Нина Романова
Близнецы

Глава первая «Снова»

Он несколько минут искоса наблюдал за парой в летнем кафе. Рука парня опускается на талию спутницы, сжимает, потом скользит к бедрам, обтянутым тонкой тканью, одна ножка девушки, перекинута на другую и игриво покачивается в такт. Спутница молодого человека – коротко стриженая блондинка, прикрывает глаза. Ее алый рот приоткрывается, он похож на упругую, спелую черешню.

Захар несколько часов назад покупал такую ягоду на центральном рынке, а потом жадно ел горстями в гостинице. Когда– то, в детстве он лазил на высоченную бабушкину черешню и обрывал длинные черешки ягоды, вмиг набирая полные ведра, сочного, бордового удовольствия, на ходу, поедая, самое вкусное.

Конец мая…девушки в Краснодаре в легких платьях, другие по-прежнему в брюках и кроссовках. Ему не нравились уродливые джинсовые брюки – широкие, из плотной, грубой ткани, мерзкого неопределенного цвета. Хотя, конечно, местным красулям, что не надень – ничего их не портит, даже сквозь эти дерюги прорисовываются упругие, красивые бедра. Но все же, он предпочитал девушек в платьях, и юбках, до колен или чуть короче.

Его мать носила только платья и юбки, он считал ее самой красивой мамой на свете! И лет до тринадцати он был абсолютно счастлив и думал, что жил в самом лучшем городе на земле!

Когда начинались летние каникулы, он с утра уходил на морское побережье, резвясь с другими мальчишками, нырял с пирса, играл в пляжный волейбол с девчонками, которые строили глазки ему и его друзьям, договариваясь о походе в кино на вечерние сеансы.

Возвращался домой часто под вечер. Мама называла его – маленьким, смуглым чертенком и, прижимая голову к мягкой груди, целовала в макушку и звала ужинать.

Он был выше всех сверстников и выглядел года на два старше своих лет. Отец, когда ему исполнилось пять, отвел его на секцию айкидо, сначала он хныкал, а потом втянулся, и уже без айкидо не мог прожить и недели, даже летом!

Хотя бывали перерывы, когда их тренер уезжал на сборы и соревнования. Тогда он и другие мальчишки из секции тренировались самостоятельно и болели за своего Павла Евгеньевича, а когда тренер возвращался с победой, то все вместе отмечали его успех, прямо в зале тренировок. Они стали друг для друга сплоченной, второй семьей, боевым братством.

Семья…Захар зажмурился.

– Так! Умница! Молодец! Мирославочка! Красотка!

Он дернулся. Со столика с громким звоном полетел тонкий бокал. Крупный осколок – ножка бокала замер у носка туфли незнакомки, девушка легонько пнула стекло и улыбнулась ему полными губами.

Но Захар, откинувшись на спинку плетеного кресла, в упор смотрел на развернувшуюся перед ним сцену.

Посреди улицы, стояла Она! В шелковом платье до колен, с оголенной спиной…Она позировала…

И у нее получилось одновременно и сексуально, и застенчиво. Из– под платья показались стройные, чуть позолоченные солнцем ножки. И всё! Но фотограф был в восторге! Этот снимок, точно был на миллион каких угодно денежных единиц! Она всегда умела позировать так, что получались сногсшибательные фото! Тонкая грань сексуальности, эстетики и притягательной, потаенной манкости. Скромница и блудница в одном лице!

Она встряхнула густыми, волнистыми, волосами, и он тут же вспомнил– ощутил их, и непроизвольно сжал воздух в кулаке, будто захватил этот шелковистый лен в ладонь, чтобы потом…

Она! На расстоянии нескольких шагов от него! Ещё не заметила! Иначе развернулась бы на тонких каблуках и побежала бы прочь!

Он одновременно хотел, и не хотел, чтобы она посмотрела в его сторону. Она же, села на край огромной гранитной вазы, где алели красные тюльпаны, и выгнулась назад как кошка, греющаяся на солнце.

А потом прислонилась к ободранной стене одноэтажного дома, очевидно принадлежащего в начале прошлого века зажиточному горожанину. Для следующего кадра, она присела в пол– оборота на витую решетку лестницы, скинула туфли и подняла руками распущенные волосы, улыбаясь лучам заходящего солнца.

Камера фотографа щелкала и щелкала, ловя ее естественные, плавные движения, а он не мог оторваться от ее лица и стройной, изящной фигурки. Ему хотелось, отмотать жизнь назад и снова познакомиться с ней!

Глава вторая «Будто слышит радостное и прекрасное»

Солнце жгло макушку и огромный букет желто– синих кудрявых ирисов, что он поставил в круглую вазу, трепал ветер, путаясь в нежных лепестках.

Каждый год, 15 мая он приезжал сюда, к ней, с огромным букетом ее любимых ирисов. Поднимался на возвышенность, где казалось еще чуть – чуть, и можно увидеть море.

Она очень любила море… И эти кудрявые желто– синие цветы! На ее день рождения весь дом был уставлен этими цветами, и даже внизу, около их небольшой многоэтажки газон расцветал и пестрел всеми оттенками нежных ирисов!

Она распахивала окна в квартире и любовалась всем этим роскошеством, пока отец вытаскивал огромный стол на их шикарный балкон – веранду. В ожидании толпы друзей и родственников она накидывала на стол белую круженную скатерть, ставила резные хрустальные салатники с причудливо вырезанными украшениями– фигурками из яблок, морковки, тыквы, огурцов!

И стол напоминал произведение искусства, а он думал: «Ну как это можно трогать! Такую красоту!».

Но приходили гости, поначалу охали и ахали от увиденного великолепия, весело поздравляли его очень красивую, всегда красивую, но особенно в этот день удивительно прекрасную маму!

На день рождения она надевала белое платье – шелковое, с тонкими лямками и струящейся юбкой, и он всегда любовался ею – хотелось с разбегу кинуться к ней, зацеловывать щеки и глаза, как когда был маленьким! Но лет с семи он не кидался и не вис на шее… понимал, что нельзя…она слишком красивая, нарядная! Длинные волосы спускались светлыми прядями, накрученные в крупные локоны, и зафиксированные невидимками на затылке, так что она походила на греческую красавицу, которые он знал, жили здесь, на его любимом полуострове несколько веков назад, и тогда Крым назывался не Крымом, а Тавридой!

Он, затаивая дыхание, смотрел на нее и на отца, и даже ревновал его, потому что тот наклонялся к ее нежной щеке и, целуя, говорил: «Мой нежный цветочек, лапушка, люблю тебя!».

А он не доставал до ее щеки, подходил и терся как котенок о ее мягкую нежную руку, с красивыми розовыми ногтями.

Она называла его: «Мой львёнок!». Потом наклонялась и зацеловывала его лицо, макушку, и он вдыхал ее тонкий, нежный запах кожи и пьянел от аромата. Лепетал, протягивая сделанный своими руками подарок: «С днем рождения!».

И думал, что так будет всегда, еще много – много – много раз! Пятнадцать лет назад он также вприпрыжку прибежал из школы, учителя пораньше выставили им четверные и годовые оценки по всем предметам! Наконец– то у него в четверти и в году, теперь нет ни единой тройки!

Забежав в дом, думал, что встретит ее и сообщит новость, и ее это порадует! Накануне ее дня рождения– лучшего подарка не придумаешь!

Но…в доме стояла тишина… он уловил запах пирога с клубникой, в кухне булькали его любимые пельмешки!

Но ее веселого голоса он не услышал. Поначалу подумал, может быть, корица или соль, или еще какие специи закончились, и она ушла к соседке, чтобы занять их!

Он, было, повернулся, чтобы сноситься к тете Зое, на пятый этаж, но… заметил, наконец, в комнатном проеме ее белую руку и увядшую кисть…

Его обдало жаром, а внутри стал нарастать ледяной ком. Он мотал головой из стороны в сторону, удерживая себя, насколько смог. Колени подгибались, не хотелось смотреть за угол! Он не хотел!

Но завернул и посмотрел! Чтобы потом заорать не детским, хриплым, срывающимся голосом: «Мама! Ма– ма! Мамочка!»

Тряс ее, пытаться сдвинуть с места, неуклюже делал искусственное дыхание, как учили в школе на ОБЖ! Но она не реагировала, не двигалась.… Распростертая рука от его тряски сползла вниз, и повисла.

И в его голове наступила мертвая тишина. С того самого момента, как он понял, что она – уже не улыбнется, не прижмет к себе, не распахнет окно и не крикнет, глядя на свои любимые ирисы: «Какая красота! Ну, вы посмотрите, разве не чудо?» В его голове повисла мертвая тишина!

И в этой тишине возник отец. Потом прибежали соседи, скорая, милиция. Его увели к тете Зое, чтобы он не смотрел, как уносят ее… на носилках, вниз, покрытую белой простыней! Но он выбежал и увидел! И опять из своей серой тишины прорвался наружу, крича: «Мамочка! Мамаааааааа».

Его увели.

Пятнадцатого мая, в доме не было стола с белой кружевной скатертью, не было ее веселого смеха. Зеркала, в которые она так любила смотреться и кружиться в новых платьях завесили темными тряпками. И весь дом почернел. Даже окна, обычно распахнутые свежему ветру – закрыли.

Отец сидел один в сумеречной пустоте, и пил водку, не закусывая. Он же, был забыт в темном углу дивана, в своей комнате, сидел, уставившись в одну точку, и сжимал в смуглых руках желтого плюшевого льва с коричневой гривой, что она ему подарила на его пятилетний день рождения. Она шутила тогда и смеялась, говоря, что сегодня, шестого августа, у её львенка первый юбилей!

Этот лев, потрепанный и старый опять попался на его глаза, он одиноко сидел на полке рядом с карандашницей и давно покрылся бы толстым слоем пыли, если бы она не стирала его каждый год и не вывешивала за уши на балкон, чтобы он просох на солнце!

В этом году ей бы исполнилось тридцать четыре года!

Он сжал давно забытую плюшевую игрушку, его плечи беззвучно затряслись, и он кусал львенка за гриву, чтобы рыдания не услышал отец! Он почему– то не хотел, чтобы отец приходил к нему!

Но отец пришел. Обессилено, будто болел, согнулся над ним, попытался взять на руки. А потом сел рядом и шумно выдохнув, хотел, что– то сказать, но вместо этого неуклюже обнял его за плечи, и он понял, ощутив мокрую каплю на своем щеке, что отец плачет!

И теперь сам не смог остановиться и разрыдался до хрипоты, сглатывая соленые слезы, подвывал как волчонок, оставшийся один. В тот момент они с отцом были единым, неразделимым целым. И он понял, что мужчины тоже плачут! Когда им очень– очень больно!

Что было потом, даже сейчас, в свои двадцать восемь, он вспоминать не хотел.

Он поправил цветы, еще раз погладил белого ангела из мрамора, очень похожего на нее. Он сам заказал этот памятник вместо черного креста, пять лет назад. Ангел в белом струящемся платье, с радостной улыбкой на лице. Такой он ее запомнил – и такой она останется в его памяти навсегда!

Она умерла в тридцать три, за день до своего тридцать четвертого дня рождения… Ему сейчас двадцать восемь…немногим меньшим, чем ей…

Он сидел у ее мраморных ног, а время птицей летело за зеленую гору, к морю! Уходить не хотелось, не смотря на припекающее солнце, лучи которого всегда любили бродить по его черным, упрямым волосам.

Он вскинул голову к небу и заметил легко парящего орла, который расставил широкие крылья и играл с потоком, высоко– высоко, гораздо выше, чем этот холм с его белым ангелом.

Уходить не хотелось…, он приезжал сюда раз в год, на ее день рождения с охапкой пушистых желто– фиолетовых ирисов. И сидел часами, не замечая времени. Здесь было высоко и тихо, почти никто не тревожил его, и он долго– долго разговаривал с ней – обо всем.

Здесь он снова превращался в ее маленького мальчика, любимого ею львенка и говорил– говорил– говорил. А потом молчал, также очень долго, вслушиваясь в пространство, иногда кивая головой. Постороннему могло показаться, что он слушает, как белый ангел ему что– то отвечает, а он улыбается в ответ такой ослепительно красивой улыбкой, будто слышит, что– то радостное и прекрасное.

В этот день он попрощался с ней, еще раз погладив по мраморной руке, а потом встал и, не оглядываясь больше, пошел по узкой тропе вниз.

У ворот кладбища стояло такси, водитель машины с шашечками и надписью Такси «Максим» согласился отвезти его в город.

Глава третья «Ялта– 2015 год»

Он сошел раньше, не доезжая до гостиницы, у центрального ялтинского рынка. Еще не доходя до основных павильонов, встретил ларьки, где торговали рулетами с маком, домашней земляникой в маленьких плетеных корзинках, козьим и коровьим молоком и солеными оливками.

Он купил молоко и рулет, надкусил его и сразу зажмурился от забытого чувства от вкусной и простой еды. Мак густым, черным, сладким слоем заполонил воздушную, белую сдобу, приятно похрустывая на зубах, а булочка таяла во рту, растворяясь в густых сливках свежего молока!

Он сел на лавку и сначала торопливо, а потом с наслаждением прикрывая глаза, жевал маково – сдобное лакомство, вкус которого отбрасывал на двадцать лет назад к беззаботности! К высокой черешне на бабушкином дворе, к не большому деревянному особняку, выйдя их которого и миновав крошечный проулок и два квартала Морской улицы, можно было попасть на центральную набережную! Там пахло морем, белыми акациями, а на лавках, прикрытых вьющимися цветами, сидели уставшие от прогулки туристы.

Бабушка пекла рулеты с маком, еще вкуснее того, что он ел сейчас. Она уносила их в ближайшее кафе на набережной, где ее стряпня мгновенно раскупалась. Люди покупали ароматные бабушкины рулет и кофе с молоком. Позже, появились кофейные машины, изготавливающие Латте, и Капучино, но бабушкиных рулетов на набережной уже было не достать…

Он прошел несколько зеленых кварталов от рынка и незаметно оказался около проулка, где раньше, маленьким мальчишкой гонял на велосипеде, и ловко взбирался на высоченную черешню, чтобы собирать ягоды.

Его встретил пустой двор, в вольере томилась белая Хаска с грустными голубыми глазами, которая уже сейчас маялась от жары, а хозяев ее не было дома. Он свистнул собаке, та подняла голову и опять опустила, он отломил ей кусочек, купленной на рынке домашний колбасы и протянул через прутья вольера. Хаска встала и осторожно забрала угощение.

