, – и чтобы восстановить справедливость, я разрешаю тебе после того, как ты соберешь со своей стороны все яблока, собирать и с моей.

– Слово? – недоверчиво прищурилась Светка. – Поклянись сердцем матери!

– Слово! Клянусь! – подтвердила спор я.

– Ты там пальцы за спиной скрестила, – не поверила Светка, совершенно безосновательно заподозрив меня в вероломстве.

– Ничего подобного! – возмутилась я, – я не скрещивала!

– Скрестила! – не сдавалась Светка, – Клянись заново! И руки перед собой держи!

 Я вытянула руки вперёд и поклялась, но коварно добавила:

– А петушок на палочке большой-большой, красного цвета, как ты любишь…

– Добрый день, Лида! – мимо нас по огородной меже проходил Рогов с полным ведром маслят. – А чего это вы по грибы не пошли? Там, в среднем лесочке, за выгоревшей просекой, их хоть косой коси. Я сперва всё подряд брал, а потом только шляпки. А потом так вообще – только шляпки молоденьких.

Он продемонстрировал «улов»: блестящие каштановые шляпки дразнили с изнанки пористой молочной белизной, крепкие ножки облеплены песком и ниточками мха – все грибочки были как на подбор, один в один. Я аж облизнулась, завтра с утра надо обязательно сходить в лес!

– Да мы поздно приехали, – вздохнула я, глядя как Светка, воспользовалась тем, что я болтаю с соседом, и торопливо собирает яблоки, при этом норовя стащить и с моей стороны (да уж, правильная мотивация – великое дело!).

– А что так? Много работы?

– Да нет, Римма Марковна всё позабывала, пришлось возвращаться, – вздохнула я.

– Странно, обычно она такая дисциплинированная, – удивился Рогов и поделился новостями, – а вы в курсе, что Пётр Иванович дом здесь приобрел?

– В Малинках?

– Да, прямо на этой улице, последний от левады. Место хорошее, прямо над Камышовкой. Там запруда небольшая, он говорил, что расчистит и баню прямо над ней срубит. Ох и удобное место! Аж завидки берут. Буду теперь своих подбивать, чтобы тоже дом здесь себе заиметь.

– Купил?

– Да вы у него сами спросите, вон он идёт, – пожал плечами Рогов и заторопился дальше.

Внизу, среди зарослей цикория и ромашек, по протоптанной тропинке у озера шел Будяк. Точнее не шел, а практически крался. Наткнувшись на мой взгляд, он изобразил независимый вид и хотел пройти мимо, на был остановлен мной:

– Пётр Иванович!

При звуках моего голоса Будяк притормозил.

– Можно тебя на минуточку? – сказала я незлым голосом.

Будяк вздохнул:

– Вредничать будешь?

– Да нет. Поговорить бы.

– Я сердцем чист и ласков, – включил режим «клоуна» Будяк, – отчего же не поговорить?

– Что это за цирк с бочкой и сестричкой для Светки? – задала вопрос я спокойным тоном, ну, почти спокойным.

– К тебе я отношусь с любовью и почтением, душа моя, – дурашливо подмигнул мне Будяк.

– Не выкручивайся.

– Что тебе во мне не нравится? В чем изъян?

– Пётр Иванович, прекращай дурака валять! – вконец рассердилась я. – Иначе рассоримся. Ты меня знаешь!

– Ну, не ругайся, – погрозил мне пальцем Будяк, – и вообще, Лида, образ циничной и отмудоханной судьбой курицы тебе не идёт.

– Ты на мой вопрос собираешься отвечать?!

– Пошли пройдёмся до лесочка, Римма Марковна шишек попросила набрать для самовара на вечер. По дороге поговорим.

Я бросила взгляд на сад – Светка активно собирала яблоки. Ну что же, сама вполне справится. Я кивнула Будяку, и мы начали спускаться к озеру.

– Осторожно, тут болото, – предупредил меня Будяк и подал руку, – перепрыгивай.

Мы обогнули болотистый, заросший камышом берег, прошли по дощатому мостику без перил, перекинутому через затянутую ряской небольшую запруду, где стая жирных уток с подбулькивающим чавканьем паслась на ярко-салатовом ковре. Дальше, на глинистом обрыве, начинался еловый лес, сырой и мшистый, он тянулся неширокой полосой до безымянного ручья.

Я думала, нам туда, но Будяк (так и не отпуская мою руку) потянул меня дальше и чуть в сторону.

– Ты куда? Вот же шишки, – не поняла его стратегии я, пнув большую еловую шишку.

– Это не такие шишки, как нам надо, душа моя, – снисходительно посмотрел на меня Будяк. – ты когда-нибудь пробовала чистить самоварную трубу после еловых шишек?

– Нет, – сказала я, решив не признаваться, что я никогда вообще не чистила самоварную трубу, – а что с ними не так?

– Ты хоть что-то, кроме своей работы замечаешь? – вопросом на вопрос ответил Будяк.

Я начала сердиться и поэтому промолчала.

– От еловых шишек накапливаются смолы, их чистить тяжело, а ещё самовар быстро чадить начинает, – терпеливо, словно школьнице, пояснил Будяк.

– И что?

– Мы идём во-о-он туда, – Будяк указал на пригорок, за которым начинался сосняк.

Ну ладно, туда, так туда.

Мы быстро преодолели весь путь и поднялись на песчаный бугор, заросший сухими бессмертниками. От лёгкого ветерка они качались и слегка потрескивали. По пути я немного запыхалась, поэтому уселась на нагретую солнцем корягу перевести дух. Будяк принялся собирать шишки в полотняную торбу, а я откинулась спиной к сухой и тёплой коре и от удовольствия аж закрыла глаза – хорошо как! Коряга, казалось, прогрелась до самой сердцевины, я провела рукой по шершавой коре – маленькие, тонкие словно пергамент, желтовато-прозрачные плёночки с треском ломались под моей ладонью, оставляя пахучую смолистую липкость на пальцах.

Пока я отдыхала, Будяк собрал все шишки и сказал:

– Ещё там соберу.

Я пошла за ним, по дороге подобрала две старых шишки, они были давно пустые, но ещё липкие и пахли хвоей.

– Ты обещал поговорить, – сказала я, бросая шишки ему в торбу.

В ответ Будяк радостно вскрикнул:

– Лида, смотри!

Я взглянула туда, куда он показывал: прямо за большим, вывороченным ветровалом с землёй корневищем старой сосны был неглубокий овраг, в буквальном смысле усыпанный огромными маслянисто-коричневыми шляпками грибов.

