Джоан Ф. Смит
По ту сторону бесконечности

THE OTHER SIDE OF INFINITY by Joan F. Smith

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

© Александра Румянцева, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Popcorn Books®

Text copyright © 2023 by Joan F. Smith

Cover Art © Max Reed

* * *

Для Люси и Тедди, которые еще достаточно молоды, чтобы поверить, что эта книга – о спасателе и всезнайке. Как же мне повезло, что я могу любить вас по эту сторону бесконечности!

И для тех, кто жалеет, что не может познать непознанное: я с вами.

Задумайтесь: как часто в нашей жизни нам просто везло, сколько всего было удачным стечением обстоятельств, а сколько – настоящим выбором? Как так выходит, что незначительные случайности могут изменить все? И если удачные обстоятельства могут все поменять, могут ли мелкие неудачи обладать такой же силой?

Адити Хорана. «Зеркало в небе»

Что люди могут выбирать, то они могут и изменить.

Мадлен Олбрайт

Глава первая

Ник

Люди всегда тонут тихо. Мне вбивали это в голову с первого дня занятий в клубе спасателей. И хотя в это трудно было поверить, я был готов. Каждый раз, когда я садился на раскаленный солнцем бетон напротив кресла спасателя, вдыхая запах хлорки, кокосового солнцезащитного крема, изредка – запах скошенной новым озеленителем травы, я говорил себе: «Ну-ка соберись, Ник». Некоторые ребята, занимавшиеся со мной в группе, рассказывали, что во время дежурства слушают подкасты – затыкают одно ухо наушником, – но не я. Я занимал свое место спасателя согласно расписанию и всегда смотрел на бассейн.

Красная спасательная трубка с четкими белыми буквами – я всегда обводил пальцем букву «С» в слове «СПАСАТЕЛЬ» – болталась у меня на талии, точно пенопластовая нашлепка на поручне американских горок в парке аттракционов. Я сканировал бассейн, как меня учили: вот три длинные дорожки, разделители мирно покачиваются на воде. Вот мистер Фрэнсис, учитель биологии в моей старшей школе, наматывает круги, как делает каждый день в десять часов утра. Обычное смешанное плавание. Баттерфляй, на спине, брасс и кроль. Каждый из шестнадцати кругов мистер Фрэнсис заканчивал изящным переворотом, а после возвращался к кофе и судоку.

Там, в воде, мистер Фрэнсис не вскрикнул. Он не заорал: «Ник, помоги мне!» Не ударился о борт во время переворота и не зацепился за разделитель. Нет, мое внимание привлекло небольшое движение – или, скорее, отсутствие всякого движения – второго посетителя бассейна в то утро, девушки, загоравшей рядом с креслом спасателя.

До этого я лишь пару раз видел ее в окрестностях нашего комплекса. Она пряталась от солнца под шляпой – бабушкиной, похожей на те, что носили девушки в 1950-х годах. Девушка не надела ее на голову, а надвинула на лицо. Черно-белая, с шестиугольниками, шляпа выглядела так, будто кто-то взял футбольный мяч, разрезал его пополам и натянул на гигантскую фрисби. С бортика я видел только шляпу и длинные загорелые ноги, на которые я решительно отказывался смотреть, хотя они были такими, что моя бабушка назвала бы их великолепными. Я, в отличие от бабушки, не занимаюсь объективацией людей. Ее босые ступни покачивались в ритме песни, которой я не слышал.

Говорят, подобные вещи происходят «в мгновение ока» или «за долю секунды». Думаю, люди пользуются такими избитыми выражениями, потому что те правдивы. Все произошло за долю секунды: вот мистер Фрэнсис закончил восьмой круг – он плыл на спине; «Шевроле-Люмина» миссис О’Мэлли подъехала к зоне разгрузки, битком набитая всяким снаряжением для бассейна; нога девушки, отстукивавшая ритмичную мелодию, внезапно замерла.

Что-то было не так, и это ощущалось в воздухе. Что-то не то. Меня окатило тревогой – как мама обливает глазурью булочки с корицей. Всеобъемлющее, это чувство мгновенно проникло туда, где ему совсем не место. И примерно за три секунды я понял: я слышу только ветер. Не плеск волн от плавных энергичных гребков мистера Фрэнсиса, плывущего брассом.

Я вгляделся в бассейн. Мистер Фрэнсис покачивался на воде лицом вниз, хотя всего несколько секунд назад он плавал. Слева от его головы воду пачкало что-то похожее на клубничный сок – кровь, конечно, это была кровь.

Я мгновенно вскочил на ноги, сжав онемевшими пальцами красную спасательную трубку. Сердце колотилось где угодно, только не в груди: в ушах, в мокрых от пота подколенных ямках, в животе. Я приготовился нырнуть, а мой мозг вопил: «Давай же, Николас, плыви к мистеру Фрэнсису! Ему нужно сделать искусственное дыхание, это сердечный приступ, нет, нет, там кровь, я должен сделать искусственное дыхание, тридцать нажатий в минуту, затем вдох, что за песня, там нужна песня для поддержания ритма, ее еще пели в “Офисе”, это Bee Gees “Stayin’ Ali-i-i-i-ive”…»

Только мои ноги не двигались. Я взглянул на них: белый солнцезащитный крем блестел на белых ступнях. Подошвы словно приклеились к раскаленному бетону с примесью щебенки; казалось, я стою на горящих углях. Я чуть согнул колени, готовясь нырнуть, но… ничего. Казалось, что из пяток проросли корни, пробили бетон и зарылись глубоко в землю.

Еще раз. Я пытался заставить себя сдвинуться с места.

И еще раз.

Давай Ник пошел пошел пошел

Все это лишь доли секунды, миг, крупица времени. Но этого хватило, чтобы девушка, больше-не-притоптывавшая-ногой, сорвала с лица шляпу, вскочила с шезлонга и в три грациозных быстрых шага добежала до бассейна. На полпути она обернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Чего застыл? Давай! – крикнула она. – Сделай же что-нибудь!

Ее слова будто освободили меня от оков, я упал в воду с отвратительным – и болезненным – шлепком. Это мне наказание за бездействие. Под водой мысли прояснились. Я стиснул зубы. Почему я застрял там?

Когда я всплыл, девушка была уже в полуметре от мистера Фрэнсиса, который все еще странно, очень странно покачивался в воде.

– Поддержи его за шею и переверни! – крикнул я, мысленно прокручивая в голове все, что знал об оказании первой помощи.

Девушка нырнула, но не глубоко – она скользила по воде легко, словно в наших «Солнечных Акрах» завелась русалка. Я рванул к ним самым быстрым кролем в своей жизни, ужасно злясь на себя – ну почему тело меня не слушалось? – и в то же время умирая от страха.

Если мистер Фрэнсис… Горло мое сжалось. Я не мог заставить себя закончить эту фразу. Но если бы он умер, смог бы я простить себе эту задержку? Насколько важна секунда?

Памятка спасателя: «Каждая секунда на счету».

Девушка подплыла к мистеру Фрэнсису и перевернула его, обхватив рукой за шею:

– Он не дышит.

Мои внутренности завязались узлом от паники. Мистер Фрэнсис. В следующем году он вроде должен был вести у меня факультатив. Я зарычал – спасательная трубка мешала мне плыть быстро.

Наконец, наконец, наконец-то я добрался до мистера Фрэнсиса и девушки – она осторожно подталкивала его к краю бассейна.

– Можешь взять его за ноги? – спросил я.

– Да.

– Мистер Фрэнсис, – позвал я. Его рот приоткрылся, щеки побледнели. – Мистер Фрэнсис, это я, Ник. Вы меня слышите?

Тишина. Я выдохнул:

– Хорошо, меняемся. Я возьму его за шею на счет «три».

Как ни странно, пока я считал до трех, то слышал мамин голос. В своей школе она проводила лотерею в качестве рекламы «Программы погружения во французский язык». Родители хотели, чтобы я тоже в ней поучаствовал, но потом поняли, что из-за дислексии учеба и на родном языке для меня стресс.

Un, deux, trois.

На счет «три» я просунул руку под ладонь девушки, сменив ее на шее моего учителя. Его волосы были мокрыми и колючими. И все, о чем я мог думать, – как грубо и неправильно вот так вторгаться в его личное пространство.

– Дело не в позвоночнике. – Девушка подвинулась и взялась за ноги мистера Фрэнсиса.

– Мы пока не знаем. – Я закашлялся, вода попала в горло. – Хорошо. Снова на счет «три» – поднимаем его на бортик.

Вместе мы вытащили мистера Фрэнсиса из бассейна. Я обхватил его шею, как меня учили на занятиях для спасателей, – нужно следить за тем, чтобы она оставалась на одной линии с позвоночником. Кожа мистера Фрэнсиса была серой и прохладной на ощупь. Под носом – розоватые разводы.

– Я звоню 911. – Девушка встала.

– Воспользуйся телефоном на стене у бассейна. – Я сложил вместе указательный и средний пальцы и прижал их к артерии под челюстью мистера Фрэнсиса. – Это стационарный телефон, номер привязан к адресу.

Голосовые связки не слушались от ужаса. Я забыл, как дышать. Мои глаза выхватывали отдельные кусочки, все расплывалось. Я уставился на капельки воды в седеющих волосах мистера Фрэнсиса, и с губ сорвался тоненький всхлип.

Девушка вернулась и встала рядом с мистером Фрэнсисом. Я пересел, оказавшись напротив нее, и опустился на колени у его груди:

– Пульса нет.

Ее темно-карие глаза внимательно смотрели на меня.

– Ему нужна сердечно-легочная реанимация.

Какая-то нервная энергия, буйная, яркая, быстро наполнила меня. И я тут же понял, что это.

Сомнение.

Я уделил внимание – такое «это реально важно» внимание – этой теме во время обучения. Какой-то парень на занятиях в шутку танцевал с манекеном для отработки навыков СЛР, и меня это взбесило.

В бассейне жилого комплекса в моих руках были жизни. Человеческие жизни. Я-то надеялся, что если буду уделять внимание тренировкам, то мне никогда не придется применять эти навыки на практике.

Но теперь пришлось. И этот трескучий вой ужаса в моей голове был так же знаком мне, как и мое собственное лицо, – и даже лучше. Как будто меня попросили что-то прочесть вслух, пока я стою голый и жонглирую. Я прочистил горло.

– Знаю.

– Ты уже делал искусственное дыхание?

Я покачал головой.

– А ты умеешь?

Ее челюсть двинулась вперед и назад.

– Да.

Я наклонил голову мистера Фрэнсиса и прижался ртом к его губам, сделав два быстрых неумелых вдоха. К счастью, я не забыл, что не нужно выдыхать слишком сильно и чересчур надувать его легкие.

– Хорошо, – пробормотал я, а мой мозг вновь и вновь прокручивал каждый следующий шаг. Stayin’ Alive. – Теперь нужно надавить на грудную клетку.

– Подожди. – Голос девушки звучал громче, чем раньше. Жестче. Она подняла ладонь. – Я этим займусь. А ты делай вдохи.

Мое облегчение было похоже на наворачивающего круги щенка лабрадора – такое явственное, что я мог бы взять его на руки и прижать к себе.

– Ты уверена?

Она встала на колени и положила ладони на грудь мистера Фрэнсиса. В ровном темпе девушка давила весом своего тела на его. С каждым толчком тело мистера Фрэнсиса содрогалось.

– Давай же, – бормотала она. Через тридцать толчков девушка откинулась назад, а я наклонился и два раза выдохнул ему в рот.

– Почему ничего не получается?

– Это… – начала она, снова положив руки на грудь мистера Фрэнсиса, и его лицо вдруг напряглось.

Я инстинктивно повернул его голову. И вот он, под моими пальцами: пульс. Гулкий грохот крови, медленно набирающий обороты. Казалось, будто в горле мистера Фрэнсиса поселилась колибри. Вода с силой выплеснулась из его рта, заливая мои бедра и пропитывая бетонный пол. Мистер Фрэнсис открыл глаза и кашлянул. Раз, два. Новая порция воды изверглась из его глотки.

Затем он сделал вдох. Он мог нормально дышать.

– Мистер Фрэнсис! Это Ник. Вы меня слышите?

Он снова закашлялся.

– Это было… – прохрипел мистер Фрэнсис. – Неприятно.

Он закрыл глаза. У меня в крови бурлил адреналин, руки и ноги тряслись, лицо горело от ужаса последних минут, от осознания, что могло случиться. Погибший учитель. Колебания, попытки все исправить, и вот уже бассейн почти – почти – превратился из довольно старого, но чистенького бассейна в место смерти, которую меня учили предотвращать.

Я перевел взгляд на девушку:

– Мы сделали это. Ты это сделала.

Ее глаза такого насыщенного карего цвета – цвета почвы, особенно на фоне водной глади, – встретились с моими. Девушка наклонила голову:

– Что случилось?

– О чем ты? – спросил я, хотя мы оба знали, что́ она имела в виду: мою нерешительность. Момент, когда я должен был нырнуть, но вместо этого прирос к земле. Плечи мои поникли. Ветерок обдувал нас троих, но дрожали только мы с девушкой. – Я не знаю. А еще я не знаю, как тебя благодарить.

Она посмотрела вниз, на лужицу воды, ранее находившуюся внутри мистера Фрэнсиса, и скривилась:

– Я… Мне нужно идти.

Я наклонил голову, услышав виу-виу – выли сирены скорой.

– Идти? Но куда?

– Домой.

– Подожди. – Я потряс мистера Фрэнсиса. Его веки затрепетали, глаза открылись и снова закрылись. Но дыхание было ровным. – Но почему?

Девушка уже вернулась к своему шезлонгу, сунула ноги в шлепанцы, закинула сумку на плечо. Затем побежала трусцой к выходу, но споткнулась.

– Просто мне пора домой, – ответила она, восстанавливая равновесие.

– Но… – Я посмотрел на мистера Фрэнсиса, потом на нее. – Как тебя зовут?

На другой стороне комплекса машина скорой пронеслась по «лежачим полицейским».

Девушка взялась за ручку ворот и обернулась:

– Десембер.

– Подожди. Я Ник. Пожалуйста, подожди, ладно?

– Прости. – Девушка сжала сумку в руках – и зашагала прочь. Длинные волосы развевались у нее за спиной.

Я остался сидеть где сидел, озадаченно глядя ей вслед. Когда кто-то чихает, вы говорите ему: «Будь здоров!» Когда у вас чешется ухо, вы его чешете. Когда ваша младшая сестра падает, вы помогаете ей подняться.

Когда вы вместе возвращаете кого-то к жизни, то так просто не уходите.

Разве нет?

Глава вторая

Десембер

Я выбежала из бассейна с одной-единственной целью – как можно скорее добраться до дома. По вискам струился пот. Чертил пунктирную линию на спине и скапливался прямо над плавками купальника. Ноги шлепали по асфальту, я шла все быстрее и быстрее, мокрые волосы бились о голую кожу плеч. Я втянула воздух в легкие, пытаясь унять ужас, потому что я действительно, по-настоящему все испортила, когда спасла того незнакомца.

Возможно, это не самая обычная реакция на поворотный момент, но я никогда не мыслила стандартно. Честно говоря, такое чувство я испытывала прежде лишь однажды.

И мне не понравилось.

У меня подкашивались колени и сводило ноги: что-то происходило, и, как бы я ни старалась проскочить мимо, избежать этого, отринуть, – я не могла убежать от себя.

Ты должна была просто наблюдать, а не менять ход событий.

По коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом, несмотря на теплый солнечный свет и жар от физического напряжения. Через десять шагов я споткнусь, так что я приготовилась. Все знают, что нельзя бегать в шлепанцах, но я с точностью до секунды знала, что через четыре,

три,

два,

один шаг я подверну лодыжку, споткнувшись о камень, торчащий из тротуара, где десять лет назад каменщик переписывался со своей девушкой, укладывая раствор.