Бабушкин дом покосился от времени, и вообще было не понятно, как он до сих пор еще сохранился! Ведь эта земля, в центре Ялты стоила баснословных денег теперь! Но особняк еще не снесли! Не успели…

Внутрь заходить не было смысла, с первого этажа раздавались нестройные голоса пьяной разборки, на втором же этаже было пусто. И если подняться по скрипучей, деревянной лестнице вверх, то можно было заглянуть в маленькие окна и увидеть…

Он подавил порыв бегом взобраться наверх – только посмотрел на старые доски резного балкона, на котором, когда– то бабушка развешивала белоснежное белье и звала его очень громко: «Захар! Чертенок! Где тебя носит? Обедать пора!»

Проходя мимо Хаски, он снова увидел ее лежащей на редкой траве вольера. Собака вильнула хвостом, навострила уши, и даже встала с места, чтобы проводить его взглядом, пока он не скрылся за углом.

Свежий, послеполуденный ветер обдал его прозрачной волной, и он улыбнулся – майская погода переменчива – то солнце жгло макушку, то ветер забирался теперь под свободную рубаху и прохладными объятиями обволакивал кожу.

Преодолев последние метры по Морской улице, до набережной, он собрался занести ногу дальше, но тут же встал как вкопанный! В нескольких шагах от него, в белом кружевном платье в пол, с ажурным зонтиком в руках гуляла девушка, на поводке подле нее прыгал белый пуховый шпиц.

В какой– то момент она встретилась с его глазами и широко улыбнулась, но не губами, а серо– голубыми глазами– безднами, а потом дрогнули вверх и уголки ее губ. Она поправила локон, выбившийся из аккуратного берета, и шагнула, казалось к нему, смотревшему на нее в упор и так не пришедшему в себя от увиденного перед собой чуда.

Он хотел сделать шаг вперед, но услышал резкую брань:

– Етиж вашу маму! Яша, сколько можно! Такой дубль испорчен! И все из– за тебя, паразит!

Он вздрогнул и обернулся. И всё мгновенно прояснилось! Оказывается, он стоял в центре съёмок и пялился на девушку, которую принял за видение из чеховских времен!

Но она была, слава Богу, живая, реальная и настоящая и уже звонко смеялась, да так заразительно, что невозможно было не рассмеяться в ответ. И он рассмеялся. И тут же, ему захотелось подхватить ее и покружить!

Яша, материализовался из– за кустов, зная, что тучный дядька на режиссерском кресле уже обезоружен смехом девушки.

– Сергей Прокопыч, все огородили! Даже патрульную машинку перед въездом на эту улицу поставили! Я не знаю…не знаю! Как он просочился сюда! – и Яша указал пальцем с дешевой золотой печаткой, на него.

А чеховская девушка тем временем подошла к нему и протянула затянутую в белой перчатке руку и представилась:

– Мирослава.

Он, не понимая почему, чуть согнулся, поймал ее кисть и вместо того, чтобы пожать, поцеловал ее в белую перчатку, над которой открывалась тонкая полоска нежной кожи запястья.

– Да что там такое!?– уже опять надувался режиссер, но потом остановил себя – А хотя! Яшка! Давай! Рысью к нему!

Яшка, наверное, читал мысли грузного режиссера и спустя мгновение, разрушил что– то хрупкое и волшебное, что стало складываться между ним и девушкой со шпицем.

– Так, Мирочка! Новые вводные! Нам очень нужен этот паренек, который замер около тебя, как соляной столб!

Мирослава снова рассмеялась:

– Яков Петрович, вы меня смешите!

Как быстро выяснилось, помощник режиссера Яша, стал тараторить скороговоркой, уже обращаясь к нему:

– В общем, так, сейчас в гримерку! Подберем костюм! Кое– что, конечно будет маловато, широк в плечах… но в целом…сюртук сядет идеально!

И не успел он сообразить, как команда костюмеров нарядила его в одежду чеховских времен, водрузила на голову черный цилиндр, дала трость и приклеила бакенбарды и небольшую бородку.

Прокопыч поморщился, оглядев его, но потом махнул рукой:

– Бездельники! Уволю этого пьяницу и любителя девочек! Какую съемку сорвал! Идеальная погода!

А тем временем Яков уже инструктировал его, какую первую фразу он должен произнести, глядя на Мирославу:

– «Вы давно изволили приехать в Ялту?»

В его памяти всплыла эта фраза из произведения Антона Павловича «Дама с собачкой». В школе, когда он читал этот рассказ, ему казалось скучным и манерным такое общение, мама тогда сказала ему, чтобы понимать классику – нужно немного вырасти. А он по– мальчишьи бушевал и тараторил: «Ну, зачем тогда сейчас сидеть над этой скукотой! Вот когда вырасту – тогда почитаю!».

Но мама стояла на своем, она приучила его размышлять над прочитанным романом, повестью или рассказом. И теперь, он стоял рядом с Мирославой, одетый в длинный сюртук, с тросточкой в руках и понимал, что именно так, хотел бы познакомиться с самой прекрасной девушкой на земле!

Они сделали несколько дублей, и каждый раз он начинал с чеховской фразы:

– «Вы давно изволили приехать в Ялту?»

А Мирослава отвечала ему, с меланхоличной грустинкой, глядя в его блестящие глаза:

– «Дней пять. Время идет быстро, а между тем здесь такая скукота!»

И он словами Гурова возражал:

– «Это только принято говорить, что здесь скучно…Обыватель живет у себя, где-нибудь в Белеве или Жиздре – и ему не скучно, а приедет сюда: «Ах, скучно! Ах, пыль!» Подумаешь, что он из Гренады приехал!»

И добавлял текст уже от режиссера Прокопыча:

– Давайте вместе отужинаем в ресторане «Летний сад»! Там прекрасно готовят!

Потом они смеялись, продолжая идти.

И ему было жаль, что это не фильм, и что он не актер, играющий Гурова, и что не будет съемок эпизода, где они вдвоем займутся любовью. Эта сцена быстро пронеслась у него перед глазами, пока они с Мирославой играли пятый дубль. И он бы хотел, чтобы снимали, шестой, и седьмой и дальше! Но режиссер, наконец, удовлетворено прокричал:

– Все! Снято! Яша выплатишь парню гонорар!

И обращаясь к нему пробубнил:

– Сыграл гораздо лучше этого бездельника! Ты случайно, не актер?

Он покачал головой, провожая глазами Мирославу, которая скрылась в вагончике гримерки:

– Актер по жизни, но не театра и кино.

Режиссер усмехнулся:

– Ну, давай! Если что, в рекламе есть желание сняться еще раз?

Захар ответил:

– Нет, думаю, телевидение обойдется без меня.

Глава четвертая «Вы не знаете где Вера?»

Захар не спешил уходить, он медлил, наблюдая, как помощник режиссера командовал рабочими, чтобы те аккуратно укладывали реквизит и оборудование. Тут и там слышался теперь уверенный голос Якова: «Осторожно! Не мешки с углем грузите, а обо– ру– дование!».

Он смешно воздевал руки к небу и закатывал глаза, вновь ощутив себя незаменимым и главным, опять превращаясь из Яшки в Якова Петровича, дирижирующего парадом: «Ничего доверить нельзя! И откуда такие косорукие люди берутся!»

Захар поглядывал на вагончик, где скрылась Мирослава. Долго ждать не пришлось – дверка хлопнула и оттуда выглянула Мирослава:

– Яков Петрович! Вы не знаете где Вера?

Помощник режиссера обернулся:

– Мирославочка! Детка! Вера собрала вещички, когда ты играла третий дубль с этим молодым человеком! – Яков Петрович указал пальцем на Захара, – Ей не терпелось поскорее удрать со съемочной площадки из– за очередного ухажера! Хотя она, конечно, соврала, что записалась лечить зуб!

Лицо Мирославы на мгновение изменилось, как будто на голубом, ясном небе промчалась тучка. Она всплеснула руками:

– Вера, блин! Она же вместо своей сумки – мою схватила! А там одежда, в которой я пришла и кошелек! И что теперь делать?

Помощник режиссера поправил редкую шевелюру, заботливо зачесанную на бок, и озарился неожиданной идеей:

– Мирославочка! Я думаю, что Вера не станет возражать, если ты дойдешь до дома в этом прекрасном платье и туфлях! И сказать по правде, тебе этот берет и кружево очень идет!

И обращаясь к Захару, который стоял рядом, Яков сказал:

– Встретил бы лет двадцать назад такую девушку – точно бы влюбился!

Захар, наконец, понял, что станет делать в следующий момент. Он быстро, в несколько шагов оказался около вагончика гримерки и подал руку Мирославе:

– Мадам, разрешите пригласить вас в ресторан «Летний сад»! По слухам, там очень недурственно кормят!

Мирослава спустившись со ступенек вагончика, придерживая юбку длинного платья, улыбнулась:

– А ты вошел в роль! – И продолжила с томным видом барышни, утомленной солнцем, – Господин Гуров, я принимаю ваше предложение.

И они дружно рассмеялись. А Яков Петрович, вздохнул вслед удаляющейся парочке:

– Где мои семнадцать лет?

– На большом Каретном! – гаркнул ему в ухо строчкой из песни Высоцкого, неожиданно, откуда появившийся Прокопьевич, – Что ждем? Давай в машину, еще куча дел!

Глава пятая «Закат»

В «Летний сад» они в тот вечер не попали, ресторан находился далеко, конечно, Захар мог бы взять такси, но они шли и болтали по залитым лучами солнца плиткам набережной, и разговор их был легким и веселым. Прохожие оборачивались им вслед, а Мирослава опомнившись, заметила:

– Захар! Ты ведь тоже не снял сюртук! И даже трость с собой взял!

Захар беззаботно ответил:

– Я бы выглядел как дурак, в джинсовых шортах и футболке рядом с такой барышней! Правда? – он обратился к даме средних лет в элегантной соломенной шляпке, шедшей им навстречу. Та улыбнулась краешком губ:

– Именно, только сюртук, трость и шляпа, господин Гуров!

Белый пуховый шпиц семенил рядом с ними на длинном поводке. Он постоянно оглядывался на Мирославу. И та взяла его на руки и, поцеловав в черную пуговичку носа, сказала: «Милаха Боцман! Твоя хозяйка точно гордилась бы тобой! Ты единственный, кто с первого дубля идеально сыграл роль шпица!»

Захар подал ей руку перед лестницей ресторана, идущей вверх:

– А разве собачка не твоя?

Мирослава погладила шпица по шелковой шерстке и вздохнула:

– К сожалению – нет. Боцман– сокровище моей подруги и по совместительству соседки, она уехала на три дня в Евпаторию, а я за ним присматриваю.

Боцман высунул розовый язык, и Мирослава выбрала место под навесом, где уже сгущалась тень. Они сели за столик с плетеными стульями и удобными подушками, с этого места открывался отличный вид. И Захар, как обычно залюбовался на картину безбрежной сини, и малиново- розового круга солнца, готового нырнуть в море.

Он любил приходить именно в этот ресторан, когда бывал в Ялте. Но сейчас его визит сюда был особенным. Девчонки– официантки переглянулись между собой, увидев их красивую, но странно одетую пару.

Хотя они ко многому привыкли, так как здесь часто снимали кино, но с Захаром и Мирославой не было съемочной группы и камер, поэтому официантка, что их обслуживала, не удержалась:

– Простите, нас снимает скрытая камера?

Мирослава, поедающая, помидорчик черри и соленый арбуз, едва не рассмеялась. А Захар ответил девушке:

– Сегодня у нас с женой годовщина свадьбы, мы решили одеться необычно, понимаете?

Официантка, замешкав, потопталась на месте, на ее лице можно было прочесть: «Ну, вы и выпендрились!». Но профессионализм взял верх, и она пробормотала: «Конечно! Очень необычно! Поздравляю! Как вам фирменное мясо от нашего шеф повара?»

Пока Мирослава давилась смехом, наблюдая всю картину, Захар заверил девушку, что все божественно, и он хочет заказать еще устриц и белое вино Muscadet.

Устрицы принесли во льду, на их створках налипли мелкие бисеринки влаги, Захар разлил по бокалам вино и поднял тост:

– За наш первый совместный ужин, дорогая! – он подмигнул Мирославе и продолжил, – Кажется, вечер, совсем не скучный?! Как считаешь?

Боцман завозился на коленках Мирославы и, получив засахаренную вишенку с пирожного, довольно заурчал.

Она сделала глоток и улыбнулась:

– Никогда бы не подумала, что войду в роль светской дамы и буду ужинать в шикарном платье в лучшем ресторане города. Здесь божественно вкусно готовят, но очень дорого! Хорошо, что мне заплатили гонорар за рекламу, иначе из светской леди я бы превратилась на глазах у всех в Золушку, у которой карета уже не карета – а тыква!

Захар поймал ее руку, когда она вытаскивала купюры из кружевного ридикюля – гонорар, что получила за съемку:

– Не надо. Я сам оплачу.

Мирослава замерла, чуть нахмурившись:

– Но…мы ведь почти не знакомы!

Захар сжал ее кисть чуть сильнее и посмотрел в глаза:

– Я был бы счастлив, завтракать, обедать и ужинать с такой девушкой, как ты.

Мирослава на мгновение растерялась. Спустив шпица на пол, сказала:

– Ну, вы и шутник, господин Гуров! Но…знаете, мне уже пора, совсем стемнело и…

Захар ответил:

– Я провожу тебя.

Он быстро рассчитался с официанткой, оставив щедрые чаевые. Мирослава на обратном пути больше молчала, ее шпиц гавкал на встречающихся по дороге кошек. А Захару нравилось идти с ней пешком под руку.

Шелковые перчатки она давно сняла, и он видел ее руку, обнаженную по локоть. И теперь он понимал, что чувствовали мужчины, видя лишь небольшую полоску кожи своей дамы.

И это было так необычно для него, лишь слегка касаться пальцами нежной кожи и балдеть от, будто бы запретного ощущения. Хотелось провести рукой выше, задержаться на внутреннем сгибе ее локтя, и коснуться губами запястья.

Когда они остановились около старой пятиэтажки увитой лианой Глицинии, Захар с сожалением выдохнул, услышав то, что и должен был услышать в конце прогулки:

– Ну, вот мы и пришли. Вечер был замечательным…

Захар развернул её к себе так быстро, что сам не смог сообразить, как это получилось, что он целует ее розовые губы, слизывая с них запах моря, лайма, и только что выпитого Muscadet.

Мирослава замерла и даже одно сладкое мгновение отвечала на его поцелуй, а потом напряглась и оттолкнула его:

– Захар! Ты, кажется, заигрался в Гурова. И мне действительно – пора!

Не прощаясь, она скрылась в старом подъезде, где как он точно знал, скрипели деревянные лестницы. А он так и стоял, угадывая, в каком окне сейчас зажжется свет.