– Маслята! – радостно засмеялся Будяк, – Смотри, Лида, сколько их тут!

Он торопливо высыпал из торбы все шишки и бросился собирать грибы.

Я немного постояла и тоже, поддавшись искушению, рванула собирать.

Буквально за десять минут торба была полная, а грибы всё не кончались.

– Что делать? – нахмурился Будяк, в руках у него было несколько грибов, которые он не смог засунуть в переполненную торбу. – У тебя, конечно же, сумки с собой нет?

– Нет.

– А как ты в лес шла? – укоризненно покачал головой Будяк, и я не знала, сердиться на несправедливые слова (ведь сам меня из сада выдернул) или расценивать это как шутку. Его же не поймёшь. Поэтому решила не отвечать.

Будяку мой ответ и не требовался. Он поставил торбу, и принялся складывать рядом грибы. Я тоже продолжила азартно собирать.

Буквально ещё через полчаса рядом с торбой, на земле, образовалась приличная такая куча. Будяк даже белый нашел, а я – две бабки.

– Что теперь делать? – спросил меня Будяк, когда мы собрали все грибы на этом месте.

– Не знаю, – растерялась я.

– И как мы всё это домой понесем? – упрекнул меня Будяк, словно это я была виновата в том, что нам попалось столько грибов.

– Сам думай, – перевалила ответственность на его плечи я.

Будяк посмотрел на грибы, на торбу, потом взглянул на меня и глаза его загорелись:

– Снимай платье! – велел он и принялся стаскивать с себя рубашку.

Я аж растерялась, словно школьница в каптёрке у физрука.

Нет, я, конечно, понимала, что к чему, но не ожидала, что вот так вот всё будет.

– На, одевай! – Будяк швырнул мне рубашку и нетерпеливо добавил, – давай быстрее, Лида, скоро солнце сядет, а я точно уверен, что вон там тоже грибы есть.

– Зачем? – не поняла я.

– Да что ж ты такая недогадливая, – сердито вздохнул Будяк, – мы твоё платье у ворота завяжем и туда еще ого-го сколько грибов войдёт. А ты пока в моей рубашке побудешь. Ну, или, если хочешь, можешь голышом походить.

– А почему нельзя в твою рубашку грибы сложить? – не поняла я.

– Да потому что моя рубашка намного меньше, – терпеливо пояснил Будяк, – а у тебя подол вон какой длинный, туда целый мешок грибов влезет.

– Отвернись, – велела я, но Будяку же никакой веры не было, поэтому я зашла за дерево и принялась стаскивать платье.

– Ой, да что я там не видел? – проворчал Будяк, но всё-таки отвернулся.

Я переоделась в его рубашку, которая была мне чуть выше колена.

Будяк внимательно посмотрел на мои коленки и одобрительно кивнул. Я старалась не смотреть на его голый торс.

Грибы мы собирали в молчании. К слову сказать, еле-еле они в моё платье влезли.

– Фух! Ну вот и всё! – заявил Будяк, когда вокруг пригорка и в овраге не осталось ни одного гриба. – Надо будет дня через два-три вернуться.

– Ага, – согласилась я устало.

– Пять минут на отдых и домой, – скомандовал Будяк.

Я опустилась прямо на горячую сухую хвою и прикрыла глаза.

– Не спи, – хмыкнул Будяк, – ты поговорить же хотела.

– Угу, – сказала я.

– Ну так говори.

– Ты не ответил, – проворчала я.

– Лида, ну что ты как маленькая, – вздохнул Будяк. Взгляд его при этом был серьёзным.

– Я маленькая?! – вскинулась я, – что это за цирк с сестричками и бочкой?! Мы же с тобой договорились вроде!

– Лида, – медленно, с расстановкой сказал Будяк, глядя мне прямо в глаза, – мы с тобой договорились. И не вроде, а точно.

– А как же бочка? – не удержалась от едкого сарказма я.

– Лида, ну ты же знаешь нашу Римму Марковну, – усмехнулся Будяк, – так-то она человек очень хороший, я бы с ней в разведку спокойно пошел. Но вот эти вот её бердычевские выкрутасы… она же жить не может, если не будет проворачивать какие-то гешефты и заговоры, или интриговать за спиной. Натура у неё такая. Прими уже это как данность и живи себе спокойно. Бороться здесь бесполезно. Ну вот такая она. Ей нужно было помочь с бочкой, она попросила – я и помог.

– А сестричка?

– Ох, Лида, ну пусть она себе считает, что всё спланировала и ловко обвела тебя и меня вокруг пальца. И что мы сделаем всё именно так, как она запланировала. Ну и пусть так и дальше считает. Проще не возражать, чем что-то доказывать. Пошли лучше домой, а то, чует моё сердце, за шишками всё равно придётся возвращаться.

Когда мы вернулись обратно во двор, Римма Марковна вышла из дома и, окинув пристальным взглядом наш полуголый вид, победно улыбнулась. Будяк улыбнулся тоже и заговорщицки ей подмигнул. Нужно ли упоминать, что моё настроение опять испортилось?

Глава 4

Уютно укрывшись пледом, я сидела в допотопном плетеном кресле на веранде и вязала Светке тёплый шарф. Освещения от лампы не хватало, поэтому я зажгла две свечи, которые рачительная Римма Марковна по старой повоенной привычке хранила всегда под рукой, и они сейчас горели, весело потрескивая и бросая вытянутые тени на стену. В это позднее время вокруг: и в саду, и во дворе, и за забором на улице – было тихо-тихо, если, конечно, не считать оглушительного треска сверчков, что для сентября было совсем несвойственно, а ещё свирепого пыхтения ёжика, который всё лето жил у нас в поленнице и по ночам выходил во двор поохотиться. Обычно он подъедал мертвых пчёл и прочих насекомых. Пахло нагретой за день травой, яблоками и еле уловимыми духами «Дзинтерс» от кофты Риммы Марковны, а когда налетал лёгонький ветерок, от озера шел густой запах аира и сухого камыша.

Хотя погода все последние дни стояла жаркая, по вечерам уже становилось зябковато. Поэтому я надела старую растянутую кофту Риммы Марковны (зато тёпленькая) и укутала ноги в плед. После обеда я увезла своих в город – завтра Светке в школу, сама же потом вернулась обратно на дачу, так что этот вечер у меня выдался относительно свободным, чтобы всласть посидеть в тишине, подумать, помечтать.

Я перекинула зелёную шерстяную нить и вытянула петлю желтого цвета. Вязание на спицах, собирание моделей самолетиков, и прочая подобная мелкая моторика – это, говорят, сродни медитации. Во всяком случае, в тибетских монастырях именно так считают. Правда там вроде как вяжут крючками и вышивают, но точно не помню.