И… один. Готово.

Я попыталась смягчить падение, перекатившись, чтобы не задеть лодыжку. «Наградой» мне стало жесткое, неприятное ощущение: кожа ободралась о бетон. Пара секунд – я перевела дыхание и села, чтобы осмотреть ссадину. Асфальт подо мной потемнел – еще бы, я только что вымокла в бассейне.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы всего этого сейчас не происходило. Точно так же я не хотела ничего из того, что последует дальше, – ни головной боли, ни усталости, ни привыкания к тому, каким станет мир, – и все это по моей вине.

Я изменила нечто важное в том, как Все Должно Было Быть. Нарушила правила. Не то чтобы в моей игре под названием «Жизнь» были правила, но все же. Я смахнула гравий с ладони и проворчала:

– Вот черт.

Я закрыла глаза, на мгновение представив себе самые простые удовольствия – толстое пушистое одеяло, подаренное дядей Эваном на Рождество, солнце, бьющее в лоб, пока я стою под уличным душем у старого летнего домика, где мы останавливались когда-то давно. До того как уехала мама, до того как заболела Кэм.

Я бы все отдала, чтобы воспринимать этот мир только через призму самой себя. Ужасно утомительно наслаждаться чем-то, когда ты знаешь все на свете. Я подтянула колени к груди и положила на них голову, стараясь не заплакать.

До того как оказаться в бассейне, я понимала:

в отличие от других важных событий, происходящих в мире в тот миг (грабитель врывается в торговый центр в Йокогаме, ребенок рождается в палате 204 в модной больнице в центре Нью-Йорка, дошкольники плавят восковые мелки в Барселоне),

это я увижу собственными глазами. Я стану свидетелем того, как человек утонет.

* * *

Представьте себе память как коллекцию. Стеклянную банку с разноцветными шариками жвачки, и с каждой секундой их становится все больше. Одни на виду, их легко ухватить; другие спрятаны в глубине. Они ваши – до тех пор, пока смерть не разлучит вас. И – как это происходит с игрушками из коробок с хлопьями или карточками «Монополии» из «Макдоналдса» – вы просто собираете их и копите, пока не бросите это дело.

Моя память не похожа ни на чью другую. С первых секунд жизни в моей голове были собраны не только все мои шарики-воспоминания (ладно, бóльшая их часть), но и воспоминания всех людей – тех, кто жил или будет жить.

Я могу получить общее представление о чувствах и мотивах людей, но не знаю, о чем они думают. Этакое всеведение с солнечными очками на глазах. Воспоминания о мире у меня не имеют точной привязки ко времени, но я могу предположить, когда произошли события, опираясь на подсказки: возраст людей, которых я знаю, одежду и качество картинки. Если речь идет о прошлом, изображение будет ясным и четким, если о будущем – туманным, более-менее точным, но переменчивым.

Наука определила бы меня как ясновидящую. А еще ученые бы сказали, что я не существую – потому что мое существование не доказано. Но вот она я: сижу на розоватой брусчатке справа от презентабельного жилого комплекса. И что мне известно? Что я знала всегда? Это одновременно просто и ужасно сложно. Я знаю все, что произойдет, за одним исключением – очень личным.

Возможно, вы слышали, что время описывают как линию, или струну, или одно из измерений. Может быть, вы слышали, как пациенты с болезнью Альцгеймера – например, моя бабушка Кэм – представляют время? В виде нити, свернутой в клубок. На самом деле все это неправда.

Я видела нити времени; и я знаю, кто их прядет – человек или существо, которое перебирает их и окрашивает в самые яркие, невероятные цвета.

* * *

Тот момент в бассейне был из моей коллекции жевательных шариков. Я видела, как мистер Фрэнсис утонул.

Существует два вида утопления: со смертельным исходом и без. Мистер Фрэнсис должен был начать тонуть, но технически выжил бы – потому что Ник должен был его спасти.

(Должен был.)

Я видела, как Ник застынет, переживая какой-то внутренний кризис, и мистер Фрэнсис слишком долго пробудет в воде без кислорода. За этим последует ошибочно выполненный непрямой массаж сердца, который самым пагубным образом повлияет на мозг мистера Фрэнсиса.

А это, в свою очередь, заставит Ника всю жизнь мучиться сомнениями, эмоционально уничтожит парнишку и ввергнет в пучину тревоги. Спасатель будет помнить о случившемся до конца своих дней и бояться что-либо сделать.

Я не должна была вмешиваться, потому что я не могу менять реальность. Поверьте мне. Я пыталась. В итоге все происходит так, как должно. Я знала, что должна:

откинуться на шезлонге,

стать свидетельницей печального, но героического поступка, в результате которого жизни Ника и мистера Фрэнсиса изменятся навсегда,

жить дальше.

(Но.)

Но.

Я не могла этого вынести. Не могла просто смотреть, как Ник колеблется, и ждать, как дальше будут разворачиваться события. Наблюдая за Ником сквозь полуприкрытые веки, заткнув уши музыкой, я почувствовала притяжение. Толчок. Желание спасти его. В нем было что-то такое, чего я не ожидала почувствовать, – что-то теплое, текучее, но странно надежное.

Бóльшую часть времени, пока мой мозг жужжал и пощелкивал в океане событий прошлого, настоящего и будущего, я не обращала внимания на то, что творится вокруг. Я берегла свое зрение для обыденного: для дядиных джинсов, перепачканных травой и бензином, грузчика, роняющего коробки, случайных фильмов, передач или книг, помогающих убить время, хоть я и была ходячим спойлером.

Но в тот момент я действительно была там. Пластик шезлонга прилип к моей спине мокрыми неприятными полосками, и на меня снизошло чудовищное озарение: я должна просто… наблюдать за тем, что происходит сейчас, в реальном времени. Откинуться на шезлонг, расслабиться и принять ужасный конец прежней жизни этих двух людей.

Я не могла так поступить. И хотя я миллион раз пыталась изменить другие события, я все же попробовала еще раз – не веря, что у меня получится. Но все получилось.

Всю жизнь мне приходилось прятать чувства за воображаемой плотиной. И вес всего мира нельзя точно измерить на весах из супермаркета, а со стрелкой, постоянно раскачивающейся между «чересчур» и «недостаточно», можно наделать ошибок – столько же, сколько хирург, оперирующий бензопилой. Но теперь то, что удерживало мои чувства и меня на плаву, сломалось. Я судорожно вздохнула и оставила попытки не разрыдаться.

Глава третья

Ник

В течение нескольких минут после того, как мистер Фрэнсис чуть не умер, время то ускоряло, то замедляло бег, неизменно возвращаясь к тому моменту, когда мои ноги сделали самую гигантскую паузу в своей жизни. Пока мы ждали приезда скорой помощи, мистер Фрэнсис в основном лежал с закрытыми глазами и отдыхал. Я следил за его пульсом, думая о том, что если бы я позволил ему умереть, то мой лучший друг, Мэверик, убил бы меня. У него на телефоне был реально запущен обратный отсчет – так он ждал того момента, когда наконец-то сможет взять курс мистера Фрэнсиса.

– Ник Ирвинг, – хрипло проговорил мистер Фрэнсис. – Ты меня спас.

– Не только я, мистер Фрэнсис.

Он нахмурился:

– Прими мою благодарность, сынок.

Я посмотрел в ту сторону, куда убежала девушка в шляпе:

– Мне помогли. Девушка по имени Десембер.

Завывая сиренами, скорая остановилась. Наружу выскочили два фельдшера. Я отошел в сторону, и они нависли над мистером Фрэнсисом, проверяя зрачки и пытаясь надеть на него кислородную маску.

Мистер Фрэнсис маску оттолкнул:

– Я ударился носом о бортик при перевороте. Не выношу вида крови, – вдох, выдох, – голова пошла кругом. Наверное, я упал в обморок.

– Давление девяносто один на шестьдесят.

Фельдшер снова прижал маску к лицу мистера Фрэнсиса, но тот отмахнулся от нее и показал на меня:

– Этот юноша – герой.

Фельдшер коротко улыбнулся мне.

– Хорошая работа, парень.

– Я был не один, – настаивал я. – Тут была еще девушка. Она делала непрямой массаж сердца.

– И куда она делась? – спросил второй фельдшер, тот, что пониже.

– Она ушла. – И тут я заметил брошенную на бортике у бассейна черно-белую шляпу. – Видите? – показал я. – Она оставила тут свою шляпу. Десембер. Это она позвонила 911.

За оградой миссис О’Мэлли и трое ее детей наблюдали, как медики помогают мистеру Фрэнсису. Близнецы трясли цепочку, и я вдруг изумленно осознал, что прошло всего несколько минут с тех пор, когда визг тормозов оповестил об их прибытии.

Некоторые люди после приземления самолета затыкают нос и осторожно выдыхают, чтобы разложило уши. Не всегда это безопасно. Но я представил, как делаю то же самое. Освобождаю пространство в голове. Потому что где-то между скрежетом тормозов машины О’Мэлли и тем, что творилось сейчас, случилось то, что я не забуду до конца своих дней. Один из тех судьбоносных моментов, о которых вспоминаешь, приговаривая: «О, в ту секунду я понял нечто важное» или «Я помню все так, как будто это было вчера». Такие мгновения формируют нашу личность. Я уже испытывал нечто подобное: когда усыпили мою собаку, когда я выиграл годовой запас замороженного йогурта. И когда бабушка умерла.

А теперь вот это.

– Миссис О’Мэлли, вы видели, куда ушла та девушка? – крикнул я. – В черном купальнике. С длинными темными волосами.

Миссис О’Мэлли кивнула:

– Она пошла по Коупленду, в ту сторону.

Мама называла миссис О’Мэлли Миссис Солнечные Акры. Конечно, она видела Десембер.

– Видите? – Я повернулся к мистеру Фрэнсису. – Эта девушка была здесь.

Мой будущий учитель биологии наконец сел. Из носа у него торчали ватные шарики, на переносице краснела царапина, а под глазом наливался фиолетовый синяк.

– Я помню только тебя. Ну, как я выгляжу? – Мистер Фрэнсис указал на свое лицо.

Я слабо улыбнулся. Ватные шарики натолкнули меня на мысль о моем любимом трукрайм-подкасте «Любители загадок». Каждую неделю ведущий, предпочитающий оставаться анонимным, начинает подкаст с «раскрытия» преступления, о котором он говорил за неделю до этого, а затем оставляет слушателям – так называемым любителям – подсказки к новому делу, которое он «раскроет» на следующей неделе. Многие «любители» сидят на специальных форумах и пытаются докопаться до истины. Ведущий передает все доходы от рекламы организациям, помогающим жертвам преступлений, а иногда организует спонсорские призы для тех, кому удалось «раскрыть дело». Бело-красный кусочек ваты напомнил мне об эпизоде, в котором продавец магазина ударил себя по носу лотком кассового аппарата и инсценировал ограбление, присвоив несколько тысяч долларов. Правда, он не знал, что его действия зафиксировала камера видеонаблюдения.

Я обычно не захожу на форумы подкастов – их не слишком удобно читать, а я лучше усваиваю информацию на слух. Шрифт без засечек создает эффект размытия – буквы блекнут и сливаются друг с другом, и разбирать слова становится значительно труднее. Но было что-то приятное в том, чтобы самому вести расследование, особенно когда дело удавалось раскрыть. Будто у меня в руках был клубок ниток, который я мог распутывать, пока плавал, готовил с папой обед или ехал в школу. Для ребенка, который всю жизнь с трудом расшифровывал слова, разгадывать загадки, кусочки которых гарантированно встанут на место в следующий понедельник, было на редкость притягательно.

– Лучше всех, – соврал я.

– Я позвонила твоей маме, Ники, – крикнула миссис О’Мэлли.

Чудесно.

Вскоре в тени сосен собралась толпа соседей – вероятно, им казалось, что они стоят на почтительном расстоянии. Две патрульные машины заняли парковочные места для инвалидов. Полицейские присоединились к медикам.

Один мужчина протиснулся сквозь толпу и вошел в ворота. Дерзко. Я сразу его узнал, хотя он оказался выше, чем я думал, и выглядел крупнее, чем на маленькой фотографии на ТВ. На нем была застиранная футболка – но ее не просто отстирывали раз за разом, а терзали так, что она стала слишком широкой и короткой одновременно. В руках он что-то сжимал.

– Джо Ди-Пьетро, из «Вудлендской газеты». Не возражаешь, если я задам тебе пару вопросов?

– Мне?

– Не против, если я запишу нашу беседу?

Я отступил, думая о том, что мой отец мог бы сказать клиенту, если бы не поддался мягкому кризису среднего возраста и по-прежнему работал адвокатом: «Только в присутствии родителей, малыш».

– Нет, спасибо.

– Тогда по старинке, – ответил репортер. Штукой в его руках оказался блокнот.

Бум. Меня сковала паника, сердце сорвалось в галоп, забилось в груди.

– Я не совсем…

– Я слышал, ты герой, – перебил меня Ди-Пьетро, вытащил ручку из-за уха, будто неумелый фокусник, и указал ею на толпу. – Одна леди сказала, что ты Ники Ирвинг? Учишься в одиннадцатом классе Вудленд-Хай. Да?

Я покраснел. Ники.

– Ник. И да, я перешел в выпускной.

– Выглядишь довольно крепким, парень. Занимаешься спортом?

– Я в сборной по плаванию.

– Выступаете за Вудленд?

Я кивнул.

– Ты впервые спас человека?

– Да. Я работаю спасателем всего три недели. Но его спас не я один.

– Три недели! – радостно гаркнул Ди-Пьетро и принялся записывать. – Ага. Ага. Это здорово. Новичок на работе, инстинкт самосохранения берет верх. Каково было делать искусственное дыхание?

Каково?

– Не знаю. Я имею в виду, было страшно. Я особо ни о чем не думал. Мы просто делали его.

Он постучал ручкой по губам:

– Смело. Ты очень смелый.

Я уставился на него, пытаясь избавиться от странного разочарования. Я буквально рос с этим парнем – он годами был со мной в гостиной в вечерних новостях. Ди-Пьетро наделал много шума, переехав обратно в Бостон из Лос-Анджелеса, чтобы «вернуться к корням», и мои родители несколько недель только об этом и говорили.

– Я просто делал свою работу.

– И скромный. – Его глаза засияли.

– Нет, дело не в этом. – Я потер висок, пытаясь унять ледяную волну боли, что вгрызалась в мой череп. – Я не хотел, чтобы с мистером Фрэнсисом случилось что-то плохое.

Рука репортера взлетела к блокноту.

– Так ты знаешь утопавшего?

– Ну да, он плавает здесь каждый день. И он учитель в старшей школе.

– Меня зовут Роналду, – сказал мистер Фрэнсис. Он лежал на каталке, которую выставили медики. – «У» на конце, это португальское имя. Если у вас есть вопросы ко мне, можете их задавать. Я работаю в школе Вудленд-Хай уже тридцать лет. Николас – мой герой.

– Любимый учитель, – прошептал Джо Ди-Пьетро, водя ручкой по странице. – Замечательно. Я сейчас подойду к вам, сэр.

Один из полицейских посмотрел в нашу сторону:

– Заканчивай, Ди-Пьетро. Он еще ребенок.

– Ага, ага. Не беспокойтесь. – Репортер попятился, яростно что-то записывая. – Сколько тебе, шестнадцать?

– Семнадцать.

– Да, хорошо, просто отлично. Ты учился на спасателя в ИМКА[1]?

– Да, сдал экзамен весной. Но… – Я сглотнул. – А что насчет Десембер?

Репортер махнул рукой:

– Хочешь, напишу, что зимой[2]. Не проблема.

