Любовь Тимофеева
Земляника для сына по Млечному пути

Вступление

Мама писала эту книгу долго и очень старательно.

Тогда я принесла красивую толстую тетрадь в клетку, с плотным переплетом со словами: «Вот тетрадь, и ты можешь в ней писать свои рассказы. Тебе главное заняться делом и хоть как-то выползти из этой черной ямы уныния».

Мама посмотрела на меня с обидой, пронзительным взглядом своих голубых глаз. Она понимала, что купленной тетрадью я просто хочу от нее отвязаться, перестать слушать то тяжелое, что она проживает каждый день.

Слушать я не хотела категорически, обрывая ее чтение после каждого предложения, в котором видела ее расположение к героям книги, – меня это раздражало. Тогда я была другой, тогда я еще не потеряла ее, мою маму.

Она была глубоко чувствующим человеком. Все, что окружало ее: жизнь, отношения и судьбы людей – застревало в ее мыслях, перемалывалось, проживалось и оставляло глубокий след. Подчас она «проваливалась» в это сострадание очень глубоко, и я не могла ее понять. Горе деревенской озлобленной алкоголички, похоронившей сына-насильника не вызывало у меня сочувствия. Мама же видела в ней человека, мать, и на это были свои причины, о которых я напишу позже.

Мамы нет уже восемь лет, восемь лет мне потребовалось, чтобы понять и принять ее чувства, прожить этот отрезок времени без нее и признаться себе, что жизнь я воспринимаю почти так же, как она.

После ее смерти я забыла об этой тетради, пока случайно не наткнулась на нее, перебирая мамины конспекты в холодной комнате нашего деревенского дома, пришедшего в запустение. Тогда, проживая всю тоску по ней и бабушке, я собирала все их книги, записки, открытки, рисунки, фотографии – все, что было с ними. Из-под стопки журналов выглядывал лощеный корешок тетради, я потянула за него, журналы рассыпались вокруг. Тетрадь ждала меня несколько лет, не канула, не пропала, не сгорела потом вместе со всем нашим скудным скарбом в том доме.

Она была с ней многие годы, правильным учительским почерком мама вписывала страницу за страницей свои наблюдения о быте и чувствах обычных людей маленькой сибирской деревни, в которой названия улиц появились лишь совсем недавно.

Я не любила эту деревню, и сейчас в душе несу настороженное отношение к каждому эпизоду из маминой тетради. Как-то я услышала интересное высказывание: «… ты никогда не полюбишь то место, где тебе было плохо». Так сложилось, что война нас выкинула из уютного, солнечного Грозного и побежали мы туда, где когда-то начиналась история нашего рода, в места, где родился мамин отец. Когда приходит беда, то все меняется вокруг, даже люди. Все совпало в одной временной точке: чеченская кампания, период лихолетья 90-х, безработица и безденежье, отсутствие крыши над головой. Мама любила повторять: «Как тяжелы ступени чужого порога…»

Сейчас мне уже не обидно за нашу «чужеродность», она и мне самой кажется очевидной. Мы жили в другом мире, в котором не было тяжелого деревенского быта, непосильного порой труда, сенокосов и скотины, когда от усталости ты сам становишься той скотиной, которой лишь бы добрести до стойла.

Нам нужно было жить, если уж мы не остались лежать безымянными в том рву грозненского кладбища возле Консервного завода. Если жить, то хоть как-то «привиться», не замерзнуть, не скатиться, не захлебнуться в этом одиночестве судьбы беженцев.

Сибирь всегда была суровым краем, и когда стало тяжко во всей стране, то и деревня, потеряв свой привычный рабочий уклад, стала превращаться в озлобленную старуху: опустели фермы, перестали засевать хлебом и овсом поля, молодежь потянулась в город. Лишенный опоры народ стал пить и тонуть в этой безысходности, часть моих сверстников просто свели счеты с жизнью, сделав это просто и жестко, по-деревенски, повесившись в сарае. Озлобились все, даже природа.

Я пока не могу понять суть человеческой души, а русской души и подавно. Вроде бы мы и свои, а не свои. Так и продолжалось много-много лет.

Часть односельчан относилась к нам с опаской и даже с непонятной надменной брезгливостью. Соседи, в основном пожилые трудяжки-бабы, наоборот потянулись к нам с половиками, валенками, вязанными носками, паренками[1] и шаньгами.

За глаза нас называли «чеченцами», но сейчас мне не обидно, так как в деревнях часто нарекают чужаков по названию тех мест, откуда они прибыли.

Многое было пережито нами бок о бок, пока я училась в институте в Тюмени, а мама с бабушкой жили в том глухом селе с одним фонарем. Так и запомнила я этот фонарь, который освещал лишь маленький клочок деревни, погрузившейся в зимние сумерки, а еще холод и вой собак. Когда тяжело, то и собаки воют как-то безысходно. А я шла, шла, шла на его свет сквозь непроглядную тьму, лишь бы не сбиться с дороги.

Сейчас, спустя годы, я уже не могу разделить нашу жизнь с жизнью в деревне Лобаново. Я больше вспоминаю белый купеческий магазин возле реки, фельдшерский пункт, перед входом в который деревенские всегда снимали галоши. Бабы Мани, Шуры, двоеданский[2] староста Гриня, Окунь и Дарданелла, Скиперские, Шаляпины, Невидимовы.

Героев в этой книге будет много, часть историй я уже забыла, и мне придется звонить оставшимся старожилам и расспрашивать. Только бы живы были и при памяти, поэтому мне нужно спешить.

* * *

В процессе прочтения и перевода рукописного текста в печатный мы позволили себе внести незначительные изменения: расшифровать сокращения слов, в некоторых предложениях внести поправки в пунктуацию.

Также приняли решение включить в печатный вариант книги фотографии рукописного текста из самой рукописи с поправками и исправлениями автора.

Глава 1. Земляника для сына по млечному пути

Она очнулась под утро от холода и сырости. Ночью прошёл дождь. Она не помнила, как оказалась на улице. Наверное, Вовка выбросил ее на крыльцо, закрыл дверь. Подняться у нее не было сил, да и вообще не было никаких чувств. Вот и провалялась на мокром холодном перекрестке в одном платье, без обуви, без платка. Как доползла она сюда – не помнит. Мокрые жиденькие волосенки прилипли к лицу. Неверными движениями она пыталась соскрести их с лица, но пальцы были бессильны. Они просто окоченели. Ноги превратились в бесчувственные палки, платье отяжелело. Кто-то пытался ее поднять: «Вставай, вставай, замерзнешь, мы доведем тебя до дома». Но она не вставала и не хотела вставать. Раньше никто не поднимал ее, когда она оказывалась в таком состоянии, и сейчас ее злило, что кто-кто тревожит её, не дает спокойно лежать в холодном плену, когда можно ни о чем не думать, не вспоминать, не мучиться.

Она попыталась оттолкнуть женщину, склонившуюся над ней, с трудом грязно выругалась. Потом поползла боком по дороге, выплевывая с хрипом ругательства. Она ползла туда, где стоял грязный желтый дом. Там жили убийцы ее сына. Дом приближался, силы прибавлялись. Наконец она смогла встать на четвереньки, и полились потоки грязных ругательств и проклятий, но дом был глух и безмолвен.

Хозяйки выгоняли коров на пастбище и равнодушно смотрели на маленькую грязную женщину, шатающуюся под силой истошных криков:

– Убили моего сына! Убили! Проклинаю, вас тоже когда-нибудь убью! Ишь. Спрятались! – и она, задохнувшись, упала в канавку у дороги и уже не вставала.

Время от времени это повторялось. Приходил ее муж, огромный мужик с маленькой змеиной головкой, хватал мокрую, безвольную жену и тащил домой. Иногда он бросал ее на дорогу, чтоб передохнуть и поудобнее подхватить эту тяжелую, как намокший тюфяк, тварь и нёс ее в гору, где стоял их дом. Ноги ее волочились, бились о землю, цеплялись о камни. Тогда приходилось ее дергать. Он притаскивал жену домой, бросал у порога, затапливал печь. Так как ее тело мешало ему ходить в сени, он со злостью отпинывал её, пока она не оказывалась под лавкой.

Она не стонала, словно ей не было больно, а может, действительно не было больно.

В тепле оттаивало тело и душа, ноги краснели, все ушибы, синяки и рваные раны становились страшными. Тело начинало ныть, болеть, дергать, словно один большой нарыв.

Очнувшись под лавкой, она недвижно лежала и вспоминала, как впервые после смерти сына увидела его. Это было как наяву. Она видела, как стал проваливаться колодец, сруб накренился, показались большие белые руки, они цеплялись за его край. И вот в углу избы появился он, Витюня, ее сынок. Он стоял совершенно обнаженный, белый, как простыня, словно вымытый ледяной водой. Безвольно свисали вдоль тела его крепкие руки с толстыми корявыми пальцами. Короткие кривоватые ноги были согнуты в коленях. Он смотрел на мать большими блеклыми глазами, оттопырив толстые губы.

Черной шубейки, в которой его бросили декабрьской ночью в колодец, не было.

– Тебе холодно, сынок? Иди к печке, вот сюда. Она обняла его, она чувствовала его тело. Голова его клонилась на ту сторону, куда ударили ножом. Она ощущала рваные края раны, прижимала его голову к своей груди, которая наполнялась радостью. Витя жив, жив, вот он. Она может обнять, прижать к себе. Она буквально захлебывалась от счастья.

Сейчас она отогревала его своим теплом, беспредельным материнским теплом. Его было много, даже непонятно было, как это маленькое, тщедушное тело могло вместить столько живительного жара, ни на кого не растраченного.

Мать боялась пошевелиться, боялась выпустить сына из объятий. Вдруг он исчезнет.

Боже! Какое это счастье-то – быть с сыном. Она никогда не была счастлива, как в эту ночь. В одно мгновенье промелькнула мысль, была ли она ласкова с ним в детстве? Оказывается, это ни с чем не сравнимая радость ласкать сына, держать его в своих объятиях, называть добрыми словами.

А знала ли она эти добрые слова? Вряд ли. Ласкала ли она его в детстве? Нет, она этого не помнит. Помнит только одно, как лезла пьяная к нему, чтоб поцеловать, как его провожали тогда в армию, а он отталкивал ее огромными ручищами. Мать мешала ему взять кружку с водкой, которую протягивал Петюня, сосед и дружок с детства.

За что Бог наказал её? За что? Ведь она верующая, знает много молитв. Ни одни похороны, поминки, святые праздники не проходят без нее. Люди одаривают ее деньгами и подарками. В эти дни она не пьет. Строгая и чисто одетая, сжав правую руку с левой, она идет по деревне с сознанием выполненного долга. Но в такие дни сын к ней не приходит. Почему?

И чтобы вновь видеть Витюню, ей надо много выпить. Сын хоть редко, но появляется, печальный и молчаливый. Однажды ей показалось, что Витя пообещал сказать ей, кто и как его убил. Эта мысль настолько ее захватила, что она стала пить днём.