Потрескивание свечей, звуки ночного сада, тихий стук спиц – всё это создавало еле уловимую мелодию, под которую хорошо думалось. А подумать было над чем.

Первая мысль – а что я вообще здесь делаю? Жизнь мне дала какой-то запредельно уникальный шанс – прожить всё заново, имея знания человека из двадцать первого века. А я чем занимаюсь? Какая у меня цель, кроме обустройства мещанского комфорта? Неужели собрать семь слоников на трюмо – это и есть моя миссия? Так сказать, главный мещанский приз? Я так задумалась, что не слышала ничего вокруг, а когда голос раздался рядом – аж вздрогнула.

– Я тебя напугал, Лида? – спросил Будяк, присаживаясь на табуретку напротив.

– Скажи, зачем ты сейчас пришел? – нахмурилась я. – Поужинать мы поужинали, что еще?

– Я тебе неприятен?

– Пётр Иванович, – поморщилась я, – я специально взяла два отгула, чтобы побыть одной. Устала я адски. И вот мне сейчас совершенно не хочется что-то выяснять, доказывать и всё остальное. Говори, что хотел и дай мне выдохнуть.

Будяк помедлил и признался:

– Я думал, ты из-за меня осталась, Лида.

– Ну, ты уже узнал, что нет, – пожала плечами я и сердито чертыхнулась, обнаружив, что спустила петлю еще в предыдущем ряду и всё вязанное полотно перекосило. Придётся целых два ряда теперь распускать.

– Что я опять не так сказал, Лида, что ты злишься?

– Будяк! – рыкнула я, – ты кем сейчас себя возомнил? Ты почему такие выводы делаешь, твоё драгоценное величество?! Осталась я исключительно из-за тебя, ага! И ругаюсь тоже из-за тебя! А на самом деле – у меня петля на шарфике слетела и всё распускать придётся. Вот и ругаюсь! – я возмущённо продемонстрировала ему испорченный шарфик.

– Лида, – сказал Будяк, даже не посмотрев на моё вязание, – у меня теперь здесь дом, в Малинках. Да ты и сама уже в курсе, я думаю. В общем, я решил, что мне хочется спокойствия на старости лет.

Я скептически зыркнула на подтянутую спортивную фигуру этого «пожилого человека»: что-то, когда он на эту продавщицу запрыгнул, ни о какой старости и мыслей не было.

Будяк, очевидно, правильно понял мою ехидную ухмылку, потому что сказал:

– Понимаешь, надоела вся эта суета, постоянно куда-то спешишь, бежишь, торопишься. Борешься с какими-то обстоятельствами. Уже хочется быть хозяином собственной жизни. Так-то я давно пенсионер, а в Доме пионеров больше для души подрабатываю. Чтобы дома не сидеть. Но ребятишки есть и в Малинках. Как раз целая футбольная команда своя будет. Я от Дома пионеров здесь кружок хочу взять и буду вести. Хотя мне ещё физкультуру в школе в соседнем селе предлагали, но я не хочу.

– Вот ты ленивый, – равнодушно сказала я.

– Да нет же. Я хочу ходить в лес по грибы, на рыбалку, заниматься огородом. Читать книги, смотреть фильмы, встречаться с друзьями и ездить друг к другу в гости. Это же мой собственный дом, Лида. Дом моей мечты. Пока там ещё много работы, но потихоньку я всё сделаю. Хочу пол перестелить в комнатах, печка там хорошая, а вот лежанку нужно новую переложить, пригласил печника, Кузьмич – дельный мастер. У него сейчас работы много, но в октябре обещал всё сделать. Веранду ещё хочу сделать двойную, деревянной лапшой обить – часть закрытую, часть открытую, чтобы по вечерам там липовый чай пить с мёдом, и чтобы пахло хвоей.

– Это просто сказка, а не жизнь, – ощутила укол лёгкой зависти я.

– Лида, – Будяк заглянул мне в глаза, – послушай, что я скажу.

Я кивнула, мол, слушаю.

– Это в дополнение к нашему тому разговору. Так вот, Лида, я тебя не подгоняю и на твое решение давить не буду. Просто знай. Я живу в Малинках и жду тебя. В любое время дня и ночи. Если ты решишь прийти ко мне – я сделаю тебя счастливой. Во всяком случае постараюсь. Просто, знай это.

С этими словами он встал и, не прощаясь, и пошел через двор к воротам. Скрипнула калитка и я осталась одна. Вязание выпало из моих рук и клубочек зелёной шерсти покатился аж под стол. А я всё сидела и смотрела в сгущающуюся темноту двора.

Нужно ли говорить, что этим вечером шарфик так и не был довязан?

С утра опять стало жарко. Не так как вчера, конечно, но всё равно. Возможно поэтому я проснулась очень поздно, долго нежилась в постели, потом сварила и неторопливо попила кофе (завтракать не хотелось), послонялась по пустому двору, в конце концов мне стало скучно.

В общем, сидела я на маленьком чурбачке и вылущивала фасоль. Длинные белые и темно-бордовые фасолины с веселым щелканьем прыгали в большой эмалированный таз. Рядом уже выросла куча пустых стручков и сухих стеблей. Я запустила руки в фасоль и несколько раз перемешала фасолины. Боже, как же я люблю это делать! Они словно отполированные, такие гладенькие, приятные на ощупь. Лучше этого только крутить в пальцах только что упавшие и лопнувшие каштаны.

Римма Марковна, хоть и ворчала, но моё решение остаться одной в Малинках, приняла. Особенно, когда узнала, что Будяк живет теперь там.

Так что осталась я в Малинках, и чтобы жизнь малиной не казалась, Римма Марковна надавала мне кучу всякой работы. Хотя, по правде говоря, я была даже рада – сама же хотела перезагрузиться. А физическая работа лучше всего этому способствует.

Я опять запустила пальцы в фасолины и задумалась. И вот как дальше быть? Что я хочу – остаться здесь или валить из страны? А если остаться здесь, то что мне делать – бежать спасать СССР или вырыть огромный бункер и затарить его ящиками с водкой и вином, потому что скоро придёт Горбачев и спиртное станет по талонам? Да и не будет его почти. А если бежать из страны, то куда бежать?

От нахлынувших эмоций, от какого-то иррационального бессилия я застонала. Бывают же такие моменты, когда чувствуешь себя совершенно беспомощной.