– Нет, – сказал я. Струйка хлорированной воды потекла по моей шее. – Я не про месяц. Десембер. Девушка, которая помогла мне. Позвонила 911. Делала непрямой массаж сердца…

– Понял, понял. – Ди-Пьетро улыбнулся, его зубы были неестественно белыми на фоне желтоватой кожи, покрытой искусственным загаром. – Следи за новостями завтра утром, парень. Это добрая история, может, даже завирусится. Нашим читателям не помешает отдохнуть от политического дерьма и вспышки сальмонеллеза из-за дынь. Понимаешь?

– Последнее предупреждение, Ди-Пьетро, – сказал полицейский, и репортер махнул мне рукой.

– Ты будешь в завтрашних газетах, парень.

Я помахал в ответ, чувствуя, как сжимается желудок. Чем дальше Ди-Пьетро отходил от меня, тем сильнее росло мое беспокойство. Вроде бы все шло хорошо, но я не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. У меня возникло странное желание окликнуть Ди-Пьетро, выхватить у него из рук записную книжку и выбросить ее вместе со всеми остальными событиями этого утра.

Глава четвертая

Десембер

Когда слезы высохли, я встала и пошла домой. Попробовала провернуть старый бабушкин трюк – отвлечься на окружающую обстановку. Ремешки шлепанцев трут кожу между большим и указательным пальцами ног при каждом шаге. Царапины на ладонях и коленях горят. Дорожки в кондоминиуме, «вымощенные» фальшивыми камнями цвета розоватой мякоти непрожаренного тунца, контрастируют с беловато-голубым виниловым сайдингом на домах.

Все что угодно, лишь бы не чувствовать то, что чувствую.

Но тщетно.

Руки тряслись. Почему-то мне было страшнее, чем в тот раз, когда я случайно изменила реальность и в итоге потеряла собственную мать.

Я поняла, что объем истинной свободы воли, которая доступна жителям Земли, можно сравнить с чайной ложкой звездной пыли, рассыпанной во Вселенной. Люди используют ровно столько, сколько нужно для того, чтобы то, что я знаю об этом мире, работало. Настоящий акт свободы воли можно оценить по одному критерию: спас ли он жизнь или привел к смерти (как вариант, радикально повлиял на качество человеческой жизни). В этот раз я использовала свою свободу воли так, как никогда раньше. Я изменила кое-что существенное. Я спасла мистера Фрэнсиса. Не его жизнь, а ее качество.

Я пошла быстрее, травмированная лодыжка ныла при каждом шаге, но эта боль была ничем по сравнению с дикой танцевальной вечеринкой в моей голове. Мозг никак не желал привыкать к масштабным изменениям, которые повлек за собой мой поступок.

Мир в целом предсказуем, как океанский прилив. Люди тоже. Они рождаются, вырабатывают определенные моральные принципы, подвергаются воздействию средств массовой информации и развлечений, которые либо заставляют их сомневаться в себе, либо подтверждают, что нужно было следовать инстинкту. По сути, все мы нерешаемое уравнение с двумя переменными: тем, кто мы есть, и тем, что мы переживаем.

Но сегодня в бассейне я сделала очень важный выбор. Использовала крошку из мерной ложки звездной пыли, что закончилось космическим сдвигом эпического масштаба, который теперь с грохотом укладывался в моем мозгу, событие за событием и за событием. Я была похожа на самую любопытную тетушку в мире, вечно сующую нос куда не просят, и теперь страдала от последствий изменения будущего всего человечества.

Я свернула за угол на свою дорожку, чувствуя, как воспоминания о будущем ворочаются в основании моего черепа. Страх бежал по венам, паника гудела в груди, а я ждала, когда все уляжется. Сделала вдох, но его хватило бы лишь для того, чтобы надуть самый маленький шарик.

Дверь под номером 23 захлопнулась за мной, больно стукнув по пятке. Я зашагала по полу, роняя капли на искусственный паркет, зажав уши исцарапанными, окровавленными руками, не в силах заглушить рев перекатывающихся шариков, не в силах вытрясти его из головы. Волны океана знаний

(кроме одного факта)

(слепого пятна, пустого места)

привыкали шуметь в новом ритме.

И все потому, что я вмешалась, спасая мистера Фрэнсиса. И мое вмешательство привело к определенным последствиям.

Я проявила свободу воли. Я изменила реальность.

Страх душил, как набившаяся в рот вата. Зудел под ногтями.

Я думала, что поступаю правильно, но все изменила.

Как?

Буря внутри моего черепа наконец стихла. Волнение улеглось, и на смену ему пришла… легкость?

Я застыла на месте, ошеломленная: в мире – моем мире – что-то изменилось. Из кухни доносились привычные негромкие звуки: ровный гул холодильника, тиканье часов, похожее на щелканье метронома. Самые обычные домашние звуки, а в моей груди расцветала радость от соприкосновения с совершенно новой реальностью.

(Мы с Ником влюбимся друг в друга.)

Влюблюсь?

Я?

Меня сложно было назвать романтиком. В какой-нибудь другой жизни – может быть, но чтобы в этой? Я слишком много знала о слишком многих вещах. Я бы портила все приглашения на выпускной. Оценивала бы стоимость каждой безделушки, подаренной на День святого Валентина. Предвидела бы каждый поцелуй. Мысль о том, чтобы соединить меня и романтику, казалась неестественной, дикой, но все же вызывала приятную дрожь. Все мои нервные окончания подрагивали от одной этой возможности, впитывая результаты перестановки шариков и приноравливаясь к завихрениям судьбы.

И вот оно, свершилось. Я крепко ухватилась за конец этого нового будущего.

Я видела, как Ник опускает глаза, рассказывая родителям обо мне. Я была просто наблюдателем, светильником на потолке, но теперь я неслась сломя голову в мир, где стану частью «нас».

Я прижала пальцы к щекам, сдерживая улыбку, в которой грозили растянуться губы. Перед глазами все плыло, я задыхалась, опьяненная обилием возможностей.

Я. Десембер Джонс. Влюблена.

Это было почти невозможно представить. Я была молчаливым зрителем, пока миллионы людей покупали цветы, писали письма и заходили на сайты знакомств, ведомые слабой надеждой обрести счастье. Я знала, сколько часов потратил на это мой дядя, сидя за старым компьютером, теперь выключенным и спрятанным в коробку где-то в подвале нашего жилого комплекса.

Не я. Я таким никогда не занималась.

А теперь все это – обо мне. Обо мне?

Любовь была довольно легкомысленной эмоцией. Она, казалось, обещала то, чего я так хотела. Комфорт. Стабильность. Возможность в конце концов крепко стоять на земле. Но мое тело все еще не могло расслабиться. Час назад Ник был лишь неяркой фигуркой спасателя на моем ненадежном внутреннем радаре. Теперь же он внезапно стал играть главную роль в спектакле моей жизни.

Мне нужен был воздух. Я дернула задвижку, отодвинула дверь и опустилась на диван на крыльце, лицо покалывало, мозг гудел. Это не я. Это все было настолько не про меня.

Я была человеком, который мог рассказать вам о любви. Что волки и альбатросы моногамны. Я могла бы объяснить, что, когда вас переполняет «гормон любви» окситоцин, уменьшаются головные боли. Что мы надеваем обручальные кольца на безымянные пальцы, потому что древние греки считали, что от этих пальцев идет «вена любви» – прямо к сердцу.

Я судорожно втянула воздух. В шестом классе моя учительница, миссис Риццо, сказала моему дяде Эвану, что в стрессовых ситуациях я «спокойна как удав» (дядя еще пытался пошутить, парировав, что удавы проглатывают добычу целиком). Сейчас же я чувствовала себя полной противоположностью удаву – я была перепуганным кроликом. С мягкой шерсткой. Уязвимым для чужих мыслей и чувств. И почему-то решила сыграть в Купидона, а мой мозг спешил меня уверить, что впереди ждет бескрайнее волшебное будущее – и более того, вполне реальное.

Я взбиралась все выше на воспоминания о будущем, которые все еще занимали свои места, смакуя их, замирая на каждой ступеньке воображаемой лестницы. Наша история будет состоять из кокосов и цветов пиона, летних поцелуев и осенних объятий, глубоких разговоров и, наконец, правды о моем мозге и о том, как он работает.

На лице все-таки расплылась широкая глупая ухмылка. Я откинулась на потертую ткань дивана, купленного на распродаже, разбросав руки и ноги. Последние шарики падали в «банку». Но меня не покидало ощущение, что я что-то упускаю.

Может быть, дело в том, что мы с Ником еще не знакомы? Я, конечно, играла на своем поле и имела преимущество – причем такое, что это было даже нечестно.

Многие люди моего возраста постоянно думали об отношениях. Выясняли свои предпочтения, может быть, мимолетно влюблялись. Но не я. Я редко фантазировала и не совершала импульсивных поступков, потому что всегда знала, что произойдет дальше. Я никогда не оценивала людей по тому, привлекают ли они меня в плане эмоций. Я всегда считала, что это не про меня, и не забивала голову. Пусть о таком думают обычные подростки. Я закинула ноги на журнальный столик, лодыжку окатило новой волной боли. Я вздохнула. В ближайшем будущем меня ждали антисептическая мазь и бинт.

Я встала, перешагнула через дядин бак с компостом и закупленные оптом мешки с землей и вернулась в дом. Порывшись в ящике с мелочами в поисках аптечки, я постаралась отвлечься от тревожных мыслей. Оставшиеся кусочки мозаики укладывались в голове и…

Я уронила тюбик с мазью.

Последний образ настолько не вязался с остальными воспоминаниями о будущем, что я сначала не поверила. Не захотела верить.

И все же, охваченная ужасом, смотрела, как последний шарик опускается в мою банку памяти с тихим, угрожающим щелчком.

В этом шарике я увидела Ника, лежащего на земле, в щербетно-оранжевой футболке. На лице искреннее удивление, сверху на нем что-то тяжелое, щека вдавлена в землю – и кровь, много крови, а потом его родители и младшая сестра, сложившаяся пополам в рыданиях на его похоронах. И я,

(мое сердце)

стыдливо раскрытая, в синяках, разорванная на куски.

Здесь, в доме номер 23, я упала на пол, ударилась бедром, втянула воздух рвано, словно разучившись дышать. Мне казалось, что я вдыхаю углекислый газ, а выдыхаю кислород, будто растение – ведь этим растения занимаются?

Что же я наделала?

Я собиралась полюбить Ника.

Ник должен был полюбить меня. А потом умереть.

И у меня не было возможности это изменить.

Я закрыла глаза и прижалась щекой к прохладному полу.

Однако это не значило, что я не попытаюсь.

Глава пятая

Ник

Наутро после того, как мистер Фрэнсис не умер, я присоединился к родителям за завтраком. Мама разошлась не на шутку: яичница, бекон, тосты с клубничным джемом и маслом, дорогой апельсиновый сок с фермерского рынка, все разложено по разносортным тарелкам, расставленным на старой бабушкиной скатерти. Мама обычно доставала ее для особых случаев. День благодарения. Рождество. Неделя летом, когда приезжали родители отца.

– Ты, наверное, так вымотался, – сказала мама, наливая кофе из кофейника в свою любимую фиолетовую кружку с щербинкой, и поцеловала меня в висок. – Ну и денек вчера выдался.

Я макнул ложку в миску со скрэмблом и намазал маслом тост:

– Я в порядке.

Отец протянул мне свернутую в трубочку газету:

– Эй, если ты устал, это нормально. Посмотри, кто на первой полосе.

Я развернул газету. На меня смотрел… я, вырезанный из прошлогодней групповой фотографии команды по плаванию. Снимок вышел ужасно зернистым, но любой, с кем я ходил в школу, узнал бы меня с первого взгляда. Я замер.

– Что это, черт возьми, такое?

– Нужен скринридер? – спросила мама.

Да, было бы неплохо. Эта штука читала тексты вслух и изрядно облегчала мне жизнь, но сейчас я от нее отказался. Я вообще медленно читаю, но настоящая проблема в том, что иногда мне трудно удержать в голове все слова. Большинство людей с дислексией – и я в том числе – просто перерастают реверсии, когда они, например, путают буквы «п» и «н» или «м» и «л», потому что их написание чем-то похоже. Сейчас «н» и «м» были в числе восьми букв слова, которое впиталось в каждую клеточку моего тела, – оно было со мной столько, сколько себя помню.

Сомнение.

Под мышками от волнения выступил пот.

ВОЗНИК В САМЫЙ НУЖНЫЙ МОМЕНТ

Местный шестнадцатилетний парень спасает любимого учителя

ДЖО ДИ-ПЬЕТРО

Николас Ирвинг еще не успел как следует освоиться на работе, а уже спас человека.

Спасатель, ученик одиннадцатого класса, капитан и суперзвезда команды по плаванию в средней школе Вудленда, во вторник утром героически спас пловца в бассейне жилого комплекса «Солнечные Акры». С мужчиной произошел несчастный случай, и Николас Ирвинг оказал ему экстренную помощь.

Он в одиночку спас пострадавшего, которого на месте происшествия опознали как 64-летнего Роналду Фрэнсиса, учителя старшей школы Вудленд-Хай. Во время утреннего заплыва у него пошла носом кровь, и он потерял сознание. Ирвинг немедленно нырнул в бассейн и вытащил мужчину, а затем провел сердечно-легочную реанимацию.

– Ник Ирвинг – мой герой, – говорит учитель биологии.

Но подросток-спасатель лишь отмахивается:

– Было страшно, но я просто делал свою работу.

В декабре он получил сертификат безопасности на воде и прошел обучение на спасателя в местной ИМКА. Фрэнсис был осмотрен медиками и выписан из больницы «Бет-Изрейел» в Бостоне.

Я дважды перечитал статью, водя ладонью по гладкой серой странице, чтобы закрыть слова внизу и сосредоточиться на тексте прямо перед глазами, потому что… какого черта было там понаписано? Шестнадцатилетний? Одиннадцатый класс? Капитан команды по плаванию? Месяц, когда я якобы получил сертификат, вместо имени человека, который на самом деле спас мистера Фрэнсиса? Эту чушь опубликовали? И написал ее Джо Ди-Пьетро. Журналист, за работой которого я следил много лет, оказался редким гадом.

Я отодвинул тарелку с едой.

– Это все неправда. – Слова застряли у меня в горле, густые, наполненные слезами, угрожавшими пролиться.

Мама моргнула:

– Том, ему нужен скринридер.

– Не нужен он мне.

– Ты уверен, приятель? – спросил папа. Вилка с едой замерла на полпути ко рту. – Я могу принести. Думаю, он в комнате Софи, но ей в любом случае пора вставать. Когда начнется школа, вам двоим будет ой как непросто.

– И тебе тоже, – пробормотала мама. Папа, преподаватель права и этики в старшей школе в соседнем городе, забросил ранние подъемы, как только началось лето. Мама занималась в школе административными вопросами, поэтому даже летом рано вставала.

– Уверен, что тебе не нужен ридер? – снова спросил папа.

– Уверен.

Он пододвинул к себе газету и углубился в чтение, между бровями у него пролегли две вертикальные бороздки. Явный признак, что он либо глубоко задумался, либо озадачен.

– Знаешь, Ник, нужно учиться принимать комплименты.

Я дважды сглотнул, пытаясь избавиться от комка слез в горле.

– Это. Все. Неправда, – повторял я, тыкая пальцем в страницу, чтобы подчеркнуть каждое слово.

Мама зачерпнула ложкой апельсиновый сок, вылавливая мякоть.

– Что ты имеешь в виду, дорогой? – Она наклонилась и заглянула в статью. – О, они ошиблись с твоим возрастом. С журналистами всегда так.

– Не только это. Я имею в виду всю статью. «Капитан и суперзвезда команды по плаванию». Я не капитан. И я пойду в выпускной, а не в одиннадцатый класс. И я не получал сертификат в декабре. Это ту девушку зовут Десембер.