Глава шестая «Спасибо»

На следующий день он прислал ей курьером букет красных тюльпанов, потом прислал желтые нарциссы, потом белые хризантемы. Три дня наблюдал, как курьеры выходили из подъезда с букетами и вертели головой, не зная, куда пристроить цветы, которые она возвращала.

Захар наблюдал из окна машины. И то, что он видел, нисколько его не расстраивало. Наоборот! Улыбка на его смуглом лице становилась все шире, и он входил во все больший азарт! С девочкой оказалось не всё так просто! И она была необыкновенной: нежная, гибкая как ребенок, а ее смех звучал так заразительно!

Он видел, как Мирослава каждый день выпархивает из подъезда под ручку с одним и тем же темноволосым, курчавым парнем, который пока она что– то увлеченно рассказывала, смотрел на нее восторженно, и особенно радовался, когда она беззаботно и звонко смеялась.

Захар сжал протертую оплетку руля, взятой в аренду машины, ему уже давно надоело маскироваться и разыгрывать из себя следопыта. Тем более, когда вспоминал вкус ее манких губ.

Вечером третьего дня своих наблюдений, он услышал в темноте стук ее каблучков – сегодня она была особенно ярко и провокационно одета – облегающие кожаные шортики и топ со стразами, наверняка возвращалась с дискотеки.

Парень, который сопровождал ее нетвердо стоял на ногах и разговаривал гораздо громче обычного, уговаривая Мирославу, чтобы она пригласила его на чай. Потом он икнул, и сказал, что если нет чая, то он и на кофе согласен.

Тогда Захар вышел из «Вольво», дверца машины отчетливо хлопнула в тишине, Мирослава оглянулась, и замерла. Она сбросила руку своего спутника с талии, тот неуверенно покачнулся и упал бы, если бы Захар не подхватил его на лету, и не сгрузил бы на лавку. После паренек счастливо засопел.

Захар не мог видеть наверняка, но ему показалось, что щеки Мирославы порозовели, она хотела уйти, но по ее взгляду, направленному на лавку, Захар понял, что она не может бросить своего кавалера посреди улицы, хотя ей этого очень хотелось!

Ему стало смешно и одновременно так захотелось сгрести девочку в объятья, что он сделал несколько быстрых шагов по направлению к ней, однако Мирослава отмерла и, поняв, что Захар не приведение, отступила к подъездной двери:

– Всё! С меня хватит! А ты! – она взглянула на него блестящими глазами, метавшими молнии – Перестань присылать букеты!

Захар остановился в шаге от нее:

– Почему? Тебе не нравятся ни тюльпаны, ни нарциссы, ни хризантемы? Я пришлю другие цветы.

Мирослава топнула каблучком по цементному крылечку:

– Мне не нужны никакие цветы! У меня есть парень!

Захар развернул голову к спящему на лавке пареньку:

– Видимо, это твой парень?

Мирослава вспыхнула еще больше:

– Видимо!

Она развернулась, чтобы скрыться в подъезде, но Захар перехватил ее руку и притянул к себе, наконец, ощутив тонкий запах ее кожи, который не заглушали, а подчеркивали легкие, цветочные духи с апельсиновой ноткой.

Он прошептал ей:

– Я отвезу твоего парня, куда скажешь. Ты ведь знаешь, где он живет?

Мирослава медленно кивнула, и опять он с наслаждением вдохнул ее запах, около самой мочки ушка, но через несколько мгновений заставил себя отпустить ее.

Они ехали молча по ночной веселящейся Ялте. Мирослава сидела на переднем сидении рядом с ним, а её кавалер развалился на заднем, и все также сладко спал.

Когда подъехали к его дому, Захар перевесил его на плечо, втащил в подъезд и поднимал пешком до четвертого этажа. Нес его легко, как пушинку, и Мирослава, идя позади Захара, краснела, однако отмечала про себя, какие сильные у Захара руки и плечи – широкие, мускулистые.

Она шла, и чтобы хоть как– то прийти в себя, считала ступеньки, которые казались бесконечными! Добравшись до четвертого Степкиного этажа, своего в доску знакомого друга и одноклассника, Мирослава неудачно развернулась и уткнулась в спину Захара. И ей тотчас захотелось сбежать отсюда!

Захар держал Степу одной рукой, прислонив к стене, а другой рукой он открывал дверь, найденными в кармане Степки ключами.

Степа икнул, когда его уложили на диван в пустой квартире, и Мирослава с облегчением выдохнула – всё теперь с неё точно хватит!

Она бегом спустилась по лестнице и нырнула в темноту улицы, не оборачиваясь, чтобы больше не встречаться лицом к лицу с Захаром и не видеть его уж очень довольной улыбки светившейся – нет, не на губах! Улыбка плясала в его глазах!

Она слышала его шаги, знала, что он идет следом, не выдержала и обернулась:

– Я должна сказать тебе спасибо, Захар! Но мне не хочется! И вообще! – Мирослава обхватила голые плечи и крепко сжала их, она всегда в детстве так делала, когда хотела, чтобы от нее отстали и не трогали!

Захар протянул ей руку, его глаза смотрели теперь серьезно и голос звучал серьезно и даже чуть отстраненно:

– Мирослава, я просто отвезу тебя домой. И всё.

Пока ехали обратно, он волей– неволей кидал на Мирославу взгляды, она же старалась на него не смотреть, уставилась в окно, и перебирала тонкий ремешок сумочки, лежащей у нее на коленях. Она теперь была совсем другая, и Захар понимал почему.

Он не пытался завести разговор, включил музыку, в салоне зазвучала его любимый трек Макса Коржа: «Выстоять, хоть одет не по погоде, Я сам решил, пусть тралики уже не ходят!».

К третьему куплету песни, Мирослава улыбалась краешком губ, а потом рассмеялась, обращаясь к нему:

– Уже второй раз я на твоих глазах попадаю в дурацкую ситуацию, и ты меня выручаешь. Скажи, ты случайно не помощник моего ангела?

Захар хотел обнять ее, провести по волосам, коснуться губами за мочкой ушка, где так восхитительно пахло ею… Но вместо этого…он мягко улыбнулся и произнес:

– Все может быть. Только с нами, помощниками, лучше быть чуточку дружелюбнее, иначе мы очень, очень страдаем!

Пока они стояли на светофоре на красный свет, Мирослава легко прикоснулась к его щеке губами и прошептала:

– Спасибо.

Глава седьмая «Ландыши»

На следующий день, проснувшись, Мирослава увидела букет белых ландышей в плетеной корзинке и сразу поняла от кого цветы.

Она улыбнулась, хотя было не понятно, как эта корзинка здесь оказалась, ведь у Захара не было ключей от ее квартиры. Но ей не показалось странным, что ландыши стоят на столике около ее кровати и балконная дверь отперта. Неужели она забыла ее закрыть, когда уходила вчера со Степкой на дискотеку?

Мирослава понюхала цветы – все– таки он угадал! С четвертого раза, но угадал, что она любит ландыши!

Она спрыгнула с кровати и, расчесывая на ходу длинные локоны, отправилась на кухню, чтобы сварить кофе. Она обожала пить кофе на балконе, в шесть утра, смотреть на безлюдный двор, и слушать заливистое пение дроздов.

Мирослава подставила лицо первым лучам солнца, зажмурилась, теплая волна удовольствия от каждого глотка кофе разливалась по телу, и ее подхватила еще одна волна: томно– тягучая и сладкая. И если три дня назад ей хотелось убить эти ощущения в зародыше, то теперь она отдавалась им.

А внизу, под ее балконом стоял он, и смотрел на удивительную девушку, в коротких трикотажных шортиках и таком же топе, которая то нюхала белые ландыши, то пила из маленькой чашки кофе, купаясь в лучах солнышка, как кошечка и что– то мурлыкала.

Мягкая, нежная, с чуть спутанными волосами после сна, Захар провел рукой по воздуху, будто гладил ее плечи…

Мирослава посмотрела со второго этажа вниз, и наконец, его заметила. От неожиданности подскочила на месте, но потом перегнулась через кружево перил и спросила:

– Гадаю, проснувшись, как корзинка с ландышами попала ко мне в спальню?

Захар пожал плечами и посмотрел невинными глазами кота Шрека:

– Я не волшебник – а только учусь, …– и, не давая Мирославе опомниться, он быстро подтянулся на ограждении балкона и вмиг оказался рядом с ней.

Мирослава и ахнуть не успела, как он обнял ее за плечи и провел по шее губами, оставляя влажный след за ушком, прошептал:

– Ты околдовала меня с первого взгляда, Мирра…

Она понимала, что так с почти незнакомым мужчиной нельзя, что так вообще не надо, что она себе обещала, глядя на свою мать, что не будет такой как она! Но чувствовала, что сдается, покрываясь мелкими мурашками, потому что ощущала жар от его твердого, мускулистого тела.

Из– под его расстегнутой рубахи виднелись завитки темных волос, и даже маленький коричнево– розовый сосок, по которому так хотелось провести подушечкой пальца и еще…Она с сожалением отстранилась:

– Кофе хочешь? Я варю самый лучший кофе на побережье!

И ему пришлось выпустить ее из объятий…последними выскользнули пальчики из его руки. И да, она сварила восхитительный кофе, в турке, в горячем песке, с добавлением корицы и тростникового сахара.

Она вернулась с маленькой, дымящейся чашкой на балкон уже одетая в милое домашнее платье с мелким узором, с зачесанным наверх хвостом, а на лице ее расцвела озорная улыбка. Захар зажмурился, потому что так хорошо ему не было давно, очень давно….

Глава восьмая «Ясмина!»

Мог ли он подумать, приехав в Ялту пятнадцатого мая, для свидания с мамой, что так надолго задержится здесь…?

Знакомство с Мирославой изменило всё! Ялта, когда– то столь любимая, а потом далекая и хранимая в сокровенном уголке его сердца, вдруг снова стала солнечной, веселой, наполненной счастьем Ялтой его детства!

Месяц, после их первого знакомства с Мирославой, на набережной, пролетел как один день. Они виделись не так часто, как Захару хотелось бы. Мирослава проходила в Ялте студенческую практику у известного в местных кругах модельера.

Она училась на дизайнера женской одежды в Москве, на третьем курсе, но в летние месяцы совмещала полезное с приятным – приезжала в родную Ялту из только– только распускавшейся первой зеленью столицы, в пышное великолепие цветущих акаций и синего моря.

Мирослава как– то продемонстрировала ему свою коллекцию одежды, это была ее курсовая работа. Он ее попросил. Хотел лишний раз побыть рядом с ней. Те несколько моделей, которые она показала, понравились ему.

А у неё так горели глаза, когда он искренне восхищался одним из ее платьев, что она спорхнула с подиума, обняла и расцеловала, потеревшись о его нос маленьким, чуть– чуть вздернутым носиком. А на щеках её заиграли любимые им крохотные ямочки.

Если бы кто– то сказал ему раньше, что он будет только целовать: носик, губки и ямочки, шею и ручки, не пытаясь быстро форсировать события, он бы точно покрутил у виска! Но сейчас, он сам наслаждался тем, что любуется, целует и обнимает ее, но не торопит, не настаивает на близости.

А после расставания с ней, он засыпал, представляя, как ласкает ее нежное тело, и как она прикрывает глаза и, приоткрывая губы, отвечает ему сладкими стонами.

Как– то они ужинали в пиццерии, много болтали и смеялись, а когда он взял ее руку и поцеловал каждый пальчик, разглаживая пальцем ладошку, Мирослава напряглась, и сказала, что у нее, в Москве …был парень.… И серьезные отношения с ним были! Но они недавно расстались. И…

Захар молчал, по– прежнему, поглаживая ее ладошку. Мирослава тоже замолчала. И тогда он закончил за нее:

– Мирослава, ты для меня совершенный, чистый цветочек. Ясмина – в переводе с татарского языка – цветок жасмина, и женское имя.

Мирослава шепотом произнесла:

– Ясмина…красиво…

– Это твое, второе имя – для меня, – улыбнулся Захар, – Белый, нежный цветок жасмина, солнечная девочка.

Глава девятая «Теперь полностью его!»

Захар зажмурил глаза, вспоминая, как первый раз назвал Мирославу Ясминой. Отец тоже, ласково называл маму – Назиля, ангел, сошедший с небес, хотя у неё было свое, русское имя – Светлана. А потом …

Захар резко сел на кровати и мотнул головой – не хотел он сегодня, особенно сегодня, снова вспоминать об этом!

Воспоминания об этих событиях, даже спустя столько лет, лишали его сил. А сейчас ему нужно быть бодрым, как никогда, сегодня он подпишет контракт с этой алкоголической семейкой, которая, наконец, выметется с первого этажа бабушкиного дома!

За этот месяц, что он провел с ними в переговорах о продаже доли, в бабушкином доме на первом этаже, он чуть их не прибил! Хотя, вначале казалось, что выселить этих маргинальных личностей, которые с утра до вечера только и делали, что орали друг на друга, а потом созывали такую же пьянь с округи, не составило бы труда.

Сначала он предложил им пару миллионов, и глаза у главы семейки блеснули от такой суммы. И они вроде как договорились. Но в их компании, оказался, спившийся ныне риэлтор, которому по пьяной лавке сообщили радостную новость.

Он и вправил мозги семейке, обитавшей на первом этаже, расписав, что старый дом, в шаге от центральной набережной Ялты стоит баснословных денег.

В чем– то риэлтор был прав, но таких денег стоил не дом, а земля. С большим трудом Захару удалось убедить маргиналов, продать ему долю, в этом разрушающемся строении за пять миллионов. Бывшему риэлтору, теперь отирающемуся по подворотням, с просьбой дать денег на хлебушек, что в переводе означало «на опохмел», Захар дал полмиллиона, чтобы тот убедил своих коллег, что теперь сделка очень даже шоколадная!

Захар надел льняные брюки и белую футболку, и посмотрел на часы– всё пора закончить затянувшееся общение с этой семейкой!

Но подходя к нотариальной конторе, он все же волновался, что те передумают, и под каким– нибудь предлогом не являться на подписание договора.

Однако, жадность взяла верх! Семейка присутствовала в полном сборе, умытая и побритая, и они почти походила на обычных людей. Но пока не поставили последнюю подпись на договоре купли– продажи, Захар был напряжен как струна, хотя виду не показывал.

Усмехнулся только замечанию юриста, сопровождавшего сделку, когда зарегистрировали договор, она приободрила продавцов: «Поздравляю! Не каждый день на счет пять миллионов падают!».

Семейка радостно и оживленно загалдела, а Захар уже выходил из душного помещения, скорей на волю, чтобы сделать несколько глотков свежего воздуха и ощутить, наконец, что бабушкин дом теперь полностью его!

