Анна Смерчек
Смерть на голубятне или Дым без огня

Глава1,

в которой герой делает ужасное открытие

Утро 27 августа 1900 года было солнечным и безмятежным, но только до тех пор, пока Иван Никитич Купря не пришел к дому Петра Порфирьевича Карпухина. О встрече у них было заранее условлено, поэтому Иван Никитич смело толкнул калитку и пошел по влажной после ночного дождя дорожке к дому. Если бы не солнце и птицы, дом и сад Карпухина навевали бы уныние: Иван Никитич с неудовольствием отметил, что грядки на огороде плохо прополоты, вокруг яблони валяются несобранные подгнившие уже плоды. То тут, то там видны были приметы небрежения хозяина к своему имуществу: покосившая доска забора, облупившаяся краска, брошенное непонятно зачем посреди двора полено. Иван Никитич поднялся на невысокое, скрипучее крыльцо, постучал. Никто не отозвался. Он постучал еще раз и, чувствуя уже нарастающее раздражение, взялся за ручку двери и подергал. Надо признать, что Иван Никитич вовсе не горел желанием видеть Петра Порфирьевича. Тот был человеком неприятным: недобрым и неделикатным. Только в одном он был хорош: держал на диво красивых голубей. Иван Никитич как раз и собирался расспросить его об устройстве голубятни, а потом, быть может, присмотреть у него же пару породистых птиц. В городе говорили, что таких, как у Карпухина, и в Петербурге днем с огнем не сыщешь.

Дверь оказалась не заперта, и Иван Никитич покричал с порога:

– Петр Порфирьевич, вы здесь? Это я, Иван Купря. Пришел, как мы давеча уговаривались…

Дом ответил невнятной возней. Иван Никитич потоптался немного возле отворенной двери, а потом пошел через темные сени на звук. Здесь, в маленьком городе, зайти в поисках хозяев в дом было в обычае.

– Петр Порфирьич! Вы тут?

Дверь в комнаты была раскрыта настежь. На столе стояла большая клетка с двумя голубями, которые, видимо, услышав стук и шаги, заволновались, затрепетали крыльями.

«Уж не для меня ли Петр Порфирьевич приготовил этих голубков? Нет, любезный, так дело не пойдет. У меня для них еще не обустроено ничего. Мне бы сначала просто посмотреть», – засомневался Иван Никитич, прошел в комнату и огляделся. Обстановка дома была, очевидно, старая и состояла из простой добротной деревянной мебели. Но и здесь прочитывался нрав Карпухина, безразличного ко всем вопросам, кроме его ненаглядных птиц. На диване валялись несколько журналов «Голубеводство» и стояла еще одна клетка, пустая. Повсюду лежала пыль, на окне с серой от времени занавеской была оставлена тарелка с остатками трапезы, пол был неметен.

– Петр Порфирьевич! – позвал в третий раз Иван Никитич и, не получив ответа, решил, что хозяин, видно, вышел на двор. Купря хотел было уже пойти к дверям, да тут увидел на столе, подле клетки, раскрытую книгу. Он сразу узнал ее. Это был вышедший в марте сборник его, Ивана Купри, рассказов. Радость и гордость от того, что его произведения понравились читателям настолько, что издатель выпустил их отдельным томиком в приятном синем переплете с именем писателя и названием «В пути», тиснеными серебряными буквами на обложке и на корешке, за прошедшие полгода слегка улеглась. Однако теперь, увидев, каким образом книжица содержится в доме Карпухина, Иван Никитич возмутился. И было от чего: прямо поверх раскрытых страниц был водружен стакан недопитого чая. Купря убрал стакан и тотчас убедился, что от него остался посередине листа пренеприятнейший темный полукруглый след. Вся страница была к тому же усеяна отвратительными на вид засохшими крошками и жирными пятнами, уголки других листов были загнуты и помяты.

– Ах вот ты как! – прошептал Иван Никитич, схватил книжицу, отряхнул от крошек, захлопнул и сунул в карман. Раздражение его в этот момент достигло высшей точки, и он подумал, что, может, и вовсе даже не станет теперь покупать птиц у такого вот человека.

Иван Никитич подождал еще немного в комнате, переминаясь с ноги на ногу, но в доме, если не считать голубиной возни и воркования, было все так же тихо. Тогда Купря вспомнил о своем намерении поискать Карпухина снаружи. Скорее всего, тот сидит у себя на голубятне. В любом случае, на воздухе будет куда лучше, чем в душной неприбранной комнате. Иван Никитич вышел и отправился вокруг дома. Голубятня у Карпухина была устроена отдельным, поднятым высоко над землей домиком, а не на крыше, как у многих, и стояла в глубине участка таким образом, чтобы звуки улицы лишний раз не волновали птиц.

Обогнув дом, Иван Никитич тут же увидел Петра Порфирьевича. Карпухин лежал на земле. Голова голубятника была повернута таким странным манером, что у Ивана Никитича сразу стало нехорошо на душе и почему-то еще в животе. Тело Петра Порфирьевича, распростертое между голубятней и стеной дома, поражало своей странной, окончательной неподвижностью среди этого отрадного утра, наполненного звуками проснувшегося городка, солнечным светом, дыханием свежего ветерка. Голуби наверху заволновались, зашумели крыльями, почувствовав, видимо, присутствие нового человека. Иван Никитич застыл на дорожке, силясь понять, что произошло.

«Это что же он?.. Никак помер? – подумал Купря, и тут же в голове у него пронеслась другая, глупая, совершенно неуместная в таких обстоятельствах мысль: – А что же теперь с голубями? Если он и вправду помер, то кто же мне теперь голубей продаст?»

Иван Никитич отогнал ненужные сейчас соображения о приобретении птиц, и сделал было шаг, чтобы приблизиться к лежащему на траве телу. Да точно ли это Петр Порфирьевич? Лица было не видно, но волосы и в целом вся фигура были точно такие, как у голубятника. Да и кто мог бы лежать мертвым у него на дворе, как не он сам? Иван Никитич сделал еще один шаг вперед. А вдруг все-таки можно как-то еще помочь? Но тут он как раз рассмотрел, что весь Петр Порфирьевич был промочен пролившимся ночью дождем и покрыт горошинами рассыпавшегося птичьего корма и слетевшими с голубятни мелкими перьями. Почему-то именно эти приметы, а не свернутая на бок голова, убедили Ивана Никитича в том, что его помощь и участие уже не сыграют здесь никакой роли. Ему сделалось страшно.

– Кто здесь есть? Ау! – позвал он, оглядываясь по сторонам. Голос прозвучал слабо, и робкий вопрос не долетел даже до калитки.

– Городовой! Эгей! Кто-нибудь! Люди! – попробовал снова позвать Иван Никитич, не сводя глаз с лежащего на земле неподвижного тела.

«А что, если на меня подумают? Будто бы это я его так? – всполошился вдруг Иван Никитич. – Сейчас войдут, увидят меня над покойником и сразу же обвинят в убийстве! Да нет, чушь! Какой же я убийца?»

Иван Никитич Купря был, и правда, на убийцу совсем не похож. Он был молодым человеком тридцати шести лет от роду, невысоким, плотного телосложения. Бороду он брил, но носил небольшие по моде усики. Особых примет, кроме разве что забавной походки, не имел. Надо признать, что Купря чуть заметно косолапил, а когда стоял или ходил, заложив руки за спину, то особенно приметен становился его кругленький живот. Эти особенности вкупе с его всегда открытым и любопытным взглядом, которым он глядел на мир вокруг, сообщали его облику что-то детское.

– Ты, Ванюша, ходишь, как ребенок, – говаривала жена Ивана Никитича, Лидия Прокофьевна, посмеиваясь.

– Уж как научился, так и хожу, – не обижался он.

Не дозвавшись никого, Иван Никитич этой своей забавной походкой поспешно направился к калитке, в которую вошел пять минут тому назад. Выскочив на Луговую улицу, он суетливо огляделся. По счастью, на углу он тут же заприметил дворника и замахал ему руками:

– Сюда, братец! Скорее! Беда тут!

Дворник, зайдя во двор и увидев лежащего без движения Петра Порфирьевича, охнул, перекрестился и, не тратя времени на расспросы и размышления, бросился бегом в полицейский участок. Иван Никитич снова остался один на один с распростертым на земле телом.

«Экая напасть, – сокрушался он. – Уйти, пожалуй, будет нехорошо. Надо оставаться на месте до прибытия городового».

Потянулись минуты ожидания. Иван Никитич решительно не знал, как стоять и как держать руки, смотреть ли на Карпухина или, наоборот, уместнее будет отвернуться.

«А ведь, пожалуй, мне стоило бы записать, как тут все было, – осенило его. – Не выйдет ли из этого происшествия какой сюжетец? Можно было бы предложить потом рассказ очевидца о несчастном случае в «Черезболотинский листок». Издатель, помнится, предлагал мне по случаю описать что-нибудь из местных событий».

Иван Никитич вытащил из кармана карандаш и блокнот, с которыми никогда не расставался, и записал:

«Смерть голубятника. Наткнулся утром на чужом дворе на лежащий на земле труп. Не поверил поначалу. Лежит, вывернув голову. Лица не вижу, да и нет мочи обойти посмотреть. Одна рука откинута в сторону, а другая, вроде бы, подмята под телом. Рукав порван, а одежда все мокрая. Кажется, вот сейчас он поднимется, отряхнется. Страшно! Как все-таки непредсказуема жизнь! Ведь еще вчера мы с этим человеком сидели в трактире. И странно, что так безмятежно в эту минуту светит солнце, только что казавшееся ласковым, а теперь просто равнодушное. Хочется бежать, а нельзя. Почему-то охватывает чувство неясной вины при виде такого…»

Сзади стукнула калитка, раздались торопливые увесистые шаги, и Иван Никитич с облегчением увидел поспешающих к нему дворника и городового.

– Чего тут у вас? – полицейский грозно надвинулся на Ивана Никитича, не желая почему-то замечать лежащее на земле тело.

– Да вот, изволь, любезный, засвидетельствовать, в каком состоянии я обнаружил только что хозяина этого дома.

Городовой обернулся, крякнул, отважно приблизился к лежавшему на земле голубятнику, опустился над ним на одно колено, осмотрел, велел дворнику бежать за приставом, а сам стал столбом рядом с телом.

– Это Карпухин Петр Порфирьевич. Он тут и проживал, – стал говорить городовому Купря. Люди волнуются по-разному: одни замолкают, другие же, напротив, не могут закрыть рта. Такая болтливость как раз и приключилась с писателем. – Я-то с ним совсем недавно свел знакомство. Мне его указали как человека, который мог бы продать глубей. Вон, видишь, братец, у него тут устроена голубятня. И в доме у него в клетке пара голубей сидит. Ты, братец, не подумай чего дурного.