Мама и папа обменялись своими фирменными взглядами Ирвингов-родителей. Мама вздохнула:

– Иногда в новостных статьях что-то перевирают. Но эй, ты правда суперзвезда.

Я покачал головой:

– Ты упускаешь самое главное. Я не спасал никого в одиночку. Та девушка, Десембер…

Мама обняла меня за плечи.

– Мой Николас, – сказала она глубоким голосом. – Ну что ты, милый. Не нужно скромничать. Я никогда в жизни так тобой не гордилась.

На лице отца появилась улыбка.

– К тому же ты спас жизнь человеку. Ты герой.

Слово «обман» билось в моей голове, раздуваясь, пока не заняло все пространство в черепной коробке. Буквы пузырились, кривые и уродливые, как звонок будильника в утро чьих-то похорон.

Я почти раскрыл рот и почти рассказал им все. О том, как у меня подогнулись колени, о ритмичных надавливаниях Десембер, о ее звонке в службу спасения, о ее стремительном уходе. Но несмотря на

О

Б

М

А

Н,

я медлил уже второй раз за два дня.

Не то чтобы мама с папой когда-либо откровенно разочаровывались во мне, хотя, если бы они знали, что я натворил в мае, они бы так и сделали. Нет, они были моими суперзащитниками и радовались моим успехам в школе, вместо того чтобы радоваться тому, что я… ну… просто я. Они были настоящими образчиками терпения и поддержки, полными решимости помочь мне справиться с дислексией, несмотря ни на что. Они осуждали школьную программу за жесткие рамки, но очень радовались, когда я с ней справлялся.

Вот почему они не поняли бы меня. Если бы наша квартира сгорела, они бы просто воскликнули: «О, ну, по крайней мере, мы живы. Это ведь просто вещи!» – вместо того чтобы признать правду: жизнь – отстой, когда твой дом сгорел.

– Кстати, – сказала мама голосом, который использовала, когда пыталась звучать непринужденно. – Ты ведь подал заявку на вступление в престижную команду, верно?

Я кивнул. В Бостон переехал олимпийский чемпион и основал команду кадрового резерва, в которую вступали лучшие пловцы школьной лиги – во время учебы в старших классах либо после окончания школы. Несколько ребят даже взяли для этого академический отпуск. Команда резерва – своего рода трамплин, который помогает попасть в команду колледжа по плаванию и получить хорошую стипендию. Тем, кто задался целью участвовать в Олимпийских играх, тренер такой команды помогает тренироваться, чтобы пройти отбор на Олимпиаду. Даже билет на такие отборочные соревнования бывает непросто заполучить. Я не возлагал больших надежд на то, что стану следующим Майклом Фелпсом, но мои родители работали в школе, и стипендия была неплохой альтернативой тому, чтобы погрязнуть в кредитах на учебу в университете до конца жизни.

Мама довольно улыбнулась:

– Хорошо.

– У меня не получится. Они берут только пятнадцать человек в год.

– Конечно, нет, с таким-то отношением, – заметил папа.

Я приготовился выслушать одну из его речей на тему «во что веришь, то и получишь», но меня спасла появившаяся на кухне сестра. На ней была старая папина футболка с лого факультета права Бостонского университета, а запястья обхватывали два напульсника, оставшиеся от тренировочного костюма в стиле восьмидесятых, который она надевала на Хеллоуин.

– Ты оставил свой телефон в ванной, – сказала Софи, бросая мне мобильный. – Мэверик прислал тебе сообщение.

Я поймал телефон в воздухе и только тогда заметил чернильное пятно от типографской краски на ребре ладони.

– Не смей рыться в моем телефоне.

– Не бросайся техникой, – добавил папа, а мама вставила:

– Софи, пожалуйста, будь поласковее!

Софи отпила маминого апельсинового сока:

– Мэв хочет потусоваться с тобой.

– Ты и сообщения мои читаешь?

– Я только в четвертом классе. Я все еще учусь не нарушать чужие границы. К тому же твой пин – 1111. Он слишком простой. – Софи встала коленями на пустой стул. Стол был круглым, и по какой-то причине никто из нас никогда не присваивал себе какое-то определенное место, как водится в других семьях. Софи взяла кусочек тоста. – Время углеводной загрузки.

– Где ты этого набралась? – спросила мама, приглаживая взъерошенные после сна волосы Софи. Сестра увернулась от маминой руки, отломила кусок хлеба, провела им по маслу и сунула в рот.

– Из ютуба. Там рассказывали, что бегуны перед забегом употребляют кучу углеводов.

Софи и кучка ее друзей все лето участвовали в спонсируемых городом забегах и были непобедимы.

Я испустил стон и проговорил:

– Что ж, на этой ноте я ухожу.

Софи проглотила тост:

– Не хочешь узнать, где живет та девушка? Десембер?

– То есть ты еще и подслушивала? – Я помедлил и спросил: – Ты ее знаешь?

– Ее дядя – новый озеленитель, занимается газонами. Он показал нам с мамой, как подрезать помидоры в саду комплекса. Помнишь, мам?

Мама кивнула.

– Да, у нас новый озеленитель, – сказала она папе. – Ты знал, что если помидоры не дозревают на лозе, то нужно оборвать цветы?

– Миссис О’Мэлли называет его горячим кексом, – сказала Софи. – Это значит, что он красавчик.

– А где они живут? – Я поднял свою тарелку, а Софи наклонилась и схватила мой недоеденный тост, не преминув бросить на маму взгляд, как бы говорящий: «Ох, Ник».

– Они переехали в апартаменты, где раньше висела «музыка ветра».

Я встал из-за стола, прошел к мусорному ведру и вытряхнул туда остывший завтрак.

– Ты не голоден? – спросила мама. – Все в порядке, милый? Ты наверняка переволновался.

– В порядке, – проворчал я, набирая 1111, чтобы разблокировать телефон. Пять сообщений, все в фирменной манере Мэва – он обожал капслок.

ЙОУ, ИРВИНГ

РАБОТАЕШЬ ЗАВТРА?

Я ПРИЕДУ

ВОЗНИКНУ В САМЫЙ НУЖНЫЙ МОМЕНТ

НУ ТЫ ПОНЯЛ?

Да, я понял. Весь город был в восторге от моего единоличного подвига, хоть я и не действовал в одиночку. История эта до скончания времен останется в единственной местной газете, а взрослые, уверен, успели поделиться ею во всех социальных сетях, к которым имели доступ. Все утро мои родители многозначительно смотрели на меня, как будто этот мой поступок оправдывал все их воспитание. Они ошибочно полагали, что я сделал все, как учили на тренировках, и спас их коллегу-педагога.

Я мог бы повернуться и все им рассказать. Объяснить, что в куче неправды, напечатанной в статье, журналист упустил тот факт, что именно Десембер спасла мистера Фрэнсиса. Что у меня сдали нервы, я захлебнулся собственной неуверенностью, что из головы разом вылетели все правила спасателя и я словно прирос к земле.

С мая я лгал всем, кого знал. Я не выдержу, если придется снова пройти через это.

Но ведь некоторые детали можно… не раскрывать. По крайней мере, до поры до времени. Я прикусил верхнюю губу. Пусть родители и дальше смотрят на меня глазами, полными гордости за то, как они меня воспитали, неизменно отстаивая мои интересы.

Я передернул плечами и вздохнул. Мама с папой наконец-то прекратили контролировать мою учебу, как только почувствовали, что я сам могу за себя отвечать.

Может быть, пришло время доказать, что они правы?

Глава шестая

Dесембер

Я ухватилась за зазубренный край упаковочной ленты, прилипшей к очередной коробке, и потянула. Треск отрываемого пластика эхом отразился от белых, как яичная скорлупа, стен нашей гостиной.

– Вот, – я протянула дяде Эвану коробку, – это твое. Тут эти садовые перчатки с эффектом омоложения кожи.

– Такое надувательство! – Эван засмеялся, пряча телефон. Несмотря на то что на запись видео мой дядя тратил примерно девяносто секунд в день, он был довольно знаменит в ТикТоке, в частности благодаря своим советам по садоводству. Начинал он с роликов на семь секунд о том, что черенки роз нужно обмакивать в мед. Тогда естественным образом начнет вырабатываться фитогормон, роза пустит корни и можно будет вырастить новый куст! А теперь ему в директ пишет портал BuzzFeed и предлагает стать автором статей типа «28 советов, как улучшить свой домашний сад» или «12 способов прокачать газон от садовода из TikTok».

– Тогда меняемся. – Эван протянул мне средних размеров коробку с надписью «ДЕС». – Ты сегодня пугающе бодрая.

Я перестала напевать:

– Неправда.

Я оказалась на волоске от влюбленности и от необходимости спасти от смерти человека, которого собиралась полюбить. Обычный полдень.

– Какая-то новая эмоция.

– Нет у меня эмоций.

– Ты вся – одна эмоция. Обычно. Но это… – Он помахал ладонью между нами, разгоняя частички пыли и воздуха того дома, из которого они к нам прибыли. – Это не моя любимая племянница. Вот сейчас ты светишься, как солнце, а через секунду набегут тучи.

Я застонала и достала из коробки папку, а затем быстро сунула ее в коробку с надписью «Мусор».

– Вероятность осадков – ноль процентов.

– А, нашлась. – Эван вытащил папку из мусора, спасая от гибели. Затем, покачав головой, достал из другой коробки ржавые садовые ножницы. Дядя скорчил гримасу и бросил их в кучу мусора. – Зачем я вообще все это храню?

– Из-за Кэм?

– Из-за Кэм, – кивнул он, и взгляд его потеплел, как и всегда при упоминании его матери. Кэм была такой – ничего не выбрасывала. – Что ж. – Эван вытер руки. – Мы распаковываем наши вещи. Для нас такое в новинку.

Я старалась избегать его взгляда.

– Да. – Мы впервые были дома – по-настоящему, действительно дома. По крайней мере, это не изменилось в мире, превратившемся в болотную жижу после того, как я спасла мистера Фрэнсиса. – Раньше мы не распаковывали вещи после переезда.

– Поправочка. Однажды мы их все же распаковали – после пятнадцатого переезда или около того. В квартире над прачечной.

С тех пор как я стала жить с дядей Эваном, мы придерживались одной и той же схемы. Переезжаем, осваиваемся на новом месте, потом спешно уезжаем – и все повторяется. Как только мы успевали пообвыкнуться, я все портила: то шокировала учительницу новостью о том, что ее муж подал на развод, то советовала товарищу по игре выбрать розовый гипс – еще до того как он срывался с перекладины и ломал локоть. И мы снова собирали вещи. Эван никогда не жаловался. Он извинялся перед Полом, Солом или Раулем за то, что придется с ними порвать, и мы прыгали в его джип, чтобы отправиться в следующий город.

Все это было до того, как я научилась лучше управляться со своими способностями. До того, как научилась не получать 100 баллов по всем тестам, до того, как узнала, что мои собственные жевательные шарики памяти не предназначены для других. Мой единственный родитель бросил меня и даже не оглянулся, а дядя не просто взял на себя ответственность – он меня разве что не удочерил. Он следил за тем, чтобы мои носки были чистыми, а одежда – аккуратно сложена. Он был больше, чем любое место, где мы оказывались. Он и был домом.

– Полагаю, это означает, что квартира тебе нравится, – сказал Эван.

– М-м-м… – Очень уклончиво.

– Кажется, мы останемся здесь надолго? – спросил он.

– Не надо, – предупредила я. У нас с дядей было одно правило: «Не говорить о слоне в моей голове». – Ты нашел тут хорошую работу. Вот и все. – Его бизнес по ландшафтному дизайну и проектированию вряд ли можно было назвать процветающим – нам едва хватало на оплату счетов. Но Эван уже давно перестал беспокоиться об этом – я ведь не беспокоилась. Наверное, трудно волноваться из-за работы, если твоя всезнающая племянница выглядит уверенно.

Он открыл старую картонную папку для документов, набитую акварельными пейзажами.

– О, Дес. Твои рисунки!

Когда-то в детском саду воспитательница сказала моей маме, что беспокоится обо мне, потому что на моих рисунках люди – редкие гости. А когда они все же там появлялись, то занимались скучными взрослыми делами, например пили кофе на конференции или убирали дом по весне. Помню рисунок, на который неплохо было бы поставить «предупреждение о триггерах», но я инстинктивно поняла, что учителям его показывать не стоит. Прежде чем я смогла объяснить маме, чем отличаюсь от других, искусство было для меня способом осмысления мира. И с тех пор как мама уехала, я брала в руки кисти и краски только на уроках рисования в школе.

– Дай-ка посмотреть. – Я протянула раскрытую ладонь.

Улыбка у дяди была какой-то странной. Полной тоски?

– Раньше ты обожала рисовать, – сказал он, протягивая мне папку.

На меня уставились пожелтевшие от времени потрепанные страницы, яростно изрисованные восьми-или-около-того-летней мной. Камни естественного бассейна под жарким солнцем Арубы, абстрактное поле лиловых кувшинок рядом с горой Хвааксан в Капхёне, водопад в Габоне. Места, которых я никогда не видела вживую.

– Тебе нужны еще художественные принадлежности? – спросил Эван. – Помнишь, как ты рисовала углем Нью-Йорк? Силуэты зданий?

Я поджала губы и покачала головой:

– Рисование напоминает мне о маме.

Вот вам викторина. Моя мама:

A. Работала консультантом по приему в колледж в Сан-Диего.

Б. Была домработницей в довоенном кооперативном доме через дорогу от Центрального парка в Верхнем Вест-Сайде, Манхэттен.

В. Работала официанткой в закусочной в Омахе.

Другие варианты: Канзас. Огайо. Оклахома. Вегас. Все это неправда. Или правда. Все, что я знаю о матери, – это то, что она была:

Г. Во всех перечисленных местах и занималась всем перечисленным.

Д. Ничем из перечисленного она не занималась.

Я знала, что она где-то есть, – время от времени у меня возникали какие-то воспоминания о ней, казавшиеся реальными. Например, как она ест рамен, размазывает румяна по щекам, выставляет локоть из водительского окна. Но она была также нигде, потому что ее присутствие

(или отсутствие?..)

в мире отзывалось во мне пустотой.

Какая-то часть моего дара исчезла, что-то сломалось в моей голове, когда мама ушла. Она была единственным исключением в моем сознании, единственным человеком, которого я не могла уловить, как бы ни старалась. Она была слепым пятном, как будто я слишком долго смотрела на солнце и сожгла сетчатку своего дара. Когда я лежала ночью в постели или ехала в машине с дядей, я придумывала истории о том, чем она занимается. Чтобы заполнить пустое место в голове.

Я могу вспомнить ее так же, как большинство людей могут вспомнить мать, которая оставила их, когда им было семь. Она появлялась в моих эпизодических воспоминаниях, как монеты в свинке-копилке. Эти воспоминания о матери были странными. Подсвеченными изнутри и словно покрытыми патиной.

Мы потратили на разбор коробок еще час, и наш улов составили шпатель, френч-пресс и странный, вычурный барометр, которым дядя пользовался в аспирантуре. Почти все остальное мы выбросили: налоговые бланки, заплесневелые чехлы для подушек, справочник по фрисби-гольфу, который Эван бросал как фрисби, чтобы рассмешить меня.

Подняв последнюю коробку, я услышала, как что-то забряцало внутри. У меня перехватило дыхание. То, что я должна была сейчас вытащить, напомнило бы мне о единственной женщине, которую мой разум смог забыть.

Эван выжидающе смотрел на меня.

– Это колодец желаний. – Слова вырвались из горла, резкие и отрывистые.

Я провела пальцем по обшарпанным краям крошечной фигурки. Мама всегда клала ее в сумочку на счастье. До того как оставила мне.

– Ах да. – Эван принялся с излишним энтузиазмом запихивать в коробку вещи на выброс. – Как невероятно мило с ее стороны оставить тебе это на память.