Глава десятая «Дом у синего моря»

Он заплатил на миллион больше, чем хотел, но Захара это сейчас не волновало. Теперь он может восстановить старенький особняк, построенный еще в начале тридцатых годов прошлого века, его прадедом – Азаматом Адашевым для его прабабушки Марьям, на самом красивом месте, около самого синего моря.

Эту историю он слышал не раз от бабушки Адили. Его любимой бабушки… Захар зашел во двор, где теперь после выселения разгульной семейки стало непривычно тихо.

Он толкнул разбухшую от влаги и времени дверь. В нос ударил запах вонючего тряпья, дешевого алкоголя и прокуренных остатков сломанной мебели. Захар пнул засиженное задами кресло, оно скрипнуло и свалилось на пол. На стене висел вытертый ковер, с когда– то яркими синими птицами и розовыми цветами.

Бабушка ткала его вручную, и Захар с огромными от любопытства глазами, смотрел, как слой за слоем возникает чудо: синие птицы, розовые лилии и белые жасмины.

Бабушка Адиля, была мастерицей во всём! Однажды, ее показали по телевизору. Бабушка ужасно волновалась, когда приехавшая на съемку корреспондентка, задавала вопросы, кто бабушку научил так красиво ткать и сколько лет ее ремеслу.

А он стоял тихонько в уголке, за оператором и, раскрыв рот, слушал, рассказ бабушки, что это татарское искусство ковроделия, и что раньше наряду с выращивание овец, лошадей, женщины их семьи занимались изготовлением прекрасных шерстяных ковров.

Журналистка пела, что обязательно приобрела бы такой ковер домой и повесила бы на самое видное место!

Но этот яркий ковер оказался не на стене у журналистки, и не в музее! А внизу, почти что под задами алкоголиков всей округи! Из– за отца! Который продал этот дом по частям, двум покупателям, как только бабушка умерла.

Но дому все– таки повезло, его не спалили. На втором этаже заселилась семья учителя, и они долгих десять лет воевали с соседями– алкашами, пока Захару не исполнилось двадцать семь, пока он не заработал свои первые несколько миллионов рублей, и не выкупил у них верхний этаж. Раньше на втором этаже размещалась спальня бабушки и ее мастерская, и маленькая комнатка для гостей с верандой, увитой виноградником.

Чтобы выкупить и первый этаж, тогда у него денег не хватило. И вот, год спустя, он стоит один среди пустого дома! Захар закричал:

– Бабушка, я выкупил твой дом! Он опять твой! Бабушка!

Слезы, душившие его, как только вошел сюда, прорвались и он заплакал навзрыд, как в детстве, когда падал на грунтовую дорогу и ушибал коленку! А мама летела к нему, брала на руки, и приговаривала: «Львёнок, мой маленький».

Она осторожно гладила ушибленные места и водила кругами вокруг синяков подушечками пальцев: «У кошки заболи, у собачки заболи, а у Захарушки заживи!». И целовала в макушку. Тогда он успокаивался и улыбался, уткнувшись в ее мягкую грудь.

Теперь он стоял один, посреди разрухи, оставленной алкашами, уставившись на выцветший бабушкин ковер, и вытирая глаза кулаками, размазывал слезы по щекам. Его никто не видел, кроме солнца, пробравшегося в давно не мытые окна.

Захар поднялся наверх и открыл запертый второй этаж, там было тихо, светло и пыльно. Мебели не было совсем, скрипели под ногами деревянные половицы. Захар сел на пол, прикрыл глаза и услышал в голове голос бабушки Адили.

В тот день, они не заметили, что он вернулся с прогулки и стоит за дверью. А он притих, как самая мелкая серая мышь и ловил каждое их слово!

Бабушка Адиля и отец ругались. Он никогда не слышал, чтобы добрая, говорящая скороговоркой бабушка, ругалась!

– Как ты мог сотворить с ней такое! Ты? Мой сын? Как?

Голос отца был тихим, но почему-то звенел в его детских ушах:

– Я любил её больше жизни! Мама!

Бабушка топнула ногой:

– Как можно любить больше жизни и завести другую женщину! Скажи?!

Воздух вдруг стал плотным, он как будто погрузился под воду и слышал ссору отца и бабушки издалека, приглушенно. Но с каждым, словом становилось все больнее.

Отец сначала замолчал. Говорила опять бабушка:

– Света, – бабушка всхлипнула, – Приходила ко мне за несколько дней до своей смерти! Слышишь, Дамир?! Она мне всё рассказала! Всё! И не будь ты моим сыном, я бы убила тебя!

Отец заговорил, и его слова казались теперь Захару камнями, падающими в его душу:

– Мама, так бывает. Когда я был в командировке, в Москве, я познакомился с очень красивой женщиной. Думал это продлиться не долго, но я не смог с ней порвать ни сразу, как только с ней переспал, ни потом. Но по– настоящему я любил только Назилю! Только её, слышишь!? И теперь, когда она умерла, я тоже наполовину мёртв!

Отец не оправдывался, не говорил ни одного слова в свою защиту, когда бабушка кричала:

– У твоего прадеда было несколько жен, но тогда это было принято! Они знали друг о друге, и все было по взаимному согласию! И все они были татарки! Но ты женился на русской девочке! Обещал любить её и сломал! Уходи! Не могу тебя видеть!

Захар вжался в холодную стену, и выбежавший на улицу отец, не заметил его!

Захар спустился по лестнице, но не быстро, перескакивая через ступеньку, как всегда, а с силой передвигая ноги. Хорошо, что в этот момент бабушка не увидела его из окна. В тот день он до ночи просидел у моря, в своем тайном месте. Ему хотелось выть – но не получалось, он сжал зубы и раскачивался из стороны в сторону, пока не наступила ночь.

Только из– за бабушки он вернулся обратно. Дом, в час ночи непривычно светился. Когда вошел внутрь, почувствовал резкий запах валерьянки, увидел бабушку, накручивающую спираль телефона, и услышал наверняка, десятки раз произнесенную фразу:

– Захар не у Вас? Господи! Да где же он!?

Отец бледный сидел рядом, и перебирал списки телефонов. Захар старался на отца не смотреть. А в чувство его привела пощечина бабушки, ее крик, но он был этому даже рад! Потому что опять стал слышать ясно, вынырнул из пелены и, обняв бабушку за спину, наконец– то, смог разрыдаться!

Его плечи мелко трясло, отец попытался обнять, но он оттолкнул его руку и прижался к бабушке Адиле еще крепче. Он ощущал себя беспомощным маленьким котенком, тыкающимся в бабушкино плечо и жмурившим глаза, только бы не видеть отца!

Отец так и не сумел заставить его уехать с ним, в Москву, ни в это лето, ни в следующие несколько месяцев. Отец, так и не понял причину, почему некогда открытый и любящий сын замкнулся и почти не разговаривал с ним.

Захар прожил у бабушки до следующего лета, перешел в восьмой класс родной школы и отучился там еще год, рядом с друзьями и тренером по айкидо Павлом Евгеньевичем, который тогда стал для него больше, чем отец.

Потом отец продал их квартиру в Ялте, где Захар прожил в абсолютном счастье тринадцать лет, и насильно перевез его в чужую, холодную Москву.

Бабушка Адиля не хотела отпускать внука, но перед доводами своего сына, что в Москве у Захара будет самое лучшее образование, и что ему нужно поступать в девятый класс, а потом учиться в десятом и одиннадцатом, и что не нужно портить Захару жизнь своими предрассудками, бабушка отступила.

Когда Захар уехал из Ялты, ему как будто отрезали крылья. Он понимал, что теперь не сможет прийти на могилу мамы, чтобы поговорит с ней, когда ему становилось особенно тошно.

Перед отъездом на автовокзал, он в последний раз оглянулся на старый, деревянный особняк бабушки и сердце непривычно и по– взрослому сжалось.

Через год бабушки не стало… А потом из его жизни исчез и ее дом, и Ялта, и море.

Глава одиннадцатая «Москва»

После смерти бабушки, он возненавидел отца окончательно – тихой, всепоглощающей ненавистью. Но особенно он возненавидел мачеху, которая возникла на пороге их с отцом, новой московской квартиры.

Отец добавил деньги от продажи дома бабушки, и его новая семья переехала с окраины Москвы в зеленый, чистенький и тихий район с обширными прудами, от которого до Красной площади было сорок минут пешком.

Конечно, купленная жилплощадь была из старого фонда, но, когда строительная бригада закончила ремонт и внесли новую мебель, квартира стала выглядеть с «иголочки»!

Новая жена отца представилась Региной и попыталась изобразить на лице, что она очень рада видеть в своих пенатах старшего сына, бывшего любовника, а ныне законного мужа!

Захар не пожал протянутую ему, тонкую, бледную руку с золотыми часами на запястье. Он стал с порога пристально разглядывать мачеху, не понимая, что отец нашел в коротко стриженой, рыжей сучке, у которой лицо напоминало лисье – острый треугольный носик, обведенные черным карандашом хитрые глаза и большие губы.

Однако фигура у нее была миниатюрная, с некоторыми выдающимися формами, которые выпирали из топика и коротких шорт.

Отец, избегая неловкой, грубой паузы подтолкнул его вперед, и Захар все– таки произнес:

– Я не рад нашему знакомству, Регина.

Лисья мордочка мачехи на мгновение перекосилась. Захар внутренне торжествовал. Но все испортил отец, который окончательно впихнул его в квартиру:

– Ты как с взрослыми разговариваешь?

Захар не удостоил отца взглядом, но Регина успела взять себя в руки и пропела елейным голоском:

– Дорогой, ну что ты! Захару нужно привыкнуть к новой обстановке. И мы обязательно найдем общие темы.

Захар хмыкнул:

– Какие, например? – ему хотелось добавить, что она уже старовата, чтобы выпячивать свои формы, столь окровенено, но сдержался, решил, пока не время, а что делать дальше он придумает потом.

Он кинул рюкзак в угол прихожей и прошел на кухню, где в его честь рыжей был накрыт стол. Она заказала, вероятно, из ресторана суши, роллы, начикала салат из свежих овощей, а отец водрузил на стол бутылку белого, полусухого вина.

Когда Захар сел на табурет, входная дверь хлопнула, и в коридоре раздался тонкий мальчишеский голос:

– Мам, пап! Соуса корейского не было, я китайский купил!

Захар вздрогнул всем телом и застыл. Мам? Пап?

Он посмотрел на отца исподлобья, а тот, прислонившись к холодильнику, уставился в окно. Рыжая стерва спросила:

– Ты ему ничего не сказал про Рамильчика?

Но ничего говорить им обоим не пришлось, как только мальчишка вошел на кухню – Захар все понял. Пацан, лет десяти, удивительно напоминал ему себя самого – те же карие, восточные глаза, с чуть опущенными внешними уголками, вихри черных волос, немного капризная верхняя губа, чёрные брови и длинные черные ресницы.

Захар и вошедший в кухню мальчишка, уставились друг на друга, а потом младший из них восторженно заверещал:

– Захар! – и прыгнул к нему на коленки, обняв за шею.

Такого приема и вообще наличия малолетнего брата, Захар не мог вообразить! Но десятилетний мальчишка так искренне ему радовался, приговаривая:

– Папа про тебя так много рассказывал! Ты большой и сильный! Ты айкидо занимаешься! Наконец– то ты приехал!

Захар растерялся окончательно, а Рамиль спрыгнул с его колен и потянул за руку:

– Пойдем, я покажу твою комнату!

Отец пришел в себя, он улыбался, глядя на обоих сыновей одинаково, с любовью, и Захар на мгновение провалился в прошлое, когда считал отца чуть ли не богом и смотрел на него снизу вверх, внимая всем его словам и наставлениям! И как будто они снова стали семьей!

Но прозвучавший голос разрушил все:

– Ну что дети! Садитесь за стол!

Рыжая сучка приняла вид заботливой мамочки, и Захар резко приземлился в реальность. Нет никакой семьи! Есть только они. И отдельно он!

Так он и прожил в ненавистной для себя квартире три года. Регина со временем то ли устала делать вид, что она рада пасынку, то ли ей было пофиг, они ограничивались лишь двумя – тремя словами, когда сталкивались в квартире, на большее сближение никто не претендовал.

Отец сначала пытался поговорить с ним, что так нельзя поступать с его новой женой, что жизнь продолжается, но его слова отлетали от Захара как мелкие камешки от скалы.

И тогда отец решил, что у старшего сына просто переходный возраст, и что он делает для него все, что может, а именно, зарабатывает деньги на своей новой работе и задаривает дорогими подарками, пытаясь доказать самому себе, что он хороший отец.

И со временем, Захар понял, что отец видимо, считал, что сыну не от чего страдать, ведь его определили в платную школу, хотя рыжая сука была против этого. Он слышал, как мачеха говорила отцу, зачем Захару мол, изучать два языка – английский и китайский, что это пустая трата времени и денег, которые могли бы пойти на другие приоритеты.

Когда Захар случайно услышал их кухонный разговор о себе, он назло Регине стал заниматься так хорошо, что его тройки по языкам, философии и литературе превратились в абсолютные пятерки, и он сам стал искать практики в общении с иностранцами, которых в Москве было хоть отбавляй.

Он заполнил свой жизненный график так, чтобы у него не оставалось времени, чтобы находиться в ненавистной ему квартире. Продолжил ходить на айкидо, но теперь уже с новым тренером, и быстро вышел на уровень 2 кю, с синим поясом, продолжая усиленно тренироваться.

Захар сблизился с парнем из соседнего района, Тарасом, который писал рэп. Однажды Захар даже написал песню для их команды:

«Мы жители унылых дворов,

Мы не знаем, что с нами будет завтра,

Потому что вчера в нашей памяти.

В нашей памяти, в нашей памяти….

Сегодня – никогда не наступит,

Но есть миг – когда мы летим,

Когда мы летим…».

Глава двенадцатая «Рамиль»

Единственным живым человеком, в новой и стылой для него жизни оставался лишь Рамиль.

Захар, не смотря на первый порыв, сначала отодвигал младшего брата на задний план, но понял потом, что мальчишка одинок, хотя обладал ранимой и открытой душой. Регина не сильно утруждала себя «мамством», как, она это называла.

Готовить мачеха не любила и часто покупала в магазинах полуфабрикаты, или лапшу быстрого приготовления, называя это супом. Отец питался в ресторанах около своей работы и на любой неумелый, кулинарный шедевр рыжей суки отзывался мягко, однако ее стряпню почти не ел.

Захар помнил, как готовила мама, и какие комплименты дарил ей отец, и как он мчался со школы в предвкушении «вкусненького»!

А Регина из «вкусненького» могла сварить макароны и сосиски с кетчупом, чему Рамиль очень радовался.