Но пострадать и порефлексировать мне не дали. И опять это был Будяк, который торопливо вошел (почти вбежал) в калитку.

– Будяк, ну что там опять? – простонала я.

– Лида, тебя к телефону, что-то срочное!

– А с каких пор у тебя здесь телефон появился?

– Агрипина Ивановна просила передать, я как раз мимо шел.

– Иду, – вздохнула я, в полной уверенности, что звонят с работы. Хоть и поздно, но тем не менее. Опять какое-то профсоюзное заседание небось.

Но увы, действительность оказалась несколько иной – звонила Римма Марковна и она была явно в панике:

– Алё! Лида! – закричала она в трубку. – Лида! Срочно возвращайся домой!

– Что случилось? – перепугалась я, – что-то со Светкой? Она живая?

– Со Светкой еще ничего не случилось, но скоро будет, – сказала Римма Марковна недобрым голосом и тон мне её не понравился, – мне сказали, что Ольга скоро возвращается обратно.

Мое сердце дважды стукнуло где-то в районе горла, и руки заледенели.

– Кто сказал?

– Клавдия Брониславовна. Я её на рынке сегодня встретила, она рыбу покупала. Щуку она собиралась фаршировать…

– Римма Марковна, да подождите вы со своей щукой! Что она вам конкретно сказала?!

– Что Ольга возвращается уже скоро обратно. Сюда, Лида! И что она заберет Светочку и будет жить в квартире её отца! И что закон будет на её стороне! Лида! Что делать?!

– Спокойно! А откуда у Клавдии Брониславовны такая информация?

– Оттуда! Ей твоя бывшая свекровушка сказала!

– Элеонора Рудольфовна?

– Ну а кто же?! Или у тебя их много? Приезжай давай! – рявкнула Римма Марковна и в трубке пошли гудки…

В город я поехала не сразу. Ну ничего этот один день не решит, а мне тоже бросать всё не с руки. Поэтому я сперва, как и планировала, дочистила фасоль, убрала все по местам, затем собрала малину (осенью она плодоносит как-то более активно), нарвала зелени и нагрузила две сумки картошкой и овощами. Римма Марковна в прошлую ходку тоже кучу всякой всячины набрала, но я решила ещё добавить, мало ли как дела с этими новостями пойдут, можно так закрутиться, что потом и не вырвешься.

Я как раз вытаскивала из погреба две банки с вишнёвым вареньем, как опять появился Будяк:

– Лида, что там случилось? Зачем Римма Марковна звонила?

– Соскучилась, – буркнула я. Настроение и так было ни к чёрту.

– Лида, – Будяк мягко отобрал у меня банки, поставил их на землю, взял меня за плечи и легонько встряхнул, заглядывая в глаза, – Рассказывай.

Я и рассказала. Против моего ожидания, Будяк нахмурился.

– Что? – встревожилась я.

– По поводу Светы я не переживаю. У тебя опека, там, я уверен, всё оформлено как следует. Валеев не позволил бы небрежности к документам дочери. Я помню его. Крепкий был мужик. Хватка такая у него, что никто не сломает.

Я вздохнула. Да уж. Жалко, что всё так вышло. И как бы оно могло сложиться, если бы он не умер?

– Лида, – позвал меня Будяк, – давай-ка, спустись на землю.

– Но ты же сказал, что Светку она не сможет забрать.

– Не сможет, – кивнул Будяк, – да и то, что она за границу убегала, это её службы сразу возьмут на заметку. Так что у неё против тебя шансов вообще нет. Отказ же она написала?

– Написала.

– А вот квартира…

– Что квартира? – побледнела я.

– Она на кого оформлена? И как?

Я замялась.

– В общем, надо бы документы посмотреть, – задумался Будяк, – есть у меня один знакомый, как раз на этом деле спец. Сейчас поедем в город, и ты сразу собери все документы. Пока Ольга приедет, мы должны быть полностью готовыми. Думаю, в этот раз битва будет нешуточной.

– Почему ты так решил?

– Сама посуди, Ольга возвращается из сладкой заграничной жизни побитой собачонкой. Думаю, что она уже поняла, что такое реальная жизнь, и цену свою уже поняла. И тщетных девичьих надежд не питает давно.

– И что делать?

– Что. Что? Воевать. Бороться.

– Как же я не хочу воевать, – пожаловалась я, расстроенно.

– А тебе и не надо, – обнял меня Будяк и прижал к себе, – для этого у тебя есть я.

Это всё конечно хорошо: романтика и трали-вали, – рассуждала я, пока ехала обратно в город. Но полагаться на по сути посторонних людей не следует. Поэтому я решила прежде всего, прямо завтра с утра, нанести визит к любимой бывшей свекровушке. То-то Элеонора Рудольфовна «обрадуется» при виде меня.

Я решила задать ей парочку вопросов напрямую. Нужно понимать, к чему готовиться. Понятно, что всё она мне не скажет, но хоть какая-то ясность будет. В то, что Клавдия Брониславовна могла наврать, я не верила. У не банально не хватит фантазии на ложь.

Дома ждала обеспокоенная Римма Марковна, которая места себе не находила. О крайней степени паники можно было судить хотя бы по тому, как дрожали её руки, и как она за полчаса разбила две тарелки и чашку, чего в обычные дни за ней не наблюдалось (скуповата на вещи была Римма Марковна).

Не успели мы перекинуться и двумя словами, как зазвонили в дверь. Римма Марковна выскочила первой. Буквально через пару минут она вернулась:

– Это тебе, – удивлённо протянула она мне два письма.

Обычно почтальон бросает письма в почтовый ящик, но уже несколько раз кто-то забирал из ящиков прессу, и жильцы добились, чтобы до тех пор, пока они не найдут воришку, почту разносили по квартирам. У нас Римма Марковна выписывала много всего – от журнала «Работница» до таких газет, как «Известия» и «Правда». Светке мы выписывали «Мурзилку» и «Весёлые картинки». Я же выписывала нашу городскую передовицу. На работе заставили. Да и раньше я колонку там вела.

Но письма нам приходили редко. Точнее почти никогда не приходили. Разве что Римме Марковне иногда её знакомая писала, и то, в основном, открытки к праздникам с переписанными стихами Марины Цветаевой.

Я глянула на адреса – первое из Москвы, «до востребования». Второе – из Красного Маяка.

Сперва распечатала то, что от Лидочкиных родителей.