– Слишком явный сарказм.

– Я и не пытался его скрыть. – Эван мог быть лучшим опекуном в истории человечества, но все равно порой давал волю обиде. В конце концов, моя мать бросила не только меня – она также свалила на брата заботы об их матери, Кэм.

Но я разделяла его чувства. Иногда я скучала по матери так сильно, что у меня все ныло внутри. А иногда – особенно когда я с кем-то знакомилась и объясняла, что живу с дядей, – мне казалось, будто на лбу у меня выбито слово «БРОШЕННАЯ».

Но сейчас я ткнула дядю в плечо костяшками пальцев.

– Жаль, что этот колодец желаний бесполезен. – Я с трудом сдерживала ухмылку. – Не то что садовые перчатки с эффектом омоложения.

Жесткий взгляд Эвана смягчился, он фыркнул, и мы оба рассмеялись. Я вздохнула с облегчением. Настроение улучшилось.

Глава седьмая

Ник

Было что-то очень тревожное в пробуждении от звука падающего предмета.

Моя спальня делила стену с гостиной соседней квартиры, которую наш сосед – инструктор по фитнесу – превратил в домашний спортзал. Разбудивший меня звук был подозрительно гулким и в то же время приглушенным – как будто пятикилограммовая гиря ударилась о ковролин, которым выстелили пол в домах «Солнечных Акров» двадцать лет назад.

Предполагалось, что «Солнечные Акры» станут перевалочным пунктом для людей, у которых одна жизненная глава сменилась другой. Для выпускников колледжей, приезжих, недавно разведенных. Но вместо этого люди въезжали сюда с искренним намерением не задерживаться надолго – и оставались. Наш дом стоял на первой из шести улиц, застроенных жилыми блоками, каждому из которых полагалось по два садика. Нашими непосредственными соседями были в основном одинокие люди, жившие тут столько, сколько я себя помнил, и семья с малышами-близнецами.

Из соседнего дома доносился тупой пульсирующий ритм электронной танцевальной музыки, проигрываемой в супербыстром темпе. Зацепившись ногами за спинку кровати-чердака, я перегнулся через край и потянулся так, что заныли ключицы. Пошарил ладонями по столу внизу, нашел телефон и скрылся с ним в своем гнезде из одеял.

Зевая, я ввел код на экране блокировки – и вытаращился на пузырек с уведомлениями. В нем мигало красным трехзначное число.

Я резко сел, в тысячный раз ударившись затылком о потолок.

– Мне нужна новая кровать, – пробормотал я, нажимая на уведомления. За ночь двадцать разных человек отметили меня в той новостной статье. В основном это были родители или мамины друзья. Я застонал. У меня было 284 запроса от новых подписчиков.

30 СМС.

14 входящих на почте.

Я сунул телефон под подушку.

Меня посетила пугающая догадка: если я ничего не предприму, эта ситуация сама собой не разрешится. Я перекинул ноги и слез с парящей над полом кровати, досадуя на свою медлительность.

Я знал, что́ должен сделать.

* * *

Однако понимание этого не помешало мне быстро растерять всю уверенность возле офиса Джо Ди-Пьетро.

Я стоял на тротуаре, колеса моего лежащего на земле велосипеда все еще вращались. Смотреть было особо не на что – просто дом, который выделялся из ряда ему подобных только унылой деревянной вывеской и тонкой полоской парковочного места. Корпус 1Е. С одной стороны – тень, с другой – солнце; мимо с визгом проносятся по четырехполосной дороге машины.

Я попытался набраться решимости, чтобы пересечь тротуар, но опять не смог сдвинуться с места. На этот раз, однако, не ноги отказались двигаться – это мой мозг сурово сообщил им, что туда идти нельзя.

И что я должен был сказать Ди-Пьетро? «Эй, помните ту веселую историю, которую вы опубликовали вчера? Вы все переврали. Будьте добры исправить»?

Колеса моего велосипеда вращались все медленнее, а затем остановились. Я вздохнул и потянулся к рулю, когда в тишине между пролетающими машинами до меня донесся звук захлопывающейся двери.

Я выпрямился, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди при виде Джо Ди-Пьетро, который быстро спускался по каменной лестнице. Волосы у него были влажными, будто он недавно принимал душ, джинсы низко сидели на бедрах, а заросшее щетиной лицо частично скрывалось за дорогими солнцезащитными очками.

Откуда мне это было известно? Когда у тебя хватает денег на самое необходимое, но не остается на роскошные вещи в тяготеющем к роскоши городе, ты знаешь, сколько стоят дорогие солнцезащитные очки, потому что не можешь себе их позволить.

Моя решимость практически угасла, и я вдруг понял, что Ди-Пьетро меня не заметил. Значит, я могу прикинуться ветошью, он пройдет мимо и…

– Эй, – выпалил я.

Джо Ди-Пьетро обернулся и без особого интереса поглядел на меня, но затем в его глазах мелькнуло узнавание.

– А, это ты. Ожившая мечта подростков Вудленда. – Он замедлил шаг. – Ты упал с велосипеда или типа того? Молодец, что надел шлем. Девяносто семь процентов погибших после падения с велосипеда шлем не носили. Не хотелось бы публиковать твой некролог сразу после героического спасения.

Я сглотнул, смутившись:

– Э-э… Нет. Я не падал. Я… Могу я поговорить с вами – всего минутку?

Ди-Пьетро пожал плечами.

– Конечно. Моя машина вон там. Я собираюсь в кафе, надо настрочить статейку. – Он похлопал по сумке для ноутбука, перекинутой через грудь.

У меня пересохло во рту. Я поднял велосипед и, подталкивая его, пошел за репортером, стараясь не отставать и ступать так, чтобы педаль не билась о голень.

– Вы кое-что напутали в статье.

– В новостях часто так бывает, парень.

– Но все было совсем не так.

Ди-Пьетро вздохнул:

– Ладно. Это даже интересно. И что же я напутал?

– Эм… – Язык запнулся о слова. – Много чего. Например, я пойду в выпускной класс. Мне почти восемнадцать. Я закончил учиться на спасателя не в декабре – мне помогла девушка по имени Десембер.

– Наша штатная фактчекер проверяет все общественные газеты в штате, парень. Извини, если она ошиблась с твоим днем рождения.

Я стиснул зубы:

– Теперь все перепощивают вашу статью.

Ди-Пьетро остановился возле неприметного седана. «Тойота». Я представлял его за рулем чего-то более мощного.

– Дай угадаю. Твоя подружка хочет признания. – Он открыл заднюю дверь, снял с шеи сумку и бросил ее на сиденье. Этот чувак довольно небрежно обращался с ноутбуком.

– Не в этом дело. Я ее даже не знаю.

– Да без разницы. Люди почти не читают опровержения, так что не трать время. Грейся в лучах славы. – Журналист открыл водительскую дверь. – Удачи!

Я почувствовал, как из легких вышел весь воздух, мышцы шеи одеревенели. Мои родители прислушивались к Ди-Пьетро. Я его слушал. Мы ему верили на слово. Благодаря Ди-Пьетро местный адвокат понес заслуженное наказание за убийство жены – репортер разнес его алиби в пух и прах спустя десять лет после ее гибели. Он участвовал в трех сериях «Любителей загадок». А теперь он выбрал легкий путь? И ради этого я боялся и трясся, семенил за этим второсортным писакой, пожелавшим кофейку выпить? Я моргнул, сдерживая ярость:

– Подождите.

Он замер:

– Что такое?

Сердце заколотилось.

– Пожалуйста, – выдавил я наконец. – Это действительно важно для меня. Я не хочу присваивать всю славу. Ведь спасти чью-то жизнь – это подвиг. И утаить правду об этом – подло.

Ди-Пьетро сел в машину, опустил стекла, впуская в салон разогревшийся до тридцати семи с лишним градусов воздух.

– Вот что я тебе скажу. Если твоя девушка придет и подтвердит твою историю, тогда хорошо. Я напечатаю опровержение.

На одной его щеке появилась ямочка, ноздри слегка затрепетали.

Я еле удержался, чтобы не вцепиться в руль велосипеда.

– Договорились, – согласился я, не имея ни малейшего представления о том, что делать дальше.

Глава восьмая

Dесембер

Я знала, что он придет не раньше девяти, но все равно уже несколько часов была на ногах и вся извелась от нервов и предвкушения. От предвкушения, потому что… эй, это был первый парень, в которого я влюбилась. Мой красный шарик памяти, этакое карамельное яблочко.

А нервничала я потому, что крайне редко сомневалась в том, как будут развиваться события. Но сейчас из моего романа под названием «Обычная жизнь» вырвали целую главу. Это могло означать только одно: что бы ни происходило с Ником, это было как-то связано с моей матерью.

Он направлялся сюда, чтобы убедить меня сделать что-то для него, и как раз в середине нашего разговора – бум!

Пустота.

Я лежала, забрасывая идеи во вселенную, как удочку с блесной, пытаясь выудить сценарий, который заполнил бы слепое пятно в моем всевидении. Но оно было похоже на действующий вулкан, поднимающийся из океана. К слепому пятну невозможно было приблизиться.

Я могла бы пойти с Ником в редакцию газеты, но тогда мы не влюбимся и он умрет.

Я могла бы не идти с ним и дождаться начала занятий в школе. Тогда мы будем вынуждены каждый день сталкиваться на занятиях, и всякий раз при виде меня, то есть живого напоминания о его неудаче, он будет испытывать жгучий стыд.

И снова никакой любви. А потом – смерть Ника.

Каждый сценарий, которому я следовала, заканчивался одинаково: никакой любви. Только смерть.

Я стояла в своей спальне и ждала, когда он постучит. Провела костяшками пальцев по маминому колодцу желаний. Вздохнув, обмакнула палец в баночку с бальзамом, провела им по губам и попыталась смириться с тем, что неизбежно должно было произойти: я покажу кому-то самую уязвимую часть себя.

Снаружи раздались звуки, что вскоре станут для меня привычными: лязг велосипеда, три быстрых шага, скрип резиновых подошв о коврик, который мой дядя менял каждые три месяца – привычка, которую он перенял у Кэм.

В телефоне Ника играл его любимый подкаст. Тот самый, ведущий которого скрывал от всех свою личность – и все эту тайну отчаянно хотели раскрыть. Все, кроме меня. Потому что я знала, что он подрабатывает на стройке в Пенсильвании, живет в подвале у своей тети и по вечерам изучает поэзию в магистратуре. Я подошла к двери и еле подавила вздох.

– Это ты, – сказал Ник вместо приветствия. Из-за сетки на двери его черты выглядели смазанными и затененными. Он посмотрел вверх. – Раньше с вашей крыши свисало около тридцати «музык ветра».

– Знаю. Мы их убрали. Они слишком громко звенели по ночам.

Он намотал шнур наушников на запястье и теперь легонько его раскачивал.

– Мы можем поговорить?

О да.

– Думаю, да.

При виде еле заметных тревожных морщинок у его глаз мое сердце, моя душа – что бы там у меня внутри ни находилось – вспыхнуло, как горелка, у которой резко выкрутили колесико. Правда, у горелки было два огонька. Один жарко пылал оранжево-красным – это был огонек желания или, скорее, предвкушения этого самого желания. Пламя второго было прохладным, лимонно-желтым – цвет нетерпения или, может, напускного терпения, потому что мне его всегда недоставало, но приходилось притворяться, что это не так. Я попыталась незаметно вздохнуть, готовясь к тому, что было для меня крайне непривычно. К нависшей надо мной неопределенности.

Следующие несколько минут отпечатались в моем сознании, но что будет дальше? Моя мать имеет какое-то отношение к нашему разговору, и мне придется это пережить, чтобы быть уверенной: Ник проведет тут достаточно времени и успеет влюбиться.

Ник перевернул кепку козырьком назад:

– Мне нужно, чтобы ты поговорила с тем репортером.

Я подняла крючок, толкнула дверь, заставив Ника шагнуть в сторону, и вышла к нему на крыльцо. Его лицо раскраснелось, на переносице виднелись веснушки.

– С каким репортером?

– Джо Ди-Пьетро. Он написал статью о… том, что случилось два дня назад.

Я постаралась сохранить невозмутимое выражение лица:

– Какую статью?

Ту, что лежит у меня на столе.

– О, хорошо. Хоть один человек в городе ее не читал.

– Мне же не сто лет. Я не читаю местных газет.

– Эта статья вышла в «Вудлендской газете». В ней все… скажем, не слишком верно написано. Там про то, как я спас мистера Фрэнсиса. А о тебе – ни слова.

Он был высоким и худым. Казалось, что он буквально родился в раздевалке, со шлепанцами Adidas на ногах и блокнотом, чтобы отмечать лучшее время на дорожке. Вот что было странным в моем даре (ладно, это лишь одна из многих странностей): я не знала, что буду чувствовать в будущем. И я не знала, что эмоции будут искриться у меня в животе, как пузырьки шампанского, или что я смогу почувствовать вкус кислорода в собственных легких. Я изобразила вежливую улыбку:

– И что именно я должна рассказать этому репортеру?

– Как все было на самом деле.

Я скрестила руки на груди:

– И зачем?

Складки возле его рта углубились. В отчаянии? Нетерпении?

– Потому что это неправильно.

Я склонила голову набок, делая вид, что обдумываю его ответ.

– А меня все устраивает. – Я повернулась и положила руку на дверь. – Что-то еще?

Я никогда (лично) не видела, чтобы кто-то бледнел на глазах, но теперь разглядела во всех подробностях. Краска схлынула с лица Ника, превратив персиковые щеки в белую бумагу.

– Подожди… Что? Но почему ты не хочешь признания?

Я еле сдержала улыбку:

– А ты почему хочешь разделить со мной славу?

– Потому что… – Он сердито поправил кепку. – Потому что мистера Фрэнсиса мы спасли вдвоем.

– Ну так притворись, что ты был один. Я не хочу привлекать к себе внимание. Я и так тут новенькая и не хочу начинать последний год в школе с того, что мое имя мелькает в новостях.

– Но ведь все было не так! – Ник повысил голос. – Мистер Фрэнсис до сих пор жив только потому, что ты была там. Ты помогла мне его вытащить. Ты делала искусственное дыхание, ты звонила 911…

– И что?

Он нахмурил брови:

– А то, что я не заслуживаю всей этой похвалы.

Я прислонилась к тонкой полоске винилового сайдинга между сетчатой дверью и перилами:

– В чем дело? Тебе не нравится всеобщее внимание?

– Мне кажется… – Ник помолчал, подыскивая правильное слово. – Это обман.

Я провела языком по губам, перебирая камешки своих воспоминаний – а их было бесконечное множество, если учесть все события прошлого и будущего этого мира. Обычно я этого не делала, не взбиралась на эту гору памяти. Бесконечный поиск нужного события был утомителен, череп болезненно трещал от каждого воспоминания, которое я вызывала. В голове у меня было бесчисленное множество ключей, и тысяча из них могла бы подойти к этому замку – открыть мне причину, по которой Ник настаивал на том, чтобы сказать правду. Я пыталась отыскать ключ, который объяснил бы мне, почему этот мальчик вынужден таскать на своих плечах такой тяжелый груз.

Я нашла пропущенный гол и тут же – финальный свисток на чемпионате по футболу. Ребенка, рыдающего после того, как его собаку усыпили. Не то.

Я стала карабкаться дальше, пробивая себе путь. Все дальше и дальше. Мертвая бабушка. Ник сидит за деревянным столом, рядом – зеленая лампа, отец маячит за его спиной, как воздушный шарик. Вокруг Ника – куча разнообразных приборов. Вспомогательные технологии. Скринридер, ручка, похожая на термометр. На его лице – страдание и борьба. Отец улыбается, скрестив руки на груди, и в его улыбке смешались терпение и грусть.

Подкаст.

Ага.

