Маргарита Полищук (Lastik), Ирина Широканова
Путешествие к ядру Земли

В августе слишком рано темнеет.

Как только догорит последний луч заката – неверный и мгновенно остывающий, как свежевыкованное золото, брошенное в ледяную воду, – подкрадывается холод, залезает пальцами под одежду, пытаясь тут же обглодать краешек теплящегося на небосклоне месяца – и маленького, плюющегося искрами костерка. Показывает, кто здесь хозяин.

– На, Шкет, куртку держи! – хмурый ворчливый мужчина перебросил одёжу молодому совсем парнишке, сидящему возле огня и зыркнувшему на него почти испуганно. – Бери, бери. Замёрзнешь… Ночи уже холодные.

Названный Шкетом и не собирался протестовать. Взял, сунув рукава в большую – не по размеру – охотничью куртку, закутался. Притих, глядя, как вылетают из костерка редкие искры, роятся, исчезая в быстро сгущающейся, точно карамель, темноте, – но успевают выхватить лица: девятеро мужчин, собравшихся в круг на потемневших от времени, сырости да солнца поваленных брёвнах вокруг горящего сердца в центре круга – спасения от прохлады.

– Убери в дом своих перепелов, Щука! – обратился один из сидевших в круге к приятелю, который только что бросил мальчишке куртку, кивая на связанные тушки на настенном крюке дома – небольшого, сложенного из толстых сосновых брёвен. Временное убежище охотника в сезон. – Убери – собаки изведутся… Да и ночью мало ли что налетит… Вон, Рыжий! – он мотнул ногой на близко подобравшегося к огню спаниеля, в неровных оранжевых бликах только заблестели собачий нос и большие, умные влажные глаза – надеющиеся на подачку. – Нет тут твоего…

– Завидуй тихо! – Щука посмеялся, обернувшись. Но птичьи тушки снял.

– Молчи-молчи! Завтра больше повезёт. Может, на рябчика попадём. А может, и на лису… Знаешь, какой коврик будет? Шкура рыжая… Красота.

– Стопарь, размечтался ты, ё-моё! Рябчиков тут не видали лет десять как… А то лису он захотел…

– Так не вредно ж! – говорящий не собирался унывать. – И захвати чего горячительного из дома, а?.. Что-то ночка не по сезону холодком кусается…

– Уже несу, – из недр избы донёсся приглушенный голос и звуки возни, наполовину съеденные шумом ветра в тёмных вершинах и треском веток, наполовину – как показалось юному Шкету, впервые попавшему на сезонную охоту, – самой темнотой. Жадной, густой. Лесной.

– Давай-давай! О! Вот это другое дело! – Стопарь, в котором так и кипела неугомонная жажда деятельности, не стал дожидаться, пока Щука раздаст принесенные из дома стаканы, – сам выхватил из рук бутылку и принялся разливать крепкую жидкость. – Ух! А то поотмерзает всё тут…

День закончился, и охотники собрались во дворе, для неторопливой беседы с горячим – чайник только с огня снят – чаем с крепкой настойкой пополам в железных кружках. Чтобы проводить закат, только что сгоревший над шумящими вершинами, – вместе с тьмою поднялся лёгкий ветер, молодой, пробует силу, треплет кроны.

Шкет впервые был так близко – к лесу и к ночи, и здесь ему всё казалось необычным, иным – осязание, звуки и запахи, и темнота, и воздух, и потрескивание дров в костре, и негромкие разговоры охотников.

Хотя негромкие – как сказать. Стопарь, похоже, разошёлся, взяв руководство на себя, раздавая команды. Наливал, совал стаканы в руки. Блики огня, когда он наклонялся, освещали его обветренное, не первый день как небритое лицо неугомонного заводили, души всякой компании. Такому бы гитару, но Шкет знал, что Стопарь не особо умеет петь…

– Седой, дай мне вон ту… Да, вот эту хреновину, что у тебя под задницей. Делиться надо, даже бог сказал… Док, а ты подвинься, а? За двоих тут расселся… Всё бревно тебе в распоряжение, ты б на нём ещё, знаешь, инициалы выбил. Или печатку там поставил…