Пусть он придет, пусть скажет, что с ним произошло той декабрьской ночью…

Тогда муж находил ее на перекрестке, тащил бесчувственную домой, долго бил ее податливое мягкое тело, рвал жиденькие волосы, но разжиженная водкой, она, казалось, неспособна ощущать боль.

– Что ж ты, тварь, вечно валишься на перекрестке! Заползи куда-нибудь под забор, чтоб тебя, суку, не видели, и сдохни, сдохни!

– Перекресток. Перекресток… Правда, кто ее толкает туда, какая сила?

И вдруг осенило ее полупьяную голову: в деревне только один перекресток. Один дом давно сгорел, пьяная семья не смогла выползти из пекла. В доме напротив живут три бабы. Наискосок – детский сад, а вот четвертый дом, желтая, грязная изба. Вот тут убили Витька, тут…

И она пьяная стала ползать к этому дому и кричать проклятия. Вечером, среди тишины, вдруг раздавался ее пьяный крик: «Это вы убили моего Витю!»

Она рычала. Выла, скулила. Но никто не выходил. Злосчастный дом молчал. Света в нем не было, темнота окутывала его, словно коконом. Валя выла до тех пор, пока не падала без чувств. Однажды, придя в себя она вдруг почувствовала, что у нее трясутся голова и руки. Правая рука тряслась сильнее, она стала сжимать ее левой.

– Вите не нравится, как я его обнимаю. Рука бьет его… – вздыхала она. – Вот уж давно не приходит, и не с кем поговорить, – жаловалась Валя в магазине.

На нее смотрели угрюмо и со страхом. Когда она уходила, начиналось обсуждение.

– Все Валюша сочиняет. Чо она может видеть. Зальет глаза, и на тебе: Витек является!

– Не скажи, сны бывают даже у пьяниц. Да они просто не помнят их.

– Сочиняет она все.

– Богомольная Валюша. Вовка, муж ее, говорит, что просит она у Бога такого сна, чтоб Витек пришел домой.

– Как дурил в детстве… не думал, что всем горе приносит. Бог все видит. Ночью горбатой весь рот порвал…

– В милиции доказали, что это не он.

– Сладу с ним не было. Каково бедной Лене было, когда он её внука подмял. Бедный малец… Каково его матери…

– Валька ведь тоже мать, какая-никакая.

Об убийцах Вити не говорили, потому что рядом была продавец, жена Федюни – хозяина желтой грязной избы.

Теперь проходя через перекресток, она останавливалась, слезящиеся бесцветные глаза смотрели куда-то вдаль, она что-то шептала. После тяжелых запоев она жаловалась не на здоровье, а на то, что Витюня к ней больше не ходит.

Ей хотелось разжать его пальчики, как когда-то в детстве, и насыпать в ладошку ягоды земляники, которые она собрала на деревенском кладбище. Теперь она стала собирать ягоды на местном кладбище на солнечной полянке, где похоронили Витю, и оставлять в туесочке на его могилке.

– Ешо не узнала, кто убил его, знаю где, а вот кто… Узнаю, узнаю… – вздыхала она.

Матери своей Валя не помнила, отца не знала. Родилась в деревушке среди гречишных полей и березовых лесов. Жила у тетки, истой двоеданки.

– Валька! – Едрить твою, где шатаешься? Налей теленку воды, курам сыпани… – кричала тетка, а маленькая некрасивая Валька уже давно убежала в лес на двоеданское кладбище, где в густой траве так много сладкой крупной земляники.

Девочка была некрасивой, кривоногой, сутулой. С бесцветными глазами и уже тогда с жиденькими волосиками. Кажется, время остановилось для ее тела. Чуть подросла – все. Тёмная деревенская жизнь с ее грубыми нравами никак не вязалась с той красивой природой, тихой, неяркой, но по-своему прекрасной, с медленной рекой и прозрачными озёрами, окружавшими деревню. И здесь всегда такая тишина. Но Валя, кажется, не задумывалась над этим, не понимала божьей красоты земного мира.

Пробродив среди могил, Валька бежала с букетиком земляники домой. Там ждала ее взбучка. Однажды, в поисках коровы она забрела в овраг. Ей тогда шёл шестнадцатый год, пора девичьей весны, но она не похорошела. Тут в густой, пахучей траве подмял ее под себя пастух Вовка, огромный парень, с маленькой головой, немигающими глазками и широченным ртом. К удивлению сельчан, он не отказался от Вальки, и стала она хозяйничать в его доме.

Скотник и скотница, они работали на ферме в вечной грязи и вони, в холоде и жаре под натиском осатанелых мух.

Во время обеда трудились на своем огороде, где собранная в мешки картошка не доживала до утра. Хозяева, умаявшись и упившись до бесчувствия, спали здесь же, а благодарные воры успевали перенести мешки к себе, благо жили недалеко. Освежевав свинью, относили окорока в кладовку, забыв ее запереть, но не забыв напиться и наесться до отвала. Сосед умудрялся поживиться чужим мясцом.

Рождение сына не отрезвило их, времени на его воспитания не было, да и не знали, как и что прививать мальчику. Витёк рос сам по себе. Он был низеньким, как мать, крепким и сильным, как отец. В обед садились за стол, Валя жарила неизменную картошку с зеленым луком, на почетном месте стояла водка. Если ее не хватало, шли по соседям, Витёк – к своим дружкам.

Он был неплохим гармонистом. Его приглашали на свадьбы, и, напялив на себя яркий бабий наряд, натянув на лоб венок из неживых цветов, накрасив щеки, толстые губы и брови, он залихватски пел похабные частушки и смешно крутил задом, вихляясь на высоких каблуках. Утром его находили в канаве, он спал богатырским сном, намертво ухватив гармонь крепкими руками. В этом «дуриле» – так называют парней вроде него, не было ни капли стыда и приличия. За ним с детства тянулся шлейф мелких и больших пакостей. Его боялись подростком, он надругался над мальчиком, приехавшим к дедушке в деревню на лето. И когда деду потерпевшего подростка сказали подать в суд, тот ответил:

– А что возьмешь с него? Судить. Тогда горя не оберешься, подожгут.

Сильный физически, он был нарасхват у пожилых хозяек, в доме которых не было мужской помощи. Где баньку починить, картошку выкопать, свинью подвалить, дров наколоть, да мало ли работы на селе. И он делал все, да еще и куражился при этом, требуя закуски и выпивки, не стеснялся ни в выражениях, ни в поступках. Село забурлило, когда стало известно, что кто-то надругался над старой горбатой бабушкой. С ее сыном в этот вечер пил распрекрасный Витёк… Ничего не было доказано… Как он служил в армии, никто не знает, вернувшись домой, ходил в солдатской форме.

Когда его похоронили, мать положила пилотку на могилу. Пилотка мокла под осенними дождями, колом торчала под зимними вьюгами, и только лето ласкало ее своим теплом, да мать иногда вытряхивала из нее пыль. Но и пилотка иструхла[3], и ее выбросили на кучу мусора за оградкой. В душе Валя лелеяла надежду узнать убийц сына. Время шло, но Витюня не называл их имен.

Мать оправдывала его и его поступки.

– Ничего страшного не произошло, – говорила она, а Витек стоял, широко расставив кривые ноги. Во всей его короткой и зловещей фигуре была дикая сила. Он молча слушал. Рыжие волосы на его могучих руках шевелились, это пугало людей, и они трусливо отходили от него. Маленькие глазки, прикрытые розовыми ресницами, провожали осуждающих, не мигая.

Соседский мальчишка был его дружком, и, если милиции надо было узнать о каком-то правонарушении, шли сначала к Петюне.

Жаркими днями друзья сидели под могучими тополями у реки, и тогда даже бабы боялись заходить в воду, чтоб постирать половики, одеяла или вымыть грибы. Дикая сила затаилась на берегу и не знаешь, что она выкинет.

Могилу Витьку рыли трое: многодетный пьяница и дебошир Саша Локотаев, Федюня – хозяин грязной избы на перекрестке и Петюня. Последними они ушли с его поминок.

И полетели весны и зимы. Однажды, устав от проклятий Вали, Федюня взяв бутылку водки, пробрался огородами к Скиперским. Постояв у порога, заратараторил.

– Вот, Валюха, водка, а вот правда: да, пили у нас все вместе… И били Витька все, знаешь, какое он говно…

Вова сидел у стола, уставив немигающие змеиные глазки на Федюню.

– И что ты все орешь и проклинаешь моих детей!

– Вы убили его, – монотонно и как-то безвольно сказала Валя.

– Нет, я не убивал, – брызгая слюной тараторил Федюня.

– А ты где был? И пацаны твои? Где? Тоже ничего не делали? Ходят, морды воротят. Бог и до вас дойдет. Захлебнетесь! – она жутко тряслась, вставая с лавки, потянулась за бутылкой. Федюня нырнул в дверь.

В это лето стояла сильная жара, дождей не было, речка почти обмелела. Ребята пропадали у воды, гам и визг стоял до утра. Под старыми тополями развалилась компания парней. Петюня по-деловому разливал водочку. Вот двое полезли в воду.

– Я с мостика нырну, там глубже, – сказал Петюня, шатаясь заковылял к мосту, взобрался на перила и свалился вниз.

– Ишь ты, чисто как мешок с дерьмом, – загоготал Федюня.

– Чего это он застрял? – спросил Иван, глядя с мостика на зеленовато-бурую воду. – Эй, Федя, нырни-ка за братцем!

Стали нырять и наконец вытащили Петюню бездыханного, со скрюченными пальцами. Побежали к родителям, позвали сельского фельдшера, но Петюня приказал долго жить. Деревня снова забурлила.

Потянулись к вечеру к избе Петюни односельчане. Валюша в это время спала под лавкой. Пьяная, блаженная улыбка блуждала по лицу.

– Ишь, наверное, Витюня привиделся, – пробурчал Вова, выглядывая в окно. Пришел Семен, не стал заходить в избу. Поговорили у окна.

– Она чо, дрыхнет? Буди ее, надо идти читать отходную, – и пошел назад. Вова потряс Валю за плечо.

– Знешь, Вова, ка…кой сон я видела… – блажено улыбаясь, протянула Валюша. – Витек ведь сказал наконец, кто убил его… Не поверишь, Пе-тю-ня.

– Окстись, Валентина, чему веришь?

– Да, Петюня. Вот Ирод, а ишо дружок называется. Теперь-то я расправлюсь с ними. Перво-наперво, – она наклонилась под лавку, где обычно лежал топор, – порешу Егоровну, благо неходячая сука, потом до рыжего Петюнечки доберусь.

– Не дури, собирайся. Нет Петюни… Иди читать отходную… Утонул Петюня. Пойдешь чо ли?

Медленно, как сомнамбула, Валя налила в тазик воды, умылась, причесалась, внимательно вглядываясь в зеркало. Достала из сундука платье, покрыла голову старинным голубым платком, доставшимся от тетки.