– Что твои родители обо всем этом думают? – спросила я.

– Я не рассказал им правду, – ответил Ник и понизил голос: – Пока.

– Значит, ты думаешь, что если статью поправят…

– То город перестанет сходить с ума от этой истории. Да.

– Люди почти не читают опровержений.

Он нахмурился:

– Подожди. Откуда ты знаешь?

Я пожала плечами:

– Твиттер.

– Джо Ди-Пьетро, репортер… Он сказал, что, если ты расскажешь свою историю, он напечатает опровержение. – Он посмотрел на меня большими честными глазами. – Ты же поговоришь с ним?

Я покачала головой:

– Мне жаль. Правда.

Ник разочарованно скривился:

– Не знаю, что и сказать.

Он повесил провод на шею и принялся дергать за болтающиеся наушники.

Я замолчала, чтобы собраться с мыслями, и подняла глаза к небу. Потом ткнула пальцем в наушники:

– Что там у тебя? Что-то стоящее?

Он моргнул:

– Что? Это… «Любители загадок». Это…

– Подкаст, – перебила я. – Да, я знаю.

– И как тебе?

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, собираясь выдать последний кусочек доступной мне информации. Последний поворот на моем внутреннем GPS-навигаторе перед тем, как я упаду с обрыва.

– Нормально. Правда, я не очень люблю загадки. – Этот подкаст я никогда не слушала. Меня трудно увлечь какими-то загадками за исключением одного исключительного исключения.

– Правда? Меня на него отец подсадил. Он был адвокатом по уголовным делам. Почему они тебе не нравятся?

Вот мы и зашли в неизведанные воды. Неясная, смутная пелена затянула уголки моего всевидения, сигнализируя, что я вступаю на территорию слепого пятна. Все это недвусмысленно намекало на то, что именно я должна сказать Нику. И все же мне было невероятно сложно представить, как я открою ему эту часть себя. Она была такой же хрупкой, как одна из цветочных луковиц Эвана, которые он сажает по весне. А я собиралась выдернуть ее из земли прямо в разгар цветения и сжать в кулаке.

Из чего бы ни состояло пространство слепого пятна, оно появилось, когда мама ушла. Как будто с ее уходом мой дар сломался.

– Моя мама пропала девять лет назад.

Ник озадаченно нахмурился, его лоб пересекла складка.

– Твоя мама? О, ничего себе. Это жестко. Мне очень жаль.

Мысли о ней открыли дыру в моей груди, а всем известно: то, что попадет в черную дыру, исчезнет навсегда. Но если я расскажу этому любителю тайн историю о пропавшей женщине, то, скорее всего, буду видеться с ним все чаще и чаще.

А он будет видеться со мной.

В конце концов, я знала о предстоящем поцелуе у подъездной дорожки, ведущей к дому девушки, с которой я пока не была знакома. Знала о стаканчиках с чем-то горячим в автобусе и о том, как мы будем лазать по деревьям у пруда жилого комплекса. Я ощущала вкус мороженого в вафельном рожке и то, как все внутри вскипает, когда мы встречаемся взглядами в коридоре школы.

Я хотела, чтобы Ник был рядом, потому что эгоистично боялась все это упустить. Не потому, что отчаянно нуждалась в его любви, а потому, что хотела чувствовать, а не просто быть свидетелем чувств.

Кроме того, беглое знакомство с историей подсказывало, что люди готовы на многое пойти ради любви. Один парень инсценировал свою смерть – с кровью и целой съемочной группой, ведущей хронику событий, – а затем встал и сделал предложение. Он хотел, чтобы та девушка прочувствовала, как плохо ей будет без него, прежде чем связать с ним свою жизнь.

Вот без этого я бы как-нибудь обошлась. Спасибо, не нужно.

Мне больше по душе истории вроде той, что случилась в Китае. Влюбленных звали Лю и Сюй. Они жили в деревне, где женщинам запрещалось встречаться с мужчинами моложе их, так что пара сбежала и поселилась в отдаленной горной пещере вместе с детьми Сюй. За следующие пятьдесят с лишним лет Лю вырезал в скале более шести тысяч ступеней, чтобы Сюй было легче подниматься в гору.

Вот это я понимаю.

Любовь, конечно, мощный стимул. Но в нашем случае ставки были еще выше. Если я не смогу придумать, как удержать Ника рядом, он умрет, и я буду в этом виновата.

– Ты не знаешь, где она? – спросил он, вклинившись в водоворот моих мыслей.

– Не имею ни малейшего представления. Она ясно дала понять, что не хочет, чтобы ее нашли.

Ник помрачнел:

– Это отстой. Мне жаль. Значит, ты живешь с…

– Остались лишь я и дядя. Брат моей мамы.

Он кивнул, похоже, догадываясь, о чем я умолчала: отца у меня не было. Когда наш разговор подошел к этой неловкой точке, мой дар снова подкинул мне картинку – ничего не поменялось. Я разыграла свои карты правильно.

– Мне пора на работу. – Ник спустился по ступенькам, его широкие плечи напряглись так, что его за них можно было повесить на вешалку. – Дай знать, если передумаешь насчет статьи.

– Обязательно.

Я не передумаю. И Ник тоже. Я закрыла за ним дверь. Меня переполняли предвкушение, облегчение, страх и сожаление.

Глава девятая

Ник

По четвергам Триш, администратор бассейна, подменяла меня в первый час, чтобы проверить уровень pH воды, так что до начала смены у меня оставалось еще больше получаса. Я давил на педали велосипеда, чтобы расстояние между мной и Десембер увеличилось настолько, насколько возможно. Велосипед тряхнуло на торчащем из кладки камне на ее улице, но, как только я выехал на тротуар, окружавший бассейн, я слышал лишь жужжание шин, которое заглушало стук пульса в ушах.

Я не мог смотреть на этот хлорированный голубой прямоугольник, не думая о том, как я мешкал, спасая мистера Фрэнсиса, колебался. От этих мыслей чувство вины накрывало меня быстрее, чем в «Любителях загадок» появляется очередной сюжетный твист. Я перепрыгнул «лежачий полицейский» и выехал на главную проезжую часть жилого комплекса. Оказавшись на ровной поверхности, я встал на педали, ухватился за руль и понесся мимо буйно цветущих тигровых лилий и высоких идеальных сосен, выстроившихся на границе бетонного покрытия.

Я пересек дорогу, ведущую к полям Малой Лиги – они прилегали к нашему комплексу. В три или четыре часа пополудни пыльная парковка будет полна минивэнов и внедорожников. А еще там будут полчища одетых в спортивную форму детей, таскающих бейсбольные биты, чавкающих и перекатывающих во рту комочки обычной или виноградной жвачки. Но в это раннее утро поля были моими.

Я обогнул валяющееся на пути бревно, в четыре рывка преодолел короткую тенистую тропинку и подъехал к полям. С тех пор как я прошлым летом играл тут с Мэвериком, ничего не изменилось. К каждому полю вели посыпанные песком и гравием дорожки. Всего их было шесть, а прямо в центре стояла закусочная, где я обменивал мамины пустые банки из-под минералки на крендельки.

В детстве, когда летом мама оставалась работать допоздна, папа отправлял нас с Софи сюда ужинать. Пять баксов за два завернутых в фольгу хот-дога и порцию горячей, посыпанной солью картошки фри. Софи макала свою картошку в уксус, я – в кетчуп.

За полем № 5 я затормозил, брызнув пылью и гравием на проржавевшую от времени сетку-рабицу. Поднял крючок и нырнул в «землянку»[3]. Она была меньше, чем я помнил, и темнее, но пахло тут так же. Жаренным в масле тестом и грязью.

Я растянулся на скамейке, уставившись на прожилки неба, видневшиеся сквозь деревянный потолок. Я наконец-то был действительно, по-настоящему один.

В детстве я был обычным игроком, который мог похвастаться парочкой неплохих выступлений. Меня вполне устраивало оставаться в тени Мэва. Потому что, в отличие от школы, где меня запихивали в тесные классы коррекции с помощниками, которые начинали ГОВОРИТЬ. ВОТ. ТАК, едва кто-то из учеников оказывался поблизости, тут мне не приходилось защищаться, отстаивая свои умственные способности. Я привык думать, что все считают меня тупым, и далеко не сразу понял, что это не так, – я переживал из-за того, чего не было. В те времена «землянка» на бейсбольном поле была местом, где я мог передохнуть. Здесь мне не нужно было быть умнее, чем сидящий рядом мальчишка, чьи бейсбольные штаны тоже были с Amazon и пахли стиральным порошком Free Clear от All-brand, пока не покрывались пятнами грязи и дерна. Здесь не имело значения, что я читал медленнее, чем другие, и что мне приходилось мысленно изворачиваться, чтобы определить время по часам со стрелками.

Но теперь я снова сюда вернулся. Только на этот раз я знал, что мозги у меня работают. А еще я знал, что я трус, и не мог больше мириться с этим чувством. Я закрыл глаза, с удивлением обнаружив, что под веками стало тепло, – значит, скоро польются слезы.

Я бы первым согласился с тем, что по сравнению с кучей людей в мире у меня все хорошо: я сыт, одет, любим. Родители с детства мне это вдалбливали.

Но иногда мне казалось, что у меня ничего не получается. Я не мог нормально учиться в школе, не мог нормально работать спасателем. Не стал капитаном команды по плаванию, не попал в команду резерва в первые два раза, когда подавал заявку, – дерьмово стартовал, плавая на спине.

Невозможно изменить то, что натворило мое тело, – оно замешкалось. Как говорится, что сделано, то сделано.

Разве что… да, я не могу изменить прошлое, но вдруг у меня получится искупить свою вину? Что, если я окажу Десембер услугу и найду ее мать?

Я был запойным слушателем всяких трукрайм-подкастов и знал, какие зацепки нужно искать. Но даже без перезапуска «Нераскрытых тайн»[4] я понимал, что многие тайны так и остаются… эм… нераскрытыми. Но что, если даже простая попытка разобраться – пусть я снова потерплю неудачу – в какой-то мере компенсирует то, что я не смог спасти мистера Фрэнсиса в одиночку?

Я открыл глаза, позволив себе на мгновение это представить. Разрешил себе подумать, что бы я почувствовал, увидев в глазах матери, прочитавшей статью, заслуженную гордость. Если бы слова, сказанные мистером Фрэнсисом Джо Ди-Пьетро, действительно относились бы ко мне – какие мысли у меня бы возникли, как бы отныне мир меня воспринимал?

Если бы я на самом деле совершил подвиг, который мне приписали. Если бы я не был обманщиком.

Я припомнил все случаи, когда слушатели раскрывали дело. Однажды ведущий «Любителей загадок» рассказывал о серии мелких ограблений – двадцать баксов, украденные у женщины на автобусной остановке, еще парочка инцидентов с кражами денег из карманов и, что куда серьезнее, налет на круглосуточную заправку. Все эти случаи были связаны с двумя людьми. Используя Google Maps, данные найденного чека из магазина Target и картонный стаканчик из банка, «любители» сузили круг поисков; затем один из интернет-следопытов обнаружил случайный пост в инстаграм – он явно предназначался для личных сообщений – с пометкой #делосделано, который обвинение должно было продемонстрировать в суде.[5]

На протяжении многих лет я читал статьи Джо Ди-Пьетро, смотрел криминальные документальные фильмы и слушал подкасты. Все эти истории, все эти улики и детали, которые приводили людей на форумы, – предполагалось, что это просто развлечение.

А теперь, впервые в жизни, я столкнулся лицом к лицу с тайной настоящего человека. В голове заиграла интро «Любителей загадок». Я представил глубокий голос ведущего, уверенно начинающий эпизод словами: «Приветствую, любители загадок. Сегодня мы подготовили для вас особенный выпуск. Один спасатель из Массачусетса не смог спасти утопающего, но решил искупить свою вину и взялся за дело, которое перевернет его жизнь. Сможете ли вы раскрыть старое дело о матери, исчезнувшей по своей воле, а не по воле случая?».

Я сел, охваченный предчувствием чего-то одновременно мощного и довольно поганого. Мощного – потому что я мог преуспеть, поганого – потому что мог опять потерпеть поражение. Или?..

Я потер лоб. Прошлой весной я был на волоске от того, чтобы перевестись в новую школу. Это заслуга родителей – они надеялись, что я ухвачусь за эту возможность.

Инновационные технологии, Ник. Никаких оценок. Никаких стандартных тестов. Доступная учебная программа.

Никаких жестких временны´х рамок.

Уверенность в себе перед поступлением в колледж.

Классно. Но при этом никакой команды по плаванию. Час в пробках туда и обратно. Никакого Мэверика.

Теперь все это было в прошлом. Возможно, историю с моим «подвигом» тоже скоро забудут. Выйдет очередной выпуск новостей, и жизнь в городе вернется в привычную колею. В конце концов, спасателям, вытащившим человека из воды, Нобелевскую премию не дают, что тут обсуждать?

Верно?

Верно?

Но я привык всю жизнь ошибаться, так зачем же останавливаться сейчас?

Первым признаком того, что я переоценил забывчивость горожан, стал грузовик компании «Съедобные решения», затормозивший перед «лежачим полицейским», когда я возвращался на велосипеде к бассейну. Он со скрипом покатился по нашей улице, и красный свет стоп-сигналов мигал через каждые несколько метров, пока не погас у нашей двери.

У меня внутри все похолодело. Грузовики из доставки не были редкостью, но тот, что остановился у нашего дома, определенно был. Следующий признак того, что вся эта история с героем не закончится так просто, был гораздо более очевидным – и гораздо более нервирующим.

На площадке у бассейна толпился народ. Десятки полотенец лежали на белых пластиковых шезлонгах или висели на ограде. Воздух звенел от мокрых детских ног, шлепающих по бетону. Я заметил троицу девушек, листающих журналы, – в них я сразу узнал Мейзи Карберу, королеву Вудлендской школы, и двух ее подруг. Разрушим школьное клише: Мейзи была суперклассной девчонкой.

Мы вращались в разных кругах, поэтому я не видел ее все лето, хотя она жила в «Солнечных Акрах» в паре шагов от бассейна.

Я боролся с желанием повернуть назад и спрятаться в тенистом уединении «землянки», полной детских, наивных мечтаний и обещаний, когда услышал, как кто-то – миссис О’Мэлли? – крикнул:

– Это он, это он! – Как будто она нажала на кнопку «Перезапуск» в игре.

Толпа затихла, все лица повернулись в мою сторону. И вдруг кто-то захлопал. Все подхватили, движения аплодирующих рук размывались, а воздух наполнился незаслуженными похвалами в мой адрес.

Желчь заструилась по пищеводу. Я сглотнул. Предчувствие, что я вляпался в это дело по самые уши, сжимало меня изнутри и не отпускало. И оно все усиливалось, но я остался на месте и поднял холодную липкую руку в знак приветствия.

Глава десятая

Десембер

Комната моей бабушки была последней справа в крыле для больных Альцгеймером в доме престарелых «Холмы глицинии». До него было всего семь минут езды от «Солнечных Акров», что стало одной из главных причин, почему Эван согласился работать там озеленителем. Всякий раз, когда нам удавалось поселиться на разумном расстоянии от «Холмов», мы с Эваном – и мама когда-то – каждую неделю ездили туда навещать Кэм. Но около четырех лет назад состояние Кэм резко ухудшилось: если раньше она просто все забывала, то тогда на восемь месяцев почти полностью ушла в себя. И наши визиты стали реже.

Кэм – сокращение от Камиллы. Она никогда не хотела, чтобы ее называли бабушкой, бабулей или как-нибудь миленько, например Джиджи или Мими.

В те ранние визиты мамина тактика заключалась в том, чтобы порхать по комнате и говорить голосом сверкающим, как фольга на солнце. Руки ее находились в постоянном движении: она расправляла простыни, протирала подносы, суетилась по поводу количества бумажных полотенец в ванной – Кэм еще могла пользоваться ею без посторонней помощи. И выражение лица у рассеянной Кэм в то время было приятным, пустым, но вежливым, а не таким, как сейчас.