Захару скоро надоели блюда мачехи и он, сам, часто делал для себя и младшего брата: азу, пресные лепешки, бешбармак, крошечные домашние пельмени, и эчпочмаки, вспоминая, как готовила мама и бабушка.

Однажды Захар попытался испечь бабушкины маковые рулеты. Они получались не такими пышными и вкусными, совсем не такими! Но младший брат восторгался его умениями и с удовольствием смёл их с молоком и чаем!

Однажды, примерно, чрез год, после того как Захар поселился у отца, Рамиль пришел домой не разговорчивый, как всегда, а замкнувшийся, с царапиной на щеке и несколькими синяками на теле.

Регина потрепала сына по голове, и, направляясь к выходу, сообщила:

– Мальчики, меня не буде до вечера! Так что разберитесь тут сами.

Это означало, что она отправилась по магазинам закупать очередные шмотки, пилить ногти или делать новую стрижку.

Рамиль шмыгнул мимо матери, но Захар, как только за Региной захлопнулась дверь, поймал его за руку:

– Чё скрываешься?

Рамиль опустил голову, пряча слезы, которые тут же размазал по щекам и, всхлипнув, признался:

– Я чмо и слабак.

Захар взял за подбородок брата и пристально посмотрел в такие же, как у него глаза:

– Запомни, Рамиль, ни твой прадед, ни дед, никогда не были слабаками! Ты потомок очень древнего рода крымских воинов, понял?

Рамиль поморгал длиннющими ресницами, впитывая в себя всё, что, потом говорил Захар. О том, что их прапрапрадед служили у Сахиб II Герая хана, а потом, когда Крым присоединили к Российской империи, во времена Екатерины Великой, мужчины их рода стали нести службу в Крымско – татарском войске, в составе Симферопольского конного полка.

А в мирное время они занимался разведением породистых лошадей и тренировкой соколов для царской охоты. Их птиц покупали за огромные деньги султаны, шахи и беи. И что их род, когда– то был очень– очень богатым и процветающим.

Рамиль открыл рот и без того огромные глаза округлились еще больше, и он выдохнул шепотом:

– Захар, научи меня драться, я тоже хочу быть таким, как мои предки! И как ты!

С того дня Рамиль стал заниматься в секции единоборств Айкидо, и постепенно делал свои маленькие успехи, упрямо и настойчиво двигаясь к поставленной цели. Во дворе и в школе его уже никто не трогал. Наоборот, к тринадцати годам, он вытянулся, и его тело стало сильным и гибким.

Но Рамиль, по– прежнему смотрел на старшего брата с восхищением! Когда Захар выиграл у противника схватку, и ему вручили Черный пояс по Айкидо!

Наутро, следующего дня, после того как Захар с парнями отметил это звание, зависнув в клубе, Рамиль подсунулся к нему под одеяло, и спросил ломающимся, подростковым голосом:

– Захар, слушай, ну…как это…

Захар поднял от подушки помятое от недолгого сна лицо и хотел тут же перевернуться на другой бок, но Рамиль, откашлявшись, продолжил скороговоркой, он так всегда говорил, когда волновался:

– Захар, скажи, в общем как с девушками общаться?

Захар, наконец, расслышав странный вопрос брата, привстал на локте, и почесал голову:

– В смысле, Рам?

– Ну, в общем, мне девочка одна понравилась. Но у меня никогда… ну ты понимаешь, …ну как это…не было секса!

Захар присел на кровати, ему хотелось, и рассмеяться, и одновременно взбодрить младшего. Такими разговорами он, конечно, никогда не занимался, да и сам узнал, что такое секс – в четырнадцать, когда жил в Ялте, без отца.

Он вспомнил, как однажды пошел на пляж и встретил там такую красивую женщину, что не мог не смотреть на ее выпуклые части тела. Она поймала его взгляд, и как– то незаметно они познакомились, за игрой в пляжный волейбол. На тот момент девушке было двадцать пять, и конечно для Захара она была очень– очень взрослой!

Но когда она в тоже вечер пригласила его к себе, он, не задумываясь, согласился, чувствуя, как целый день ее хочет и не может ничего с собой поделать.

Его первый секс – теперь он не мог не улыбаться, вспоминая свои неуклюжие попытки ласкать шикарное женское тело, закончился ничем, он очень быстро кончил, увидя все прелести в обнаженном виде. Но его новая знакомая ничуть не обиделась, не посмеялась а, подождав немного времени, сама стала руководить его руками и губами, и на третий раз у него все получилось!

Вопрос Рамиля вернул его в настоящее:

– Захар, расскажи, как это…

Захар посмотрел на брата – за три года тот сильно повзрослел, и еще больше стал напоминать его самого. Только два горящих и направленных на него глаза были бархатно– карими, у него же глаза меняли цвет как хамелеоны – то светло– янтарные, как мед, то темные, как карамельная смола, а когда он злился, становились почти черными.

– А ты уверен, что тебе именно сейчас это надо? – переспросил он Рамиля.

Тот нетерпеливо качнул головой:

– Хочешь, чтобы я опозорился перед ней?

Захар рассмеялся, спрыгивая с кровати:

– Какой же ты все– таки наивный, Рам!

Но Рамиль не отступал:

– Ну, так что?

Захар крикнул из душа:

– Вечером собирайся, мойся, брейся, отведем тебя к приличной шлюшке.

Он отвел младшего брата к своей поклоннице, которая время от времени написывала ему в Ватсап, многочисленные сексуальные фантазии.

Рамиль разволновался, увидев ее, но, когда через час, он выходил из ее квартиры, на его лице играла загадочная улыбка.

– Ну что, покоритель женских…пиз…сердец! – сказал, смеясь, Захар, встретив его в раздевалке спортклуба, – Все срослось?

Рамиль небрежно ответил брату:

– Делов – то!

Захар, видя гордое выражение лица Рамиля, рассмеялся еще сильнее:

– Мелкий Казанова, блин!

Глава тринадцатая «Мачеха»

Близился его выпускной. Отец в обычной своей манере перевел ему большую сумму на карту и сказал, чтобы он сам выбрал костюм, так как все равно не понимает в молодежной моде. На лице его сияла улыбка, которая стала для Захара за эти три года совсем чужой.

Отец уехал в очередную командировку, расширять бизнес своего большого босса в Казани.

Захар вертел в длинных смуглых пальцах платиновую карту банка, и ему хотелось закинуть ее в угол, в мусорное ведро! Он сжал пластик очень сильно, чуть не сломав. Да фиг! Скоро он сам начнет зарабатывать большие деньги! И как только ему исполниться восемнадцать, свалит отсюда! А пока…

Пока приходилось терпеть. Он достал из тайника фотографию и погладил снимок:

– Мам, обещаю тебе, что скоро я заработаю большие, очень большие деньги! И приеду к тебе, мам!

У него на глазах навернулись слезы. Три года он не был у нее! Отец оплатил дистанционный уход за захоронением номер 385 Адашевой Светланы Сергеевны. И Захар ненавидел отца за то, что он так и не собрался с духом, и не поехал к ней в Крым! И Захар теперь понимал почему. Отцу было стыдно смотреть в огромные синие глаза на фото жены, закрепленной на ажурном кружевном кресте.

Захар ненавидел это крест! И отца, без которого он сам, не мог полететь Ялту! Хотя Захар постепенно накопил деньги на самолет, и даже пытался купить билет, но ему не продали, потребовали согласия родителей.

Отец же всё откладывал и откладывал поездку, оправдываясь вечными командировками. Пятнадцатого мая, он поминал свою любимую жену. А Захар думал, глядя как отец глотает водку: «Чтобы он подавился! И как ему вообще живется, когда он знает, что стал причиной ее смерти!»

Но отец не догадывался, что сын знает, и о разговоре с бабушкой, и о том, что его мать перед смертью приходила к свекрови в слезах, узнав об измене горячо любимого мужа Дамира!

Отец ничего не знал. Думал, что у его сына, почти сформировавшегося молодого мужчины, очень непростой характер.

Захар поцеловал фото матери:

– Мам, я скоро приеду к тебе, мам!

Он быстро спрятал фото в тайник, услышав, как шуршит входная дверь. Рамиль уехал в спортивный лагерь на неделю, отец в Казань, значит, рыжеволосая сучка вернулась пораньше со своего девичника.

Захар хотел закрыть дверь своей спальни на ключ, но не успел. Регина без стука вошла и села на компьютерный стул, закинула ногу на ногу, наверное, представив себя героиней Шерон Стоун из «Основного инстинкта» – это был ее любимый фильм.

Регина улыбнулась по– лисьи и произнесла:

– Мне кажется, что кому– то требуется помощь в выборе прикида на выпускной?

Захар молча рассматривал мачеху – вроде не дура, обслуживает несколько мелких фирм по юридическим вопросам, получает приличный доход, который спускает в основном, как она любит выражаться на «заколки и помаду». А с отца требует, чтобы он зарабатывал все больше и больше! И тот будто околдованный этой сукой пашет «двадцать четыре на семь». Но Захару, отца жаль, не было. Просто стало интересно, чем его взяла эта коротко стриженная рыжая стерва– лиса.

Захар встал с кровати и, оперившись на подлокотники кресла, наклонился к мачехе:

– А с чего вдруг такая забота, Регина?

Та посмотрела снизу– вверх зелено– коричневыми глазами и облизнулась, от нее пахло дорогими духами и Мартини:

– У меня хороший вкус, и я разбираюсь в моде.

Захар перевел взгляд с ее лица на откровенное декольте, Регина была старше отца на четыре года, недавно ей исполнилось сорок два. Но особенно Захара бесило то, что Регина использовала молодежные жаргонные словечки, которые, ей казалось, еще больше молодят её, и окружающие думают, что ей максимум двадцать девять!

Он ответил мачехи:

– Регина Анатольевна, у меня есть молодые подружки, которые, если я свистну, выстроятся в очередь, чтобы помочь мне в примерочной!

И оттолкнул кресло. Колесики скрипнули и откатили мачеху в угол комнаты. Она попыталась соскочить со стула, но попытка не удалась, Регина, приземлилась на пол и заверещала:

– Ненавижу тебя, гаденыш! С первого твоего шага в этом дом ненавижу! Подкидыш! Жалкое отродье! И еще, знаешь?! Это я написала записочку для твоей мамочки и засунула в карман пиджака Дамира! Я!

Захар развернулся, и Регина очень пожалела о том, что сказала. Они были в квартире одни. Глаза у Захара стали совсем темными и бешенными. Он медленно и тихо, как крадущийся тигр, начал наступать на неё. Казалось еще чуть– чуть и кинется! Раздерет на части!

Глава четырнадцатая «Добро пожаловать во взрослую жизнь!»

Рыжую стерву, а вернее всего – самого Захара, спас звонок в дверь.

Захар остановился, вытолкнул мачеху за порог и с силой ударил кулаком в проём, пробив коробку дверного косяка. Та хрястнула и пошла трещиной!

А в коридоре уже слышался радостный голос Рамиля:

– Ма! Привет! А Захар дома?

Рамиль вернулся на два дня раньше, что– то в лагере с водопроводом случилось, и их отправили домой…

Захар в тот же вечер, несмотря на все протесты Рамиля, кинул в спортивную сумку вещи и ушел. Боялся, что, если останется – придавит рыжую гадину ночью.

Банковскую карту с деньгами, что перевел ему отец на покупку выпускного костюма, швырнул в урну и отряхнул руки, будто она была не пластиковой картой, а сдохшей мышью.

Шел, не задумываясь куда, не глядя ни на кого. Прохожие слились в сплошную цветную массу. А он только сканировал их, как объекты, чтобы не врезаться в кого– нибудь со всего маха!

Остановился только, когда забрался слишком далеко, в другой район. Посмотрел на часы и понял, что отшагал часа четыре без перерыва, несколько километров. Тело устало, ноги гудели, но он почувствовал себя лучше, наконец– то лучше! Когда ушел из ненавистного для него дома.

Захар полистал адресную книгу телефона «Nokia»– этот аппарат подарили ему, когда он выиграл одно из соревнований по Айкидо, организаторы мероприятия расстарались и выбрали тогда самую дорогую модель.

Только поэтому Захар не выкинул телефона, также как, избавился в ближайшем мусорном баке от вещей, купленных для него отцом. В мусорку полетели: кроссовки Nike, спортивный костюм той же марки, и куча других брендовых шмоток.

Так, в одних джинсовых шортах и футболке он и предстал на пороге своего друга Тараса.

Тот смотрел на него, сонно вылупив глаза:

– Ты чё брат? Четыре утра?

Но увидев, что с Захаром что– то происходит, и он не отвесил ему встречной шутки, Тарас впустил его в квартиру. И потащился на кухню. Вскоре загремела посуда, стукнула дверка холодильника, зашумел электрический чайник.

– Рассказывай, – коротко предложил Тарас.

– У тебя можно несколько дней побыть? Я из дома ушел.

Тарас после недолгого молчания произнес:

– Ну что, братан, добро пожаловать во взрослую жизнь!

Глава пятнадцатая «Взрослая жизнь»

У Тараса он прожил полгода. Друг был на семь лет старше его и давно отделился от родителей. Поэтому отлично понимал Захара, хотя лишний раз в душу не лез.

На выпускной Захар не явился, просто пришел в школу и забрал аттестат. По баллам, набранным на ЕГЭ, он поступил в МГУ на факультет журналистики, выбрав его наугад. Он никогда не думал, что поступит туда, где конкурс шесть человек на место, да еще за счет государства, без денег и знакомств.

А сделал он это, опять, назло рыжей стерве, которая, когда он не явился на выпускной вечер, заявила отцу: «Так и знала, что твой старший сын покатиться по кривой дорожке, хотя и выпендривался, все эти три года!»

А он взял и поступил! С отцом они теперь почти не встречались, хотя тот поначалу делал какие– то попытки, узнав, где теперь живет Захар. Проследив за Рамилем, он пришел с пачкой купюр. А когда Захар молча вернул ему деньги, отец предложил ему вернуться или снять квартиру, недалеко от университета.

Отец как обычно хотел от него откупиться, и Захар, выслушав щедрые предложения, произнес:

– Мне не нужны твои деньги. Ни копейки! Не волнуйся, с голоду как– нибудь не сдохну, в МГУ стипендию платят, да и друзья у меня настоящие есть.

Отец, наконец, поняв, что Захар не вернется, замолчал. Его широкие, обычно развернутые назад плечи – съежились. Уже в коридоре, перед самой дверью отец произнес:

– Сын, знай, я всегда рядом, и я тебя люблю.

Захару хотелось закричать ему вслед: «А я тебя ненавижу! Ненавижу!»

Когда за отцом захлопнулась дверь, Захар почувствовал, что теперь он больше не юноша, а мужчина. И теперь он сам за себя.