– Ты, может, закончишь пока разговоры и хоть чай разольёшь, – послышался голос ещё одного участника беседы – темноволосого, даже в неверном блеске костра видно было – ни ниточки седины. Говорил мужчина негромко, с лёгким эхом скрытого, придонного смешка, – так говорят люди, уверенные в себе, знающие цену своему действию и слову – и не растрачивающему их понапрасну. Знающие, что они попадают – в цель. – Может, меньше будешь болтать – и лиса, глядишь, появится, – он чуть улыбнулся, улыбка тронула неглубокие морщинки в углах глаз – но дальше не пробежала. Так трещина, змеящаяся по рыхлой земле при слабом землетрясении, останавливается, достигнув каменной стены. – А то перепугаешь нам тут всю дичь. Жена Щуку съест, если он к ней без перепелов вернётся…

– Не так я и страшен, чтоб зверьё распугать, – Стопарь тем не менее не растерялся, привычный, видимо, что не все долго выдерживают его неутомимый поток речи – а скорее водопад. – Ну, а если кто шкуру и получит – так в тебе, Снайпер, я не сомневаюсь! – он засмеялся, хлопнув себя по колену – свободной рукой, в другой держал дымящуюся кружку. Впрочем, интерес он переключил разительно быстро. – Жердь! Где ты там ходишь?! И ты ж сказал, что ружья сегодня почистишь? Твоя ведь очередь! Да и ты сам вон, гляди… как ружьё… – он не сдержал лёгкого хохотка, взглянувший на товарища, только вынырнувшего из темноты – высокого, худого, даже в мешковатых карги-штанах полностью оправдывающего свою кличку.

– А ты б меньше трепался, а больше смотрел! – беззлобно огрызнулся Жердь, усаживаясь на своё место – последним. – Давно как почистил, – в движениях его сквозила лёгкая досада, видимо, оттого, что он только сейчас добрался до тепла и горячего питья. Впрочем, видно было, что он не обиделся. Стопарь так, прочищал горло и говорил скорее проформы ради. Все уже, похоже, знали его манеру общения – и не принимали к сердцу. – Спасибо, Змей. Ух, горячая! – обратился Жердь к соседу, подавшему кружку, – и далее, уже к Стопарю, возвращая монету: – И не надо было их чистить особо. А то, можно подумать, ты там столько настрелял, ой…

Слушая эту, традиционную почти, болтовню-перепалку и грея руки, Шкет украдкой глянул вверх – тьма, усиленная красным светом костра, уже почти полностью съела мир вокруг них, только чёрные вершины рисовались на фоне глубоко-синего неба, как на графических картинах тушью.

В какой-то момент стало тише. Всё – и люди, и умолкнувшие вдруг собаки, и природа вокруг притихли, наблюдая за переходом света ко мраку, в котором бытуют свои законы – другие, отличные от тех, когда властвует день.

Это особенно заметно в лесу. Может, поэтому и повисла короткая тишина – даже Стопарь успокоился, присмирел будто характером, глядя в скачущие по дровам языкам пламени.

– Оно хорошо так, посидеть… Поговорить. Хорошо, пацан, – охотник-заводила подмигнул Шкету. – И лес, он… Истории любит. Но не пустое… – взгляд его сделался совсем задумчивым, как ненаполненный ещё стакан, сквозяшим сквозь жадную пляску огня – последнего, что оставалось во тьме подвижного, сильного, живого.

– Хорошо, – отозвался именуемый Седым. Когда рыжий язык вскидывался над поленьями выше, ясно становилось, откуда такое прозвище: волосы мужчины густо покрывал серебристый снег – разительное отличие от его товарища, Снайпера. Взгляд охотника был направлен вниз, на полоску белеющей бумаги, – он аккуратно скручивал пальцами табак. – Тебе, Шкет, тоже полезно. Посмотришь, приобщишься… Лес тут спокойный. Хороший лес. Крупного и опасного зверья немного. Хищники сюда особо не приходят – зимой разве, с голодухи если… Вон, покрупнее лисы Стопаря, – он усмехнулся, от тонкого движения вспыхнул иней на висках в отсветах огня, – ничего не видали. А если и приходят – то ты об этом знаешь…

– Откуда знаешь? – вставил своё Шкет.

– Знаешь и всё.

Помолчали.