– «Лидия!» – писала мать, прямо между строк сквозило её сердитое настроение. – «Ты там сидишь в своем городе и горя не знаешь (зачёркнуто). А у нас тут беда за бедой. Витька запил, скотина такая, Лариска его сперва выгоняла, а он не уходит. Так эта дура сама взяла и ушла. И сидит теперь у меня на голове. А этот вахлак мало того, что всех алкашей по всему селу собрал. Так уже и вещи выносить из дома начал. Да и крыша у него совсем поехала, все о переселениях душ каких-то рассказывает. Так что надо было, что бы тогда ты за него замуж пошла. А то Лариска теперь мучится. 

Лида! Приезжай срочно к нам. Работы очень много. Мы не справляемся. Картошку не выкопали до сих пор еще. Навоз привезти надо, дров купить две подводы. Отец болеет, а мы не справляемся. А ты, говорят, теперь большим начальством стала, и зарплата у тебя большая. Так что приезжай прямо сейчас же!»

Подписи не было.

Я дважды перечитала текст письма и невесело усмехнулась. Да, это биологическая мать Лидочки, но чёрт возьми, какая же она недалёкая. Наглая. И глупая.

Это же и Лидочка такая была. Понятно почему Горшковы обалдели после моего попадания, когда Лидочка начала что-то вменяемое предпринимать.

Но поехать надо. Я, конечно, не собираюсь им там огороды городить, но отец Лиды болен, нужно в больницу его забрать или что. Надо ехать. Завтра после посещения свекровушки так и сделаю.

Мне теперь что, машина на руках, туда-сюда за полдня смотаюсь.

Второе письмо ввергло меня в ещё более глубокую задумчивость. Было оно кратким и гласило:

– «Лидочка, доченька! (уж позволь старику тебя так называть, ведь ты бы могла быть нашей с Зинаидой дочерью), – писал Василий, несостоявшийся муж Лидочкиной покойной тётки. – Здоровье у меня нынче совсем ни к чёрту стало (прости что поминаю, но привычка). И задумался я, что всю жизнь прожил сам. Сейчас вот помру, и квартира моя трёхкомнатная достанется государству. А мне хотелось бы оставить её тебе. Тем более она находится в старой части Москвы, в Старомонетном переулке, в самом центре.

Да и доживать последние дни в одиночестве страшно. Приезжай ко мне. И бери своё дитя, знаю, что не родное оно тебе, но ты всё равно бери. И старуху свою приживалку тоже. Место всем найдётся. Только не тяни, доченька (просто, что тебя так называю, хоть напоследок побудет у меня настоящая семья)».

Внизу прилагался адрес.

Да уж.

Я задумчиво покрутила конверт.

И вот как мне теперь быть? Разорваться?

Что выбрать? Малинки? Москву? Или остаться в городе?

Вопрос.

На следующий день, прямо с утра я легко вбежала в знакомый подъезд дома с колоннами, поднялась на второй этаж и нажала кнопку звонка. Сейчас Элеонора Рудольфовна со своими интригами, переживёт лучшие мгновения своей жизни, гарантирую!

Не успела трель звонка затихнуть в глубине квартиры, как дверь распахнулась.

На пороге стоял… Валера Горшков.

Собственной персоной.

Глава 5

– Лидия? – резко взбледнул Горшков.

Бывший лидочкин муженёк изменился. Постарел, подурнел, обрюзг. Намечающуюся лысину уже не могли скрыть жидкие волосёнки, а под глазами залегли вместительные мешки. Странно, он же жил в больнице, считай санаторий – кормят, поят, выгуливают, регулярно делают клизмы. Почему же он так изменился? Неужто совесть замучила? Или такие есть в нём что-то от Санта Клауса и его таки держали на сильнодействующих лекарствах?

– Ну да.., – начала отвечать я, но закончить фразу не успела – Горшков захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Я аж отшатнулась от неожиданности, больно стукнувшись локтем об стену, аж ток по руке пошел.

Нет, ну я, конечно, ожидала всякого, а увидев Валеру, вообще всякого, вплоть до прыжков на меня с ножом и криками «Зарежу, убью, ненавижу!». Но вот так вот тупо – просто взял и захлопнул дверь перед носом – я даже не знаю, как это всё и прокомментировать. И вот что мне теперь делать? Долбиться в двери? Лезть в окно? Караулить бывших родственников у подъезда, ведь рано или поздно продукты у них закончатся, и они вынуждены будут выйти на улицу.

Я растерянно оглянулась, немного подумала и нажала на звонок.

Потом еще.

И еще…

И опять еще…

В общем, я мучила звонок до тех пор, пока в модной по этим временам мелодии (птичья трель) не начали проявляться обречённые хрипло-лающие нотки. То ли программу заглючило, то ли контакты я прожгла.

– Что тут происходит? – раздался возмущённый голос снизу.

Я оглянулась – по лестнице поднималась ещё одна лидочкина эксродственница, Элеонора Рудольфовна, к которой, в принципе, я и пришла. Хоть свекровушка изрядно запыхалась, таща тяжелые авоськи вверх, но в принципе выглядела довольно неплохо и даже не растратила остатки былой красоты: всё такая же лоснящаяся, с масляными глазками-буравчиками и настороженно-возмущённым взглядом на весь мир.

Увидев, что это я, она резко затормозила:

– Лидия?! – обличительно взвизгнула она и, пошатнувшись, неловко взмахнула руками, выронив одну авоську. Раздалось смачное «блям-с» и на ступени лестницы обильно потекло что-то белое и желтое. Скорей всего, разбились яйца и молоко.

– Добрый день, Элеонора Рудольфовна, – вежливо поздоровалась я и, ткнув указательным пальцем на дверь, поинтересовалась. – А что, разве Валерия уже вылечили?

– Да ты! Ты! – от возмущения и осознания причиненного ущерба Элеонору Рудольфовну переклинило, и она, словно выброшенная на берег камбала, смешно пучила глаза и разевала в беззвучном крике рот.

– Что ж вы так неосторожно, – приветливо сказала я. – Продукты вон разбили, лестницу запачкали, теперь мыть придётся. Ещё и шумите.

– Аааххха… – Она хватала ртом воздух и от усилий её вспотевшее лицо налилось дурной кровью, и я аж испугалась, что её хватит удар. Ещё инфаркта мне тут не хватало.

– Тихо, тихо, Элеонора Рудольфовна, – постаралась придать своему голосу мягкости я, где-то, ещё в прошлой жизни, я читала, что при истерике с потерпевшим нужно разговаривать как с ребёнком. – Ничего страшного ведь не случилось. Ещё раз потом в магазин сбегаете…

Элеонора Рудольфовна издала мучительный стон и схватилась за сердце.