– Вот как хорошо, что не променяла на бутылку у дядьки, что ездил и собирал старинные платки. Пригодился, – говорила Валюша, гладя розовые цветы, вытканные по голубому полю. Рука ее тряслась сильнее. Выпрямилась.

– Ну как я, Вова?

Он смотрел на жену и думал, что она ничего бабочка, не хуже других. Не такая страшная. Даже глаза прояснели.

– Ну пошла я, – и выплыла голубым облачком на крыльцо. Муж смотрел на нее из окна. – Ведь дружком был. И смерть-то в воде нашел, как и мой Витюнька. Так, значит, Господь рассудил.

Смотрели на Валюшу с изумлением и страхом.

– Вот, Петюня, пришла я… Не убий, говорится в Библии… – она перекрестилась, поклонилась покойнику. – Встретишь Витюньку, покойся. Бог тебе тоже не дал жизни.

Егоровна, оплывшая, огромная, лежала на кровати, силилась приподняться.

– Я не радуюсь, Егоровна, – обратилась она к лежащей, – я успокоилась. Одно тяжело думать, как холодно было моему сыночку в ледяной воде, в колодце. Как темно и страшно, а Петюнька твой в тёплой водичке нашёл покой. Господь тебя пожалел, чтоб не думала, не страдала, не маялась за Петюню. На перекресток ползать не будешь, валяться в лужах тоже. Сама скоро водой возьмёшься, так-то.

И они сразу завыли, обе матери. Толпа отшатнулась. Никто не издал ни звука. Выли долго и страшно.

– А те, кто бросил Витеньку в колодец, через детей своих страдать будут. И скоро, Егоровна, скоро. Их очерёд придет.

Тут две сестры, растолкав толпу, выскочили во двор.

Валя шла в родное село. Здесь, на двоедансокм кладбище, она всегда собирала землянику. Раздвигая высокую траву, трясущейся рукой снимала душистые ягоды и аккуратно клала в туесок. Какая тишина стоит всегда в краю вечного покоя. Воспринимала ли она красоту берёзовых лесов, медленной реки, огибавшей деревушку. Ласкала ли взглядом гладь туманных озёр, вдыхала ли запах гречишного поля? Вряд ли. Для нее все было привычным. Жизнь прошла в вечных заботах.

Петюню хоронили в яркий солнечный день. Когда стали забивать крышку гроба, то увидели маленький туесок, полный сочной земляники. Он стоял на груди у Петюни, сверху лежал букетик ягод, перевязанный ромашкой. Последний гостинец и привет с прекрасной земли посылала мама своему сыну…

И опять полетели весны, зимы. Теперь в день «получки», так называют пенсию в селе, Вова и Валя идут чинно в магазин. Валя берет водку и пряники, Вова тоже. Каждый платит сам.

– У меня не хватит, займешь тогда? – говорит Валя, Вова кивает в знак согласия. Выйдя из магазина, направляются в разные стороны, каждый к своим друзьям. Валя спешит к Петюниной избе, теперь она пьет там. Вова доволен – не надо тащить жену через всю деревню. Их избы рядом.

К вечеру босая, лохматая, грязная, Валя шлепает, шатаясь, к магазину за очередной бутылкой. Не хватило. Как всегда.

Скоро декабрь. В роковую ночь она откроет колодец. Яркие звезды расцветят темную ледяную воду. Так Витюне легче будет выбраться из черной могилы. И дверь в избу не закроет. И туесок – только с сухой земляникой – поставит на стол. Жарко натопит печь. Так надо. И будет смотреть на звездный Млечный Путь, по которому, она верит, пойдет ее привет и земляника для сына. Это будет напоминание о прекрасной земле, и бесценности человеческой жизни, и о бесконечности материнского горя.

Заметка к 1 главе

Первым маминым рассказом о тяжелой деревенской жизни стал этот – «Земляника для сына по млечному пути».

«Замудренное название», – подумала я, и с неохотой принялась за чтение. Я быстро вернула маме ее труд со словами: «Читать невозможно! Что ты здесь прославляешь? Какую материнскую любовь? Где ты ее увидела и в ком? В этой женщине, которая вырастила нелюдя? Насильника детей и старух? Мама, что с тобой!»

Я восставала против каждого слова, и мне казалось, мой гнев был справедлив.

Сейчас я понимаю, почему это случилось. Во мне жил страх. Я боялась этого рябого Витька, которому ничего не стоило переломать, изнасиловать и убить. Я и сейчас боюсь его, даже мертвого. Я запомнила его с детских лет, когда гостила в деревне у бабы Азы. Как-то он преградил мне дорогу, когда я шла домой с речки, больно схватил за руку. Это было дико и страшно, потому что уже тогда его молочные глаза были мертвы. Изо рта разило сивухой и луком, он ощерился и смачно харкнул мне под ноги. На мое счастье, кто-то из его дружков свистнул на мосту, и он отвлекся. Я выдернула руку и пустилась бежать, а вслед слышала его рык и мат.

Я боялась его трясущуюся мать, которая тогда по статусу была выше, чем мы. Она считалась местной, «своей», а мы кто? Беженцы, черные, понаехавшие. Нам и шею свернуть недолго, кто пожалеет?

Когда живое существо много боится, страх перерастает в ненависть, а ненависть в гнев, а гнев – в бунт. И в тот день, когда мама протянула эту тетрадь, я уже дошла до стадии бунта.

Понять и принять историю первой главы я смогла лишь спустя долгие годы.

Та героиня, страдающая мать из рукописной книги, открылась для меня другой, и это случилось в день отпевания моей бабушки.

Валя, вымытая, причесанная, с покрытой черным платком головой, стояла на пороге нашего дома и смотрела вверх, куда-то выше козырька крыши. Я тоже туда посмотрела, но ничего не увидела. Она хихикнула и, не поздоровавшись, обогнула меня, застывшую на ее пути, и проскочила в дом. Я еще постояла в недоумении, но после решила: ну что тут поделаешь, горе ведь у меня, а ей, видимо, выпить хочется, да закусить, пусть уж проходит, заведено тут так. В такие дни двери дома не закрывают.

Я поняла, как ошиблась, когда зашла в горницу, где стоял гроб. Валя стояла в изголовье, держала в трясущихся руках староверческий молитвослов, прикрыв глазенки, быстро читала стих: «Тебе, Господи, единому, благому и непамятозлобному, исповедую грехи моя, тебе припадаю вопия, недостойный: согреших, Господи, согреших и несмь возрети на высоту небесную от множества неправд моих…»

Все сидевшие вокруг гроба молчали с тихим благоговением. Валя читала Псалтырь.

Глава 2. Люблю до бесконечности

Им, захлебнувшимся в любви,

Поставим в изголовье свечи

переиначенные строки В. Высоцкого

«Но многих захлебнувшихся любовью,

Не докричишься, сколько не зови…

Им счет ведут молва и пустословье,

Но этот счет замешан на крови.

А мы поставим свечи в изголовье

Погибшим от невиданной любви…»

– Какие у тебя красивые дети, Маня. Про парней уж не говорю, а дочери – чудо, как хороши, особенно Аннушка. Она уж в возрасте, а такая милая, привлекательная. Я всегда ею любуюсь, – говорила соседка Мане.

– Да, Аннушка хорошая, а вот Бог не дал счастья. Петр уж сильно пьет. Готов день и ночь алкать[4]. Побиват ее частенько. Стыд-то какой ходить на работу с синяками… Несчастливая она, – вздохнула Маня, – как я.

Она замолчала, и молчала соседка.

– Я чо, жила, чо ли? Маялась со свои извергом, бил, гонял из дома почем зря. А ревновал, ну прям страсть. Всех мужиков для меня собирал, от председателя до скотников. «Все твои, со всеми шарахаешься», – вот как говорил.

– Однажды сидим, смотрим телевизор. Я у печки, он на диване лежит. Вот так… – она показала, раскинув руки в стороны. – Тогда, знаешь, «Штрилиц» шел.

– Да, «Семнадцать мгновений весны», – уточнила соседка.

– Ну, да «Штирлиц». Помнишь, идет он по длинному колидору, вот и вычеканиват, так вычеканиват, любо-дорого глядеть, какой мужик. Я возьми да скажи, что вот уж мужик – так мужик, какой баской.

Мой-то встал с дивана, шатается, уж пьянехонек, тыр – телевизор выключил, да хвать меня за ворот, рванул к дверям, дотащил и пинком выкинул с крыльца: «Ты вот со Штирлицем шарахаешься, вот он тебе и баской. Пошла на х…. Спи в бане!» – и закрыл дверь. А утром, гад, смеется: «Ну что, налюбовалась со Штирлецем?» Чо к чему.

У нас тогда председателем был Рыбаков, лет тридцати. Порядочный мужик. Его Женька возил на газике. Едет Рыбаков на выпаса[5], а мой на телеге на встречу. Мой возьми, да и поставь телегу посредь дороги, Рыбаков подъезжает, выходит, а Ефим-то слезает с телеги и говорит:

– Ты шо, мою Маруську шваркаешь, а? Других баб нет, што ли?

Рыбаков крепкий мужик, как двинет моего по уху, тот и свалился назад в телегу. Рыбаков приехал на выпаса, со всеми поздоровался, а мимо меня прошел, как слепой. Раньше всегда остановится, поговорит, спросит про детей. Тут Женька рассказал, что произошло, уматывается со смеху. Доярки хохочут, а мне стыдоба великая. Што к чему? Так и жила…

До чего же женщины терпеливы. Сначала переживают из-за неурядиц в семье, их бросает в дрожь при мысли о побоях. Со временем они тупо переносят несправедливость и издевательства или ублажают своего варвара бутылкой и вкусным обедом. А если нет бутылки, ведь дорого стоит, вот и бежит по соседям, занимает или деньги, или саму бутылку водки. Бывает, что не поленится и к маме в соседнее село за два километра сбегает. Та пожалеет дочь, не откажет. Частенько такие встречи заканчиваются руганью в адрес непутевого зятя.

– Вот нехристь, вот навязался. Да сколько ты будешь терпеть? Говорила тебе, Аннушка, брось ты его, пока не поздно. Ну как бес наплевал тебе в очи, навел туману, как холод на озеро. Ну прямо ослепил. Ну что молчишь?

Аннушка, прикрыв глаза пушистыми ресницами, чтоб мать не заметила их выражения, отвечала: «А что говорить? Уж говорено столько, что не знаю, что ещо говорить. Люблю я его, люблю, мама, тебе не понять».

Ошарашенная Маня смотрела на красавицу дочь. Веснушки на лице становились ярче, нижняя губа тряслась от возмущения.

– Люблю! – передразнила она ее. – Сколько же ты будешь любить? Тебе уж полсотни скоро стукнет, уж бабка, а ты все любишь, едрить твою. Уж надо ненавидеть за все побои, за горе, что ты несешь на своем горбу, а ты любишь… Фу ты, люблю!