Эван опустился на пуфик, обитый мягким кожзамом, рядом с инвалидным креслом Кэм. Облокотившись на колени, не своим голосом и с каким-то чужим лицом он описывал наш новый ковер и картины на стенах в новом доме. Не представляю, как так получается, но запахи в комнате смешались в коктейль из яблочного сока, куриных котлет, детской присыпки и отбеливателя. Он совершенно не подходил женщине, которая пользовалась дезодорантом с ароматом ванили и произносила фразы вроде «Быть вежливым – это бесплатно».

Меня тошнило от этих визитов. Я ужасно скучала по Кэм, которая вроде бы сидела передо мной – но при этом ее здесь не было. Этому невероятному чувству невозможно было придумать название. Оно было ослепляющим и бездонным.

– …Тебе бы понравилось, мама. На работе дела идут хорошо. – Эван переключил свое внимание на меня. – Ничего не хочешь сказать?

– Например?

Он выдохнул и поскреб костяшками пальцев по бороде – получился приглушенный, шелестящий звук.

– Расскажи ей что-нибудь о ее жизни. Помоги ей вспомнить.

– Эван, ее там нет.

Он пристально посмотрел на меня:

– Ты это знаешь или только предполагаешь?

Я сморщила нос и не ответила. Мы с Эваном не слишком часто забредали на эту территорию. Обычно он с грохотом хлопал дверцами ящиков и бросал яростные взгляды на маму, когда она спрашивала меня, во сколько нужно выехать, чтобы встретить подругу в аэропорту, о количестве снега, которое выпадет во время надвигающейся бури, или о существовании Бога (богов).

Я и безо всякого всевидения знала, что дядя всегда на моей стороне.

И Кэм. В моих воспоминаниях о ней – фургончик по соседству, в котором продавали острые рыбные тако, вареную кукурузу и поджаренные сэндвичи с индейкой. Походы в музеи, кормление уток и просмотр фильмов на диване, волосы, намазанные специальным кондиционером Кэм и завязанные в узел на затылке, то, как стекают по спине его маслянистые капли.

Эти моменты были замечательны своей непримечательностью. Они составляли нормальную жизнь нашей семьи, в отличие от тех, которые были связаны с угасанием Кэм. Ключи от машины в холодильнике, буханка хлеба в бельевом шкафу. «Приготовить ванну на ужин?» С 11 сентября прошло двадцать лет, но: «Представляете, эти самолеты врезались в башни-близнецы на прошлой неделе!»

И позже: «Где моя дочь, Мара? Что за жуткая тетка».

Теперь блуждающий взгляд Кэм был устремлен в окно.

Сидя в угловом кресле, я вновь и вновь скрещивала ноги. Задняя поверхность бедер отлеплялась от кожзама в тон пуфу с болью – я явно оставила на нем часть кожи. Поясница ныла и напрягалась из-за одного очень особенного шарика памяти, который прошел через покров моего всевидения сегодня утром: это предпредпоследний раз, когда я вижу Кэм.

Мы старались не говорить о том, что ей осталось недолго, как не говорили о моих полуночных вылазках на кухню за печеньем и о слабости Эвана к шоу «Остров любви». Я знала, что ждет дядю. Голова, склоненная над урной с прахом, бессонные ночи над страховыми и больничными документами. К счастью, продажа дуплекса покрыла ее пребывание здесь.

Я вздохнула. Эта версия Кэм пропитала меня печалью насквозь. От когда-то сильной, выносливой женщины и матери осталась лишь оболочка – беспомощная, словно младенец. Иногда, глядя по ночам в потолок, я накручивала себя, размышляя, не заперта ли в этой Кэм та, настоящая? Я помассировала шею, разгоняя напряжение по позвонкам.

Потом прочистила горло.

– Мне нравится твоя коса, Кэм. – Ее волосы все еще были поразительно темными для столь почтенного возраста, и молодая медсестра заплела их в толстую французскую косу, что делила ее согбенную спину пополам. – Мама плела мне такие же.

В уголках ее губ мелькнула бессмысленная улыбка, которая предназначалась не мне. Кэм издала звук, похожий на щелчок, – она так постоянно делала.

Эван покачал головой:

– Твоя мама не умела заплетать косы.

Я нахмурилась:

– Умела.

– Не-а.

– Но я помню, как она это делала. – Воспоминания о матери были нечеткими, но в этом я была уверена. Я нахмурила брови, погружаясь в сундучок всевидения за сегодняшним жевательным шариком, и поморщилась, увидев, что будет дальше. Пресловутая вишенка на торте: я потратила столько времени и мысленных усилий, чтобы разглядеть это, и наверняка пропустила тысячи важных штук, которые появятся на моем пути. Понимаете теперь, почему мой дар так выматывает?

– Это была Кэм. Она делала прически и твоей маме. Когда появилась ты, Кэм заплетала твои волосы, мой скромный цветочек.

Скромный цветочек. Я замолчала, прокручивая в голове свое старое прозвище. И то, что сказал Эван. Известно ли вам, что вся реклама продуктов питания, по сути, опирается на ваше чувство голода, чтобы заманить вас в ресторан? Знание о том, что произойдет, не равно моим чувствам в момент, когда оно случится. Видеть по ТВ нарисованные полоски от гриля на котлете – не то же самое, что стоять у гриля, вдыхать аромат скворчащего мяса и дыма от огня и впиваться зубами в бургер. Это как смотреть на поцелуй в кино, а не прижиматься губами к чьим-то губам, ощущая жар, желание и чувственное притяжение.

Но сейчас я вспоминала, как умелые пальцы собирают, тянут и дергают мои длинные, спутанные волосы. Потом быстро отмахнулась от собственных воспоминаний и переключилась на воспоминания целого мира. Я погружалась в них все глубже и глубже, пока не убедилась во всем сама. Маленькая версия меня, уютно устроившись между коленями Кэм, читала книги, а ее пальцы, ловкие и проворные, заплетали пряди моих волос в косы.

– А я всегда думала, что это была мама.

– Твоя мама была довольно ветреной, Десембер. То появлялась, то исчезала. Закончила колледж с кучей долгов и сбежала. Вернулась с тобой. Ушла. Возвращалась на несколько месяцев, снова исчезала, когда… – Эван прикусил язык и проглотил несказанные слова. Готова поспорить, на вкус они были как «ей было удобно». – Она изменилась. Очень сильно. Как мой отец.

Я ошеломленно уставилась на него. Как его отец? Мой дед пристрастился к опиатам, когда ему выписали их от травмы. У него была передозировка, и он умер задолго до моего рождения.

– Она исчезала на несколько месяцев?

Эван посмотрел на Кэм, а потом вновь на меня:

– Ты – такая особенная – и не помнишь?

Может, я правда не помнила – или мой мозг заблокировал эту информацию? Это был вопрос на миллион долларов – но ответ на него стоил всего пару центов.

Глава одиннадцатая

Ник

Мой отец в восторге от Малкольма Гладуэлла, парня, прошедшего путь от журналиста New Yorker до гуру подкастов. Гладуэлл утверждал, что десять тысяч часов практики делают из человека эксперта. Видимо, когда эта теория появилась в девяностых, папа принял ее, как закон природы. Оставив работу юристом, он решил набрать десять тысяч часов в кулинарии. А мама – возможно, в знак того, что мои родители действительно созданы друг для друга, – ухватилась за идею, что для выработки новых привычек достаточно тридцати дней. В этом месяце она задумала ложиться спать в 21:45, по утрам заниматься йогой и медитировать по восемь минут.

Но оказывается, чтобы стать экспертом, не нужно ни десяти тысяч часов, ни тридцати дней. Мне понадобились один день и восхищенные взгляды трех девушек из моего класса, чтобы обзавестись новой привычкой: Забыть, Что Живешь Во Лжи.

* * *

Моя смена выдалась настолько напряженной, что Триш, управляющая бассейном, была вынуждена задержаться, чтобы сохранить установленное правилами соотношение спасателей и посетителей. Но даже тогда нам приходилось следить за тем, сколько человек в бассейне, по принципу «один зашел, один вышел».

Прямоугольные дорожки, размытые движения множества людей внутри ограды, кокосовый солнцезащитный крем и застарелый запах химикатов – все это врезалось в мой мозг, атакуя меня осознанием того, что случившееся два дня назад было не просто жутким, но единоразовым событием. Оно оставило глубокий шрам на моей психике. Каждый раз, когда я слышал всплеск, сердце делало маленький кульбит и билось о легкие.

Спустя час с начала смены и два литра пота я сделал перерыв, спрятавшись в закутке с оборудованием. Провел рукой по блестящему жестяному ящику с медикаментами и впился ногтями в известково-зеленую лапшу для плавания[6], пытаясь успокоиться. То, что я не смог сразу принять меры по спасению человека, – это одно, но то, что я снова оказался здесь, – это другое, травма в травме.

Меня так и подмывало сказать Триш, что я больше не могу этим заниматься. Не могу здесь работать. Но куда еще мне податься в июле? В нашем городе подростки устраивались либо в бар с молочными коктейлями «У Пайра», либо в «Спа», стильную пиццерию, недосягаемую для простых смертных. У обоих заведений было столько соискателей, что в ближайшее десятилетие им можно было не париться насчет сотрудников. Мама с папой не раздавали наличку просто так, и отсутствие работы означало отсутствие денег. Ни страховки на машину, ни бензина, ни платы за занятия спортом.

Но что, если? – прохрипел мой мозг. Что, если другому пловцу понадобится моя помощь? Что, если кто-то из детей миссис О’Мэлли заплывет на глубину и маленькие ножки не смогут дотянуться до дна?

Неужели я снова застыну там как истукан?

Хорошо, Ник. Вытяни себя из этой панической спирали. Я сквозь зубы втянул спертый воздух кладовки и отвел плечи назад самым нарочитым образом, прижав лопатки друг к другу, как будто выполнял гребок во время баттерфляя. Мама всегда говорила: если приложить усилие и взять себя в руки, можно позабыть о том, что поначалу сомневался в себе. Кроме того, здесь была Триш. Если уж решил сорвать размокший пластырь, то лучше делать это под присмотром профессионала, да?

С этими мыслями я доработал до конца смены. Я вполглаза следил за Мейзи Кабрерой и ее подругами, Стеллой Роуз Голдман и Кэрри Ли, – за тем, как они скролят ленты соцсетей, вместе прыгают в воду и вылезают из бассейна. Я отмахивался от поздравлений, уворачивался от похлопываний по плечу, но принял обернутую фольгой тарелку с тающим сахарным печеньем от семейства О’Мэлли – и они терпеливо ждали, пока я его попробую. В итоге я попробовал – и тут же подавился сухим, рассыпчатым печеньем, политым приторно-сладкой глазурью.

Когда Джои О’Мэлли прыгнул в бассейн «бомбочкой», я краем глаза заметил какое-то движение. У входа стоял Мэверик с белой коробкой в руках. Он старательно что-то пережевывал – подозреваю, большой комок никотиновой жвачки, – а на голове у него красовалась новая стрижка с тремя выбритыми полосами. (Его двоюродный брат был темнокожим парикмахером под ником Black Barber, ставшим известным на всю страну благодаря инстаграму[7]. Он все еще пытался – хоть и безрезультатно – «сделать Мэверика крутым перцем».) Я снова прочистил горло, и сердце заныло при мысли о том, что теперь мне придется изображать «отважного спасателя» еще и перед лучшим другом.

– Йоу, Ирвинг. Твой новый статус героя – серьезная херня на уровне эссе для колледжа?

У меня в груди все сжалось.

– Ты и половины не знаешь.

Он протянул мне коробку:

– Заехал к тебе домой. Твоя мама заставила меня принести тебе это.

Я поднял крышку и застонал. Клубника в шоколаде от «Съедобных решений».

– Это от администрации школы. Твоя смена закончилась?

Я посмотрел на часы: 15:01.

– Да, наверное, да.

Я встал и помахал Триш, она махнула в ответ.

– Эй, Мэверик! – крикнула Мейзи.

Мэверик обернулся: при виде популярного трио удивление на его лице сменилось восторгом.

– О, привет! – воскликнул он, его голос явно звучал выше от шока.

Девушки встали и принялись собирать свои купальные принадлежности, а Мэверик бросил на меня сердитый взгляд: глаза у него буквально вылезали из орбит.

– Почему ты никогда не упоминал, что сюда приходят Ангелы?

– Ангелы?

– Разве ты не подписан на них в инстаграме? У них там тег «Ангелы» с тех пор, как они нарядились Ангелами Чарли на Хеллоуин в первый год старшей школы.[8]

Я пожал плечами. Обычно я не обращал внимания на теги.

– Никогда не замечал. И они сюда не ходят.

Девушки подошли к нам.

– Слышали о твоем вчерашнем подвиге, Ник, – сказала Кэрри, перекинув на плечо блестящие темные волосы.

– А… ага. – Я повернулся к Мейзи. – Не видел тебя тут этим летом.

Она нацепила на голову солнечные очки:

– Мы тусовались у бассейна Стеллы Роуз.

– Мама говорит, что мистер Фрэнсис – национальное достояние, – заявила Стелла Роуз. – Так что мы решили лично увидеть человека, который его спас.

Я потер шею:

– Правда?

Она наклонила свой телефон так, чтобы я мог видеть экран.

– Я имею в виду, ты практически знаменитость. Смотри. – Стелла Роуз показала мне их тройное селфи, а на заднем плане – размытый я с красной спасательной трубкой под мышкой. Стою на посту. Глаза метнулись к подписи под фото и цифрам репостов и лайков, которые я мог бы прочесть, если бы сосредоточился – и если бы рука Стеллы Роуз перестала подрагивать. Но тогда бы она заметила, сколько времени у меня это заняло…

– «День в бассейне с #НастоящимРыцаремВудленда», – прочитал Мэв, глянув мне через плечо. – Чувак. 6586 лайков. Более трехсот комментариев.

У меня загорелись уши. Золотая вспышка пронеслась по венам, стоило мне представить мой выпускной год, как в кино. Вот я катаюсь на джипе Стеллы Роуз, разгуливаю по школьным коридорам в классной компании, эти девушки приходят поболеть за меня на соревнованиях по плаванию.

– Это гораздо больше, чем обычно, – сказала Кэрри.

– Алгоритмы творят поразительные штуки, – чуть придушенно заметил я.

– Алгоритмы не пишут такие комментарии. – Стелла Роуз провела указательным пальцем по экрану и прочитала: – «Ого, он в моем классе». Ну да. «ОМГ, я его знаю». «Тот факт, что кто-то, кого я знаю, спас чью-то жизнь, меня просто убивает». Вот, почитай…

Должно быть, паника все же отразилась на моем лице, потому что Мейзи подняла руку, останавливая подругу:

– Мы идем к Стелле Роуз. Давайте потусим как-нибудь вместе?

– Конечно, – сказал я. – Тогда увидимся.

Когда они ушли, Мэверик, словно мим, изобразил, как его рот захлопывается.

– Датынафиггонишь. Ты должен чаще спасать людей, Ирвинг.

В горле, в голове, в ушах нарастало давление. Я чувствовал себя пароваркой, и единственным способом открыть клапан и спустить пар было сказать правду.

– Я никого не спасал. – Я подошел к велосипеду, снял с подножки и покатил его рядом. – Надо поговорить.

– Что, прости?

– Вся эта история со спасением. Я тут ни при чем.

Мэверик открыл коробку от «Съедобных решений»:

– Клубничку?