– Зато рыба тут – другое дело… – вдруг произнёс, почти мечтательно, другой, по кличке Доктор – невысокий и плотный, с небольшой щетиной. Доктор так звался не из-за баловства – а именно по профессии, в охоте же он находил некоторую отраду. – И покрупнее, и поопаснее, – он тоже хихикнул, – попадается. – Зимой тут на реке и судак, и налим, и щука хорошо ловится. А там, выше по течению, – глаза у мужчины блеснули азартным огоньком, он выпрямился, жестикулируя, – я как-то вот такого язя, – Доктор развёл руки в стороны, на метр почти, чуть задев кружку, которую сидевший справа Стопарь как раз подносил к губам, чтобы отхлебнуть крепкой, тёмной, пахнущей травами жидкости – немного смахивает на колдовской настой, – выхватил…

– Да сядь ты! – рявкнул его друг, чуть удержав горячую кружку – только пара капель попала на видавшую виды светло-серую куртку. – Вскочил как… Слышал я эту легенду, уже второй год как. Выхватил он… Удочка не сломалась?

Нарочито ворчливый тон не заявлял о злости, вызывая разве что смешки людей да позёвывания собак. И хитрый прищур круглой луны, уже показавшейся над деревьями.

– Рассказчик! Тебе в писатели б, а не в доктора! – поддел говорящего сидящий на другой стороне костра Змей – невысокий, черноволосый, худощавый и крепкий, с быстрыми, неуловимыми порой движениями: из всех охотников он передвигался по лесным тропинкам тише и скрытнее всех – веточка не треснет. – И «выше по течению» – это где? Если ты про Мглистую заводь, то не надо оно! – в сидящих выстрелило острым, живым, быстрым взглядом тёмных глаз. – И мальцу не рассказывай! Там в прошлом году только двое потонули. Не рыбаки, так, купались. Были – и нету…

Стало тихо. Седой молча затянулся. Выпустил полоску дыма вверх – таять в остывшем воздухе, под большими, с кулак почти, звёздами в ясном небе – колючими, опустившимися будто пониже, чтоб послушать людей.

В их вечной жажде холодного бессмертного интереса чудилось нечто хищное.

– Завтра будет холодно, – сказал Седой, не сводя глаз с чистого, звёздного, пустого неба, и секунду походя медленно добавил: – Пить не надо на воде – и не потонешь.

– И без пить оно было! – даже сердито оборвал его Змей, раздражённо. – Я говорю тебе – двое потонули. А ещё раньше, пару лет назад… Ну, ты знаешь… про браконьера. Место там и правда рыбное, хорошее – глубоко, тихо. Корм растёт. И ручьи чистые впадают. И прослышал раз герой, что осётр там бывает. И вбилось оно ему в башку – не выколотить. Никто до этого не брал – а я возьму…

– Нельзя там ничего брать, – отозвался вдруг Щука, глядя почему-то себе в колени. – Ни в сезон, никогда. Заповедник…

– А то я не знаю! – блеснул его товарищ глазами, зло. – Сказано ж тебе – браконьерствовал парень… Поехал. Сети рано тихо поставил, выждал и вернулся. Сначала дед, у которого он комнату снял в деревне, шуму не делал: ну мало ли, рыбак, охотник, на пару дней в лес ушёл, бывает. Но на четвертые сутки всё-таки затревожился: видел, что тот с флягой воды и без пайка почти уехал… Стали искать. А куда он поехал – не сказал же, понятно почему. Когда нашли наконец… Он, говорят, несколько дней уже там пробыл, в воде. В собственной сети запутался. На крючьях… Зацепилась за корягу, отяжелела. Одно что муха в паутине, только паук не прибегает…

– Тянул так, интересно? – снова отозвался Щука. Любопытство резало голос, но не лёгкое, – стук камней, которые носят за пазухой. – Здоровое что-то попалось?

– Наверное что тянул. Равновесие потерял, перевернулся, ну и… А там что – ори не ори. А кто туда ходит? Да никто. Сам место искал, чтоб надзору, понятно, не попасться. Низко там, глухо. Туман звуки съедает, всё равно что выпивает в один глоток. А выбраться уже не смог. Сеть рваная потом оказалась – может, и было там что-то, но ушло. А попалось в итоге совсем другое…

– Туман?.. – рассеянно переспросил Жердь. Глаза его блуждали по залёгшей за спинами людей темноте – не видя.

– Да, туман. Не было там раньше туманов, таких чтоб. А теперь – попробуй подойди. Ночью деревню на холме полностью заливает. Не то что берега – локтя своего не увидишь. А над заводью там – обрыв. Да, и последнее, – Змей поднял вверх палец, будто стоял на лекции за трибуной, а не посиживал в лесу у костра. – Сеть-то снять так и не смогли – ну, понимаете… В разбухшее впилась намертво. В руки, шею… Оно ж как – столько-то дней, да в воде… Так и хоронили.