– Мне только спросить, – торопливо сделала заявление я, пока она окончательно не упала в обморок. – Это правда, что Ольга возвращается и хочет забрать Свету?

– Да! – справившись с собой выпалила Элеонора Рудольфовна, и столько концентрированного злорадства было в её голосе, что я прямо удивилась, насколько бессердечна эта женщина.

– С чего это вдруг? – продолжила допрос я, участливым голосом.

– И Светлану заберёт, и квартиру, которая ей полагается, и которую ты незаконным путём выманила у её умирающего мужа! – взвизгнула Элеонора Рудольфовна, да так громко, что под соседней дверью послышалось какое-то торопливое шорканье – там явно подслушивали, а в квартире Горшковых резко распахнулась дверь – видимо, Валера тоже услышал вопли мамочки и решил прийти на помощь (ну, или же был голоден и хотел спасти продукты).

– А что, чешский муж, владелец заводов и поместий, её под зад ногой пнул? – вполне миролюбиво поинтересовалась я, просто из вежливости, исключительно для поддержания разговора.

– Да ты! Ты! – заверещала Элеонора Рудольфовна, но от переизбытка эмоций сбилась и фразу закончить внятно не смогла.

– Так вот, Элеонора Рудольфовна, – воспользовалась паузой я, и мой голос стал на градус холоднее, – передайте своей доченьке, что если она хоть рыпнется в сторону Светки, я её уничтожу!

– Света – Олина дочь! – выдала сакраментальную фразу бывшая свекровь.

– И что?

– Её родная дочь!

– От которой она отказалась, – сказала я, – и вы, кстати, тоже. У меня даже расписки ваши есть. Суммы правда помню не точно, но могу глянуть.

– Ты воспользовалась её трудной ситуацией! – зашипела Элеонора Рудольфовна и свирепо зыркнула на Горшкова в поисках поддержки.

– Бессовестная! – поддакнул Валера, правда неубедительно.

– Валера, закрой рот, я с мамой говорю!

– Хамка!

– Валера, ещё одно слово и тебе будет не только Кобзон завидовать, но и хор китайских мальчиков!

– К-каких? – не понял Горшков.

– Выхолощенных, Валера! – уточнила я и для иллюстрации указала пальцем на горшковские бубенчики.

– Да ты! Ты! – резко сдулся Валера, на всякий случай прикрыл ладошкой достояние, и бочком, бочком начал пробираться обратно к двери.

– Вернемся к теме разговора, – строго сказала я и пригрозила Элеоноре Рудольфовне, – а если будете лезть в нашу со Светой жизнь – я куда надо пожалуюсь. Ваша Олечка теперь неблагонадёжная, так что посмотрим, кто кого!

– У меня есть связи! – гордо парировала Элеонора Рудольфовна, – так что всё у Оленьки будет хорошо! И Света скоро уже будет жить с родной матерью.

В этот момент Валера Горшков оказался у двери и изо всех сил дёрнул ручку, так, что дверь аж скрипнула.

– Валера! – возмутилась я, – не шарпай ручку! Аккуратнее!

– Какое твое дело? – вытаращилась бывшая лидочкина свекровь, – пусть шарпает, сколько хочет.

– Как это какое? – удивилась я, – эта квартира – Светино наследство. Так что попрошу поаккуратнее. Не хочу потом за ремонт переплачивать.

– Какое наследство? Что за бред? – лицо Элеоноры Рудольфовны пошло пятнами.

– Это не бред, – ответила я. – У вас же, кроме Светочки, больше внуков нет, Ольга явно больше рожать не собирается, от Валеры толку не было и не будет. Получается, что квартира скоро достанется Свете.

 От осознания столь простого и логичного факта перекосило теперь уже не только Элеонору Рудольфовну, но и Валеру.

Ни слова не говоря, бывшая свекровь подхватила уцелевшую авоську и, зло поджав губы, направилась к двери.

– Мамо! – воскликнула я и, когда она обернулась, показала пальцем на мутную лужу на лестнице – омлет свой не забудьте.

В ответ родственнички демонстративно захлопнули дверь, так что кусок штукатурки обвалился.

Я нахмурилась. Вот гады, таки ремонт потом делать придется.

Следующим пунктом моего променада был пединститут.

После того, как я пугнула свекровушку, и заодно бывшего муженька, настроение слегка поднялось, и я устремилась в храм знаний, словно торпеда.

Я впорхнула в вестибюль, пролетела по мраморной лестнице, мимо барельефа с античными героями, мимо бюста Гегеля, на мраморной щеке которого красовался отпечаток губной помады какой-то весёлой студентки.

Мне повезло, у деканата очереди не было. Я постучала.

– Войдите! – послышался надтреснутый голос.

Я вошла. Пахнуло знаниями, старыми бумагами и несбывшимися надеждами. В деканате было пусто, если не считать щуплого дедка, который практически уткнулся носом в бумаги и остро отточенным карандашиком что-то тщательно выписывал в старый потрёпанный блокнот каллиграфически-бисерным почерком.

Это был замдекана, насколько я помнила. Илларион Игнатович Чвакин, так его звали.

– Что вы хотели? – сварливым голосом спросил он, всем своим видом демонстрируя, сколь сильно он занят и что я отвлекаю его от крайне важных дел.

Однако этим меня смутить было сложно:

– Я хочу сдать сессию, – многозначительно ответила я.

– Сессия давно закончилась, приходите на следующий год, в феврале, там будет двухнедельный период, чтобы сдать «хвосты», – равнодушно пожал он плечами и хотел вернуться обратно к своим записям, но я не позволила:

– Илларион Игнатович, вам должен был позвонить Карягин. Директор депо «Монорельс» – сказала я.

Чвакин с интересом патологоанатома взглянул на меня поверх очков, при этом не делая попыток ответить.

– Я – Лидия Горшкова.

– Лидия Горшкова… Горшкова… Горшкова… – он со вздохом достал из недр шкафа пачку папок и, принялся медленно перелистывать чуть дрожащими руками в коричневых пятнах на тонкой папирусной коже, – А вот. Лидия Степановна Горшкова.

Он перенес папку на стол, раскрыл моё дело и углубился в записи.

Я молча ждала, когда он изучит.

Наконец, Чвакин закрыл папку и поднял подслеповатые глаза на меня:

– А что же вы, Лидия Горшкова, уже две сессии прогуляли?

– Обстоятельства так сложились. Болела долго.

– И что вы предлагаете? – флегматично спросил он.

– Я хочу сдать все экзамены экстерном.

– Но это невозможно! – лёгкая тень эмоции проскользнула в его невыразительном голосе, – Экстернат мы не практикуем и не одобряем!