Голуби волновались наверху, хлопали крыльями, словно тоже желали свидетельствовать о происшествии.

– Я пришел сегодня нарочно, чтобы осмотреть его голубятню и, может статься, выбрать пару птиц, – объяснял Иван Никитич равнодушному городовому, который на пояснения свидетеля никак не реагировал и смотрел куда-то в сторону. – Поначалу я в дом заглянул – нет никого. Я на двор – а тут такое дело.

Тем временем переполох, наделанный криком Купри и беготней дворника, был замечен соседями. От калитки к дому Карпухина потянулись какие-то люди, желающие узнать, что приключилось. Слышны были уже горестные восклицания и даже чей-то плач. Не оставаться с покойником и с мрачным городовым наедине было, вроде бы, с одной стороны, и хорошо. Но с другой стороны, Иван Никитич скоро ощутил себя в центре нехорошего внимания и понял, что оказался теперь навсегда связан с этим лежащим на сырой траве, почти незнакомым ему бездыханным Карпухиным. Скоро подоспел и журналист Артемий Ивлин.

– А вы, как я погляжу, уже тут! – Ивлин сразу заметил блокнот в руке Ивана Никитича и скривился. На лежащее рядом тело журналист взглянул без боязни, обошел его кругом, сделал какие-то пометки в записной книжке. Потом деловито вернулся на дорожку, ведущую к дому, брезгливо отряхнул светлые брюки, даже обмел краем платка ботинки и снова уставился на писателя.

– Вы, господин Купря, прямо как стервятник, падаль почуяли! Или, может быть, это вы его и укокошили? А что? Вот был бы любопытный поворот!

– И вам доброго утра, – буркнул Иван Никитич, сунул блокнот в карман и отвернулся. Скоро пожалеет этот вертихвост, что начал с оскорблений, не удосужившись даже поздороваться. Он, Ивлин, первым должен был бы поздороваться, он как никак младше, и прибыл к месту происшествия позднее, да и вообще… Ну ничего, скоро он узнает, что «стервятник» тут наипервейший и наиглавнейший свидетель. Вот подойдет к нему Ивлин, попросит сказать несколько слов для местного «Черезболотинского листка», и тогда Иван Никитич ему скажет… уж он ему скажет что-нибудь такое хлесткое, обидное. Что бы тогда ему сказать такого? Надо было придумать что-то в целом вежливое, но при этом оскорбительное. Ничего подобного в голову Ивану Никитичу не приходило. Он снова достал свой блокнот и записал:

«Журналист кружил над телом жертвы, как стервятник».

На дорожке собралась уже небольшая толпа любопытствующих обывателей, когда к месту преступления подоспел в сопровождении все того же дворника полицейский пристав Василий Никандрович Шмыг.

– Вот этот самый барин тута был, – доложил городовой приставу и ткнул пальцем в Ивана Никитича. – Он у Петра Порфирьевича в доме был, когда все случилось.

– Да что это ты, братец, такое говоришь? – удивился Купря, спиной чувствуя обратившиеся на него недобрые взгляды собравшихся на дворе. – Откуда же ты знаешь, когда это случилось? Я вот только сейчас пришел, а Петр Порфирьевич, по всему видно, уже давно в таком плачевном состоянии пребывает. Сам погляди, как он весь насквозь промок. А в дом я заходил, это верно. Я вот и тебе сразу, не скрываясь, об этом доложил. Там дверь не заперта. Можете сами пойти посмотреть. У нас с господином Карпухиным о встрече было загодя договорено. Петр Порфирьевич меня ждать должен был, так что я с полным правом думал его здесь застать. Да только не в таком виде.

Пока Иван Никитич оправдывался, пристав, подошел к нему вплотную и, уставив светлые прозрачные глаза ему в лицо, спросил:

– Так это, стало быть, вы, господин Купря, тело обнаружили?

– К великому моему прискорбию.

– К прискорбию, говорите? – Василий Никандрович задумался, отвел было глаза, но потом бросил на Ивана Никитича быстрый пытливый взгляд, подкрутил усы, направив их кончики в синее августовское небо, и уточнил:

– И в дом, говорите, заходили?

«Эк он смешно со мной играет в гляделки», – удивился Иван Никитич, а вслух сказал:

– Так точно, заходил. Искал хозяина.

– Зачем же он вам понадобился? По делу али так просто?

– По делу. Я же так и говорю. Я хотел пару голубей у него выторговать. Но сначала посмотреть, как нужно голубятню обустраивать. Мне, знаете ли, раньше голубей не доводилось держать, а теперь вот… – Иван Никитич хотел было рассказать еще и о вчерашней встрече с Карпухиным, но пристав только махнул рукой и отвернулся. Склонившись к земле и осторожно ступая, Василий Никандрович обошел тело, затем опустился на землю и осмотрел Карпухина, даже обыскал его карманы. После подробного осмотра, пристав подозвал городового, и они перевернули тело на спину. Иван Никитич увидел открытые остекленевшие глаза и поскорее отвернулся, крестясь.

– Да, это точно он. Карпухин!

– А вы что же, лица не видели? Сомневались? – удивился пристав.

– Не видел. Испугался, знаете ли, – тихо признался Иван Никитич, глядя в сторону. – Мне не так чтобы часто приходится мертвецов находить.

– Экая чувствительность, – проворчал Василий Никандрович, а городовой даже позволил себе хмыкнуть.

Когда Купря снова посмотрел на пристава, тот, подняв голову, изучал строение голубятни, как ее было видно с земли. Потом он снова переключил свое внимание на Ивана Никитича:

– Так что же, говорите, испугались? Но в дом все же заходили?

– Так ведь я еще до того, как нашел Петра Порфирьевича в дом пошел. Я к назначенному часу пришел, думал он меня в комнатах будет ждать. Там у него не заперто. Извольте сами убедиться! Я позволил себе войти. Что же такого, раз хозяин меня вчера пригласил, а сегодня не отзывался?

Пристав привел в надлежащий порядок свою униформу несколькими отточенными движениями и, ни слова не прибавив, направился к дому покойного. Городовой тем временем оттеснил любопытствующих в сторону калитки, не давая подойти ближе. Ивлин, не пожелавший снова промочить ботинок и оставшийся на дорожке, также был сдвинут в сторону забора, несмотря на его громкие протесты. Иван Никитич назло журналисту снова достал свой блокнот и последовал за приставом к дому. Василий Никандрович решительно отворил дверь и ступил через порог.

– Я как вошел, сразу услышал шум из комнат, – говорил, следуя за ним по пятам, Иван Никитич. – Подумал было, что это хозяин возится, и прошел. Но оказалось, что это я птиц услышал. Тут вот клетка стоит, видите, на столе.

Иван Никитич остановился на пороге, не решаясь повторно ступить в комнату, где, как теперь ему казалось, наблюдалось не просто отсутствие порядка, а царило трагическое запустение. «Несчастный, одинокий человек, нашедший единственное утешение в заботах о птицах небесных…» – подумал о покойном Иван Никитич, упрекая себя за давешнее раздражение в адрес неряшливого хозяина дома, и, не сдержавшись, глубоко протяжно вздохнул. Пристав бросил на него непонимающий взгляд:

– Теперь-то чего вы пыхтите?

– Печально видеть запущенность этого жилища. Небрежен был покойный со своими вещами. Я сразу это заметил, – пришлось признать Ивану Никитичу. – Видать, совсем один жил, и помощницы никакой не имел по хозяйству.

– Иной раз для следствия это бывает очень даже полезно, когда подозреваемый или пострадавший неаккуратен со своими пожитками и записями, – поделился Василий Никандрович, осматривая мебель и лежащие на столе и подоконниках вещи. – Для поиска улик это очень даже удачное обстоятельство. А про помощников надобно будет еще у соседей поспрашивать.

– Позвольте я запишу то, что вы говорите о пользе неряшливости, и потом жене своей, Лидии Прокофьевне, вас процитирую, – усмехнулся Иван Никитич.

Пристав сурово глянул на него и вдруг сказал:

– Вы, господин Купря, должны проследовать со мной в участок. Для дачи показаний.

– Прямо сейчас проследовать в участок? – растерялся Иван Никитич. – А нельзя ли будет потом как-нибудь зайти? В другой день. Ну, или хоть после обеда?

Василий Никандрович хмыкнул:

– Если дело чисто, то быстро управимся. К обеду как раз и поспеете домой.

Как только речь зашла о посещении полицейского участка, Иван Никитич вдруг тут же вспомнил, что сунул в карман сборник своих рассказов, без уважения хранимый хозяином дома, и похищенная книжица ожгла ему бок.

«Да ведь я, выходит, обокрал покойника!» – спохватился Купря и сунул руку в карман, чтобы вынуть книгу и оставить ее в комнате. Но пристав решительно пошагал к дверям и, поскольку Иван Никитич мешкал и представлял собой помеху на пути движения, взял его за плечи, развернул и, слегка подталкивая в спину, вывел таким манером на крыльцо. Вынимать книгу на глазах полицейского было решительно невозможно. Ивану Никитичу ничего другого не оставалось как проследовать на улицу, точно под конвоем. Завидев пристава, который подталкивал в спину местного писателя, собравшиеся зеваки смолкли и все как один повернулись к ним. Тут же подскочил Ивлин со своим блокнотом наперевес. Видимо, прорвался-таки мимо городового:

– Сопроводите комментарием, господин пристав: вы арестовываете господина Купрю? Он под подозрением? Вы нашли в доме улики, указывающие на его вину?

Иван Никитич задохнулся от возмущения, услышав нелепые домыслы журналиста, и даже не нашелся сразу, что ответить. Пристав же не пожелал отвечать Ивлину, а Ивану Никитичу указал, чтобы тот прошел на улицу, где уже дожидался нанятый извозчик.

– Господин Купря! – выкрикнул Ивлин. – За что вы убили обывателя Карпухина?

– Я?! Никого я не убивал! – Иван Никитич не сдержался и, не подобрав хлесткой фразы для ответа, проходя мимо, так потеснил Ивлина на дорожке, что тот, отступив, попал ногой в лужу. – Клеветник!

«Уж теперь-то этот ябедник точно меня ославит», – понял Иван Никитич, увлекаемый городовым в сторону калитки.

Глава 2,

в которой герой оказывается в полицейском участке

Ивана Никитича усадили на извозчика под пересуды собравшихся обывателей, не смущаясь тыкающих в него пальцами. Пристав поместился рядом, а городовой прицепился к коляске с того боку, где сидел Купря.

– Да что это вы, как будто меня арестовываете? – возмутился почему-то только теперь Иван Никитич. – Я что же, сбежать разве хотел?

– Действую по инструкции, – равнодушно пожал плечами пристав. – Я, господин Купря, лишнего не люблю. Вижу человека рядом с трупом – ну, значит, есть подозреваемый. Зачем вокруг да около ходить? Человеки – они народ простой. У нас тут в Черезболотинске хитрых преступлений не бывало покамест.