Забрав бутылку водки, Аннушка спешила домой. Ночью она долго не спала. Каждый раз после разговора с матерью она задумывалась над ее словами. Ей было горько. Только месяц любил ее Петр. Жаркими ночами, прячась от всех, бежала она за околицу, к реке, где особенно сладко пели птицы и пахло ночной фиалкой, где сжигающими всякий девичий стыд, были ласки Петра. Какими же короткими казались ей эти ночи, наполненные печалью и радостью одновременно. Она любила и была любима. Щеки ее пылали жаром от поцелуев Петра. Выгнав корову на пастбище, она делала по дому все машинально, ждала с нетерпением назначенного часа, чтоб бежать за околицу к зароду. Там и ждала его.

Он уставал, приходил в мазуте, пыльный. Его губы пахли зерном и солнцем. Он целовал ее пушистые ресницы, щеки, шею, и Аннушка млела от его ласки, подчинялась каждому движению его сильных рук. Красота ее расцвела. Как говорят, в судьбе людей физически или духовно совершенных есть что-то роковое. Это роковое было и в фигуре, и в лице этой красавицы.

Потом, о ужас, она поняла, что понесла. Петр онемел от новости. Какая-то струна оборвалась в его сердце.

– Ты чо, не помнишь. Как он не хотел Вову. Если б не родня, не женился бы он. Ему в армию идти, а тут на тебе, – говорила Маня в очередной раз пришедшей Аннушке, – нежеланный ребенок – несчастное дитятко. Вот и Володька. Много ли его привечал Петр?

Аннушка молчала. Ей всегда горько было от мысли, что Вова не в радость отцу. Петр, она это хорошо помнила, быстро охладел к ней. Родившаяся через три года Танюшка тоже его не обрадовала. Петр стал пить еще больше, когда вернулся из армии, часто пропадал ночами. Аннушка несла свое горе молча. Время не изменило ее, кажется, она стала еще лучше, побледнела, какая-то тихая, глубокая печаль сквозила в ее глазах. Сердце ныло и плакало. Ей стыдно было от людей, ни один мужик не заглядывался на нее, как будто Петр привязал к себе навеки.

Соседки шептались, на работе на нее смотрели с сочувствием. Беда была в том, что она полюбила только раз в жизни и продолжала любить только его. Иногда, уйдя к заветному месту, где сосед по-прежнему ставил зарод, она вспоминала свое короткое счастье. Однажды она услышала жаркий шепот. Так мог шептать только он, Петр. Сколько лет прошло, а он такой же жаркий. В легком женском смехе она узнала Любу, которая была намного моложе Петра и ее, Аннушки. И она поспешила уйти, щеки ее горели от стыда, словно ее поймали на чем-то нехорошем. Петр сошелся с Любой, и потекли дни и недели в одиночестве и в думах о жизни.

Пришло время идти Вове в армию. Многочисленная родня едва уместилась за столами в новом доме, который Аннушка получила от сельсовета. Петр пришел на проводы сына не один, с Любой. Время не пощадило ее. Ранние морщины на лице делали ее старше Аннушки. То же время благосклонно относилось к самой Аннушке, она сохранила свою красоту. Из задумчивости ее вывел голос сына:

– Мама, вот моя невеста, после армии мы поженимся. А сейчас она будет жить у нас, и у тебя скоро будет внук.

Аннушка посмотрела на белокожую девушку с нежным румянцем и с чудными серо-голубыми глазами.

– Какая красавица! – подумала про себя Аннушка. – Вот новость так новость!

Ходили по деревне слухи, что Володька ездит в районный центр к девушке, но Аннушка, занятая своими мыслями, никак не находила времени поговорить с ним.

– Идите к бабушке, расскажите ей, порадуйте! – с улыбкой благословила Аннушка.

– Анна! – Петр подошел к ней со злым выражением лица. – Ты знаешь, чья это девка? Она дочка той шлюхи, что в больнице в столовой работает. Девка эта тоже шлюшка. Вот Вовка вляпался. Куда ты смотрела? – и он ударил Аннушку по спине.

В два прыжка сын очутился рядом и что есть силы он отшвырнул отца и стал бить. Вся боль и ненависть, обида, копившиеся так долго в сердце, хлынули из груди нечеловеческим хрипом и рычанием.

– Старый пес, ублюдок, убью! Измучил мать, изнахратил[6] всем жизнь!

Сын бил его ногами, не давая подняться. Всем телом упала Аннушка на сына:

– Не бей! Оставь его! Он же твой отец!

Долго плакал Володя, уткнувшись в грудь Людочки: «Ты будешь меня ждать? Дождись. Я так люблю тебя, до бесконечности люблю!»

Андрейка родился вскоре, как Вова ушел в армию. Людочка скучала по дому, часто уезжала, оставив сына на бабушку Анну. И поползли слухи, что появился у нее ухажер, «новый русский», имеет свои магазины, купил Людочке квартиру. Но уж больно ревнивый, уже бил ее несколько раз.

– Людка она такая, на кого глаз положит, тот уже не может уйти от нее, привязывается сразу. Как колдунья, красивая колдунья…

Вернувшись из армии, Володя запил. Тяжело он страдал от водки. А куда деться от собственной души? Куда уйти от настоящего? Перед глазами стоял образ милой хрупкой девочки-красавицы, первой и, наверное, последней любви. На время он успокоился. Связь с Ольгой, крупной, сильной женщиной, нацеленной только на хозяйство, на некоторое время приглушили душевную боль. Зажили хорошо. Большое хозяйство приносило солидный доход. Он дарил сыну дорогие игрушки, привозил Андрейку к Аннушке, подолгу играл с ним, молча смотрел в его лицо. В чертах сына он видел черты любимой женщины, которую давно простил за все. Аннушка страдала теперь за Владимира, из-за его горькой любви к Людмиле.

Её пугал его отсутствующий взгляд, безразличие ко всему, что не касалось любви к жене, его молчаливость. Явно это была боль души.

– Что у меня за дети? – жаловалась соседке Маруся. – Ну, Аннушка ладно, уж прожила жизнь, а все Петр в сердце. Но Володька-то молодой, думала, пройдет эта любовь. Когда найдет другую… Сошелся с Ольгой, ну, не красавица, ясно, не Людка, которая с иконы. Ольга здоровущая телка, работает за четверых, и все для Вовки: и еда, и одежда, и машина. А он, видите, любит Людку до бесконечности. Как это понять?

– Да, есть такая любовь, ей нет предела. Твои дети – однолюбы. Это счастье для тех, кого они любят, и несчастье для них. Это на всю жизнь.

Под Новый год Вова пришел к матери поздравить с праздником. Что-то необъяснимо печальное было в лице сына, что-то неотвратимое, прямо неземное. Он легко зашел, легко двигался по комнате. У Аннушки сжалось сердце.

– Вова, съездим завтра к Андрейке, отвезем подарки, – обратилась она к сыну.

– Да, да, я все приготовил. И Людочке тоже.

Аннушка изумленно посмотрела на него.

– Да, мама, милая моя мама. Я люблю ее все сильнее. Такой уж я. Простите меня за это.

– А чо купил? – поинтересовалась бабушка.

– Андрейке машинку, конфеты, а Люде – книгу… О любви.

– Хм, а чо ей книга? – Маня пожалела, что выпалила это. – Поймет ли?

– Поймет. Нельзя не понять. Есть на свете такая любовь, которая, – он не находил слова, – как болезнь. Точит, точит изнутри, бросает в жар, и летишь в кипящий омут с головой, и сердце бьется так быстро, что трудно дышать, бабушка. Да разве это объяснишь словами… Эта боль вот здесь, – и он показал на грудь.

– Ты ишо молодой, баской[7], подожди, потерпи, встретишь ищо настоящую любовь… – сказала Маня.

– А Люда? Разве это не настоящая любовь? Только солдат меня поймет, что я пережил в армии, когда мне Валюша написал о ней. Я врагу не желаю такое пережить… Как гвоздь, что-то вошло под сердце и осталось там, но болит, болит. Вы меня сосватали с Ольгой. Но ведь это не любовь. Мы с ней рабочие скоты, все вкалываем ради чего? И нет мне радости ни от денег, ни от дома.

Однажды я упаду и все. Как-то я говорю, что почти два года растим свинью, а за это по время уж по избе бегали бы малец или дочка. И знаешь, что она ответила:

– А зачем? Какой доход?

– Разве от детей должен быть доход? И какой? Да, от любви рождаются дети и для любви. А разве это жизнь?

Аннушка слушала эти удивительные слова от своего когда-то бесшабашного Володи и думала: как верно, как светло он говорит. Володя ушел незаметно, как растаял.

– Мама, что-то надо делать? Вова заболел. Может, к психологу поехать? – Аннушка смотрела на мать со страхом.

– Ты пережила такое. Я тоже пережила. И он переживет, – ответила Маня. – Нужно время. А кто этот… как ты его назвала? Я не знаю такого… Где он живет? А вот бабка одна есть в Турушево…

Вдруг Маня резко засобиралась: «Отвезите меня домой, хочу домой».

Дома, лежа на диване, она думала о своем девичестве, о жизни, о детях. Любила ли она, так сильно, так мучительно, как ее дети? Не до любви было, когда ушла от Степана с двумя девочками в чем, как говорится, мать родила. Приживалась в чужой деревне трудно. Жила в развалюхе. Спасибо председателю, дал работу на ферме. А сколько горя хлебнула с детушками, да с новым мужем Ефимом. Родила от него двух мальчишек. Росли статные, красивые, работящие. Ефим пил да бил ее. Еще средний Валера неспокойный был. Да и с женой ему не повезло. Одно ее богатство – красота. Выпить, да погулять не дурочка. Ей вечно нужны были компании. Придет парень домой, пообедать бы, кругом все настежь, парничок один ползает по избе, весь уревелся. А она с городскими на машине раскатывает. Бросят где-нибудь в овраге. Валера притащит домой. Вымоет, накормит… Натка ничего не ценила. И запил Валера, задурил. У, как она, мать, страдала, увещевала разойтись с ней.

– Нет, люблю – и все, не могу ее потерять, не вынесу. – И не вынес, сердешный, в петле успокоился. Да что это такое? Уж не один год прошел. Наташке я простила… а ему не прощу. Никогда. Кого страдать оставил? Меня, мать, – она горько вздохнула и повернулась на другой бок.

Ефим уж помер к этому времени, допился. С кем делила она свои горести и редкие радости? «Вот с ним, – и она ласково посмотрела на портрет красивого мужественного офицера в черном мундире. Только с ним вела разговоры о своей жизни, несправедливости мужа, о вечных унижениях, о своей любви.

Сначала прятала фотографию под кружевную салфетку на комоде. Однажды после задушевной беседы с ним она вдруг поняла, как обрести свободу. Через несколько дней хоронили Ефима. Пьяный, он выпил какую-то ядовитую жидкость перепутав бутылки. Придя с похорон, она впервые свободно беседовала с человеком на портрете. Она призналась. Как полюбила его глаза, строгий взгляд, чеканную походку. Красивый, мужественный человек смотрел на нее строго из-под козырька черной фуражки. Она попросила сделать портрет в районном фотоателье, и повесила на самое видное место.