– Но Ленин же сдал все экзамены экстерном!

– Так то Линин!

– Ленин – наш вождь и он указал нам путь, – слегка пафосно заявила я, – и я следую заветам Ленина и иду по его пути! Ставьте мне всё экстерном. Буду сдавать. Как Ленин!

– Но вы не сможете сдать сразу две сессии подряд, – изумился дедок.

– Кто сказал две сессии? – нахмурилась я. – Я планировала три…

Из института я вышла окрылённая. Шагала по нагретой осенним солнцем брусчатке (в исторической части города она была) и старалась не попадать каблуками между камней. Я, конечно, очень люблю и уважаю всю эту старину, но ободрать лак на каблуках новых туфель будет обидно.

Итак, сессию сдавать меня допустили. Точнее две или три, сколько смогу. Здесь сыграл звонок Ивана Аркадьевича и не удивлюсь, если тайное желание Чванкана щёлкнуть меня по носу – мол, если завалю столько сессий, то точно отчислят меня и возиться со всеми этими моими проблемами больше не надо будет.

По поводу результатов сдачи я особо не переживала – многие знания остались с той жизни, память у Лидочки оказалась прекрасной, остальное всё зависить от усидчивости и дисциплины.

Сдам, куда я денусь.

Иначе не видать мне Москвы, как своих ушей.

Москва. Я мечтательно заулыбалась, подставляя лицо мягким лучам осеннего солнышка. Сколько там возможностей! Как ни крути – столица! Буду ходить в театры, увижу вживую тех классиков, которые умерли в той моей жизни, и я не успела насладиться их игрой. Это же такая возможность! Увидеть Андрея Миронова, Ролана Быкова, Фаину Раневскую.

Я замечталась, улыбка не сходила с моих губ. Мечтала я, когда шла по просторной аллее, мимо полыхающих алыми каплями рядов рябины, мечтала, проходя мимо музыкальной школы, мимо Доски почёта, мимо памятника первому трактору, мимо киоска «Союзпечати», мечтала, когда вошла в небольшой скверик. И только наступив ногой на упавшую сосновую шишку, я внезапно аж остановилась, замерла, вспомнив сосновый лес, сбор маслят в моё платье, тенистую прохладу яблоневого сада в Малинках, где мы пили чай из самовара на шишках.

Малинки… усилием воли я попыталась отогнать ненужные бестолковые мысли и запретила себе думать о всякой зряшной ерунде. Лучше буду мечтать о Москве. Я представила, как надену красивое платье и пойду гулять по Арбату, как потом мы сходим со Светкой в парк Горького, но что-то уже так радостно и не мечталось.

Я вздохнула и заторопилась домой. Настроение немного испортилось.

У сиреневых кустов около нашего дома Нора Георгиевна выгуливала Лёлю. Увидев меня, она расцвела улыбкой (после того случая, когда она угодила в больницу, соседка стала меня любить больше всех во дворе):

– Лидия! – улыбнулась она мне, – как сейчас самочувствие у тебя?

Я сперва не поняла, но потом, обнаружила, что соседка внимательно рассматривает мой живот, и до меня дошло:

– Да ничего подобного, Нора Георгиевна. Не выдумывайте! Это Светка мечтает просто о братике и болтает ерунду всякую.

– Ага, – сказала Нора Георгиевна и сразу стало понятно, что она мне не очень-то и поверила.

– Хотя совсем скоро у меня даже Светки не будет, – грустно вздохнула я, чтобы поменять тему.

– Что случилось? – чуть не подпрыгнула от любопытства Нора Георгиевна.

– Я сейчас ходила к Горшковым, – печально сказала я. – К Элеоноре Рудольфовне. В общем, скоро Ольга вернется и заберет Свету. Так они мне сказали.

– Не заберет! Не позволим!

Я пожала плечами, мол, что тут сделаешь?

– Идём, Лида! – рявкнула Нора Георгиевна и беспокойно заозиралась на кусты, – Лёля, мы идём домой! Быстро!

Лёля торопливо выскочила из-под зарослей смородины, укоризненно взглянула на меня, мол, что же ты так, всю прогулку испортила, и покорно поплелась за моей соседкой, которая резво устремилась в подъезд.

Ну а я что? Я тоже пошла.

Дома Нора Георгиевна развила бурную деятельность: вызвала Римму Марковну, достала из шкафчика вишнёвое варенье, поставила чайник, и мы сели думать.

– Она не сможет! – неуверенно заявила Римма Марковна и с надеждой посмотрела сперва на меня, потом на Нору Георгиевну.

– Теоретически – не сможет, – подтвердила я.

– Что ты имеешь в виду? – забеспокоилась Римма Марковна и крепко сжала кулаки, аж костяшки побелели.

– Однозначно не сможет, – безапелляционным тоном подтвердила Нора Георгиевна и сняла вскипевший чайник с плиты. – Сама посуди, она отказалась от ребенка, сбежала за границу, за всё время не интересовалась её жизнью, денег на воспитание не давала. А теперь вдруг вернется и спокойно заберет? Этого не будет! Наша советская система воспитания поставлена так, что ничего у не выйдет!

– Это если она будет действовать по системе, – вздохнула я и зачерпнула ложечкой варенье (я, когда нервничаю, жру как хомяк).

– А по-другому никак, – Нора Георгиевна разлила нам всем по чашкам чай.

Я скептически хмыкнула.

– Лида! – строго одёрнула меня Римма Марковна, – говори, что не так?

– Нигде нет гарантии, что она опять к Быкову не вернется, и он для неё и Светку вернет, и эту квартиру.

Обе старушки побледнели. Римма Марковна чуть чашку не уронила и торопливо поставила её обратно на стол:

– Что же делать? – тихо охнула она.

– Думать, как решить эту проблему, – тихо ответила я. – Думаю, что сперва нужно подкатить к Быкову и завести разговор так, чтобы, если они и сойдутся обратно, никаких мыслей у него помогать ей со Светкой не возникало.

– И как ты это сделаешь? – спросила Римма Марковна.

– Ещё не знаю, – ответила я, – надо продумать.

– А я знаю, как подойти к этому вопросу с другой стороны, – азартно ухмыльнулась Нора Георгиевна и, видя, наше недоумение, пояснила, – у нас с его супругой есть общие знакомые. Примерно раз в месяц мы собираемся на квартире у Натальи Михайловны, вы её вряд ли знаете, и беседуем об искусстве: о живописи, литературе, театре. В следующую среду у нас будет беседа и обсуждение творчества Чюрлёниса. Наталье Михайловне как раз альбом с его репродукциями обещали и пластинку с музыкой. И жена Быкова тоже там будет. Во всяком случае – должна быть. Она старается не пропускать такие наши встречи. И я мимоходом как-нибудь аккуратненько ей сообщу, что Ольга возвращается, и планирует посетить её мужа для возобновления отношений.