– Ну, знаете, это уже как-то чересчур!.. – задохнулся от возмущения Иван Никитич. – Я что же, теперь у вас подозреваемый?

Пристав хмыкнул и ткнул извозчика в спину. Коляска тронулась с места. От Карпухинского забора заулюлюкали мальчишки. Иван Никитич попытался даже подняться во весь рост, но коляску нещадно трясло на ухабах, да и Василий Никандрович тут же ловко ухватил его за рукав и усадил на место. Шлепнувшись на сиденье, Иван Никитич снова ощутил у себя в кармане унесенный из дома Карпухина сборник рассказов.

«Сейчас в отделении они, наверняка, станут меня обыскивать, – затрепетал Купря. – Книгу найдут и… и станут обвинять во всех грехах! Еще чего доброго решат, что у меня из-за этой книги вышел с Карпухиным спор и я ему того… шею свернул. Им ведь что? Лишь бы виноватого найти! И разбираться-то не станут. Застали на месте преступления, да еще и за кражей Карпухинского имущества. Чего тут и думать-то? Кто книжку спер, тот и голубятника укокошил. Впрочем, рассказы-то мои. Кто докажет, что я эту книгу из дома покойного вынес? Разве что она была подписана. Эх, надо было посмотреть, не было ли там имени владельца. Может, она и не Карпухинская вовсе, может, он ее вообще в читальне взял».

Иван Никитич боязливо покосился на пристава, трясшегося под боком, остро пахнувшего табаком и чесноком. Шмыг в ответ лукаво зыркнул из-под козырька.

«Ах, так ты вот как, – догадался Иван Никитич и сразу почувствовал себя несколько увереннее. – В кошки-мышки со мной играть изволишь, господин полицейский. Что ж, отчего не поиграть. Да я ведь и не виноват ни в чем! А что книгу забрал, так это еще доказать надо. И потом мало ли для чего я ее забрал. Может, правки какие внести хотел или автограф подписать».

Василий Никандрович, кажется, даже получал удовольствие от езды по ухабистой улице: сидел, выпятив грудь и весело покряхтывал, когда коляска подскакивала на ухабах особенно высоко. Прохожие останавливались и провожали их любопытными взглядами.

– С Карпухиным-то, земля ему пухом, дело ясное, – проговорил пристав, наконец убедившись, что привлеченный к делу свидетель успокоился и оставил попытки возмущаться. – Думается мне, что там одна бумажная работа осталась и больше ничего.

– Какая бумажная работа? – не понял Иван Никитич.

– Писанина всякая. Показания ваши и дворника снять. Соседей опросить, не видали ли чего. Потом родственников найти. Карпухин-то, вроде, бобылем жил. Но кто-то ведь из родни у него имеется. Надо им дать знать, чтобы похоронили по-христиански, а потом и в права наследства вступили. Дом с участком земли в Черезболотинске денег стоит нынче, как железную дорогу здесь проложили. Глядишь, наследники быстро слетятся.

– А у него ведь голуби, – вспомнил Иван Никитич. – Он великолепных голубей содержал. Мне сказали, что в Черезболотинске у него самые хорошие, редких пород.

– Это верно, – покивал пристав. – Голубей своих он любил. Ими только и жил.

– А как же они теперь? – обеспокоился Иван Никитич. – Птиц ведь кто-то кормить и поить должен каждый день. Должно быть, и выпускать их надо, чтобы полетали, крылья размяли. А наследников вы когда еще найдете.

– Ничего, чай соседи присмотрят, – отмахнулся пристав и хмыкнул: – Экий вы, батенька, чувствительный человек. Самого в участок везут, а он – вишь! – о голубях печется.

Иван Никитич не нашелся, что ответить. Они молча проехали еще немного со скоростью пешехода, такой тряской была улица.

– Так что же, вы, господин Шмыг, полагаете, что вам уже полностью ясна картина гибели Петра Порфирьевича? – спросил, наконец, Иван Никитич, которому это молчание было в тягость.

– Картина гибели? Хех! Эка вы изволите выражаться, господин Купря, – фыркнул пристав и подкрутил усы. – Картину гибели полагаю простой. Полез Петр Порфирьич на верхотуру к своим голубям, поскользнулся, упал, да и сломал шею. Вот и вся картина.

– Как же это поскользнулся? Он ведь небось каждый день туда поднимался. Вам разве не кажется это хотя бы отчасти подозрительным? Отчего же вот так вдруг взял и поскользнулся?

– Знамо дело отчего: ночью дождь шел. На мокром и поскользнулся. Человек-то уж немолодой был. Лежал он там, как я могу свидетельствовать, еще с вечера. Застыл весь уже и одежа насквозь вымочена дождем. А раз вечером полез на голубятню, то вполне мог быть выпимши. Чего тут еще гадать. Несчастный случай.

– Ах вот оно как… – пробормотал Иван Никитич. И сам себе удивился: почему рассуждения пристава удивили, чтобы не сказать, разочаровали его? Стало быть, никакой интриги. Никакой злодей, никакая темная сила тут не виноваты. Произошедшее – это только лишь трагическая случайность. И с чего это он решил, что стал свидетелем смертоубийства?

«А, ну да! – спохватился Купря. – Меня ведь только что самого чуть не выставили виноватым!»

На пороге участка Иван Никитич сразу заметил Лидию Прокофьевну. Лицо ее было строго и мрачно. Вопреки ожиданиям, она отстранила спрыгнувшего скорее с коляски мужа и обратилась сразу к Василию Никандровичу:

– Господин пристав, извольте объяснить, что здесь происходит? Сейчас прибежала моя кухарка с криком, что на Луговой убили человека, а на месте смертоубийства застали Ивана Никитича. Вы что же, в чем-то обвиняете моего мужа?

Иван Никитич сразу припомнил, что отец его Лидушки был судебным стряпчим, и удивился, какой разной она может быть: такой мягкой с их двумя дочерями, деловитой с прислугой, очаровательной с ним и тут вдруг такой суровой и бесстрашной перед лицом всесильного полицейского. Но тут и пристав безмерно удивил его. Вместо того, чтобы отмахнуться от назойливой обывательницы, Василий Никандрович остановился перед ней и, вежливо поклонившись, обстоятельно разъяснил:

– Не беспокойтесь, Лидия Прокофьевна. Иван Никитич не арестован и никакого обвинения ему не предъявляется. Муж ваш оказывает добровольную помощь следствию. В скором времени, по заполнении всех бумаг, он будет с благодарностью отпущен домой обедать.

Лидия Прокофьевна в недоумении подняла бровь, внимательно поглядела на мужа и кивнула:

– Хорошо. Жду тебя к обеду, Иван.

Развернулась и пошла. Иван Никитич оглянулся на пристава – не осудит ли, что его Лидушка была так холодна: не рыдала и не висла на безвинно арестованном супруге. Но пристав уже прошагал в участок.

Иван Никитич еще никогда не бывал в полицейской управе. Паспорт с новым штампом и документы на дом, полученный полгода назад в наследство от усопшей тетушки, ему справили у градоначальника. Пока тряслись в полицейской коляске по улочкам Черезболотинска, писателю рисовалась мрачная картина: сейчас он окажется в темном сыром закуте без окон, в котором уже помещается какой-нибудь разбойник со страшной рожей. Но на деле, в участке ему любезно было предложено пройти в кабинет Василия Никандровича. В кабинете было на удивление чисто и можно даже сказать уютно. Этот уют происходил, вероятно, в первую очередь, от развешанных по стенам в рамках газетных вырезок и наградных грамот. Почти весь кабинет был занят большим темного дерева письменным столом, покрытым, как полагается, зеленым сукном. Вдоль стены стоял ряд стульев, а напротив помещался узкий диванчик с высокой деревянной спинкой. Должно быть, пристав позволял себе иногда прикорнуть на нем и вздремнуть в отсутствие преступлений. Иван Никитич нерешительно остановился в дверях, а Василий Никандрович громко протопал к столу, снял фуражку, тяжело опустился на стул, придвинул лист бумаги и чернильницу.

– Что это вы там стоите, Иван Никитич? – удивился он, подняв только теперь глаза на доставленного в участок свидетеля.

– А что? Это разве запрещается?

– Не запрещается, – хмыкнул хозяин кабинета. – Да только вы лучше придвигайте стул поближе, да садитесь. Мне сейчас надобно будет описать все, что вы видели.

– А позвольте сначала мне один вопрос задать. Откуда вы, господин пристав, знаете, как зовут мою жену? – решил все-таки узнать Купря, взяв стул и поставив его на некотором отдалении от стола.

– А нам, батенька, положено знать всех приезжающих, – Василий Никандрович без фуражки стал у себя за столом тоже отчасти уютным, во всяком случае не таким грозным. – В особенности, конечно, тех, кто в Черезболотинск приезжает на постоянное место жительства. Дачников-то летом тут и не сосчитать сколько наезжает из Петербурга, да все с семьями, с гостями – за этими не уследишь. Но уж если кто тут решает на долгое время обосноваться, тех считаю своим долгом узнать. Мало ли…

– Ну, мы-то люди тихие, – поспешил отрекомендоваться Иван Никитич.

– Это, знаете ли, еще как посмотреть – лукаво сощурился пристав. – Ваш брат писатель в тишине таких дел наворотить может, что потом и не расхлебаешь. Жжете, так сказать, глаголом сердца людей.

– Ну, уж это вы хватили, господин пристав, – смутился Иван Никитич. – Мне до Александра Сергеевича далеко.

– А что это вы меня все господином приставом величаете? – полицейский с видимым удовольствием потянулся и крякнул теперь уже совсем по-домашнему. – У нас тут принято по-простому, по батюшке. Зовите меня Василием Никандровичем. Мне так сподручнее будет. А по поводу имени вашей жены, так вы сами его мне и назвали давеча, когда хотели мои слова про пользу неряшливости записать.

– А ведь и правда! – вспомнил Иван Никитич и даже позволил себе улыбнуться.

Тут вдруг новая мысль посетила пристава, он откинулся на высокую спинку стула и блеснул хитрым глазом на Купрю.

– А вы, может, желали бы сейчас сами на бумаге изложить утренние события? Вы ведь, господин Купря, иногда и для газет пописываете, как я слыхал? Вот и побудьте журналистом, репортером, так сказать. Опишите все, что сегодня видели, что слышали, что необычного приметили.

– Да разве ж я журналист? Я ведь другое… я теперь в основном писательствую. Журналистика предполагает работу с общественно важными событиями. Я же в последние годы вполне убедился, что для меня общественная значимость не стоит на первом месте. Для меня важнее наблюдать подспудные движения души человеческой, происходящие в ней перемены…

Пристав явно заскучал от объяснений Купри, даже зевнул, прикрыв рот кулаком.