Перед Пасхой, Рождеством, вытерев пыль, она украшала портрет сухими гроздьями рябины и еловыми веточками. Маня опять вздохнула. Бывало, смотрит, смотрит, не моргая, на это любимое лицо и кажется, что офицер отвечает ей строгим, но и ласковым взглядом… Но об этой любви никто никогда не узнает. Маня забывается сном. Видится ей дорога после дождя, стоит жаркое лето. К её дому идут двое: один в черном мундире офицера, стройный, крепкий, любимый. Другой в белой рубашке, которая красиво оттеняет загорелое лицо и его серо-голубые глаза. Это ее Валера, сын. Она смотрит на них.

– Мама! Мама! – кричит он. – Смотри, с кем я пришел. Маня резко просыпается. Кто-то стучит в окно. – Иду, иду! – говорит Маня, но подняться не может.

– Мама! Вставай! – кричат в форточку. – Вова-то наш! Повесился!

Ценою беспредельной любви стали три могилы на сельском кладбище: Вовы, Валеры, Людочки. Да, Людочки. В роковую Новогоднюю ночь ее зарезал человек, который тоже «бесконечно» любил и страдал от ее неверности.

Тетка Маня умерла в сентябре 2008 года. Болела тяжело. Еще одна изба осиротела. Портрет Штирлица, украшенный веточками сухой рябины, так и висит в простенке между окон.

Заметка ко 2 главе

Этот рассказ был вторым и последним, который я прочла еще при жизни мамы. Прочла и отложила, скупо ответив, что она, как всегда, все приукрасила в своем тексте и что в сельском быту я не видела тонкости любовной линии и трепетности чувств. Своей жесткой рецензией я ее обидела, и она больше не протягивала мне свою тетрадь, да я и не хотела ничего читать больше.

Сейчас я понимаю это и каюсь за свой гонор и резкость. Не написав тогда ни одной строчки, я не понимала, как больно могут ранить слова первого, кто прочтет твое произведение. Ведь для писателя отзыв первого человека, к тому же еще и дочери, важен намного больше, чем рецензия маститого редактора.

Признаюсь, тогда я малодушно сводила счеты с когда-то сильной и доминирующей мамой, я окрепла и показывала свое мнение и даже осмелела для критики. Тогда я еще не научилась принимать другое мнение, отличное от моего.

Мне важно сейчас рассказать об этой истории так, как я видела ее.

Тетка Маня на меня производила впечатление угрюмой и неуживчивой бабки. Она гордо несла свое грузное тело по колдобинам улицы, ее лицо было заковано в маску озлобленной скорби. Уголки рта опустились так глубоко, что линия губ напоминала горбатый мостик через речушку. На мир она смотрела сквозь узкие щели глаз, смотрела не по-доброму. Ее внутренняя сила была очевидна всем, даже агрессивному дураку Роме, которому в пьяном бреду ничего не стоило повалить соседские ворота и отколошматить старух, когда он искал, чем ему опохмелиться. Встретившись с Маней на улице, он тут же трезвел и отскакивал в сторону, суетливо перебирая ножонками по сколькой колее. Он боялся ее, махал рукой, матюгался, отскакивал еще дальше и улепетывал что есть духу.

Маня обладала несгибаемой силой воли. Говорили, что у нее есть и невероятное умение отрезвлять пьяных. К ней водили проданных коров, когда новым хозяевам требовалась, чтобы купленная ими скотина возвращалась в новый дом, а не по привычке в старый. Маня не боялась и скотины, она смело подходила к корове и нашептывала несколько слов.

На следующий вечер, после выпаса, поговорка «как бабка отшептала» являлась в действии. Каждая корова шла туда, куда ей приказала накануне Маня.

Да, у Мани были дочь и двое сыновей. Имя дочери здесь другое, да и в жизни она другая, как я бы сказала – не с такой тонкой душевной организацией. Ничего пронзительного, чувственного я в ней не прослеживала.

Да и Вова был другим, не таким, как показала мама. Он был сильным, нахрапистым и малоуправляемым. Мы с ним ровесники и Вову я знала с детства. Он первый, кто проявил ко мне симпатию, и первый, кто назвал меня так просто и по-деревенски – Анютка. О, как я летала от счастья.

Вова женился рано, почти в семнадцать, его избранница уже была на сносях. В деревнях рано рожают и рано умирают. Я хорошо помню ту свадьбу, которую играли по сельской традиции зимой, когда можно резать поросенка. Молодожены приехали к Мане, а ее дом стоял напротив нашего. Громко играла гармонь, голосили во все лады дружки жениха. Я с завистью смотрела на это действо и думала о том, какие счастливые они и какая несчастная я. Ведь мне тоже семнадцать, а замуж так никто и не позвал, даже Вова. Сейчас смешно читать, а тогда я страдала очень сильно. Страдала и от того, что рядом с ним была красивая и дерзкая молодая деваха, с глазами пронзительной синевы. Черты лица, улыбка и задорный смех не оставляли шанса никакой другой в его жизни, как и в жизни другого, кому бы выпала удача быть с ней. Потрясающий женский магнетизм и смелость чувствовались на расстоянии. Одно слово – Кармен, только сельского разлива.

Долго их брак не продлился, развод последовал почти сразу после рождения сына. Вова любил приложиться к бутылке, а потом привычно гонял свою жену за то, что хвостом вертит направо и налево. Но она ему не подчинилась, забрала ребенка, сложила вещи в цветастый пакет и быстренько переехала к матери в райцентр.

Он пытался ее вернуть, но не успел. Возле Кармен уже появился поклонник посильнее Вовы. Пересчитав бывшему мужу ребра и выбив несколько зубов, он на правах нового хозяина забрал ее в свою жизнь.

Вова пригодился в другой семье, где заправляла сильная, мощная молодуха, с копной рыжих волос и множеством веснушек на лице, она была по тяговой силе намного мощнее, чем Вова, и он оказался в ее крепком кулаке без маникюра.

Первым не стало Вовы. Нелепо и непонятно. Хотя… Жена его подалась в гости на несколько дней, а он остался на хозяйстве. Пил, слонялся по дому. После позвонил ей, затребовал домой. Она, видимо, задвинула на его место, куда сама ранее и усадила. Он пошел в сарай и повесился. Сразу, без сомнений размышлений.

На следующий год, жарким летом то же самое повторил и его дядька, голубоглазый весельчак Валера. Повесился в доме своей сожительницы, испугавшись глупого навета.

Вот тогда я впервые услышала, как Маня говорит. Она зашла в наш дом и произнесла: «Пожалуйте к нам, горе у нас, поминки справляем».

Ворота ее дома были открыты, на улице стояли свежесколоченные столы, накрытые клеенками. Лавки устланы пестрыми половиками. Одним словом – поминки. Маня сидела во главе стола. Заходили соседи, родственники, протискивались между столами и лавками, рассаживались. Лавки стояли на неровной земле, и норовили опрокинуть поминающих. Но деревенские жители ловкие, держали баланс и не переставали есть кутью, блины и гуляш с желтым пюре. Мужики, выпив, смолили возле бани.

Тут остановилась машина, из которой выпрыгнула бывшая жена Вовы. Водитель, он же ее новый муж, что-то буркнул, она лишь отмахнулась и влетела во двор. И снова она осветила все вокруг своей радостью к жизни. Тетки шептались, кто-то укоризненно смотрел на нее, мужики перестали вообще что-то говорить, а просто вперились в это невероятное явление. Она лихо выпила рюмку и защебетала с бывшей свекровью. Даже Маня была согрета ее смелостью, уголки вечно сжатого рта немного поднялись, и горбатый мостик губ изогнулся в улыбку.

Настоящая Кармен пожаловала!

Жизнь ее закончилась в этом же году в канун Нового года. Ее новый муж купил контейнер на рынке, напичкал его вьетнамским ширпотребом, а ее поставил продавать. Но она не думала подчиняться ни ему, ни кому другому. Часто контейнер закрывался, а она исчезала надолго с территории слякотного рынка.

Он понял, что она нашла другого, и, возможно, не одного. Отчета она ему не давала, он бил ее, а она огрызалась, царапалась и слала ко всем чертям. Затем он понимал, что она сейчас уйдет, падал в ноги, полз за нею по сеням, совал смятые купюры в лиф ее платья. Это задерживало ее, но ненадолго.

В тот день она почему-то никуда не ушла и бойко торговала. Он влетел с рыком и стал наносить удары ножом, которым недавно резал свинью к праздничному столу. Она кричала так громко, что было слышно на соседней улице. Но никто так и не вмешался. Он отпихнул ее тело вглубь контейнера, вытер нож о висящие пестрые платья и пошел прочь.

Я еще больше возненавидела деревню во всех ее проявлениях. Почему-то тогда в моей душе не осталось ни одной крохи воспоминаний, которыми я жила ранее: исчез березовый лес, поскотина, речушка за селом, туманные рассветы и оранжевые закаты. Многие годы я помнила только эту безысходность. Смелые тела, недавно наполненные жизнью, закапывались в глубокие могилы с полатями, а после – поминки: водка, кутья, блины, гуляш с пюре.

Всего лишь раз мне приснился Вова. Он стоял в воротах бабкиного дома и улыбался. Я понимала, что он умер и мое любопытство заставило меня поговорить с ним о материи того мира, в каком он сейчас живет как висельник.

– Вова, здравствуй, – тихо начала я.

– Здравствуй, Анютка! – его голос был нежным, он всегда ко мне обращался с нежностью, которая вовсе не была в его характере.

– Ты умер, Вова, – зачем-то я захотела его в этом убедить.

– Да, умер, а чо? – Вову вовсе не оскорбило мое утверждение о его смерти. Как мне показалось, он даже об этом и не сожалеет.

– Вова, как там, расскажи? – не успокаивалась я.

Вова отошел вглубь двора, на его лицо упала тень от амбарной крыши, лицо сделалось темным.

– Тут так, как и у вас – невесело. Да че об ентом. Ты же мать мою видишь, знаю, что видишь. Так вот, скажи ей: на кой она новый диван ко мне в комнату затащила? Я че, просил ее? И пошто палас мой выкинула во двор? Ей-то он не нравится, а у меня ноги зябнут. Так и скажи, пусть все вертает по местам, – наказал мне Вова. Затем он продолжил отступать в тень, через несколько секунд темнота поглотила его.

Я исполнила его просьбу. Мать Вовы почернела лицом после моих слов. «Да, Анютка, мы ведь кредиту взяли, ремонт в его комнате затеяли. Его ведь нету, а комната стоит. Купила диван новый, а старый палас выкинула к сараю. Че говоришь, не нравится ему. Ох, поперешный какой, че диван-то ему помешал? Отдам диван брату, а палас верну на место. Так и передай ему, если придет еще. Че ко мне не ходит, а? Че я ему сделала? Плачу, как мимо кладбища иду, спрашиваю: «Зачем ты, сынок, такое устроил?» А он молчит себе, полеживает.