– Ой, кому-то будет совсем не весело, – хмыкнула я.

– А я на рынке обычно покупаю рыбу у Тамилы Макаровны, она в их доме живёт, – заблестела глазами Римма Марковна, – запущу информацию, что Ольга едет специально к Быкову.

– Мда, это будет эпическая битва, – с довольным видом потирая руки, заметила Нора Георгиевна.

А еще нужно решить вопрос, как отбить Горшковым охоту к квартире Валеева, – сказала я.

– И к этой квартире, – добавила Римма Марковна.

– Я посоветуюсь с Сергеем, – сказала Нора Георгиевна. – Это ученик моего покойного мужа. Талантливый мальчик. Юрист.

– Прекрасно, – кивнула Римма Марковна и посмотрела на меня, – А ты что собираешься делать?

– Сначала поеду в Красный Маяк, – ответила я и мстительно улыбнулась.

– А потом?

– А потом – в Москву.

Глава 6

Я как раз выехала из города и уже поворачивала на дорогу, ведущую в сторону деревни Красный Маяк, как на развилке у безымянной стелы в виде огромной звезды и двух гипертрофированных пузатых колосков, подняла руку старушка. Обычная такая, божий одуванчик, в тёмном платке и с двумя огромными увесистыми сумками.

Я остановилась.

– До Графского? – строго спросила старушка, цепко хватаясь за дверцу автомобиля.

Я сперва даже не поняла, что за Графское такое, но потом вспомнила, что это же название Красного Маяка до революционного переименования.

– Да, – не успела ответить я, потому что бабулька уже садилась в машину, рядом со мной, на переднее сидение.

В салоне моментально появился запах старого тела, жареного лука и одеколона «Ландыш – Новая Заря». Я открыла окошко, лучше уж буду пыль глотать, чем все эти запахи.

– Ты мои сумки в багажник поставь, – велела она мне сердитым тоном. – Только синюю осторожно, там посуда, так что ставь сверху, чтобы не побилась.

«Простота хуже воровства» – вот многое мне в этом времени нравится, нравится открытость людей, чувство «плеча», взаимовыручка и помощь друг другу. Но вот эти вот закидоны меня просто бесят. Я согласна, что помочь ближнему, подвезти до деревни, куда автобус ходит не так часто, да и переполнен постоянно – это святое, но вот почему я должна сама таскать чьи-то неподъемные баулы – мне не понятно.

Тем не менее пришлось вылезать из машины, открывать багажник и ставить сумки. К слову сказать, в деревню я ехала не с пустыми руками – помнила, как Лидочкина мать в прошлый раз надавала мне две сумки продуктов. Я хоть моей целью было свести до минимума, а то и покончить с этим странными пассивно-агрессивными родственными отношениями, подарки я всё-таки везла. Не знаю почему так. Просто по-другому не могла.

И теперь мне пришлось вытаскивать свою сумку, пристраивать баулы старушки, затем обратно пытаться впихнуть свою. Места там уже не было, поэтому мою сумку я поставила на заднее сидение.

– А почему мою сзади не поставила? – возмутилась старушка. – Я же говорю, там посуда. Побьётся – будешь возмещать.

На эту сентенцию я не ответила ничего, молча села на водительское сидение и завела машину.

– А посуда у меня дорогая, – не унималась бабулька, – сервиз на двенадцать персон, между прочим, мне по знакомству достался. И бокалы из чешского стекла, бордовые. Так что езжай осторожно и не гони.

Я вздохнула и тронулась.

– Постой, это же ты Скобелевых дочка, да? – близоруко прищурилась на меня старушка, – Лидка, ты, что ли?

Я кивнула.

– А я-то думаю, почему лицо такое знакомое! – продолжала рассыпаться в озарениях старушка. – А ты что же меня, не признала? Бабка Райка я, Миронова, Юлькина бабушка. Хотя ты с нашей Юлькой и не дружила почитай. Это Лариска всё больше с нею на танцульки свои бегала.

Я не знала, кто такая Юлька, поэтому от комментариев воздержалась.

– А ты в село надолго? – спросила бабка Райка. – А то я во вторник на базар в город опять хочу ехать, так хорошо было бы с тобой.

– Не знаю, – ответила я.

Реально не знала. Если всё пройдет, как я планировала, то в обед я хотела выехать обратно. Но информировать об этом бойкую старушку не посчитала нужным, поэтому ответила расплывчато.

– А и правда, – сказала бабка Райка, – откуда ж тебе знать. Работы сейчас на селе – делать, не переделать, так что скорей всего – надолго. Как раз до вторника управишься, и то не факт. Но если не успеешь, то тогда в среду отвезешь меня.

Я не нашлась, что ответить на это, вздохнула, что всю дорогу придется слушать трёп невольной попутчицы, и обречённо порулила дальше.

Хлеба вдоль дороги уже убрали. Так что огромные проплешины нив беззубо щерились рыжеватой стернёй, деревья по обочинам стали понемногу желтеть, небо было синее-синее, и настроение у меня незаметно стало задумчиво-мечтательное.

Бабка Райка включила режим «поворчать», но смысла в её возмущениях особого не было, так что я воспринимала это всё фоном. Больше любовалась природой за окном. Примерно до тех пор, пока в монологе старушки не проскочили странные слова:

– …ну ладно еще ты, тебя-то Шурка ненавидела всегда, с детства, – обстоятельно обсказывала бабка Райка, – а вот чегой она нынче на Лариску-то взъелась – не понятно мне. Но я мыслю так, что…

– Подождите, – невежливо перебила я попутчицу.

– Что? – откликнулась старушка, обрадовавшись, что я хоть как-то реагирую на её болтовню. Видимо привыкла, что остальные обычно отмахиваются от густого «потока сознания» словоохотливой бабки.

– А вы знаете причину, почему меня мать так ненавидит? – сформулировала я вопрос (странно, это мать Лидочки, не моя, но вот я задала вопрос вроде как простой и не касающийся лично меня, а в горле аж ком появился и руки отчего-то задрожали).

– Ну так… – принялась выкручиваться бабка Райка.

– Да говорите, я и так знаю, просто хочу с общественным мнением сравнить, – дипломатично пришла на выручку в щекотливой ситуации я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.