Потом события разворачивались очень быстро, Захар, познакомившись с сокурсниками, многие из них были детьми влиятельных и состоятельных родителей, сумел товарищеские отношения быстро обернуть в выгоду.

Уже на третьем курсе Захар заметил, какие расчетливым и местами жестким он стал, часто оценивал людей по возможной пользе, которые могут принести.

Единственным близким ему человеком оставался Тарас. И еще…брат Рамиль, ему недавно исполнилось шестнадцать, и Захар втайне от отца и рыжей стервы устроил для братика настоящий отпадный юбилей в одном из рок баров.

Родокам, так теперь Рамиль называл рыжую суку и отца, брат соврал, что у него соревнования в Твери. И отрывался всю ночь, подпевая хитам, и даже умудрился что– то изобразить на гитаре.

Захар быстро сориентировался, что он не станет супер-спортсменом и на чемпионат мира по Айкидо его вряд ли позовут, но зато он понял, что может отлично организовывать бизнес-процессы.

От одной девицы с соседнего потока, Захар узнал, что есть некая разорившаяся сеть спортивных клубов среднего уровня, и что теперь, их бывший арендатор срочно ищет новых партнеров.

Захар связался с тренером Павлом Евгеньевичем, тот переехал из Ялты в Москву не так давно, и Захар был несказанно рад его обществу и совместным тренировкам.

Захар нашел инвестора из числа новых институтских друзей, чтобы снять всю сеть, состоящую из трех спортивных залов, целиком.

И Павел Евгеньевич, вместе со своими уже именитыми учениками, которых Захар знал еще с детства, начали тренировать мальчишек. Стоимость тренировки у них была не большой, Павел Евгеньевич хотел передать свое искусство тем, у кого действительно горят глаза, и есть талант.

И глаза у мальчишек горели! Захар даже немного завидовал, что у них еще всё впереди.

Со временем Захар выкупил разросшуюся сеть их школы айкидо «Воин», сделав совладельцем школы своего тренера Павла Евгеньевича.

Параллельно этому Захар открыл школу ораторского и актерского мастерства, так как быстро сообразил, что многие люди стесняются говорить не только на большую аудиторию, но и вообще не умеют разговаривать.

На его курсы приходили тихие, робкие мальчики, из которых он за полгода делал уверенных в себе парней. Сарафанное радио работало на Захара, и его образовательная сеть тоже росла.

В общем, к пятому курсу он стал совершенно своим в Москве, снимал просторную квартиру, и купил себе приличную тачку, на которой выгуливал девочек.

У Захара случалось много страстных романов, но никто не цеплял за живое. Иногда ему казалось, что он стал порочной скотиной, такой же, как герой Оскара Уайльда – Дориан Грей.

Когда, он окончил Университет, отец с которым он встречался от силы раз в год, и то, если возникала особая необходимость, позвонил ему. Захар хотел проигнорировать его просьбу о встрече, но отец сильно настаивал, и это Захара зацепило.

Захар подъехал к месту встречи – и не поверил глазам! Увидев «Alfa Romeo»….о котором, не мог и мечтать, Захар вышел из своей тачки… и замер от восхищения! Отец протянул ему ключи от машины и произнес:

– Захар, с окончанием университета! Прими мой подарок.

Захар обошел машину, не удержался и погладил ее капот, так, как будто она была его девушкой. Но когда взял из рук улыбающегося отца ключи, они тут же обожгли его ладонь! И он вспомнил разговор отца и бабушки, и как он стоял за дверью и слышал: «Так бывает. Но я любил ее больше жизни!»

Захар кинул ключи в лицо отцу:

– Уматывай!

Отец стоял, разведя руки, видимо хотел обнять сына, но теперь ключи от дорого спорт– кара валялись у него под ногами…

– Захар! Но…почему?!

– А потому! Подари это авто своей рыжей стерве! Может быть, она разгонится на максимум и не справиться с управлением!

Захара трясло, но, чтобы не показывать отцу свою слабость, и что он, на мгновение, вновь стал маленьким, тринадцатилетним пацаном, Захар резко развернулся и зашагал к своей машине.

Глава шестнадцатая «Зачем приехал сюда?»

Позже Захар узнал от Рамиля, что отец вернул спорт кар в салон. И что после их встречи отец молчал несколько дней. И что рыжая сука, попыталась устроить разборку, но отец, кажется впервые в жизни, разорался на нее! А на следующий день он уехал, в очередную командировку.

Захар в тот две тысячи десятый год поехал к маме на могилку второй раз. В первый его приезд, пятнадцатого мая, на ее день рождения, несколько рабочих установили на высоком холме памятник – который Захар представлял в своем воображении долгих девять лет – мраморный изящный ангел, смотрящий в сторону моря.

И теперь тридцатого июня, в жаркий летний полдень, Захар шел с охапкой любимых маминых ирисов и волновался, что сейчас вновь увидеть мраморного ангела, так похожего на нее!

Он взошел на холм и остановился в пяти шагах от могилы матери…

Руки разжались, и цветы упали на землю. Около ее могилы сидел Он! И гладил руку, придерживающую складки платья! Хрипло, путано повторял: «Назиля, Назиля…прости меня…прости…мне так плохо без тебя, Назиля!»

– Что ты здесь делаешь?! – Захар не мог двинуться и одновременно чувствовал, как внутри него всё разрывается.

Отец вздрогнул, и повернул к нему лицо.

Видно было, что он сидел здесь давно, щеки его влажно блестели, пыль местами прилипла к невысохшим дорожкам слез, глаза его были такими пустыми, и весь он был таким жалким и сгорбившимся, что Захар разжал кулаки, и тихо произнес:

– Зачем приехал сюда?

Отец встал с колен и ответил:

– Мне плохо без нее, сын.

Захар больше не удерживал себя, всё, что копилось внутри долгие десять лет, со смерти матери, вырвалось наружу, как пламя:

– Да?! Так тебе и надо! Ты! Ты убил её! Я всё слышал! Ты предал ее с рыжей сукой! И она не вынесла этого! Ты подонок!

Захар стоял напротив отца на пыльной тропинке со сверкающими глазами, руки опять сжались в кулаки. Отец подошел очень близко к нему и прошелестел:

– Бей.

Захар натянулся как струна, замахнулся!

Но тут же опустил руку.

Внезапная слабость наполнила тело, все, что он носил в себе десять лет, вырвалось наружу. Легче стало лишь на мгновение, а потом опять… как тогда, в детстве, внутрь него будто заливалась вода, и он видел отца, как бы через толщу серой воды!

Плечи отца съежились, он уменьшился размером и из высокого и статного Дамира, вдруг сделался маленьким и пустым. Отец прошептал:

– Теперь я понял, почему ты меня ненавидишь, сын. Ты прав, своим поступком я убил её.

Захару не хотелось его слушать, но он слышал, внезапно ослабевший голос отца:

– Я любил мою Назилю, больше себя, больше всех на свете. Но знаешь, сын, в жизни иногда приходят соблазны, и я поддался. А потом, не смог уже оставить Регину – у меня родился еще один сын – твой брат Рамиль. Мне приходилось обманывать твою маму, и я думал, что это никогда не раскроется! Но я ошибался…, и я до сих пор не понимаю, как Назиля узнала….

Захар, будто пробираясь через толщу воды, открывал рот, и сам не верил, что он это говорит:

– Не понимаешь?! А очень просто! Рыжая стерва сама рассказала мне, как написала записку, адресованную маме, и положила в твой карман, а ты и не заметил! А мама, когда собирала твой костюм в химчистку, наткнулась на это послание. Ты помнишь? Как она лежала в дверном проеме? На полу? Помнишь? Ее сердце не выдержало твоего соблазна! Тварь! И вон отсюда! Я больше никогда не хочу тебя здесь видеть! Слышишь?! Никогда больше не приходи к ней!

– Может быть, когда– нибудь ты поймешь меня, – тихо произнес отец.

Но Захар не слушал его, он дышал широко открытым ртом, и чьи– то невидимые руки, сжимавшие горло, отпустили! Он не смотрел вслед высокой, сгорбленной фигуре отца, который шатко, качаясь из стороны в сторону, сделал несколько шагов. И… упал.

Глава семнадцатая «Надломилось»

Упал тихо, будто не был под два метра ростом, будто сжался совсем и пожух.

Захар оглянулся! И в мгновенье оказался около отца!

Потом все как на автомате: искусственное дыхание, бил по лицу наотмашь, чтобы пришел в себя! Таблеток у Захара не было, он никогда не болел.

Еле спустил отца к воротам кладбища. Скорая помощь приехала на удивление быстро, и весь следующий день Захар сидел около реанимационной палаты, на металлическом стуле, тупо уставившись в одну точку.

На следующий день прилетел Рамиль, рыжая стерва не приехала, она как раз отправилась с подругами в Египет.

Отец умер через три дня. И внутри Захара тоже что– то надломилось. Будто ненависть, которую он испытывал к отцу, давала ему жизнь, а теперь некому стало что– то доказывать и некого ненавидеть.

Камни в душе, что он носил долгие десять лет, стали тяжелее в два раза. И он осознал, что на этот раз, сам добил отца.

Отца похоронили на его родине, в Бахчисарае. Захар шел с пустыми глазами к выходу с кладбища, сжимая плечи Рамиля, который в первый раз в жизни увидел родственников, собравшихся на похороны Дамира: в том числе и дядю отца – Зухраба.

Поминали на третий день. Рыжей стерве пришлось оставить курортный отдых в Египте, приехать на похороны, и остаться на поминки. Хотя она держалась, как скорбящая вдова, Захар отлично понимал, что Регине очень хочется поскорее убраться в Москву. И она терпит всё их семейство только из– за Рамиля.

Брат же, все время плакал. Когда– то веселый и живой, он сник и затих. И, наверное, плохо различал новых родственников, которые подходили к нему, сжимали руку и произносили соболезнования, тетки отца гладили Рамиля по спине, как маленького, хотя он был намного выше их.

В голове Захара стучали молоточками слова Муллы, читающего Дуа: «Аллахумма– гфир ля– ху, ва– рхам– ху, ва ‘афи– хи, ва– ‘фу ‘ан– ху,…О Аллах, прости его, и помилуй его, и избавь его, и окажи ему милость, и окажи ему хороший приём, и сделай место его входа просторным, и омой его водой, снегом и градом, и очисть его от прегрешений подобно тому, как очистил Ты от грязи белую одежду….»

Глава восемнадцатая «Зухраб»

Захар посмотрел на Зухраба – дядю отца. Зухраб всегда был для него вторым любимым дедом. Его родной дедушка Азамат умер рано, когда Захар «под стол пешком ходил». Поэтому бабушка и переехала несколько лет спустя, в Ялту, в свой семейный особняк, доставшейся ей в наследство от матери.

Теперь у Захара остался только Зухраб. Все, кто когда– то его любил: мама, бабушка…а теперь и отец.… Все умерли. И в двадцать три года Захар, на этих многолюдных поминках по его отцу почувствовал себя абсолютно одиноким.

Зухраб подошел к нему и положил длинную, жилистую, загорелую от вечного солнца руку на плечо:

– Давно не виделись.

Захар кивнул, после похорон бабушки, он и правда, не был в Бахчисарае очень долго. Захар посмотрел на руку Зухраба – дед почти не менялся с возвратом, казалось, он всегда так выглядел – высокий, жилистый, поджарый, со смуглой кожей, которая приобрела постоянный коричневый оттенок, потому что дед месяцами жил в степи!

Его жесткие черные усы загибались вверх, а острые голубые глаза – он был единственным в их роду у кого были голубые глаза! Со временем не поблекли, как у многих стариков, а были ясными и смотрели, как будто в самую глубь того, с кем он разговаривал.

Несмотря на то, что Зухраб пас большой табун лошадей и отару овец, он посвящал много времени делу своей души. Так он называл питомник, где выращивал хищных птиц: соколов.

А еще дед Зухраб был приемным отцом его мамы. Мамы…Светы.

Захар остановился у деда Зухраба, один. После долгого, тяжелого дня – поминок отца, внутри него все смешалось, скрутилось в ком.

И только здесь, в маленькой спальне, где когда– то жила совсем еще юная мама… Захар выдохнул. В распахнутое окно светили тысячи звезд. Дед жил на окраине Бахчисарая, в трех километрах от города. И звезды здесь сияли из бесконечности.

Глава девятнадцатая «Звездопад»

Она, смеясь, остановилась у калитки:

– Дамир, поздно уже! Давай обсудим это завтра! Папа заругается!

Он чмокнул её за ушком:

– Не заругается! Дядя Зухраб – мой родной дядя! А это значит, ругаться не станет!

Дамир хотел поцеловать ее в губы, но она прикрыла их тонкими пальчиками и воскликнула:

– Дамир! Посмотри! Звездопад!!!!

Он не хотел смотреть на звезды – хотел видеть только ее широко раскрытые, голубые, как весеннее небо глаза!

– Светланка, Светочка, Светлячок, – он зацеловывал ей щеки и шею.

Она смеялась, но все также смотрела на небо.

– Ну, посмотри! Такое, наверное, раз в сто лет случается!

Он поднял голову и замер. Правда! С неба падала, ярко вспыхивая то одна, то вторая звезда!

И тогда он подумал, что лучшего времени не найти и сказал:

– Светлячок, будь моей женой!

Глава двадцатая «Самая красивая сказка»

И сейчас, столько лет спустя, Захар будто слышал разговор юной Светланки и Дамира, ему даже показалось, что он теперь третий лишний, потому что…Потому что…Он не понимал почему! Почему ему сейчас так плохо?! Почему он чувствует себя таким взрослым, а родители, будто намного моложе, юнее и чище его в сто крат!

Захар сел в распахнутый проем окна бабушкиного ялтинского особняка и опустил голову. Он вспоминал, как бабушка Адиля много раз рассказывала историю знакомства его родителей, когда он был маленьким, как будто это была самая красивая сказка с самым прекрасным концом!

Родной брат деда Азамата – Зухраб стал для матери Захара приемным отцом.

Бабушка Адиля поведала Захару историю его второй бабушки – Марии, которую Захар видел только на фотографии.

Мария приехала в Бахчисарай из Симферополя. Небольшую квартирку, которую ей пообещали на время, занял кто– то другой, перед самым ее приездом. И вот уже в Бахчисарае, Мария и ее дочка подросток Светлана стояли посреди улицы, с двумя чемоданами, и Мария не знала, куда двинуться дальше.

Денег, после того как она сбежала от мужа, который пил и еженедельно и методично избивал ее, почти не оставалось, разве что на ночь в какой– нибудь очень дешевой комнатке.

Хотя приближался вечер, солнце нещадно жгло голову, август выдался палящим и знойным. Мимо нее проходили, оглядываясь тетушки в длинных юбках и повязанных на голове цветных платках, смуглые мальчишки носились в догонялки и пинали мяч на пыльной улице.