Глава 3. Раздумья – наши тираны

Я горем напоен

Иов, 10:15

Я так же мог бы жить

М. Ю. Лермонтов

Меня уже нет в живых. Я умер в июне. Лежу в холодной могиле на сельском кладбище. Там, наверху, продолжается жизнь, стоит лето, жаркая пора для моих сельчан, пора работать в поле, на огороде, покосе. Все идёт, но уже без меня.

Закрытый белой простыней, со сложенными на груди руками, приподнятыми костлявыми коленями. Я лежу, и много времени у меня, чтобы обо всём подумать. Жизнь на земле, в моем селе, со мной не умерла, это умер я в свои неполные двадцать лет. Говорят, отмаялся, упокоился. Упокоился? Нет. Уснули мои страдания вместе со мной? Нет. В холодной тёмной могиле страдания не спят. Это я хорошо знаю. Могу поспорить с великим поэтом, они не покидают меня и по сей день.

Утро сегодня холодное, хотя лето в самом разгаре. Я понял это, хотя почувствовал, а понял через тучи ещё не слежавшийся земли над крышкой моего гроба. Не могу пошевелить ни рукой ни, ни ногой, а вот холод пронизывает до костей, как бывало и при жизни. Прошло пять лет, как попал на мотоцикле, на котором мчался с бешеной скоростью по ночной ухабистой дороге, в кювет.

Я сломал позвоночник. Вся нижняя часть тела отказалась мне служить. Прошли пять страшных лет боли и надежд. Боли нарастали, а надежды убывали. Я чувствую, что уже не поднимусь, не побегу по тропинке к речке, не нырну в глубь, не пролечу над корягой птицей. И всё-таки где-то оставалась маленькая надежда: однажды утром я вдруг встану и выйду на крыльцо…

Но шло время, а такого утра не наступало. Зато настал день, когда меня привезли после последнего пребывания в районной больнице домой. Зачем испытывать нервы других, рассказывая, что перенёс я. Сколько операций, с ними надежда на здоровье, суждено узнать мне одному. Как мне не хотелось домой! Здесь я был защищен стенами больничной палаты от того, что мне предстояло пережить дома. Постоянные уколы, вливания, растирание отодвигали тот роковой час, который я должен был встретить дома, где меня уже не спасут. Как я плакал, когда меня грузили в газель, как просил маму оставить меня в больнице. Даже в груди невыносимо заболело. И хотя мне вводили какое-то дорогое лекарство, от этого разрывалось грудина, я готов был терпеть эти страдания, но только не дома. Нет, мама, мамка, оставь меня в больнице!

Но меня привезли домой, уложили на кровать. Мама, поджав посеревшие от горя губы, хотела обмыть меня, смазать пролежни, но я заплакал. Было больно, глубокие пролежни приносили мучительные страдания. Я чувствовал, что от меня идёт тошнотворный запах гниения. Мне было стыдно, но боль убивала всякий стыд. Адские боли в груди. Я слышал свой стон, мои глаза туманились от страданий. Мамка перетащила меня на коляску, стала возить по комнатам, наконец выкатила на крыльцо. Стояла глубокая ночь, чёрная, плотная. Было странно тихо, даже собаки не лаяли.

Меня объяла могильная тишина. Я вдохнул холодный ночной воздух, и грудь пронзило острой нестерпимой болью.

– Мама, мамка, ой, вези быстрее меня домой, помоги мне, спаси меня! Она что-то говорила, губы её шевелились, но слов я не слышал.

Я рвал на себе рубаху, костлявые пальцы царапали грудь. Мама дала мне кружку молока. Я сделала несколько судорожных глотков, грудь и горло взорвались от боли, и я упал на подушку. Всё погрузилось в могильное безмолвие. Мамка думала, что я уснул. Нет, мама, я не уснул, я умер, я умер, я умер, моя дорогая.

Утром ты долго будешь ждать, когда я проснусь, будешь ходить тихо, чтоб меня не разбудить. Побежишь управляться, а я не проснусь. Я спал уже вечным сном. Умерло для меня всё, уже давно рассвело. Туман у леса растаял, сосед заводил трактор, от реки повеяло прохладой, загоготали гуси.

Медсестра пощупала пульс, погладила мои бледную костлявую руку: «Да, отмаялся, сердешный. Закатилось твое солнышко, Саша!»

Да, я отмаялся. Моё изломанное, исковерканное, несчастное тело лежало на кровати. Мамка тихонько выла, бабка Уля громко причитала, тётка Клава и баба Маня плакали молча. Если б вы знали, как хотелось мне встать, да и не встать, а вскочить и радостно крикнуть: «Что вы воете, вот он я, живой и здоровый!»

Душа моя наблюдала эти невыносимые хлопоты над телом, как долго укладывали скрюченные ноги, чтобы не выпирали из гроба. За эти годы они как бы приросли друг другу. Душа видела всё. Она содрогнулась, увидев окаменевших у гроба родителей. Когда гроб опускали в могилу, как они в безутешном несчастье бросились друг другу в объятия и только тогда зарыдали, страшно, страшно зарыдали, мой тихий добрый отец и суровая мамка.

И потекли дни и ночи в новом жилье, в тёмном, неуютном, холодном.

Знаю, мамка каждый день приезжает ко мне, смотрит – не насмотрится на моё лицо. Она возит почту в соседнее село. Смотрит и что-то шепчет, но я не вижу. Я и не слышу ничего. Толщь земли, холодная и сырая, не дает словам дойти до меня. Так хочется крикнуть: «Мамка, говори громче, я не слышу тебя. Так хочется поговорить с тобой!»

Потом она уезжает, я мучаюсь от того, что не могу понять, что же она говорила.

И вдруг среди ночной тишины какой-то голос, похожий на шелест, доносится как бы из-под земли, глухой, непонятный: «Она жалеет, – наконец разбираю я отдельно шелестящие слова, – что отпустила тебя тогда ночью в Саламатово. Она клянёт себя».

Кто это говорит? Я хочу содрать с лица простыню, чтобы лучше слышать, но руки худые, костлявые, как у больного старика, тяжело лежат на изболевшей груди.

Кто же это? Кто рядом лежит? Это, наверно, мой дядька Иван, мамкин брат, он умер молодым. И уже больно, и апрельской ночью заплутал у себя в огороде. На утро нашли мёртвым.

Мне хочется вздохнуть, но боюсь, что грудь разорвется от вздоха, и я не двигаюсь.

– Дядька Иван, как хорошо, что ты рядом. Теперь я не один. Я ведь, дядька Иван, тебя любил…

Глухой голос дядьки Ивана, похожий на шипенье, опять проник ко мне:

– Думал, кто же рядом будет со мной лежать. Но не думал, что ты, Лёшка. Ведь молодой ещё… Бабку Устинью положили слева, а ты справа вот лежишь… Ты никогда не думал, кто рядом с тобой лежать будет? Больно редко ходят на могилки… – шуршал голос. – Плачут, никто вразумительно не поговорит, не расскажет, как там, у них, на земле. Бабка Устинья глухая тетеря, хоть бы с ней словом обмолвиться, так не слышит. Беда прямо. Лежим, как две колоды. Иногда разбираю, что говорят. Бабка не слышит. Глухая так… Знаешь, уж я устал говорить, сколько лет молчал, земля улеглась во рту. Поворочай, давай помолчим.

Солнце уже опустилось за горизонт. Кладбище укрылось темнотою. Лес уснул. Только родник в овраге слегка бормотал. Я же ничего этого не видел и не слышал. Я был мёртв.

Да, я был мёртв. Валун вечно, хотя молчалив и неподвижен. Иначе зачем бы с ним говорила родниковая вода, о чем они говорят?

Перед рассветом шепот повторился:

– Хочется знать, как мои живут. Любашка, Оксанка. Девчонкам-то уж за двадцать. Сколько воды утекло… Вот не пил бы, дожил бы до светлых дней моих девчонок…

Голос пропал.

– Да, – подумал я. Тетка Анька закодировалась. Ударилась в чистоту. Все скребет, моет, стирает, как одержимая. Сестры Любашка и Оксана живут в городе. Оксана правильная: не пьет не курит. Любашка другая. Уж все познала.

Кто же рядом со мной лежать будет? При жизни я не задумался над этим. Топтались у могил, и даже на этом месте я лежу. Ездили помянуть, да не столько помянуть, сколько выпить. Молодых, детворы бывает больше, чем пожилых. Подумать только, ведь топтался на месте собственной могилы… Наверно, бабка Ульяна уляжется, уж самая старая из родни, вредная и стонливая. Всё ей не так, всё не нравится. Вечно ворчала, говорила, что я доезжусь, домотаюсь, расшибу башку где-нибудь. Зло брало от таких слов и накаркала ведь, старая ворона. По правде, я виноват сам. Теперь я мёртв, и некому пророчить мне смерть. Мы с ней теперь родные. Я и смерть. Я мёртв.

Да, я мёртв, неподвижен. Хотелось бы ещё поговорить с дядькой Иваном, но глухо и немо было с его стороны…

В одно августовское утро я понял, что кто-то как бы подкапывается ко мне слева. И вдруг голос, как шепоток ветра, глухой, но живой. Вот зашуршал яснее. Что такое, кто говорит? Папка Витя, что с ним?

После разговора с дядькой Иваном я стал мечтать о том, чтоб кто-то близкий был рядом со мной. Но не умирал нет, а тут говорят о папке. Попал в автокатастрофу? Насмерть? Привезли, вот роют могилу…

Да роют могилку. У меня забилось сердце. Но ведь оно умерло, и я вместе с ним, а мне кажется, что забилось радостно и тревожно. Нет, сердце не билось, оно окаменело. Страдание сковало его. И с какой радости ему биться? Ведь погиб мой папка. Чей-то голос опять зашуршал:

– Ну вот, Алешенька, забрал ты папку к себе. Теперь не один будешь лежать. Папка рядом упокоится. Ему ли умирать. Ещё и нет сорока. Все для вас старался. Машину тебе справил красивую. И ссуду взял, чтоб Костику купить машину. Сам подался на Север вкалывать. На твоей машинке, а там и смертушку свою встретил… Голоса перестали шуршать. Было тихо, так тихо, как бывает только в могиле.

– Ну что, ну, скажите что-нибудь… Скажите… Дорогие мои… Родные мои… Странно, при жизни никому не говорил таких слов.

– Ну, прощай, Алёша! Завтра ты уже будешь с папкой… Так-то. Встречай. Вот горе-то какое… Как сердечко твоей мамки выдержит!