– Стало быть отказываетесь сами записать то, что видели?

– Нет, отчего же? Я не отказываюсь. Извольте, я все напишу. Уж как умею.

– Вот и славно! – приободрился пристав, хлопнул себя ладонями по коленям, рявкнул в сторону приоткрытой двери:

– Кто там есть? Степан? Кузьма? Подайте, братцы, нам с писателем горячего чаю!

Купря придвинул стул ближе к столу и взял предложенный ему чистый лист. Принесли чаю и даже баранок, что значительно скрасило для Ивана Никитича процесс записывания. Василий Никандрович поначалу тоже заполнял какие-то бумаги. Потом спросил несколько раз, скоро ли закончит Купря. Тот только помахал на полицейского пером, чтоб не отвлекал. Василий Никандрович встал и принялся прохаживаться по кабинету, разминая ноги. Сапоги его скрипели, и половицы тоже.

– Василий Никандрович, уважаемый, а не могли бы вы вот этак вот не ходить у меня за спиной. Я, право слово, теряю мысль, – не выдержал Иван Никитич. Пристав хмыкнул, помотал головой. Он, кажется, уже пожалел о том, что доверил писателю фиксировать собственные впечатления. На столе лежал уже полностью исписанный лист, а свидетель продолжал усердно класть строчки на бумагу. Пристав взял показания и стал читать.

– Иван Никитич, ну зачем вы так подробно описываете? Пение птиц, влажные бревна дома… Ну, какое это может иметь отношение?

– Как? – удивился Иван Никитич. – Я полагал, что каждая мелочь важна для следствия. Вот вы давеча сами сказали: был дождь, бревна были мокрые. Стало быть, Карпухин легко мог на них поскользнуться, невзирая на то, что подъем на голубятню был для него привычен. И потом мы же с Карпухиным еще и вчера виделись. Сидели в трактире. Нашу с ним беседу я тоже посчитал необходимым подробно записать. Или не надо было?

Василий Никандрович только вздохнул, махнул рукой и вышел за дверь. В кабинете установилась относительная тишина, и Иван Никитич смог, наконец, полностью погрузиться в работу. Закончив, он перечел написанное. Кое-что определенно нужно было доработать. Он стал безжалостно править текст.

– Что это вы, батенька Иван Никитич, теперь там черкаете, – спохватился вошедший пристав. – Так не полагается. Дайте сюда!

– Постойте, Василий Никандрович, это так сыро, плохо! – замотал головой Купря. – Право, это дурно написано. Дайте мне времени до утра. Я представлю вам завтра все в лучшем виде!

– Дайте немедленно сюда! – пристав уцепился за исписанные листы мертвой хваткой и рванул на себя. Иван Никитич, не ожидая такой решительности, отпустил бумагу.

«Хорошо, что издатели не ведут себя подобным манером, – невольно отметил про себя Купря. – Сколько писательских репутаций было бы погублено этакой поспешностью!»

– Ну что-о это? – разочарованно протянул пристав, садясь за стол и читая написанное Купрей. – Что вы мне тут, господин писатель, устроили? Да тут у вас, как я погляжу, одни лирические струны души! «Отрада августовского утра не предвещала жестокой картины, открывшейся мне, безмятежному пешеходу…» Почему не указали причины визита к Карпухину?

– Как, разве не указал? Я там дальше пишу об этом. Вы на следующем листе посмотрите. Я там подробно описываю, что мы с Лидией Прокофьевной посоветовались и решили, что можем у себя на крыше голубятню обустроить. Сейчас это модно. Да и птички красивые, ласковые.

– Женщинам лишь бы за модой гнаться, – проворчал Василий Никандрович, пробегая глазами по строчкам. – А вы не потакайте! Не видал я еще, чтобы дамы голубями занимались. Так, на ручке подержать, воды дать напиться, как на лирической открытке – это да, но чтобы женщина голубятню держала?..

– Что же в этом такого? Ничего предосудительного в любви к божьим тварям нет.

– Предосудительного ничего. Толку только от этих голубей никакого. Можно, конечно, их обучить записочки доставлять по воздуху. Так ведь двадцатый век на дворе. Почтовое отделение в городе имеется. А кое-где уже и телефонные аппараты! Нам вот обещают скоро телефонную связь провести в участок.

– Пользы от голубей, может, и немного, но зато отрада для души, – возразил Иван Никитич. – Моя Лидушка животных любит, и старшая дочка Сонечка тоже. Лизонька наша еще совсем мала, но подрастет и тоже, должно быть, с удовольствием будет играть с птичками и зверюшками. Мы ведь – вы знаете – всего полгода назад сюда из городской квартиры переехали. И вот теперь все подумываем, что хорошо было бы, кроме собаки и кота, попробовать содержать и другую живность на нашем участке, чего в городе мы себе позволить не могли. Там у нас места для этого было недостаточно, да и не с руки как-то было, хлопотно. А тут, на своей земле, вроде как сам Бог велел.

– Вот и взяли бы курей или козу. Все толку больше, чем от голубей, – посоветовал задумчиво Василий Никандрович, все еще изучая записанные Купрей свидетельские показания.

– Курей? – опешил Иван Никитич. – Я, признаться, подумывал голубков жене красиво преподнести, в корзинке с лентами. Символический подарок, так сказать, в ознаменование супружеской любви и счастливой жизни на новом месте.

Пристав поморщился и хмыкнул. Иван Никитич несколько обиделся и полюбопытвовал:

– А у вас, Василий Никандрович, осмелюсь спросить, как с супругою вашей заведено касательно подарков?

– У нас-то? У нас с Марфушей известно как: подарки дарятся такие, чтобы никто ничего дурного не подумал.

– Это как же можно что-то дурное подумать в связи с подарками?

– Да очень просто: если подарок слишком дешев, то тут можно усомниться в силе супружеских чувств, а если слишком дорог – то тогда уж пойдут пересуды, мол, в черезболотинском полицейском участке стали барашка в бумажке брать.

– А что, неужто не берут? – подмигнул Купря. Василий Никандрович проткнул писателя нехорошим взглядом, и вернулся к чтению показаний.

– Зачем так много понаписали… вот это зачем про «одиночество маленького человека»… «тяготы жизни». Кто же так свидетельствует, Иван Никитич? Как будто слезы выжать хотели.

– Ну, не знаю, – теперь сосем уже обиделся Иван Никитич. – Для журнала пишу, говорят: слишком сухо. Для вас тут слишком слезливо. На всех не угодишь.

– Ладно, – пристав хлопнул бумагами по столу. – С Карпухиным дело ясное. Надо будет, пожалуй, еще соседей опросить для протоколу. Там в соседях, правда, с одного боку старики живут. Им, как говорится, хоть кол на голове теши, глуховаты оба, навряд ли что-то услышать могли. А с другого бока дом чухонского художника. Из него слова и клещами не вытянешь, редкий молчун. Разве что жена его что видела. Она хоть и черкешенка, а говорит хорошо, чисто, и не подумаешь, что инородка.

– Сам чухонец, а жена черкешенка? – удивился Иван Никитич. – Вы это про господина Виртанена? Я был на выставке его работ. И с ним самим, хоть и немного, а все же познакомился. Но не знал, что он на черкешенке женат.

Василий Никандрович вздохнул, окинул взглядом разложенные на столе бумаги и постановил:

– Вот и вы, Иван Никитич, отправляйтесь теперь домой к жене. Я Лидии Прокофьевне обещал, что к обеду вас семейству верну, да только кто ж знал, что вас прямо в участке вдохновение охватит. Так что вы уж поторапливайтесь.

Только Иван Никитич поднялся и хотел поторапливаться, как дверь открылась, и на пороге явился доктор Самойлов.

– Лев Аркадьевич! Входите! – доктору обрадовались и Иван Никитич, и Василий Никандрович. Впрочем, ему всегда и везде были рады. Это был молодой человек, не так давно окончивший медицинский курс, всегда свежий, подтянутый, одним своим присутствием вселяющий бодрость. Сегодня он был одет в белый пиджак в тонкую красную полоску, призванную создать иллюзию, что доктор чуть выше, чем есть на самом деле. Он был, действительно, невелик ростом, но ладно сложен, так что Иван Никитич в присутствии Самойлова тут же начинал ощущать собственную неуклюжесть, хотя они с доктором давно приятельствовали: еще с тех пор, когда жива была тетушка Купри, оставившая ему в наследство дом на Рождественской улице.

– Иван Никитич, а вы, и правда, здесь? – воскликнул Самойлов. – Мне по дороге дважды доложили, что вы арестованы за убийство голубятника Карпухина. Я пригрозил сплетникам психиатрической лечебницей. И вдруг застаю вас в участке!

– Я не арестован! – замахал руками Иван Никитич. – Я к Карпухину по делу зашел, да и нашел его… вы, верно, уже знаете.

– Господин Купря практикуется в даче письменных свидетельских показаний, – подтвердил пристав, пряча в усах ухмылку. – Мы вот как раз только закончили.

– И я к вам по делу Карпухина, – Самойлов деловито подсел к столу, достал из саквояжа мелко исписанный лист и положил его перед приставом. – Только я в который уже раз должен напомнить: я не полицейский доктор. Анатомировать вашего покойника я не стану. Понимаю, что другой мертвецкой, кроме как у меня, в городе нет, и везти убиенных вам более некуда. Но ведь у меня и живых болящих полно. Расследовать мне некогда. Впрочем, в случае с Карпухиным, полагаю, все очевидно. Если вам угодно знать причину смерти, то это перелом шейных позвонков. Очевидно, в результате падения со значительной высоты. Других подозрительных примет я не обнаружил: ни синяков, ни ссадин. Лишь те, что могли сопутствовать падению.

– Был ли он пьян? Как полагаете?

– С большой вероятностью, хотя кровь его на пробу я не брал. Но некоторый запах присутствует, надо признать.

– Так и запишем, – пристав снова склонился над бумагами.

– Что ж, земля ему пухом, – проговорил Иван Никитич, теребя поля шляпы, которую, покидая кабинет, собирался было уже водрузить на голову.

– Mors omnibus communis, – отозвался доктор. – Смерть – общий удел. Однако же я кое-что нашел. Скажите, Иван Никитич, вы помните, как лежал Карпухин, когда вы его обнаружили?

– Он лежал лицом вниз. Голова была свернута на бок совершенно неестественным манером. Ноги… точно не припомню, но кажется, слегка раскинуты и согнуты, как и ожидаешь увидеть у упавшего человека. А вот рука! Я запомнил его руку. Она была выброшена вперед, словно в последнем призыве о помощи. Он, должно быть, кормил своих птиц, потому что повсюду были зерна. И это равнодушное солнце. Кажется, что в такую минуту непременно должен идти дождь.