– Нельзя сеть с крючьями, – неожиданно заговорил Доктор, тихо. Он уже не вещал бодро об удачной рыбалке – неважно, правдивым был его рассказ или, может, не до конца. Браваду как слизало словами приятеля, холодными для слуха, – так язык сквозняка из-под чёрной щёлки двери ночью слизывает удальство, и хочется подтянуть ноги на кровать, и не спускать до утра. Шкет почти подтянул. – Нельзя ж…

– Ах ты ж родной мой, ходячая энциклопедия, все правила рыбнадзора под твоей черепушкой! А то неясно, что нельзя!.. Так что теперь всё, – подытожил Змей, коротко, для верности приложив себя по колену. – Не рыбачится на Заводи. Не купается. И не надо.

Круг умолк. Нахмуренно. Седой затоптал в грунт окурок. Огонь так же смирно горел, только ветками в темноте вкусно похрустывал. Огню было всё равно.

– Течения, – сказал наконец Стопарь. Облегчённо сказал – будто выпрямил наконец согбенную под долгой ношей спину. – Холодные. Потому и потонули все. И быстро.

– Может и течения. А раз течения – так точно нечего туда соваться!

Шкет посмотрел в небо. Луна висела теперь куда ближе, бледно-жёлтое лицо её в неброских пятнах рытвин заглядывало сверху, будто бы через его плечо.

Кажется, луне было интересно.

Шкет подумал мельком, что уж кто-кто, а луна должна, пожалуй, знать и помнить тысячи таких историй: она наверняка видела и огромных рыб с серебристо-серой – точно зеркало колдуньи – чешуёй, гулко бьющих хвостами ночью по чёрной воде в туманной заводи; и сладкую парочку, потонувшую в глубоком омуте; и запутавшегося в острых крючьях собственной сети браконьера…

Как муха.

– Течения, точно. И не надо тут. Лес тут хороший… – упрямо бормотал своё Стопарь, точно мантру, глядя то в чёрную, покрытую тенями от пламени, землю – а то себе в колени. И вдруг – видимо, лишь бы прогнать тишину – обратился к последнему участнику круга напротив, с начала беседы ещё не говорившему: – А может, ты что расскажешь, а, Дикий?.. – долгое молчание – это было ясно всем, как день божий – для него непереносимее ночного холода. – А то всё помалкиваешь.

Мужчина по другую сторону костра – и правда тихий, с начала беседы от него слова не слышали – быстро взглянул, считай, зыркнул на шумного товарища, как-то исподлобья.

– Рассказывать нечего, – тембр у говорившего оказался неожиданно приятный: низкий, мягкий баритон; чуть тише – и будет похож на те негромкие, шепотливые голоса, что слышишь порой в лесу, больше осенью, когда листья опали, и их шорох под ногами, и потрескивание веток, и звук падающих в подстилку холодных капель с чёрных ветвей становятся одним невнятным шумом, почти неотличимым от тишины, – и тишиной же являющимся. Только не глухой, неподвижной и мёртвой – но тишиной скрытно, упрямо продолжающейся жизни, даже среди засыпающей природы. – Нет у меня особо забавных историй в загашнике.

– Так расскажи не забавную, – не унимался его приятель. – Хоть какую расскажи. Чтоб тухло не было. Расскажи – научи чему-нибудь малого, а то никакой науки не вынесет…

– А почему он Дикий? – не удержавшись, шёпотом спросил Шкет у сидящего рядом Стопаря.

Над ними, над огнём носились бесшумные резкие силуэты – летучих мышей. Проследить за маленькими созданиями ночи было непросто: они двигались стремительно, едва цепляя края зрения острыми крыльями – и тут же исчезая.

– Да просто нелюдимый несколько, – бойко пояснил заводила. – Но это ничего – он мужик хороший. И оно не так давно так стало кстати. Как из больницы вышел, так переменился. Одичал немного. А до того – так был куда повеселее. Я его не первый год знаю… А ты не дрейфь. Мы тут все… одним миром.

– Ну раз ты науки хочешь… – пожал плечами сидящий напротив Дикий. Шкет пока изучал его: мужчина с коротко подстриженными волосами, небольшой щетиной, и довольно глубокими морщинами на щеках, на сравнительно молодом лице, – виски охотника ещё не трогала особо седина. Парень сразу подумал о земле, пережившей землетрясение или другой какой катаклизм, пережившей – но помнящей. – Могу рассказать одну вещь. Об одном моём… – он сделал короткую запинку перед тем, как продолжить: споткнулся на слове. – Путешествии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.