Кто-то бросил последнюю лопату земли, и опять все стихло. Августовская ночь, прохладная, чистая, звёздная, опустилась над местом вечного покоя и над всей землёй. Говорят, вечный сон беспробудный. Нет, не верьте в это. Я пробудился, чтобы в моем сердце поселились новые страдания. И оно будет жить, это страдание, и причинять мне, мёртвому, боль. Вы там, на земле, бродите по солнечным полянам, вдыхаете неповторимый запах ягод, купаетесь в реке, ловите губами первый снег, видите сны, любите… Это жизнь, которую мы, пока в ней, мало ценим. Пока я ходил по земле, я не ценил жизнь, не думал, что её можно потерять, потерять здоровье, счастье. Когда меня упаковали в тесный тёмный ящик, опустили в яму, зарыли, холмик украсили яркими венками, я стал думать и страдать. Завтра привезут папку. Как мы с ним встретимся? И как случилась авария? Ведь папка давно уже не пьет и за рулём был, конечно, трезвый.

Раньше они с мамкой «запивались», как говорят в деревне. Помню и я свою первую рюмку. Все горло обожгла, в глазах засверкало, огонь пошёл по плечам и ногам. И стало без причины весело и легко…

Захотелось испытать это чувство, но я ведь был мёртв. Я умер, да, я умер. Ни рукой, ни ногой я не могу пошевелить. Я мёртв, я мёртв. А тогда, после первого опьянения, мамка молча подала мне утром стаканчик водки. Так запросто, и мне не было стыдно. Голова перестала болеть. Тогда мне было только двенадцать, а Костику, брату, ещё меньше. Голодными мы не оставались, у бабушки Мани всегда было тепло, стояли на столе булочки, молоко. А на выпивку могли и заработать. В деревне найдётся работа всегда. Стали забываться и холодные ночи, некрасивые позы мамки и папки, когда их бесчувственные дела после перепоя валялись на скользком полу, грязь в доме и во дворе. Потом они вдруг перестали пить, вгрызлись в хозяйство. А я все чаще прикладывался к рюмке, хотелось весёлого огня в жилах, шаловливого ветра в лицо, да поцелуев Аленки, что жила в соседнем селе. К ней я мчался тогда в тот роковой вечер и во все горло распевал слова стихотворения. Всего его я не знаю, а вот слова «что там страданье спит в глухой и вечной тишине жизни, но с жизнью жаль расстаться мне…»

Да не пел, а орал, трясясь по ухабам дороги, и не вдумался в смысл этих пророческих слов. Мамке крикнул:

– Мамка, отпусти, это в последний раз!

Папка стоял на крыльце и улыбался, мамка тоже, а ворчливая Уля прошипела: «Куда вы смотрите? На ночь глядя, ведь расшибется… по такой дороге…» Как воду глядела, а мамка сказала:

– Мы тоже были молодые, тоже любили.

Мамка, мамка… Неужели ты не могла запретить мне ехать на ночь. Я был «навеселе», мы же были на покосе, все устали, ну и выпили. Мне шел пятнадцатый год, и я был уже мужиком – в деревне рано взрослеют.

Мой дружок Андрей мчался впереди. Я слышал рёв его мотоцикла. Потом удар. Мой мотоцикл полетел куда-то в сторону, ещё раз ударился и перевернулся. Что-то треснуло во мне, я полетел в бесконечную могильную темноту и безмолвие.

Андрей вернулся, нашел меня, вытащил, сложил мое сломанное тело в коляску мотоцикла и повёз в районную больницу, еще шестьдесят километров мы тряслись по дороге.

Это только в сериалах над больным склоняется целая армия врачей, колдуют, хлопочут, спасают. А в районной больнице этого не дождёшься…

Помню долгие ночи и дни после операции. Одни страдания. После укола я глядел на потолок. На нём играли солнечные зайчики, им было весело, а за окном качались от ветра ветви черемухи, с поляны доносились детские голоса, а я был неподвижен, и мысль так же неподвижно остановилась на недоученных словах: «Я также мог бы жить…»

Аленка приезжала к нам домой несколько раз и два раза в больницу. Мы больше молчали, кажется. Не о чем было говорить. Это только в книгах пишут, что горячая любовь помогает преодолеть болезни. Аленка расцветала с каждым годом, я зачах, как сломанный цветок. Не было такой силы, которая могла бы выпрямить изломанное тело, вернуть ногам жизнь. Аленка перестала ездить. Через три года после аварии она уехала в город. Я к этому времени был для неё окончательно мёртв. Я умер. Умер для любви, для себя, для Аленки.

Но я жил ещё, еще плакал от боли. Мне купили коляску, потом машину. Я чувствую, что родители хотят загладить свою вину, считая, что не недоглядели, недолюбили меня в свое время.

Любят живых, веселых, от поцелуев и объятий которых замирает сердце, а я, изломанный, кривой калека, прижать к груди не могу любимую девушку. Не знаю, что больнее: физические страдания или душевные муки от того, что Аленка бросила меня… Черты её стали расплываться в моей памяти, как густой туман расплывается над рекой или поляной за домом.

Приходила она ко мне на могилку? Одна или с новым парнем? Может, и не приходила. Зачем я думаю об этом? Опять страдания, одни страдания, даже здесь, в этом чёрном жилье, они не спят. Я только сейчас понимаю, что жизнь прекрасна. Она была прекрасна даже тогда, когда мамка и папка запивались, ведь была бабушка, тёти со своими заботами, пирогами, молоком.

Да, сейчас задаю вопрос, зачем пью, зачем в пьяном угаре мчался к Аленке? Почему не мог быть пьяным от любви к ней, природе, книгам. Читать не любил, сейчас понимаю, как много не узнал, как много интересного прошло мимо меня… А чем радовал свою девочку? Конфетами, книгами, игрушками?.. Нет, а вот бутылка красного вина или водки всегда болталась в багажнике. Ни разу не привёз ей цветов. Как много их росло по полянам. А что ей цветы? До утра веселые и хмельные целовались на поляне, расшитой ромашками. Одной бутылки не хватало, стал привозить две. Утром она бежала домой, а я возвращался к себе в деревню. И каждый раз: «Мамка! Ну отпусти! это в последний раз!»

Всё когда-то кончается. Кончились пьяные счастливые поездки и объятия. Я погиб. Наступил тягостный вечный сон…

Итак, я мёртв. Скоро утро. Днём привезут папку. Прости меня, мой папка. Я столько страдал и столько страданий принёс вам.

– Не спишь, – зашелестел глухой голос дядьки Ивана. – Я тоже. Столько лет ни с кем не говорил, все бока отлежал. Боюсь повернуться набок, рассыплюсь, ведь одни кости остались. А так хоть видимость человеческая в дорогом костюме. Купили, чтобы в гроб положить. В жизни такого не таскал…

Голосу умолк, потом зашелестел задумчиво:

– Зачем пил я, Лёшка, зачем? Вот Любашка взяла с нас пример, а ей только двадцать лет – и пьет. Было бы у них сердце, пошли бы меня искать. А то небось обрадовались, что папка пьяный упёрся. Ведь пьяный очень удобный… мамка Анька где-то храпит. А то бы нашли. Ведь в огороде плутал… Вот и Витёк упокоился. Как сообщить Устинье, уж больно она любила Витька. А может, лучше, что глуха. Да земля уши забила за годы. Меньше страдать будет, – голос утих.

Над землёй, рекой, лесом и вечным покоем бывает чудесная ночь. Берёзы, как кремовые свечи, поднимались над могилами, сторожили сон умерших. Но в этом подземном мире не спали. И земля не была пухом. Здесь жили страдания, они не спят во мгле.

Отец был трезвым, а сбил его пьяный лихач, изломал, как веточку, хрустнула, бедняжка, не собрать, не склеить.

– Папка, я жду тебя. Рано ушел из жизни, чтобы быть со мной. Вы с мамкой заплатили за свою пьяную жизнь страшную плату – жизнью сына и твоею тоже.

Кладбище затаилось в ожидании нового постояльца. Какая кругом тишина, сколько днём солнца, воздуха, света! А у нас внизу, в холодном и тёмном доме, украшенном венками, яркими цветами, страдания не спят, но нет и жизни, как на земле.

Заметка к 3 главе

Не согласна, ни с чем не согласна!

Когда переписывала эту главу, каждое предложение цепляло мою душу, как грабли вспаханную землю. Ну почему же так? Зачем с таким маниакальным усердием прописывать страдания и смерть?

Как было тяжело при жизни и как тяжело после смерти!

Хочется обратиться к автору: не о смерти нужно писать, а о жизни. Обратиться к человеку: мама, все конечно, все! Рано или поздно придет к логическому завершению и наша с тобой жизнь тоже. Так зачем половину жизни думать только о смерти? Почему ты половину моей жизни держала меня возле могилы и показывала ее дно?

Сейчас я неистово ненавижу смерть и скорбь. В последней есть очень много созависимых манипуляций.

Так было у нас после смерти сестры: «она мертва, а мы живем», «как она там лежит, вот бы откопать, посмотреть на ее личико», «это их Бог наказал за то и за это», «Бог отобрал у ее сына жизнь, потому что она его при жизни не так любила» и т. д.

Эта история, написанная от лица молодого юноши не столь трагична. Да, у нее печальный конец, но я ее видела с другой стороны.

После нелепой аварии Леша стал «спинальником». Но он не раскис, не рассыпался. Его родители стали его помощниками и друзьями одновременно. Сдали скотину, заняли денег и купили ему импортную многофункциональную коляску.

После появился машина «Ока», адаптированная под водителя-инвалида. И география Алексея расширилась до райцентра и соседних городов. Он оставался молодым и активным, и не щемило у него в груди: вместе с братом они ездили на речку, Алексей заезжал в воду на коляске и купался, курили с друзьями на берегу, смеялись. И не тосковал он по Аленке, она была с ним рядом: привозила его на дискотеку и танцевала возле его коляски, они ездили на его «Оке» в райцентр за покупками, гуляли вечерами вместе по деревенским улочкам.

Его уход случился закономерно: инфекция почек, заражение крови, единственная «незакономерность» – смерть в двадцать лет. Через три недели после его смерти в аварии погиб его отец. Поэтому они лежат рядом.

Мама хотела приукрасить нравоучениями этот рассказ и наделила героев слабостью к алкоголю, а все случившееся с ними после – изобразила наказанием свыше.

Но они были обычными людьми, и по меркам сельской жизни – непьющими, только по праздникам.

Почему везде я слышу назидание? Даже в наступившей смерти? А что, если нет этого наказания, а каждому дан свой путь?

Почему автор не дает покоя главному герою после смерти? Тот вынужден лежать в темной и холодной могиле, осознавая свое бессилие. И страдать, сожалеть…

Может, потому, что она не дала покоя себе и старшей дочери после ее смерти. Продлив свои ежедневные страдания еще на тридцать шесть лет, до того момента, когда все остановилось навсегда. Тридцать шесть лет даже для умершего долго и мучительно.