– А вторая рука? – деловито поинтересовался Лев Аркадьевич, не поддавшись трагическому настроению.

– Вторая рука… право, не припоминаю. Пожалуй, она была подмята под телом, была снизу, так что я не видел ее.

– Я так и думал! – воскликнул доктор, достал из саквояжа конверт, и извлек из него двумя пальцами обрывок бумаги. Он был размером с четверть обычного листа, сильно измят и очевидно поврежден. – Левая рука покойного была сжата в кулак. Мне удалось разжать пальцы, и я достал вот эту записку, точнее, очевидно, часть записки. Она сильно промокла, так что чернила расплылись.

Пристав с осторожностью принял из рук Льва Аркадьевича листок и расправил его на столе перед собой. Иван Никитич подошел ближе.

– Тут уже почти ничего нельзя разобрать, – скоро решил Василий Никандрович. – Теперь уж и не скажешь наверняка, была ли это прощальная записка.

– Прощальная записка? Но если это так, то, значит, Карпухин сам выбросился с крыши! – воскликнул Иван Никитич. До этого момента мысль о таком объяснении произошедшего не приходила, видимо, никому в голову. – Постойте, но я ведь накануне днем встречался с ним. И состояние его, смею вас уверить, было самое обыкновенное. Я, знаете ли, хорошо могу видеть, что чувствует человек, даже если он тщится это скрыть. Есть у меня такая особенность. С Петром Порфирьевичем мы встретились в трактире. Это все в моих показаниях подробно описано. Я до этого его не знал, так что мне было любопытно понаблюдать за новым знакомцем. Он ворчал на полового, и водка – мы, признаться, выпили по рюмочке – показалась ему разбавленной, так что он тотчас велел подать другой графин. Покойный Карпухин, если вам угодно будет услышать мою характеристику, был человеком, может, и разочарованным в жизни, но по-своему цепким, неглупым, живущим своим умом. Что за самоубийца будет ворчать по мелочам, торговаться, назначать на следующий день встречу с покупателем?

Пока он говорил, пристав с доктором изучали записку.

– Тут ни одного слова нельзя уже прочитать! – то ли с разочарованием, то ли с облегчением постановил Василий Никандрович. – Ничего не понятно. Одни обрывки: «худо…», «вино…», «…щить». Худо ему от вина или что тут написано?

– А вот тут сверху листа, посмотрите: «…ерина влас…» – склонился над листком Самойлов.

– Власти ругает? – нахмурился пристав.

– Полноте, – весело отмахнулся Лев Аркадьевич. – Не хватало нам еще покойника в революционеры записать. А что, это забавно! Я как-нибудь на досуге поразгадывал бы эту шараду.

– Извольте, если располагаете досугом, – проворчал пристав. – Только я этот обрывок должен сейчас приобщить к делу. И учтите, что Карпухинская родня вам не скажет спасибо, если будет установлено, что это предсмертная записка.

– Справедливо! Иметь самоубийцу в роду никому не желательно, – отозвался Лев Аркадьевич и бодро поднялся на ноги. – Но вот упрек в том, что у меня много свободного времени, не принимаю. Устройте ледник и держите своих убиенных у себя. И в следующий раз везите судебного врача из Петербурга. Он вам даст полное заключение. А меня больные ждут. Они, в отличие от несчастного голубятника, еще живы и нуждаются в помощи.

Доктор откланялся, за ним поспешил покинуть полицейский участок и Иван Никитич.

Глава 3,

в которой герой оказывается оклеветан

Дома Иван Никитич застал странную тишину. Он прошел в спальню, чтобы перво-наперво переменить костюм. Этот пиджак и эти брюки словно пропитались дурными мыслями и впечатлениями сегодняшнего тяжелого утра.

«Велю Глаше отнести в стирку или в чистку, или как там это делается. Не смогу теперь этого костюма надеть, чтобы не вспомнить о несчастном голубятнике», – с раздражением подумал Иван Никитич и бросил пиджак на стул, стоявший у двери. Что-то тяжелое стукнулось о сиденье. Это был сборник его, Ивана Купри, рассказов, унесенный из дома Карпухина. На Ивана Никитича снова было напали угрызения совести из-за этой покражи, но стоило ему достать из кармана книжицу, как они тут же сменились досадой и брезгливостью.

«Нехорошо теперь уже так думать, но до чего же неряшлив был покойный! – воскликнул про себя писатель, двумя пальцами перелистывая затрепанные страницы. – И ведь совсем недавно книга издана, а такое впечатление, будто бы ее за собой в походе полк солдат возил!»

Он убедился, что на книге нет ни подписи владельца, ни дарственной надписи. Вдруг из книжицы выскользнул и приземлился тут же, у ног Ивана Никитича, какой-то конверт. Писатель нагнулся и подобрал его. На лицевой стороне значилось: «Кат. Вл. Добытковой в собственные руки». Иван Никитич повертел тонкий, плотно заклеенный конверт, посмотрел на свет. Кто такая Кат. Вл. Добыткова он решительно не знал, во всяком случае, сейчас не мог припомнить, но положил себе при первой же оказии справиться об этом у кого-нибудь из старожилов Черезболотинска. Городок-то небольшой, наверняка не составит труда отыскать получательницу письма. Раз адрес не указан, то Карпухин, верно, сам хотел отнести его или передать с кем-то, но по почте отправлять не собирался. Если голубятник писал этой Добытковой перед смертью, то следует доставить письмо безотлагательно. Покамест же Иван Никитич, быстро сменив костюм, прошел в кабинет и оставил конверт и книжку среди прочих бумаг на рабочем столе, а затем отправился искать свое семейство.

Время обеда уже давно миновало, но Лидию Прокофьевну с младшей Лизонькой на руках он нашел в столовой у окна. Старшая, семилетняя Соня была в детской. Горничная Глаша подала Ивану Никитичу уху, а потом совсем небольшой кусок мясного вчерашнего пирога.

– А что это, Маланья сегодня ничего новенького не приготовила? Все вчерашнее подали к обеду, – спросил Иван Никитич у жены. Он, надо признать, знатно проголодался.

– А я ее рассчитала, – со странным спокойствием отвечала Лидия Прокофьевна.

– Как рассчитала?! Почему?

– Хотела с тобой после обеда об этом переговорить, но раз уж сейчас речь зашла, то я тебе сразу и скажу, что сегодня тут было. С утра Маланья отправилась, как обычно, за молоком. И по своему обыкновению вернулась со всеми сплетнями. И прямо тут, за столом при детях стала говорить, что мол на Луговой улице человека убили. Вся полиция там и газетчик тоже. А убийцей объявлен, говорит, наш Иван Никитич Купря. Он мол уже и арестован.

– Я убийцей объявлен? И арестован? Вот ведь длинные языки! Впрочем, уже и до доктора Льва Аркадьевича эти слухи дошли.

– Вот и она стала то же говорить. Мол, полиция, явившись на место, застала человека со свернутой шеей, а над ним тебя.

– И что же ты, Лидушка, ее за эти дурацкие сплетни рассчитала?

– Ты бы видел, Ваня, какую мерзкую сцену она тут разыграла. Стала меня с девочками жалеть. Говорила, что с самого начала подозревала, мол что-то с тобой неладно, потому как что это за работа такая для мужчины: буквы на бумаге складывать. Договорилась до того, что уж не ты ли и тетушку Елизавету Андревну порешил, чтобы мы теперь в ее доме поселились.

– До чего же злая на язык баба! – возмутился Иван Никитич. – Совершенно дурная! Такое поведение в доме, конечно, никуда не годится. При детях такое говорить о родителях – это просто… это… я даже не могу слова подходящего подобрать. Только как же мы теперь? Кто ж у нас кухарить будет?

– Ничего, найдем другую, – Лидия Прокофьевна упрямо вскинула голову. – А пока и мы с Глашей управимся.

– Вдвоем управитесь? Как же вы управитесь, душа моя? У тебя вон, младенец на руках. Да еще старшая Сонечка. И дом, и сад-огород. Мы ведь и живность какую-нибудь подумывали завести. Да, кстати, еще хотел сказать тебе по поводу голубей… Теперь-то мне их у покойного Карпухина – пусть земля ему будет пухом! – уже не выкупить. Что ты думаешь? Поискать что ли какого-то другого голубятника?

– Что ж, Ванечка, ты сам сказал, что у нас забот и без голубей хватает, – Лидия Прокофьевна только безмятежно улыбнулась и подставила щеку для поцелуя.

Вечер Иван Никитич провел мирно, в кругу семьи. Дети были, по счастью, еще слишком малы, чтобы по-настоящему понять, о чем говорила злоязычная кухарка. Они видели, что отец их дома, и были теперь вполне спокойны. Как только девочки были уложены спать, Иван Никитич направился в свой кабинет и уселся за письменный стол. Он твердо положил себе описать события сегодняшнего утра для «Черезболотинского листка». Через пару часов очерк о смерти голубятника был готов. Иван Никитич, хоть толком и не знал Карпухина, показал его человеком смиренным, любившим природу и посвятившим себя заботе о птицах. В финале статьи он выражал надежду, что скоро голуби, принадлежавшие покойному, обретут новых хозяев и призывал жителей города быть осторожными при посещении голубятен.

Довольный собой, Иван Никитич отправился наконец спать, но стоило ему улечься, как тревожные, неотвязные мысли лишили его всякого сна. Сначала мысли эти носили характер нравственных вопросов. Можно ли писать о человеке, которого он видел лишь раз, за которым – как знать? – могут числится и дурные поступки? Не вызовет ли статья недовольства у тех, кто знал покойного ближе? И вообще, не дурно ли это: писать, например, о несчастьях, случившихся с настоящими, из плоти и крови, не вымышленными людьми, выставляя на показ не какие-нибудь их достижения, а описывать, например, их кончину, произошедшую, если верить приставу, от злоупотребления спиртными напитками и небрежением собственным хозяйством? Чем он отличается от злоязычной кухарки, разнося по городу сплетни? Потом Иван Никитич засомневался: хорошо ли это будет приходить в «Черезболотинский листок» со своим очерком, отбирая тем самым хлеб у Ивлина. Ивлин был, может, и противным человеком, но в «Листке» работал еще когда Купри не было в Черезболотинске. Ответов на все эти вопросы он так и не нашел, что не помешало родиться в его голове новому и намного более насущному делу: где найти новую кухарку. Да такую, чтобы вкусно готовила, и была честна и чистоплотна, и могла бы еще помочь в огороде и за детьми когда надо присмотреть. Такую сразу не сыщешь. Мучимый всеми этими сомнениями, Иван Никитич проворочался с боку на бок довольно долго, и уснул уже только под утро.

Выйдя к столу позднее обычного, он застал в столовой жену с дочками, горничную Глашу и стоявшую перед ними кухарку Маланью.