А Мария с дочерью стояли, почти не двигаясь. На них надвигалась небольшая отара овечек с коричневой шёрсткой, среди которых путались несколько маленьких ягнят, увидев их, Светланка закричала:

– Мама, мам! Посмотри, какие они хорошенькие! Как игрушечные!

Мария устало кивнула, и пододвинула чемоданы на узкий тротуар, чтобы пропустить овечек и их хозяина.

Она наклонилась, чтобы достать воду из хозяйственной сумки с едой, как услышала мужской голос:

– Помощь нужна?

Подняла голову и встретилась взглядом с ослепительно голубыми глазами смуглого, высокого мужчины, который гнал овечью отару домой.

И прежде, чем она успела ответить, Светланка затараторила:

– Дяденька, нам ночевать негде! Мы сегодня только приехали, а нашу квартиру заняли!

Мария покраснела, хотела, что– то сказать дочери, но мужчина жестом остановил её:

– Ночевать будете у меня, а завтра что– то придумаем.

Мария шла вслед за странным, высоким человеком, у которого даже имени не решилась спросить. Зато Светланка сияла и что– то весело рассказывала незнакомцу, идя рядом с ним вприпрыжку, и даже взяла на руки ягненка и гладила его шелковистую шерстку!

Мария заметила, как на них оглядываются встречные прохожие, и поэтому еще ниже опустила голову. Ей хотелось отдернуть платье и прикрыть голые колени. Их с дочкой чемоданы странный человек погрузил на лошадь, и теперь, Марии нечем было занять руки.

Когда пришли в дом незнакомца, Мария решилась поднять голову и спросить:

– Сколько с нас, за ночь?

Мужчина молча снял чемоданы с крупа лошади, и только потом сказал:

– Я покажу тебе и дочке комнату, где переночуете. И баню, где можно помыться. Потом поужинаем в летней кухне – и там всё обсудим.

Не понятно, почему Мария с ним согласилась, хотя совсем не знала его, и чем ей придется платить тоже – не знала. Но выбора у нее не было. И незнакомец ничего плохого им пока не сделал.

Они пристроили вещи, помылись, переоделись в домашние халаты и вышли на ужин в летнюю кухню. Сначала никого там не встретили. На деревянном длинном столе стояли сковорода с мясом и картошкой, тонкие лепешки с зеленью, нарезанный крупными ломтями сыр и чайник.

Несколько ночных мотыльков жужжали под деревянным потолком, привлекаемые слабым светом лампы. Мария присела на лавку и провела по гладкой, чистой поверхности стола, не решаясь начать ужин.

Светлана тоже тихо уселась около матери и сказала:

– Мам, дядя Зухраб – очень хороший.

Так Мария и узнала, как зовут незнакомца. Дочка по пути его спросила, а она почти все время молчала, а ведь когда– то другой была – легкой и веселой, как Светланка!

Когда влюбилась не в того мужчину, хотя все говорили, что он бабник и алкоголик, не верила никому! И всё кувырком пошло! Всё! Чуть сама не погибла! А самое страшное, что Светланка видела, как родной отец избивает мать толстым ремнем за то, что она улыбнулась соседу. Потом дочь несколько дней ухаживала за ней, потому что она не могла встать с кровати.

Мария не выдержала, собрала вещи, Светланку и сбежала ни с чем из собственного дома! Бежала куда подальше, лишь бы не видеть его!

Мария вздрогнула, услышав, как кто– то откашлялся и вошел в кухню. Она услышала голос:

– У меня все по– простому, угощайтесь.

Зухраб хотел выйти, чтобы не смущать ее и дочь, но Мария торопливо сказала:

– Пожалуйста, ужинайте с нами!

И удивилась, как жалобно дрогнул её голос. Зухраб несколько секунд стоял на пороге кухни, колебался, но когда Светланка подошла и взяла его за большую, жилистую руку, и сказала:

– Дядя Зухраб, мне так нравиться, как ты рассказываешь про овечек и про лошадей! Посиди с нами!

Он опустился на деревянную лавку, покрытую вязаным ковриком. Мария увидела, необыкновенную, почти мальчишескую улыбку на его спокойном, чуть суровом лице, и залюбовалась им – улыбка преобразила нового знакомого до неузнаваемости!

Мария со Светланкой остались в доме Зухраба сначала на неделю, потом на вторую, а потом незаметно месяц прошел. Мария оживала в спокойном доме, и сама оживляла дом – наводила уют, готовила, ждала Зухраба каждый вечер на ужин. Научилась делать его любимые эчпочмаки, и элеши.

Светланка же взбиралась на руки Зухраба, когда он возвращался, и целовала в щеку, приговаривая:

– Зухраб, мы тебя весь день ждали! А посмотри, что мама сделала?

И Светланка показывала разбитые Марией клумбы, и только– только высаженные кусты роз.

Мария смущенно улыбалась, а Зухраб смотрел на нее и любовался: и ею, и цветниками, и Светланкой.

Вот так постепенно, они и стали семьей. Марии удалось развестись с мужем почти мирно, благодарю Зухрабу. Она очень боялась, что бывший муж убьет ее, узнав о том, что она подала документы на развод. Но Зухраб устроил все так, что Мария больше не увидела своего бывшего мужа. Знала только, что он умотал из Симферополя, куда– то на крайний север.

И всё у Марии и Зухраба стало хорошо.

Светланка начала называть Зухраба – папа. Он научил её скакать верхом, и Светланка в летние месяцы помогала отцу с его табуном лошадей и отарой овечек. Хотя, Зухраб поначалу сопротивлялся, говорил, что девочке лучше заниматься девичьими делами!

Светланка смешно морщила носик и взмахивала длиннющим белым хвостом волос, взлетая на круп любимой гнедой красавицы – Ласточки, и кричала отцу:

– Догоняй!

Мария не могла привыкнуть к таким догонялкам, и всегда опасливо прикладывала руку к груди, когда Светланка уж слишком пришпоривала лошадь.

Но ни Зухраб, ни она, ничего с дочкой поделать не могли. Она была настоящей амазонкой! И, к тихому ужасу Марии, стала принимать участие, когда ей исполнилось шестнадцать, в соколиной охоте!

К своим любимым птичкам – соколам, Светланка прикипела почти сразу же, как только они поселились у Зухраба, она кормила птенцов, и дрессировала своего любимчика – пушистого сокола– подростка – Барина.

Зухраб сшил Светланке специальную сокольничью перчатку, и птица, сидела на ее руке, перебирая коготками, иногда возмущалась и хлопала крыльями, кричала, когда что– то ей не нравилось. Но Светланка ласково, по– особенному разговаривала с Барином, и сокол сдался на милость своей хозяюшки, и стал, есть добычу – цыпленка, у неё на руке.

Светланка глядела в его карие, огромные глаза и припевала:

– Барин, соколик ты мой ненаглядный!

Зухраб дочь на охоту брать и не собирался, но Светланка умела уговаривать! И отец, в конце – концов, сдался, но с условием, что она поскачет на самой спокойной лошади! Светланка возмутилась, но это условие было нерушимым, и она согласилась!

На первой ее соколиной охоте, они и познакомились с Дамиром.

Глава двадцать первая «Дамир»

Когда Дамир увидел всадницу, скачущую по степи, вслед за соколом, он удивился – дядя Зухраб никогда не брал на соколиную охоту женщин. Он направил своего жеребца к скачущей амазонке, и по мере своего приближения к ней разглядел: длинные светлый хвост разметавшихся волос, стройные ноги в облегающих по щиколотку темных брюках, концы белой рубахи были затянуты в тугой узел на груди.

Амазонка скакала и кричала:

– Au vollee!

Когда девушка услышала, что позади нее скачет другой всадник, то оглянулась, и чуть свела темные брови, Дамир разглядел ее лицо: огромные голубые глаза, прямой точеный носик и недовольно поджатые губки.

Она крикнула, увидев его:

– Ты кто?!

Дамир нисколько не смутился, подъехав ближе, прокричал в ответ:

– Дамир! Племянник Зухраба!

Больше они не разговаривал, охотничий пес Леопольд загонял фазана, тот спрятался в кустах, но собака его вспугнула, и Барин спикировал с высоты, резко ударяя крыльями, пошел в атаку! Бил сверху, по касательной.

По звуку бубенчика, закрепленного на лапке Барина, Светланка и Дамир определили, где сокол приземлился с добычей!

Барин вцепился когтями в фазана, волоча его за собой! Они вместе подскакали к соколу, который уж потрошил добычу и дербанил перья!

Светланка легко соскочила с седла, и восторженно закричала, хлопая в ладошки:

– Барин! Соколёночек мой! Какой же ты молодец! Птица моя ненаглядная!

Дамир стоял рядом с ней и улыбался, глядя то на неё, то на сокола. Никогда он не видел прежде, такой картины: девочка– блондинка, сколько ей? Пятнадцать на вид? И такой же молоденький сокол, в азарте потрошащий свой первый, охотничий трофей!

Дамир почти сразу определили возраст сокола по окрасу, дядя Зухраб с малолетства учил его обращаться соколами, и он не раз принимал участие в древней царской забаве – соколиной охоте вместе с дядей.

Но в последние два три года Дамир в Бахчисарае не появлялся – засосала студенческая жизнь в Краснодаре. Слышал он, конечно, в пол уха от матери, что дядя Зухраб нашел новую, русскую жену, у которой есть дочь.

Дамир думал, что дочь совсем маленькая, а в реальной жизни оказалось, что она не малышка! Он вскоре узнал, что Светланке исполнилось шестнадцать, и она планировала через два года поступать в Крымский агротехнологический университет на факультет ветеринарной медицины.

Надо ли говорить, что это лето Дамир провел у Зухраба. Дядя, конечно, понимал, почему племянник у него задержался. И однажды он отвел его в сторонку, пока Светланка убежала в дом, чтобы принести в летнюю кухню вкусный мясной пирог, который сама испекла, Зухраб произнес:

– Дамир, ты ведь знаешь, что Светланка для меня, как родная дочь и я…

Дамир насупился и вспылил:

– Дядя Зухраб! Я бы никогда!..

Зухраб остановил его:

– Знаю я твое «никогда», сам молодым и горячим был. Но со Светланкой такие штуки не пройдут!

И тогда Дамир сказал:

– Дядя Зухраб, я никому не позволю обидеть Светлячка!

С наступлением осени, они виделись только по праздникам, и на каникулах Дамира, которые он теперь проводил только в Бахчисарае! Рядом со своим Светлячком.

А в следующее лето, в тот самый звездопад, когда он целовал ее самые сладкие губы на свете, Дамир произнес:

– Светлячок, будь моей женой!

Сердце Дамира в тот момент билось в тысячи раз сильнее, чем обычно! И он чувствовал себя подростком, а не парнем с четвертого курса института!

Его Светланка сначала несколько раз моргнула от удивления, ахнула, опять прикрыв ладошкой рот, как будто все слова растеряла. И эти мгновения, Дамир думал, продляться вечно, и если она скажет….

Но она произнесла:

– Да.

Дамир подумал, что ему показалось, и он переспросил, внезапно севшим голосом:

– Что да?

Тогда Светланка рассмеялась:

– Дамир, неужели ты забыл, что несколько секунд назад, просил выйти за тебя замуж?!

И тогда всё для Дамира слилось в сплошной звездный хоровод! Она согласилась! Согласилась! Он закружил своего Светлячка, и закричал:

– Люблю тебя! Люблю только тебя одну, Назиля!

Он впервые назвал ее Назиля…Ангел, сошедший для него с небес.

Когда бабушка заканчивала рассказ о его родителях, Захар прикрывал глаза и засыпал, представляя, как он сам скачет по степи на лошади, а на руке у него сидит Сокол– балабан.

Когда Захар подрос, отец и мама научил и его ездить верхом, и обращаться с соколами. Летом они часто приезжали к деду Зухрабу и гостили у него. А Захар и вовсе оставался у деда почти на целое лето, ухаживал за птицами и лошадьми. И у него тоже, появился любимчик: сокол– балабан Лучик.

Глава двадцать вторая «Прошлое останется в прошлом»

Захару не хотелось двигаться, он так и сидел в распахнутом проеме окна старинного бабушкиного особняка, в лучах заходящего солнца. Посмотрел на часы – кажется, он здесь часа три или четыре. Провалился в свою сказку, как маленький мальчик и не смог остановить время.

Но сегодня ему можно! Можно сидеть здесь, одному, в пустом доме, где наконец– то не слышны пьяные возгласы. В доме, где он помнил, как бабушка устраивала веселые застолья и приглашала соседей на их татарский осенний праздник Дервиза – посвященный благодарению земли за богатый урожай.

Столы ставились на первом этаже или на улице во дворе и накрывались всякими вкусностями, что пекли мама и бабушка. Праздник всегда начинался с молитвы. А потом продолжалось веселье! Собравшиеся гости в шутку состязались в умении петь частушки, читать собственные стихи и конечно танцевали!

Но сегодня он устроит здесь собственный праздник. Один! Будет отмечать возвращение бабушкиного дома обратно, в семью.

Захар вышел на улицу и через полчаса вернулся в дом с корзинкой фруктов, вином, сыром, пластиковыми тарелками. Он раскинул на пыльный пол одноразовую, ажурную скатерть, расставил четыре тарелки – бабушке, себе, маме и…отцу. Разложил на них фрукты, сыр, налил в четыре стаканчика вино и произнес:

– Я верну всё, что мы растеряли. Первым стал этот дом, бабушка, – обратился Захар в пустоту оконного проема.

Пыльная занавеска, обрамляющая окно, заколыхалась.

Захар улыбнулся и спросил:

– Ты здесь, бабушка Адиля?

И ему показалось, что она и правда пришла, и что не ветер колышет старую занавеску, а бабушка посетила свой старый особняк.

Захар достал телефон и сразу нашел фото матери, он поставил Айфон рядом со вторым стаканчиком:

– Мам, я хотел тебя сказать, что встретился с удивительной девушкой. И очень скоро я познакомлю тебя с ней. Она так прекрасна, мам!

Потом Захар взглянул на третий стакан, в котором виднелось красное вино, и долго– долго молчал, а потом слова полились рекой:

– Я тебя ненавидел отец! Ты сделал ей больно! Больно! Я рос в ненавистном доме! А потом ты умер… Отец! Но слышишь?! Я всё исправлю! И я…, я никогда не сделаю с моей любимой, что ты сделал с мамой! Слышишь?! Никогда!

Захар сжал свой пластиковый стаканчик, так, что несколько красных капель пролились на пыльный пол. Он пил вино большими глотками, потом налил второй стакан, третий. И только потом остановился. Всё! Прошлое – остается в прошлом. А он построит новую, прекрасную жизнь – сам!