В деревне долго по умершему не стенают, не скорбят. Так было и у Саши, матери главного героя. Нет возможности и сил для слез, потому что в загоне орет скотина. Нужно подняться, подоить корову, насыпать сена, напоить телят, вывезти навоз. Завтра на работу, вечером в огород, скоро пойдут дожди, успеть бы убрать сено. Нужно разнести пенсию, два села еще не обойдены, газет прихватить с собой и товаров из почтовой лавки. По пути заскочить на кладбище, прибраться у своих. Вечером привезут внучку, а тесто еще не подоспело. К мамке забежать, паренок взять и половики ей постирать. Такая жизнь, в которой есть равноценное место всему: и печали, и радости, и заботам, и счастью и слезам.

А еще в жизни есть место самой жизни, а не только смерти.

Глава 4. Чо иш…шо?

Девочка была невысокая, худенькая, сутулая, с небольшим неровным горбом справа. Лицо бледное, с мрачными выпуклыми глазами, крупным носом и толстыми какими-то лиловыми губами.

Скрашивала её некрасивость длинная пышная коса. Девочка заплетала её несколько налево, справа мешал неловкий горб.

Ходила она в одежде, что доставалась ей от родни, и только 1 сентября в белой застиранной кофточке и тёмной юбке она немного преображалась.

Училась Валя Томилина во вспомогательной школе для детей, отстающих в развитии, но в День знаний приходила на торжественную линейку в сельскую среднюю школу.

В небольшом холле, если это место можно так назвать, чинно стояли нарядно одетые дети с цветами из палисадников. Цветы были яркие, и чем ярче был букет, тем больше достоинства выражалось на лице мамы и малыша. Приходили сельчане посмотреть на своих чадушек, на школу, где они сами когда-то учились, а скорее обсудить, кто из ребят лучше одет, выглядит праздничней.

Шепотки, тихие голоса не умолкали.

– Ну уж Преображенские как всегда, самые нарядные. Ишь обновы-то какие!

– Ольга одна, а гляди, девок-то как одевает!

– Да ей В. помогает. Чай, отец, – поджав в губы сказала какая-то женщина.

– Гляньте, а Томилина… а туда же! – маленькая молодая бабенка толкнула соседку и противно хихикнула, указывая на девочку. – Как путняя… А брылы-то расквасила, небось ищо губной намазала. Вот страсть-то…

Бабы оглянулись на девочку, она резко отвернулась, стрекоза на заколке затрепетала. Бабы рассмеялись. Девочка зло сверкнула выпуклыми глазами.

– А шары-то выпучила… Ну надо же, – съехидничала маленькая бабенка.

– А чо она не у себя в интернате?

– Она завсегда тут околачивается первого сентября, – ответила ехидно та же бабенка.

– А чо вам Томилина? – пробасил мужик. – Уж коса-то, едрена вошь, не чета вам крашеным да обтяпанным, как после тифа. Вишь как распушилась на плечике, что вербочка! – восхитился мужик.

Бабы удивились. Чего тут мужикам лезть, не их это дело.

– Чо? Дурочка приглянулась? Вот уж диво, – сверкнула маленькими злыми глазенками бабенка и ревниво передёрнула плечом.

Мужик был голубоглазым, загорелым, в серо-голубой рубашке, джинсах. Он стоял у стены, прислонившись спиной к нарисованной на ней берёзе и как-то загадочно улыбался, пожевывая соломинку.

– А если и так, што она, не человек? Што у тебя, што у неё – всё одинаково, как от родной матушки.

– Ого, да она же дурища… Ты чо, Николай, – и бабенка покрутила пальцем у виска.

– Да ты не шипи, – опять улыбнулся мужик, и глаза его блеснули, как синие брызги на солнце. Он нравился бабам.

– Дурища, да все у неё молодое, не испорченное, – чувствуется, что мужик посмеивался над ними. Женщины осуждающе дружно закивали и стали выталкивать мужика из толпы: «Иди, Николай, – уж дети выросли, а внуки малые ещё, что тут торчишь?»

– А Нади нет, – добавила какая-то старушонка, укоризненно посмотрев на мужика. Намёк поняли.

Николай был завидным мужиком. И красивый, и не старый, и работящий, в меру пьющий. Для девок какой-то загадочный, для баб – жених что надо, к тому же вдовец. Виски чуть посеребрила седина, непокорные кудри прятал под жокейку. Все шло ему.

Мужик пробрался к девочке, протянул букетик полевых цветов.

– Иди поздравь свою любимую учительницу с праздником, – серьёзно сказал он. Она побагровела, губы стали ещё толще и темнее. Любимой учительницы у неё не было. Здесь она была изгоем. Но цветы взяла, потеребила их, словно считала их нежные головки. Он смотрел на неё исподлобья:

– Приходи сегодня вечером к ведьминому оврагу, как коров пригонят. Ждать буду. Он поправил её распушившуюся косу. Она резко дёрнулась, оглянулась в сторону баб и пошла из школы.

Любимого парня у неё тоже не было. Учился с ней во вспомогательной школе мальчик, односельчанин, Руслан, даже чем-то похожий на неё, такой же губатый, но никаких чувств она к нему не испытывала.

Директор, крупная молодая грубоватая женщина, начала свою речь. Стало тихо. Она гордо говорила о достижениях за прошлый год, называла тех, кто учится на «хорошо» и «отлично». Отстающих в школе не было, «дураков» и «придурков» тоже. Женщины затолкали Руслана в угол, чтобы не портил обстановку и речь директора. Руслан ушел, Вали тоже не было.

Руслан был не по годам рослый, с длинными руками и какой-то обезьяньей улыбкой. Она появлялась на его губах беспричинно, но глаза смотрели куда-то в сторону, а не на собеседника. Потому становилось не по себе при виде его зловещей улыбки и шевелящихся пальцев длинных рук. Человек отходил в сторону, говоря тихо:

– Во придурок, так придурок, чего от него ждать…

Мать Руслана, молодая белокожая красивая женщина, весёлая певунья, работала дояркой на ферме. Там и отдалась скотнику из Молдавии, сильному черноглазому и черноусому парню. Его руки и ласковые слова сводили Лариску с ума. Она забывала обо всём на свете. Цыган, как его звали на ферме, уехал, обещал писать. Потекли скучные дни и тяжкие длинные ночи. Родила она сына уже без Иосифа. Куда сообщить, что у него сын, не знала. Сколько таких матерей на Руси, только Богу известно, а сколько брошенных детей.! Жил Руслан у больной бабушки, пока мама Лариса искала утешение с пьяными мужиками, стараясь забыть своего Иосифа. Похмелье было тяжелым, но трезвые ночи ещё тяжелее. Не было ласкового с горящими глазами Цыгана. Пропал, исчез… Зато Руслан каждое лето был при школьным лагере, бегал на ферму, пил молоко.

Когда мать пускалась в загул, Руслан ночевал у соседки. Мир не без добрых людей. С сельскими мальчишками он ладил, играл сними. Они заставляли его выполнять в играх неблаговидные роли и пользовались его физической силой.

Он проходил у них за дурочка. Они научили его курить, давали отхлебнуть из бутылки, которую приносил кто-нибудь из мальчишек, стащив со стола, где родители, напившись, спали. Руслану становилось весело, он прыгал, кричал и, сняв в штаны, чтобы показать, какой у него «хоботок», поливал им друзей. Они падали в траву, визжали, катались.

– Хватит, дурак, и пошто мы тебя напоили? – и, повалив его в траву, мяли ему бока. У таких детей, как Руслан, развито половое влечение, подсматривают за сексуальными занятиями взрослых.

Валя жила то у дядьки, то у тётки, нянчила их детей, работала по дому. Осенью уезжала во вспомогательную школу, жила в интернате. Она не любила спать у дядьки. Ночные занятий с женой будили в ней нехорошее чувство, сердце начинало учащенно биться, тошнота поступала к горлу. И хотелось увидеть, отчего они стонут, маленькая жена даже кричит, пугая ребёнка. Валя зарывалась в подушку и начинала рычать. Обильно текли слюни, она подбирала их толстыми губами. Малышка, которую она сильно прижимала к себе, начинала плакать. Потом они долго не могли уснуть, а дядька вовсю храпел, маленькая жена поскуливала во сне, как собачонка. Валя зло смотрела на дверь горницы.

В интернате никто не кричал, не скулил. Первый мальчишка сделал с ней все быстро деловито. Потом стали приходить другие. Кто торопился, кто просто ерзал на ней. Мальчишки делали все молча и быстро, а если не получалось, то, поерзав, убирались к себе.

– У, быдло, колода! – сказал только раз один парнишка. – Чо не умеешь, у, кривая, горбатая! – и стукнул её по голове.

– Ишо чо? – вдруг зло спросила Валя, и эти два слово стали и ответом, и вопросом на всё. Мальчишка струсил, исчез в темноте коридора.

– Чо ишо? – спросила Валя, когда вынесла ведро с помоями по просьбе поварихи.

– Валя, чем тебя угощали дома? – спрашивала воспитательница, протягивая конфетку. Они всегда были в кармане ее халата, чтоб успокаивать себя и разволновавшихся придурков. Она жаловалась, что толстеет от конфет.

– Это нервы, – глубокомысленно замечала круглая повариха, отправляя в рот что-то съестное.

– Ты что-то читаешь? – спросила однажды учительница. Валя рассматривала красочные картинки какого-то журнала.

– Что ишо? – ответила Валя, ибо всё равно не могла читать долго, чтоб понять прочитанное. Друзей у неё не было. С Русланом она была ровной. Если бы она могла презирать или понимать это чувство, она бы его презирала. Подумать только, отца нет, мать пьяница, хотя её родители тоже не были трезвенниками. Но это были её родители. Однажды учительница сказала, что у неё знаменитая дворянская фамилия, и, скорее всего, её предки были дворянами, сосланными в Сибирь.

Кто такие дворяне, она не понимала и не знала, но какое-то большое светлое чувство поднималось в ее душе, когда она слышала свою фамилию. Она выпрямлялась, глаза её светлели. Почему же она здесь, в этом интернате, а не там, в светлой школе. Значит она не такая, как те ребята, или они не такие, как она.

Когда она пришла к ведьминому оврагу, Николай сидел на поваленной берёзе, опершись спиной о её тёплый ствол. Он был в серой в мелкую клетку рубашке, расстёгнутой на загорелой груди.

– Это тебе, – протянув ей шоколадку, другой рукой веточкой пощекотал ее за ухом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Парёнка – старинное русское блюдо. Овощи, обычно корнеплоды, томлёные длительное время без воды в чугунках в печи (Толковый словарь живого великорусского языка В.И. Даля)

Вернуться

2

Двоеданин – старообрядцы назывались (и называли себя) двоеданцами или двоеданами, потому что Пётр I повелел переписать «всех раскольников мужского и женского пола, где бы они ни проживали, и обложить их двойной податью» и до 1782 года старообрядцы платили двойную подать.

Вернуться

3

Иструхнуть – прост. превратиться в труху.

Вернуться

4

Алкать: в простанародье пить водку.

Вернуться

5

Вы́пас, – а, м. Пастбище, выгон

Вернуться

6

Изнахра́тить. прост. испортить, привести в негодность

Вернуться

7

Баско́й – рег. красивый, хороший

Вернуться