– А-а! Барин! – закричала Маланья, завидев его на пороге, так что Иван Никитич в первую минуту даже несколько испугался. Облик Маланьи говорил о том, что с ней приключилось что-то нехорошее: платок сбился на бок, волосы были не прибраны, щеки красны, а рот и вообще все ее лицо были собраны в такой гримасе, из какой она легко бы перешла на плач.

– Аа-й, барин Иван Никитич! – кухарка схватилась одной рукой за то место, где предположительно под широкой грудью билось ее злое сердце, а другую, с зажатым в кулаке смятым газетным листком, подняла над головой. – Вот полюбуйтесь, что деется! Ведь оклеветали!

– Кого? – не понял Иван Никитич.

– Вас, барин! Вас оклеветали! Тут вот в газете нашей пропечатали, что вы в смертоубивстве замешались и были давеча арестованы.

– Как в газете? Дай-ка сюда, я посмотрю, – потребовал Иван Никитич. – Да и как ты можешь знать, Маланья, что тут напечатано? Ты же грамоте не обучена.

– Так все говорят. И Глашка вон прочла мне.

– Правда, барин Иван Никитич. Там так написано, – чуть слышно подтвердила горничная и смахнула покатившуюся по щеке крупную слезу.

– Статья подписана господином Ивлиным, Ваня, – уточнила Лидия Прокофьевна чрезмерно ровным, тихим голосом. Такой голос, как знали все домашние, вовсе не был отражением ее душевного спокойствия, а только сдерживал бушевавшее в ее душе возмущение. – Ты ведь этого так не оставишь, правда? Разве можно клеветать на людей? Разве нету у нас закона, по которому журналиста можно было бы за такую статью наказать?

Иван Никитич развернул листок и убедился:

«Вчера утром трагическое происшествие нарушило покой жителей нашего города. На Луговой улице было обнаружено бездыханное тело обывателя П. П. Карпухина. Человек этот вел неприметный образ жизни, с соседями в ссорах замечен не был. Все свое время мещанин Карпухин посвящал разведению породистых голубей. За последние годы он весьма преуспел в этом мирном занятии и приобрел в городе репутацию человека сведущего в вопросах столь популярного ныне голубеводства. Тем страшнее было обнаружить достойного жителя города лежащим с проломленной головой рядом с собственным его домом. На месте трагедии был задержан обосновавшийся в Черезболотинске совсем недавно столичный житель Н. И. Купря. Прибывший к месту происшествия для ведения расследования пристав В. Н. Шмыг без промедления арестовал подозреваемого в убийстве и препроводил его под конвоем в участок. Наше издание берет на себя обязательство непременно сообщать жителям города о ходе расследования этого возмутительного и жестокого преступления».

– Даже инициалы мои перепутал! – возмутился Иван Никитич. – Это черт знает, что такое! И голова у Карпухина вовсе не была проломлена. Он шею свернул себе, когда с крыши падал. Ой, прости, Лидушка, при детях, верно, не стоит об этом говорить. Но я это точно знаю, я сам слышал в участке, как причину смерти удостоверил Лев Аркадьевич. И я, конечно, вовсе не был арестован. И не препровождали меня в участок, а любезно подвезли на извозчике, чтобы я как можно скорее дал показания в качестве главного и, по всему выходит, единственного свидетеля. То, что здесь напечатано, просто возмутительно! Я немедленно отправлюсь к издателю «Листка». А ты что же, Маланья, пришла на убивца посмотреть?

– О-ой, барин – заголосила Маланья, распустив губы и кланяясь. – Повиниться я пришла! Вчера еще наслушалась досужих пересудов и все матушке Лидии Прокофьевне вывалила. Сонечку напужала. Лизонька-то еще совсем мала, слава Богу, не смыслит ничего, а ведь и та заплакала. Вот до чего я, дура грешная, безвинных деток довела.

При упоминании своего имени, семилетняя Сонечка встала и, решительно топнув ножкой, возразила:

– Неправда! Я не испугалась! Я не плакала вовсе!

– Ой, простите меня, пустомелю, тявку бездумную! – Маланья причитала все громче, стискивая красными ладонями складки широкой блузы и поминутно кланяясь. – Я ж не знала, что все это неправда!

– Постой-ка, голубушка, ты меня уже окончательно сбила с панталыка! – признался Иван Никитич. От Маланьиных терзаний у него уже звенело в ушах. – Сначала сама приносишь сюда газету со всей этой чудовищной ахинеей, а потом вдруг берешься утверждать, что это неправда. Что же тебя побудило изменить твое обо мне нелестное суждение после того, как этот пасквиль в газете напечатали?

– Так я ведь сегодня на базар пошла. А там Марфа, нашего полицейского пристава жена была. Так вот, ей давеча муж ейный говорил, какой наш барин Иван Никитич чистый человек. Он мол сказал вам показания собственноручно писать, так вы, барин, так красиво и жалостно все описали, что хоть в журнал посылай. Пристав мол так и сказал: такой человек на злодейство не способен. И еще что весь наш город через ваш, барин, талант прославится. Марфа всем рассказала, что он вас сразу и отпустил домой. А сегодня как газету увидел, так весь красный сделался и обещал наших газетчиков в острог засадить за навет. И всех, кто за ними будет повторять, и тех тоже в острог.

– Так ты, стало быть, острога испугалась?

– А как, барин, не испугаться? Я ведь вчера и Ивановне, и Прасковье Пироговой, и Трофиму, и Кузьминичне про вас сказывала, что вас в участок свели. Да ведь не сама же я это выдумала. Люди говорили.

– То-то, Маланья, будет тебе урок, – строго сказал Лидия Прокофьевна, отбрасывая за плечо светлую косу. – Не приноси чужого злословия в дом. Грешно это.

– Так, а как же, барыня, обратно примете ли меня? – понурившись, спросила Маланья. Лидия Прокофьевна бросила вопросительный взгляд на Ивана Никитича.

– Эх, Маланья, темная твоя душа. Коли обещаешь язык свой с мылом вымыть, то примем. Уж больно вкусные ты пироги печешь, – разулыбался Иван Никитич, которого давеча уход кухарки весьма опечалил. Тут же, правда, он подумал о том, что появление новой кухарки в доме могло бы избавить их от вечной ворчни и сплетен, приносимых Маланьей. Но раз уж она сама пришла да повинилась, то как не принять ее в дом? Где еще в наше время другую кухарку найдешь, да еще так, чтоб хорошая была?

– Первое время будет молчать, как рыба, – шепнула Лидия Прокофьевна на ухо Ивану Никитичу, – а потом – вот попомни мое слово! – за старое возьмется.

Иван Никитич только вздохнул, поцеловал жену и детей, подобрал измятый кухаркой газетный листок и, даже не позавтракав, срочно отбыл в издательство «Черезболотинского листка», не забыв прихватить с собой и написанный вечером очерк. То, что Иван Никитич отказался от завтрака, свидетельствовало о его наисерьезнейших намерениях, потому что завтраки он любил почти так же, как обеды, и разве что чуть меньше, чем ужины.

Поскольку Черезболотинск был городком небольшим, местная газета, хоть и выходила по два дня на неделе, отдельного издательского помещения не имела. Все, кто хотел о чем-то поведать, сделать объявление, что-нибудь продать, найти или обменять, приходили по-простому в дом издателя. Настоящих журналистов, пишущих для «Черезболотинского листка», было всего двое: упомянутый уже Артемий Ивлин, находящийся ежечасно в погоне за горячими новостями, и сам издатель газетенки Петр Анисимович Сладков. В соответствии со своей фамилией, Петр Анисимович предпочитал заниматься приятными событиями: юбилейными датами видных горожан, воспоминаниями о былых днях. Главной же его страстью были новости о погоде. Он удивительным образом помнил и, конечно же, вел тщательный учет погодных явлений города вот уже многие годы и мог дать подробный отчет – чем собственно и занимался на страницах своей газеты – о том, какова была погода в этот день год, два, три, а то и пять лет тому назад. На основании своих наблюдений Петр Анисимович давал погодные прогнозы и иногда даже угадывал. В этих случаях в следующем номере Сладков всегда напоминал читателям о том, что его предсказание сбылось. Если же он не угадывал, то в новом номере ничего не писал о погоде. Благодаря этой нехитрой стратегии издатель имел в городе репутацию прозорливого человека.

Иван Никитич прошагал по улицам Черезболотинска, преисполнившись злой решимости. По счастью, идти было недалеко, встречных людей было мало, никто не показывал на него пальцем, не шарахался от мнимого убийцы и камнем в него не метил. Может, не прочли еще утренней газеты или не знали оклеветанного писателя в лицо? Петр Анисимович встретил Купрю в дверях:

– Ах, любезнейший Иван Никитич! Какое нелепое происшествие! Какое прискорбное недопонимание между представителями прессы и органами власти!

– Это, Петр Анисимович, это… знаете, что такое?! – Иван Никитич поднял кулак со смятым газетным листком. Он чувствовал, что вполне успел по дроге к газетчику вскипятить свой гнев до необходимого градуса. – Это называется клевета, и я намерен подать на вас в суд!

– Голубчик, ну что вы! Как можно! – засуетился Петр Анисимович. – Я ведь и сам к вам идти собирался. Прощения просить – поверите ли? – на коленях. Да вот что-то подумал, не будет ли дождя. Вы, наверняка, не помните, но у нас и в прошлом, и в позапрошлом годах в этот самый день лил сильнейший дождь. Я как вспомнил об этом, так с полдороги воротился за зонтом. Собирался снова выходить, а тут как раз вы на пороге. Что же, вы, как я вижу, зонта с собой не брали? Напрасно, дорогой Иван Никитич! Да что же мы с вами в дверях стоим? Пройдите хоть в комнаты. Разрешите мне, драгоценный Иван Никитич, вас чаем напоить. Аграфена Кирилловна, супруга моя, чудо какие пироги печет. С вишневым вареньем. А, может, и коньячку желаете? Я почти уверен, что у меня бутылочка прекрасного Шустовского припасена с последнего моего визита в Петербург.

Иван Никитич постоял немного в дверях с оскорбленным видом, но потом великодушно позволил увлечь себя в столовую, где, действительно, чудесным образом, сразу появились и вишневый пирог, и бутылка коньяку.

– А, может, чашечку кофею желаете? Так мы мигом. Аграфена Кирилловна моя сама кофе не пьет: ей наш доктор Лев Аркадьевич не рекомендует. Сердце, говорит, слабое. Но варит кофе она изумительно. Вы должны непременно попробовать.

– Вы мне, любезный Петр Анисимович, зубы кофеечком не заговаривайте, – промолвил строго Иван Никитич, но тут же засомневался, правильно ли будет так сказать, и исправился: – Не заливайте мне зубы кофеечком.