Пока Мэверик поглощал ягоды, я толкал свой велосипед вокруг жилого комплекса и рассказывал ему правду последних дней. О том, как, впервые столкнувшись с опасностью, не смог пошевелиться. Как мои ноги буквально приклеились к бетону. Как перестала отбивать ритм нога Десембер, как она прижала ладони к груди мистера Фрэнсиса, чтобы сделать массаж сердца. О Джо Ди-Пьетро и его лживой статье, которая привела к нашему бассейну небольшую толпу и обеспечила моего лучшего друга клубникой в шоколаде. О пропавшей матери Десембер.

– Забудь про эссе для колледжа, – сказал Мэв, когда я закончил. – Эту историю не впихнуть в шестьсот пятьдесят слов. – В подтверждение своей правоты он бросил пустую коробку от «Съедобных решений» в урну, стоящую рядом с мусорным контейнером комплекса. – И что теперь?

Я вздохнул:

– Ты знаешь, что у меня самая неугомонная в мире совесть?

– Мне ли не знать. – Мэверик сцепил руки, подражая мне: я так делал, когда был маленьким. – Мамочка, я наступил на один из твоих цветов. Папочка, мне кажется, я слишком сильно дернул дверную ручку. Она болтается. – Он покачал головой. – Тебе не за что себя винить. Просто смирись, что ты помог спасти моего самого любимого учителя, и последуй совету моей мамы.

– Что было, то прошло. Забудь, – процитировал я маму Мэверика. Но там, под улыбкой, во мне все еще бурлило. Тихо-тихо лопались пузырьки. Мэв ошибся, но он пока этого не знал. Я был кое в чем виноват, и все, что произошло за последние несколько дней, только усугубляло ту мою вину. – Но я не могу.

– Продолжай.

Пристально глядя другу в лицо, я проговорил:

– Я собираюсь найти мать Десембер.

– Чего? – простонал Мэверик. – О, этот чертов подкаст.

– Думаешь, у меня не получится?

– Дело не в этом. – Мэверик ударил меня по руке, велосипед задребезжал. – Как по-твоему, почему я выбрал тебя своим партнером для лабораторных по химии?

– Потому что я твой лучший друг?

Он буквально испепелил меня взглядом.

– Я хочу стать нейрохирургом. И вряд ли бы попросил тебя ассистировать мне в лаборатории, потому что мы кореша. – Он ехидно хмыкнул. – Ты правда… Я знаю, ты борешься с дислексией, но тут нечто большее. Примерно один из пяти человек страдает дислексией – в той или иной форме, так что это достаточно распространенное явление. Но ты видишь мир иначе – я такого никогда не встречал.

– О чем ты?

– Я зациклен на деталях. Помешан на мозгах. Мне нравится думать о нейронах, нейронных связях, химических соединениях. Я могу часами рассуждать о микроскопах и странном запахе анестезирующего газа. А ты? – Он постучал себя по лбу. – Твой мозг ищет альтернативные пути. Иногда они длиннее, иногда короче, но ты всегда приходишь к тому, что тебе нужно. У тебя такой… глобальный взгляд на вещи. Как будто ты смотришь на все с высоты птичьего полета. – Мэв щелкнул пальцами. – Помнишь мистера Туркотта?

Занятия по английскому, сентябрь прошлого года. Первый год в старшей школе. Новый учитель ввел наши результаты не в ту графу онлайн-таблицы успеваемости, поэтому оценки выставлялись неправильно. Люди возмущались, родители звонили в школу, и мистеру Туркотту пришлось сделать миллиард скриншотов, чтобы объяснить ситуацию. В классе я открыл ту программу и просто снял галочку с параметра «расширенные настройки», переместив результаты туда, где система могла их фиксировать.

– И что?

– И что? Ты решил проблему, над которой все бились три дня, одним щелчком мыши.

– Это было просто логично.

– Многие люди не видят логики, о герой по случайности. Они вязнут в деталях. – Мэверик вытер руки о шорты. – Но дело вот в чем: в твоем подкасте про загадки рассказывается вовсе не про загадки. Это раскрытые дела о реальных людях.

– Конечно, я знаю, что это о реальных людях, Мэверик.

– Конечно, знаешь. Но я думаю – точнее, знаю, потому что есть исследования на эту тему, – что, когда речь заходит о трукрайме, люди забывают, что все это случилось на самом деле. Мы воспринимаем это как вымысел в книгах и фильмах.

Я прикусил губу:

– Возможно, ты прав.

– Сама идея о том, что семнадцатилетний парень ищет женщину, чье исчезновение не могут раскрыть уже почти десять лет… это чересчур. Но ты упрямый осел. И если кто-то и может что-то сделать, так это ты. Но постарайся не забывать вот о чем: некоторые вещи нельзя объяснить. Иногда мы понятия не имеем, как работает человеческий мозг. Иногда тайны невозможно раскрыть.

– Понятно. – Я ткнул его костяшками в плечо, и Мэв снова мягко толкнул меня. Но мой разум уже работал на опережение, думая о том, чем я займусь сегодня вечером.

Пойду в закуток с оборудованием у бассейна, возьму шляпу, которую забыла Десембер. Вернусь к ее дому и оставлю шляпу на крыльце с запиской: «Встретимся в парке Уэлш завтра вечером в пять часов».

Глава двенадцатая

Десембер

В парке Уэлш на большом овальном стадионе собралось около сотни учеников начальной школы и их родителей – скоро должен был начаться еженедельный городской забег. Родители сидели группами и пили чай со льдом, пока дети играли в салочки. Я стояла в тени дуба у входа и нервничала.

Второй раз за последние дни слепое пятно ожило, даже оживилось, придя в восторг от того, что должно было произойти между мной и Ником. Ощущения были не такими сильными, как вчера, – как будто жевательный шарик будущего местами побледнел. Мне это не нравилось, но я пришла сюда, чтобы наша история любви развивалась быстрее. Мне не терпелось погрузиться в те чувства, которые обещало мое видение.

(Но чем скорее мы влюбимся, тем быстрее придет смерть, напоминала я себе. Помнишь? Помнишь потрясенное выражение его лица, и кровь повсюду, и оранжевую футболку?)

На другом конце поля Ник поднял руку в знак приветствия. Он сидел на верхнем ряду бетонных трибун, окружавших беговые дорожки, что в сочетании со стайками бегающих друг за другом малышей создавало эффект пригородного Колизея.

Я срезала по траве и трусцой взбежала по обшарпанным ступенькам трибун, надеясь, что выглядит это максимально непринужденно. Но в итоге у меня подскочил пульс и заныли бедра. Добравшись до верхних трибун, я улыбнулась.

– Привет. Спасибо, что подбросил мне шляпу под дверь.

Ник нагнулся почесать лодыжку, и я заметила, что волосы у шеи у него закручиваются в колечки.

– Привет. Без проблем.

– Ты участвуешь в забеге? – пошутила я, указав на дорожку.

Ник вздернул бровь:

– Хотелось бы. Я любил такие соревнования в детстве.

– Да, кажется, это интересно. А сейчас любишь бегать? – Я села, бетон под ногами был шершавым и горячим.

– Не очень. Я в основном занимаюсь плаванием.

– О, здорово. И в соревнованиях участвуешь?

– Да. С начальной школы.

– И какой у тебя любимый стиль?

– На спине, но лучше всего у меня получается плавать баттерфляем. – Он склонил голову набок. – А что насчет тебя?

– Меня? У меня нет любимого стиля плавания.

Ник улыбнулся:

– Нет. Я о хобби. То, чем люди занимаются, когда они не в школе, не на работе и не спят.

– Мне нравится, когда меня приглашают в парки с помощью загадочных записок, – с серьезным видом произнесла я, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

Глаза у Ника были карие, самые обыкновенные. Мне хотелось смотреть в них часами.

– У меня не было твоего номера.

– Довольно сложный способ попросить у кого-то номер телефона, – заметила я, и мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. Потому что все внутри вопило: «Боже мой, неужели это и есть флирт? Я флиртую?»

Он покраснел, и я сдержала улыбку.

– Я не… – начал Ник, но замолчал, увидев мое лицо. – Ага. Окей. Ладно. Прежде чем я продолжу, есть ли шанс, что ты передумала и готова пойти со мной в редакцию газеты?

Я нащупала подушечкой пальца пульс, стараясь отгородиться ото всех жевательных шариков памяти, пока в мире не остались только гладкость и тепло кожи, мягкая пульсация вены под рукой. Мне нужно было отвлечься от того, что я пыталась сохранить для Ника. Его жизнь.

– Прости, но нет.

– Послушай. На этой неделе ты буквально спасла мою задницу. Может, я взамен смогу что-то сделать для тебя?

Я впилась ногтями в ладони. Мое слепое пятно вновь встрепенулось. Я подняла брови, ожидая, что́ Ник скажет дальше.

– И мне стало бы гораздо легче, если бы я чем-нибудь тебе за это отплатил.

Я внимательно посмотрела на него, а потом осторожно сказала:

– Иногда плохое случается. И не всегда нужно, ну, я не знаю, искупать свою вину.

Он покачал головой:

– Лично я предпочитаю все-таки искупать.

– Люди совершают ошибки.

– Да, все совершают. А мне нравится уравновешивать плохие поступки хорошими. – Он повернулся ко мне лицом. – Знаю, звучит дико, но… что, если я найду твою мать?

Вот оно. Я вздохнула, делая вид, что обдумываю эту мысль.

– Ты не сможешь ее найти, – мягко проговорила я.

– Почему?

– Она пропала девять лет назад. Десять – будет на это Рождество.

На его лице отразилось неверие.

– Она ушла на Рождество?

– Через два дня после. – Я поджала губы. – Это ее выбор – исчезнуть. У моей бабушки не все в порядке со здоровьем, и, если бы маме было не плевать на собственную мать, она бы вернулась.

Я видела его прошлое – Ник потерял свою бабушку, и его бледность подтвердила мое видение.

– Отстой. Почему вы с дядей не наняли частного детектива?

– У нас не было денег.

Он кивнул, мгновенно приняв этот аргумент. За последнюю минуту почти все в нем незаметно изменилось. Плечи развернулись ко мне, привычная маска исчезла с лица, отброшенная за ненадобностью, словно потерявшая вкус жвачка.

– У меня хорошо получается раскрывать преступления из «Любителей загадок». Дашь мне шанс? Я правда думаю, что смогу. – Он помолчал. – Или хотя бы попытаюсь выяснить, куда она отправилась.

У тебя ничего не выйдет. И неважно, найдешь ли ты мою мать. Речь о том, чтобы выиграть время, чтобы провести его с тобой. О том, чтобы спасти твою жизнь.

– Даже если ты ее найдешь… пройдет много времени. Никому не покажется странным, если газеты вновь заговорят о тебе и происшествии в бассейне?

– Думаю, хуже, чем сейчас, точно не будет.

Это был не самый романтичный способ начать отношения: поиски пропавшей матери, опровержение в газете… Но так я выигрывала время, чтобы придумать план по спасению Ника. В животе поселилось чувство удовлетворения.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Конечно. Узнай, куда делась моя мать, и тогда можешь считать, что мы квиты.

– Ты пойдешь со мной в редакцию и расскажешь правду?

– Да, пойду.

Его лицо смягчилось. Он протянул руку, и я пожала ее. У него были широкие запястья, предплечья оплетали крепкие мышцы.

– Думаю, теперь-то я получу твой номер телефона.

Я постаралась спрятать глупую улыбку, что грозила расплыться по лицу.

– Ты мог просто спросить. Мы знакомы всего ничего, а уже обсуждаем личные травмы.

Он протянул мне телефон:

– Конечно, но для начала я должен был убедиться, что мы сможем вместе пройти огонь и воду.

Я набрала свой номер, стараясь сдержать дрожь в пальцах.

– Как обычно.

– Отлично. – Ник встал и обошел меня. – Пойду к родителям. У моей сестры скоро забег.

Я проглотила невыносимое желание попросить его остаться. Он едва знал меня. А я знала, что у него на плечах веснушки, а его губы изгибаются в улыбке так, что один уголок оказывается немного выше, и еще что он обожает кальцоне. Ему же пока было известно лишь то, что я упрямая незнакомка, оказавшая ему большую услугу. Я была для него никем, он успел стать для меня всем.

– Удачи ей, – сказала я. – Встретимся в субботу в «У Пайра»? Я принесу, что тебе нужно.

– Договорились. – Ник махнул на прощание рукой.

Я осталась на трибуне наблюдать за сестрой Ника, серьезной и, пожалуй, слишком самодовольной для ее возраста брюнеткой. Вместе с друзьями она болела за детей помладше, подбадривая их, пока те ждали своей очереди бежать.

Никаких инструкций к моему дару не прилагалось, поэтому мне пришлось самостоятельно учиться контролировать его. Я сделала все возможное, чтобы не лезть в чужие жизни, хотя в свои двенадцать лет провела немало времени, изучая историю давно умершей тети Кэм. В 1920-х она была эмансипированной модницей, но так и не вышла замуж. Я погружалась в хитросплетения ее судьбы, когда мне было скучно, – как будто смотрела отрывки из байопика, пока не поняла, что от этого у меня начинается страшная мигрень. Чем дольше я охотилась за переживаниями одного конкретного человека, тем сильнее уставала.

Одно дело – обладать тайной способностью, думала я, наблюдая за тем, как Ник бегом спускается по бетонным ступеням к своим родителям. И совсем другое – втихаря рыться в чужой памяти. Я сжала руки в кулаки и вдавила костяшки пальцев в виски. Для того чтобы «карабкаться» по прошлому и будущему другого человека, требовалось определенное усилие воли. Я как будто расцарапывала корочку на ранке в мозгу. А всем известно, что если слишком часто чесать ранку, то останется шрам. Но с Ником я ничего не могла поделать. Я желала узнать о нем больше, мне не терпелось связать свои видения с будущим опытом.

Чтобы почувствовать.

Мне отчаянно хотелось влюбиться.

Но самое главное, самое важное: мне отчаянно хотелось сохранить ему жизнь.

Глава тринадцатая

Внутри слепого пятна

Давным-давно жили-были необыкновенная девочка и ее мама, которую та любила больше всего на свете. Жаркими летними ночами они ложились спать вместе, потому что у мамы была двуспальная кровать и единственная комната с кондиционером в окне. А холодными зимними вечерами радиатор отопления звенел и испускал волны обжигающего тепла, регулировать которые могли только жильцы второй половины дома. Вот что бывает, когда живешь в переделанном из обычного дома дуплексе. Неестественно перекроенная площадь, прилепленная к зданию вторая кухня и не соответствующая инженерной задумке отопительная система привели к тому, что в одном полушарии дома царил невыносимый холод, а в другом – удушающая жара. Так что девочка и ее мать лежали в одной кровати с открытым окном, отчаянно желая найти хоть какое-то облегчение в холодном сухом воздухе.

Мама растирала девочке спину, чтобы та уснула, но это не помогало. В конце концов они повернулись лицом друг к другу, девочка взяла темные волосы матери и стала наматывать их на свои маленькие запястья. Из оштукатуренной стены торчали гвоздики, на которых мать хранила любимые безделушки: бисерные ожерелья, жесткие металлические браслеты, шарф с бегущими по нему пони, черно-белую шляпу от солнца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

ИМКА – межрегиональная ассоциация общественных организаций содействия развитию молодежи и семьи. Базируется в Женеве, развивает идеи «христианского спорта». В английском – YMCA (Young Men’s Christian Association) или просто Y. Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Десембер в английском – December, «декабрь».

Вернуться

3

Землянка – (зд.) укрытия для команд на бейсбольном поле.

Вернуться

4

«Нераскрытые тайны» – американский документальный сериал, посвященный нераскрытым делам об убийствах и людях, пропавших без вести.

Вернуться

5

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Вернуться

6

Имеется в виду гибкая многофункциональная палка, напоминающая макаронину, которая позволяет держаться на воде и делать упражнения по аквааэробике.

Вернуться

7

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Вернуться

8

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Вернуться