Захар начал ходить по комнатам, пытаясь представить, что можно переделать и изменить. Он воображал то один план реконструкции дома, то второй, и, в конце – концов, запутался!

Но все равно радовался и ликовал! Денег было достаточно, чтобы начать восстановления старого особняка, и он обязательно завтра пригласит хорошего архитектора, будущие планы уже завертелись в его голове, как вдруг раздался звонок!

Захар посмотрел на непривычно молчавший несколько часов телефон. На экране высветилось имя: «Мирослава».

Он быстро взял трубку и услышал ее мелодично льющийся голос:

– Захар! Ты знаешь, я решила, что не смогу без тебя! Мне хочется, чтобы ты был! Я ужасно волнуюсь, и мне…мне тебя не хватает! Ты сможешь приехать на Руданковского 8, в центр культуры? Сейчас?

Глава двадцать третья «Модный показ»

Мирослава выглядывала несколько раз из– за кулис. До начала ее первого показа «Солнцепёк 2015» оставалось всего ничего! А Захара всё еще не было среди зрителей!

Мирослава сжала в руках тонкий ремешок платья, который искала повсюду, и не могла найти! А её лучшая, приглашенная через группу ВК, модель Маринка, бестолково взбивала навитые крупными локонами кудри и погрызла бы от волнения наращенные ногти, если бы они не были длинными, как у орла.

Остальные девушки– модели, с которыми Мирослава репетировала показ своей коллекции, выглядели не лучше Маринки. Кто– то испуганно выглянул за занавес и ойкнул:

– Мля…, там столько народу собралось!

Девчонки– близнецы, одетые – одна в белом шифоновом платье, похожем на цветок махрового пиона, другая в таком же – но черного цвета, взялись крепко за руки и, прикрыв глаза, что– то шептали про себя.

Маринка, глядя на них, захихикала:

– Заговор на успех читают, у девчонок с этой эзотерикой совсем крыша поехала!

Маринка протянула:

– Мирра, ну, где же пояс? – а потом, заметив ремешок в руках Мирославы, вскрикнула, – Мирка! Ты издеваешься!? Держись пояс в руках битые двадцать минут! Мы с тобой все углы за занавесом подмели, пока его искали!

Мирослава взглянула на тонкий лайковый ремешок лазоревого цвета и наконец, пришла в себя. Она даже хлестнула в воздухе этим пояском и притопнула ногой: «Ну что она за дура! В конце – концов, сама отговаривала Захара не иди на ее первый авторский показ!»

Боялась, что созданная ею коллекция ему не понравится, хотя он видел некоторые платья, пока она над ними работала, но все же…Это модное дефиле будто оголяло ее, показывало, что она чувствует, и созданные после встречи с ним платья, будто рассказывали ему о ней всё! А она упорно не хотела полностью открываться! Упрямствовала! Как будто оставались еще пути назад, к отступлению!

Но за час до начала модного показа, она сама не понимая почему, набрала его номер и сказала, что не сможет без него, что ужасно волнуется, и что ей Его не хватает! И попросила, чтобы он приехал!

Мирослава еще раз выглянула из– за занавеса, в зале собралось много народа, но это потому, что Митя Ларин – молодой, но уже любимый и известный в Ялте модельер, глава собственной торговой марки «Ми Ла», продемонстрирует сегодня свою модную коллекцию.

А ее работу «Солнцепек 2015», покажут набранные ею модели в качестве разогрева публики. Но всё равно! Это был так необычно, что из всех практиканток, которые стажировались у Мити, он выбрал именно её!

Маринка сказала Мирославе, что другие Митины практикантки завидуют ей. Маринка случайно услышала от Митиных моделей, которым стилисты уже стали вить гнезда из волос, версию, будто Мирослава спит с Митей. Так как он взял, никому не известную студентку– выскочку из Москвы, которая только этим летом к нему устроилась в подмастерья, на собственный ежегодный показ, да не с одним– двумя платьями, а целой коллекцией!

И тогда Мирослава вспомнила, как ей отказывали в сотрудничестве некоторые из этих полупрофессиональных манекенщиц, услугами которых Митя и предложил ей воспользоваться.

Мирославе, тогда пришлось шерстить интернет! И приглашать девчонок с улицы! И она смогла за неделю научить их правильно двигаться по подиуму! А сестры близнецы: Света и Карина оказались еще и начинающими парикмахерами и визажистами! И ей втройне повезло!

Ни о чём из происходящего в модном доме, Мирослава не говорила Захару. Видела, что в последнюю неделю, он ходил не такой, как всегда, редко улыбался, а вчера всего на час забежал к ней домой, подарил огромный букет роз и сказал, что не удержался, не смог пройти мимо такой красоты, потому что вспомнил свою Ясмину…

Мирослава улыбнулась…ей было не привычно это татарское имя, которым называл её Захар. Ясмина.… Мирославе нравилось, как Захар шептал на ушко это имя, целуя ее в шею, а потом в щеки, глаза, губы…

Мирослава откинула голову, как будто его губы прикоснулись к шее, и провела рукой, на секунду прикрывая глаза.

Но тут же их распахнула, потому что раздались первые аккорды песни «Это всё она!» Сергея Лазарева, и ее девчонки стали выходить из– за раскрывающегося занавеса, походкой от бедра, как и репетировали!

Высокие каблуки делали их стройные силуэты еще тоньше. Мирослава замерла, она почти не дышала, пока не услышала первые хлопки, а потом и аплодисменты! Публике особенно понравились платья, в которых дефилировали близнецы Карина и Света.

И когда Мирослава последняя вышла на сцену в коктейльном платье на тонких бретельках, которое как живое струилось по ее телу и походило на жидкое серебро, только тогда она смогла взглянуть в зал!

Люди сливались в одну яркую полосу, но она увидела Его! Захар сидел на первом ряду! Не понятно, как он сумел найти здесь место! Но он сидел в центре первого ряда!

А потом встал, и хлопал, не отрывая взгляда от нее! И не успела Мирослава опомниться, как Захар поднялся на подиум и закружил её, сжимая в крепких объятьях!

Зал зааплодировал еще сильнее, думая, что это элемент режиссуры, и девушку в бело– серебристом платье похищает со сцены очень красивый брюнет.

Глава двадцать четвертая «Мирослава»

А всего за месяц до показа Мирослава твердила себе, что ничего серьезного из их знакомства не выйдет! Потому что…Потому что, она слишком хорошо знает такой тип мужчин!

Ее маменька была слишком любвеобильной особой, и каждые два года знакомила дочку с новыми отчимами. В первом классе у Мирославы отчимом был дядя Коля, в третьем – дядя Паша, в шестом – дядя Саша.

И все эти новые мужья матери делали вид, что ужасно рады, что у их возлюбленной Галочки – матери Мирославы, есть доча! Ангелочек с ямочками на щеках.

Но старания новых «пап» длились не долго, поначалу все эти дядя Паши– Саши кормили Мирославу пирожными и сладостями, даже в кино с мамой водили, а потом уделяли ей внимания меньше, чем кошке Мурке, жившей в их квартирке.

Ее мать работала в кафе баристой и знакомилась со всеми поклонниками поутру, когда те заскакивали выпить кофе и очаровывались улыбкой Галочки. И Галочка естественно влюблялась в очередного, как она предполагала миллионера, так как видела в окно, на какой машине он подруливал к их заведению.

Но вскоре мама убеждалась, что хорошая машина и дорогой костюм могу браться напрокат. И ей попадался очередной альфонс, в которого Галочка, впрочем, к этому моменту влюблялась по уши, и тратила накопленные чаевые и деньги, оставшиеся на депозите в банке, от продажи бабушкиной квартиры.

Спустя время, Галочка разочаровывалась после того, как очередной ухажер, потусив с ней некоторое время, исчезал в туман.

Мирослава взрослела, и уже понимал, куда исчезали ухажеры матери. Наверняка, отчимы находили более состоятельную дурочку.

А ее мама, проплакав месяц в подушку, опять шла салон, а на деле обычную парикмахерскую к своей подружке Алле, «на марафон красоты». Который заключался в подборе новой стрижки, цвета волос, массажа и нового укольчика в область глаз, бровей или губ.

Мирослава вздыхала после того, как мама возвращалась с такого марафона и почти по– дружески крутила у виска:

– Мам, ну что, опять такое совершенство очередному альфонсу подаришь? Вместе с остатками бабушкиного наследства?

Мама фыркала и махала на неё рукой:

– Думаешь, самая умная? Вот посмотрю на тебя, когда повзрослеешь и влюбишься!

Мирослава фыркала в ответ:

– Ну, уж точно не в такого альфонса, как из журналов мод! И как ты умудряешься их находить? В своем кафе?

Мама Галя, поправив волоски на идеальной стрижке, и обведя розовой помадой, припухшие от недавнего укола губы, говорила:

– Я теперь работаю в очень дорогой сети кофеен, чтоб ты понимала!

Мирослава смеялась:

– Мамочка, альфонсы и туда косяками ходят! А у тебя на них нюх! Или специальная антенна на голове – чтобы их улавливать!

До девятого класса Мирослава наблюдала дальнейшие взлеты и падения мамы Гали. И делала вывод – что никогда не поведется на слишком яркого, красивого мужчину, а особенно на высоких брюнетов с темно– карими или черными глазами, которых так обожала маман!

Но в конце десятого класса, мама Галя преподнесла ей сюрприз – в их кофейню зашел представительный мужчина. Бариста Галина, одарила его лишь приятной, но дежурной улыбкой. Мужчина оказался не в ее вкусе.

Но по какой– то непонятной причине, этот клиент мамы Гали, стал наведываться в ее кофейню каждый день, начал ухаживать за ней, дарить подарки, отвозить домой на своем Мерседесе …

И как– то Мирослава, придя со школы, домой, увидела записку: «Милая, меня не будет несколько дней, не скучай!»

Мирослава не удивилась, сколько таких записок она прочитала от мамы за всю жизнь – не счесть! Она привыкла жить самостоятельно, и сама справлялась с домашними делами.

И что греха таить, в отсутствии мамы Гали, у нее на квартире иногда собирались одноклассники, чтобы потусить, и устроить очередную «вписку».

И на этот раз, вернувшись, мама Галя застала заснувших под утро подростков, но она лишь тихо возмутилась, что чемодан с наклейкой «Аэрофлот» поставить некуда из– за разбросанных шмоток.

Когда одноклассники рассосались по домам, мама Галя, закурила тонкую сигаретку и сказала ей:

– Мирослава, я выхожу замуж.

Мирослава все еще сонно ковыряясь в яичнице, потерла глаза:

– Понятно…Когда будешь знакомить меня с очередным дядей…? Как его на сей раз зовут?

Мама Галя смахнула крошку со стола и пропела:

– Его зовут Лев. И я думаю, когда ты узнаешь, кто он, твой сарказм испарится!

Мирославе захотелось рассмеяться и одновременно обнять маму. Хотя она и была ветреной, доверчивой и бестолковой в отношении мужчин, Мирослава её очень любила.

И помнила, свою маму еще совсем другой. До развода с отцом, мама была наивна, молода и старалась быть идеальной хозяйкой. Она работала костюмером в театре. Именно тогда, мама Галя привила Мирославе любовь к шитью, к красивым платьям, научила стильно одеваться. И Мирослава уже с того времени стала шить модную одежду своим куколкам «Барби». Эти наряды приводили в восторг подружек! И они стали заказывать Мирославе костюмчики и для своих куколок!

Мирослава обняла маму и чмокнула в щеку:

– Мам, я хочу, чтобы тебе, наконец, повезло! Ты такая красивая!

Мама Галя стразу растаяла, и Мирослава села к ней на колени, как маленькая, а мама Галя гладила ее длинные, светлые волосы и говорила:

– Мирочка, дядя Лев очень добрый и хороший человек. И знаешь, впервые в жизни мой мужчина – не высокий, не брюнет, и не с карими глазами!

Мирослава от удивления даже чуть подпрыгнула на коленях матери:

– Как? Я не верю своим ушам!

Мама Галя достала телефон, открыла фото из недавней поездки, и Мирослава разглядела таинственного «мистера Х». Мужчина средних лет, с хорошей, спортивной фигурой, серыми глазами, с коротко стрижеными волосами и седой бородой, обнимал ее мать очень бережно и нежно. Они стояли на берегу океана, а позади них, разбивались огромные волны.

Мирослава произнесла:

– Мам, наверное, он очень хороший дядька.

Мать кивнула:

– Очень хороший, и он предложил мне переехать в Москву.

Мирослава перебирала спутавшиеся пряди, пытаясь их расчесать пальцами, они обе молчали, и Мирослава понимала, что вот, теперь ее жизнь точно меняется и «не понарошку», как обычно, а совсем меняется.

Она прервала молчание первой:

– Мам, мне осталось учиться в одиннадцатом классе год, с тобой в Москву я не поеду. Ты знаешь, что я у тебя очень самостоятельная девочка и справлюсь здесь сама.

Мама Галя, недолго помолчав, вздохнула:

– Другого ответа не ожидала. Ну а что, после окончания школы собираешься делать?

Мирослава соскочила с колен матери, как котенок, и без сомнений, произнесла:

– Я всё решила! Поступлю на художника– модельера! И если хватит баллов ЕГ, то хочу учиться в Школе дизайна в Москве!

Так, оно и произошло, балов ЕГ хватило, Мирослава прошла специальный творческий конкурс в университет по направлению Art & Design и отучилась там уже два года.

Их ялтинскую квартиру мама не продала, оставила для нее. Муж мамы Гали оказался действительно любящим и надежным человеком. И Мирослава впервые в жизни перестала волноваться за маму.

Они часто встречались в Москве, и мама предлагала ей переехать в их с мужем загородный дом. Но Мирослава отказывалась, она с ранних лет была очень самостоятельной.

В свои двадцать Мирослава считала себя совсем взрослой. На втором курсе университета она познакомилась с парнем – веселым и симпатичным, и конечно, полной противоположностью типажам её отчимов. Толик – был не высоким шатеном, с зелено– голубыми глазами. Перспективный мальчик из хорошей семьи. Мирослава познакомила его с мамой Галей.

И всё, казалось, шло хорошо. Мирослава очень понравилась родителям Толика. Родители с обеих сторон ждали, когда они объявят о женитьбе. И Мирослава знала, что Толик этого очень хотел!

Но в какой– то момент, Мирослава поняла, что если выйдет за Толика, то совершит ошибку! И на удивление всем, Мирослава порвала с ним. Толик не верил, ходил за ней еще месяца два, а потом, его родители, видя, что сын не успокаивается, отослали его на стажировку в один из престижных университетов Европы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.