«Нет, «вы мне не заливайте» – это все-таки совсем другое, нежели «не заговаривайте мне зубы». Эх, тяжело писателю в споре, – отметил про себя Иван Никитич. – Чуть неуклюжее что-нибудь ляпнешь, так сразу сам собой недоволен, и все – нету куража».

Он от души опрокинул рюмку, вздохнул, хлопнул смятым газетным листком по белой крахмальной скатерти и спросил, уже без возмущения, а только лишь сокрушаясь:

– Как же это так, Петр Анисимович? Заклеймили неповинного. А я ведь в городе человек новый. Прочной репутации еще не имею. Так ведь и прослыву теперь душегубом.

– Да что вы такое говорите! Тьфу-тьфу-тьфу! – Петр Анисимович принялся отчаянно плевать через левое плечо, а потом стучать по дереву, для чего даже приподнял уголок скатерти, чтобы она не помешала свершиться отведению недоброго. – Я ведь уже сдал в печать специальный номер с опровержением. Аршинными буквами, Иван Никитич, аршинными! будет прописано, что произошла страшнейшая ошибка.

Подали кофе. Под коньячок он показался Ивану Никитичу очень даже недурен. Да и пирог был знатный.

«Надо будет Маланье сказать, чтоб испекла такой. Да только есть ли у нас вишневое варенье? Не припомню, чтобы подавали вишневое. А не посадить ли вишню у дома? Весной в цвету она будет чудо как хороша. Да только будет ли плодоносить?»

Все эти хозяйственные мысли носились в мозгу Ивана Никитича пока он благосклонно выслушивал извинения газетчика.

– А что, Петр Анисимович, вишня у вас своя?

Петр Анисимович заметно распустил озабоченные морщины на лбу, заулыбался:

– Своя, Иван Никитич! Не поверите, своя. Мелкую, конечно, ягоду дает, на стол не поставишь. Но на варенье и на компот в самый раз. Все, конечно, зависит от того, какое лето выдастся. Если дождливое, как, например, три года назад оно было, то почти совсем не уродится. А ежели солнечное, как, к примеру, в прошлом году, то вполне приличные ягоды бывают. А желаете, я вам черенок презентую? Если косточку сажать, то вы до морковкина заговенья ждать будете, а так уже года через четыре, через пять точно снимете первый маленький урожай. Я вам непременно срежу черенков. Там, конечно, есть свои сложности: деревце тепло любит, что и говорить. Я вот свои обе вишни на зиму еловым лапником укрываю.

Иван Никитич сначала живо заинтересовался было выращиванием вишневых деревьев, но потом взгляд его упал на паскудную газетенку, и он снова расстроился и сник.

– Ну скажите, Иван Никитич, как мне просить у вас прощения, – уже совсем по-другому, не суетясь, заговорил газетчик. – Я искренне раскаиваюсь. Что мне сделать? Ну, не увольнять же Артемия!

– Артемий Ивлин, смею заметить, не просто враль и празднослов. Он клеветник и пасквилянт!

– Согласен. Да только вот кто вместо него писать будет? Да, он зол, пронырлив, нагл. Но пишет быстро и легок на подъем. Вот вы, Иван Никитич, хорошо пишете, да не быстро. Да и надо ли оно вам – с утра до вечера бегать по городу, собирая последние новости?

Иван Никитич сделал строгое лицо и вытащил из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок.

– А не желаете ли напечатать правдивое изложение вчерашних трагических событий, изложенное глазами очевидца? То есть изложенное устами очевидца все то, что его глаза видели? – Иван Никитич снова запутался в словах, огорчился, потянулся было к рюмке, но та была уже пуста. Петр Анисимович сделал вид, что смущения гостя не заметил, долил его рюмку доверху, взял листок, прочел и молча отложил в сторону.

Иван Никитич хотел было снова начать возмущаться, что его оклеветали и не дают рассказать о том, как все было на самом деле, но ощутил в Сладкове некую перемену.

«Что это ты, любезный, задумал? На что решил меня купить?» – заинтересовался Купря, приглядываясь к газетчику. Такое выражение лица Иван Никитич и сам принимал иногда, когда, провинившись, шел к обиженному человеку, желая восстановить мир и припася для этой цели нечто такое, что заставит собеседника забыть о любых раздорах.

– Смерть господина Карпухина – уже не новость, – заговорил Петр Анисимович, поглядывая то на собеседника, то на свою кофейную чашку, как будто советуясь с ней. – Говорят, пристав это дело считает несчастным случаем. Таким по нашим временам никого не удивишь. Жил человек, поскользнулся, упал и помер. Вот и весь сказ. Нет, дорогой Иван Никитич, тут больше писать решительно не о чем. Тем более с вашим талантом.

Петр Анисимович сделал паузу, но Иван Никитич молчал, и газетчик продолжил:

– Если вы действительно желаете материал для моей газеты написать, то я бы мог вам одну идейку подкинуть. Там, полагаю, не на одну статью будет. Но дело деликатное. И касается одной состоятельной семьи.

– А что же, ваш Ивлин не пронюхал еще об этом деле?

– Артемию это не по зубам. Его в тот дом и на порог не пустят с его-то репутацией разносчика сплетен. А вот вы, Иван Никитич, другое дело. Вы человек уже сделавший себе имя как литератор. Как никак в столичных журналах печатаетесь. С вами образованному человеку интересно будет познакомиться и поделиться новостями и переживаниями. Дело нужно будет описать с учтивостью и с изяществом. Речь ведь не просто об очерке, в котором говорилось бы о нравах нашего городка. Нет, там тайна!

– Тайна? Так, может, им лучше в полицию обратиться? – не поддавался на уговоры Иван Никитич.

– Ну, зачем же сразу в полицию? Там, может быть, тайна души человеческой. А, может – как знать? – дела амурные. Во всяком случае преждевременная огласка нам в этом деле ни к чему.

– Огласка ни к чему? Так зачем же тогда вы меня в это дело впутываете? Я думал, вы хотите, чтобы я статью написал!

– Все так и не так, – Сладков говорил теперь уже, не отрывая глаз от содержимого своей чашки, как будто, и правда, занялся гаданием на кофейной гуще. Иван Никитич поглядывал на него с напускным безразличием.

– Я вам расскажу. В одной состоятельной семье, живущей у нас в Черезболотинске, бывает в гостях загадочный человек. Говорят, что он художник и преталантливый. К тому же француз. Сюда приезжает писать виды. Хозяйка дома, в котором он останавливается, дама купеческого сословия, его привечает. Однако показывать сего господина, равно как и его полотна, не торопится. Городок у нас маленький, так что поползли уже слухи об этом загадочном художнике.

– Такой ли уж он загадочный? – усомнился Иван Никитич. – Наверняка, господин Виртанен все о нем знает. Наверняка два художника в таком маленьком городишке уже свели близкое знакомство. Спросите его.

– Господин Виртанен человек молчаливый, сдержанный. Он, если и знает, то всего говорить не станет. Наших читателей ведь не только уровень мастерства приглашенного живописца заинтересует. Тут, как я говорил, вопрос деликатного свойства. Уж не питает ли купчиха к французу сердечный интерес? Тем более, что она ему уже и флигелек под мастерскую определила. Общественность желала бы узнать о господине художнике побольше подробностей. Если бы вы согласились быть моим человеком у них! Наблюдать, записывать. Ведь шила в мешке не утаишь, рано или поздно они захотят организовать выставку или званый вечер устроят. А у нас к тому времени будет уже припасен матерьяльчик.

– Вы что же, шпионить меня нанимаете? – оскорбился Иван Никитич.

– Никак нет! Ровно даже наоборот! Достоверными сведениями мы как раз и сможем пресечь все сплетни и слухи, рассказав черезболотинцам правдивую историю. А если до представления сего господина дело не дойдет, и этот загадочный художник больше носа в Черезболотинске не покажет, так вы, смею надеяться, все равно в накладе не останетесь. Сведете полезное знакомство с видным семейством, наберете материала о местных нравах, а потом глядишь и роман об нас напишете. Но я уверен, что с вами этот отшельник не откажется поговорить. Как-никак вы тоже творческая личность. А материал этот, даже не сомневайтесь, большой интерес публики привлечет. Не то что смерть голубятника. Добытковы – семейство в городе известное. Они свой товар даже на всемирную парижскую выставку возили. Это люди приятные, образованные – вы увидите.

– Добытковы? – Иван Никитич встрепенулся, тотчас вспомнив про конверт, выпавший из книжицы, унесенной из дома покойного Карпухина, и адресованный некоей Кат. Вл. Добытковой. – Экая, однако, неожиданная получается рифма!

– С чем же, позвольте спросить, эта фамилия у вас срифмовалась?

Иван Никитич, наконец, поймав момент, когда можно будет уколоть Сладкова, загадочно промолчал, а потом проговорил:

– Сама жизнь иногда рифмует. Я такие моменты особенно люблю и стараюсь не упускать. А вы только что сами отказались узнать подробности смерти Карпухина, так что теперь не взыщите.

– Вы что же, видите связь между семейством Добытковых и смертью голубятника?

– Как знать…

– Так что же, вы беретесь за эту историю? Я ведь вам не просто так предлагаю. Само собой, ваши труды будут оплачены.

– Что же, и аванс вы готовы обсудить? – обрадовался, не подавая, однако, виду Иван Никитич.

– Непременно, – заверил его Петр Анисимович. – Непременно обсудим, причем не откладывая и с учетом нашей сегодняшней нехорошей ошибки.

Иван Никитич сделал неопределенное выражение лица, словно сомневаясь.

– Наше сотрудничество сделало бы честь «Листку»! – принялся уговаривать Сладков. – Соглашайтесь, Иван Никитич!

– Что ж, Петр Анисимович, я, пожалуй, и соглашусь. Меня, надо признаться, заинтриговала ваша история. Что-то в ней есть таинственное. Кто знает, не разрастется ли она, и правда, в полновесный сюжет для романа?

Тут же они заключили соглашение, так что Купря вышел от Сладкова не просто удовлетворенный извинениями за утренний пасквиль, но и воодушевленный открывшимися перспективами работы и заработка. В кармане у него лежал конверт с несколькими ассигнациями аванса и фамилией состоятельного Черезболотинского семейства.

Глава 4,

в которой герой отправляется на поиски новостей

Направляясь к торговой Покровской улице, где, как он теперь вспомнил, была открыта лавка купцов Добытковых, о которых рассказал газетчик, Иван Никитич шагал все медленнее. Как прикажете явиться к людям, не будучи им представленным? С чего начать разговор? Сослаться на Сладкова? Признаться, что забрал из дома погибшего голубятника конверт, адресованный госпоже Добытковой? Нет, ерунда какая-то получается. Да они его и на порог не пустят после того, что про него в утренней газете было напечатано. Да и точно ли вышло ли уже опровержение?

Иван Никитич растерялся и остановился посреди улицы. Он был сейчас на Александровской. Здесь было по черезболтинским меркам людно: мимо ехала телега, нагруженная духмяным сеном, со стороны базара шли хозяйки, несли корзины с купленным или нераспроданным товаром, старуха тащила козу на веревке, мужик чинил забор, громко стучал, прибивая отошедшую доску, мимо прохромал старик, укутанный не по погоде. Глядя на него, Иван Никитич сначала ослабил галстук, под которым было жарко, а потом вспомнил про доктора. Вот кто вхож в любой дом! Решительно развернувшись, Иван Никитич пошагал в сторону больницы.

Доктора Самойлова он застал в дверях кабинета, где тот застрял на пороге, не пропускаемый далее полной дамой, закутанной в цветастый платок.

– Двигаться, Поликсена Ивановна, двигаться! – увещевал он пациентку. – Хоть бы просто ходить!

– Да куда ж мне ходить? – недоумевала она. – Может, хоть микстуру какую выпишите?

– Нету таких микстур, которые от ваших бед помогают. Так что, любезная Поликсена Ивановна, как с утра позавтракаете – да непременно тем, что я вам рекомендовал, а не как обычно – ступайте в сад и прогуливайтесь хотя бы полчаса.

– Полчаса? – ахнула дама. На лице ее читалось явное недовольство прописанным лечением. – У меня там и места столько нету, чтобы полчаса ходить.

– А вы по кругу, по кругу, Поликсена Ивановна. Да к грядочкам наклоняйтесь, а то за яблочком вверх тянитесь. Вдох-выдох! Вот вам и утренний моцион.

– А нельзя ли, доктор, чтобы все же как-нибудь иначе…

– Никак нельзя. А теперь, простите меня, любезная Поликсена Ивановна, но меня ждет следующий пациент! – не сбавляя напора, проговорил доктор.

– Да я, собственно… – начал было Иван Никитич, но Лев Аркадьевич сделал умоляющее движение глазами, означавшее со всей очевидностью, что он уже и не знает, как отделаться от упрямой пациентки, и рад приходу нового человека.

– Да-да, господин Купря нуждается в моем скорейшем совете после пережитого потрясения! Мало того, что он стал свидетелем трагического события, так еще и был впоследствии оклеветан в местной прессе! – убедительно проговорил Самойлов. Поликсена Ивановна, наконец, посторонилась, и косо поглядев на Ивана Никитича, поспешила к выходу. Купря понял: она не столько вошла в его положение несправедливо оговоренного человека, сколько опасалась оставаться с ним в одном помещении. Есть такая порода людей, которые охотнее верят злым сплетням, чем правдивому доброму слову, какими бы аршинными буквами им эту правду ни сообщили. Они совершенно уверены, что дыма без огня не бывает.

– Сладков божится, что аршинными буквами напечатал опровержение, – буркнул Иван Никитич. – Вы не видели еще?

– На что мне опровержение в газете, если я и так знаю, что вы не виновны? Уф, насилу избавились от дамочки.

Доктор изобразил лицом и всей фигурой облегчение, жестом пригласил Ивана Никитича пройти в кабинет, где, вместо того, чтобы опуститься на стул, зачем-то припустил легкой элегантной трусцой вокруг стола.

– Что это вам вздумалось здесь бегать? – усмехнулся Иван Никитич. Впрочем, он знал, что доктор Самойлов ратует за подвижный образ жизни.

– Современная наука доказала, что после неприятного или тем паче пугающего переживания, телу потребно движение. Так оно возвращается в доисторические времена, когда спасением от опасности было бегство, – пояснил Лев Аркадьевич, на бегу доставая из шкафа бутыль с водой и два стакана. – Стоит дать телу нагрузку, и мы успокаиваемся, словно мы все еще обитатели джунглей и нам удалось убежать от хищника.

– А что же, эта Поликсена – знатная хищница? – догадался Иван Никитич, подсаживаясь к столу.

– О да! – Самойлов набегался и тоже сел, наконец, на выбеленный медицинской краской стул. – Столько моего полезного времени сжирает, что я бы предпочел встречу с диким зверем. Мадам, видите ли, мечтает, свежо и бодро себя чувствовать, при этом оставлять вредных привычек не желает. Кушает по семь раз на дню, да все сплошь сладкое и жирное. А после того, как поела, непременно полежит, да вздремнет…

– Что ж, кто из нас не любит вздремнуть после обеда? – сладко вздохнул Купря.

– Стыдитесь, Иван Никитич! Еще античные мудрецы говорили: «Edimus ut vivamus, non vivimus ut edamus», что означает «Мы едим, чтобы жить, а не живём, чтобы есть», – строго нахмурился Самойлов, и его взгляд невольно скользнул вниз, на кругленький живот собеседника. Иван Никитич тотчас втянул его и для верности запахнул полы пиджака. Доктор протянул ему наполненный водой стакан. Тот пригубил и скривился.

– Это весьма полезная вода, обогащённая минеральными солями, – пояснил доктор и привычно опустошил стакан. Потом потянулся пощупать пульс своему приятелю.

– Нет-нет, я вовсе не по состоянию здоровья пришел, – замотал головой Иван Никитич. – Я подумал, что вы, Лев Аркадьич, сможете мне посоветовать, как ловчее было бы войти в один дом. Вы ведь здесь, в Черезболотинске, как врач знаете почти каждого, я полагаю…

– Да и в окрестных деревнях, – вздохнул доктор, снял очки и потер переносицу жестом бывалого и утомленного человека. Ивану Никитичу даже на мгновение стало совестно отвлекать приятеля своими обыденными делами. Но в коридоре за дверью было тихо, сейчас там никто не плакал и не ждал помощи, так что Купря, тоже вздохнув, рассказал:

– Видите ли, я сейчас иду от Сладкова…

– Который просил вашего прощения за клеветническую статью, прибегнув к помощи господина Шустова, – сморщился Лев Аркадьевич.

– Ну и нос у вас, – Иван Никитич поднес ладонь ко рту и подышал. Надо признать, если еще и попахивало коньячком, то самую малость.

– Нетрудно было догадаться, – укоризненно покачал головой доктор.

– Так вот, Сладков поручил мне написать об одном таинственном человеке, который гостит в семье местного купца, точнее купчихи. Я подумал, вы могли бы рассказать мне об этом семействе и, может, даже помогли бы войти к ним в дом не как журналисту, а как частному лицу. После обвинений, напечатанных в газете, мне бы очень была нужна ваша рекомендация.

– Что ж, пока не явился никто из болящих, извольте, я к вашим услугам, – с готовностью и даже некоторым любопытством откликнулся Лев Аркадьевич. Иван Никитич удовлетворенно улыбнулся, устроился поудобнее на стуле, вытащил из кармана свой блокнот и рассказал:

– Речь идет о семействе купца первой гильдии Добыткова. Только я попрошу вас покамест держать все в секрете! Так вот, купчиха Добыткова принимает у себя в доме некоего господина, француза. Он художник, и общественность уже пылает нетерпением увидеть его живописные полотна. Тот же ото всех скрывается. Тут, очевидно, кроется, какая-то тайна. Как знать, может быть, там дела амурные, а, может, что-то еще. Вы не слыхали случайно о нем?

– Признаться, не доводилось. Семейство это мне хорошо известно, но чтобы у них гостил француз – такого я не слышал, – пожал плечами доктор. – Впрочем, это, надо полагать, свидетельствует только о том, что этот таинственный господин пребывает в добром здравии. Вы знаете, я досужими сплетнями не интересуюсь. Если и знаю что о черезболотинских обывателях, то исключительно ad medicinae – по врачебным делам. Впрочем, если бы была организована выставка его картин, я непременно и с удовольствием посетил бы ее. А о какой из Добытковых идет речь? Должно быть, о Татьяне?

Иван Никитич замялся. В записях, сделанных со слов Сладкова, имени госпожи Добытковой, увлеченной художником, не значилось. Да он и не подумал сразу, что дам с такой фамилией может быть несколько в одном семействе. Он-то, памятуя о конверте, унесенном по случайности из дома покойного Карпухина, решил, что речь идет непременно о той самой Кат. Вл. Добытковой, указанной получательницей письма. Полное ее имя, должно быть, Катерина. Рассказывать о конверте доктору Самойлову Иван Никитич был пока, пожалуй, не вполне готов. Он еще сам для себя не решил, насколько предосудительной могут посчитать кражу писателем сборника собственных рассказов, если таковой сборник содержался в небрежении, а хозяин сборника оказался мертв. Тем более в свете опубликованной в газете клеветы.

– Так, стало быть, в доме несколько дам? – уточнил Иван Никитич осторожно.

– Да, там их трое. Татьяна Савельевна – младшая из всех, дочь покойного купца Добыткова. Ей двадцать два, а все еще не замужем, вот я и подумал, не она ли питает сердечную привязанность к заезжему художнику. Впрочем, я не слишком хорошо ее знаю, девица отменно здорова. Я навещаю в их доме чаще всего ее тетку, Марью Архиповну, сестру покойного купца. Вот эта любит прихворнуть да поговорить. Визит доктора для нее что-то вроде развлечения. Впрочем, я знаю достаточно таких пациентов. Со здоровьем у них, как правило, не так уж и плохо обстоят дела, как они это изображают. Таким людям, полагаю, просто не хватает внимания. А Марье Архиповне и заняться-то больше нечем: замужем она никогда не была, так что детей не имеет, а все заботы переложила на жену покойного брата.

– На Катерину?

– Да, на нее. Настоящая хозяйка в доме Добытковых – Катерина Власьевна. Имеет троих взрослых детей: дочь Татьяну, которую я как раз упомянул, и еще двух старших сыновей. Она давно овдовела, лет десять, а то и двенадцать тому назад. Я в Черезболотинск много позднее приехал, так что мужа ее в живых не застал. Катерина Власьевна редко бывает моей пациенткой, говорит, что ей болеть некогда. Не удивительно: она приняла на себя управление делами покойного мужа.

– Я так сегодня сразу и подумал, что это те самые Добытковы, которые валенками торгуют. Я видел их лавку на Покровской улице, да только не заходил ни разу, – кивнул Иван Никитич.

– Это, надо полагать, они самые и есть. По крайней мере, других Добытковых в городе я не знаю. Когда-то это была простая артель, им приходилось ходить от дома к дому. Впрочем, мастера были уважаемые, нужные. Куда ж зимой без валенок? А сейчас у них налажено современное производство. Тут близ Черезболотинска работает их валяльно-катальная фабрика. Добытковы изготавливают теперь всевозможные изделия из овечьей шерсти: и обувь, и головные уборы, и разные телогрейки, и Бог весть что еще. Натуральная шерсть, к слову сказать, очень полезна: хорошо воздействует на кожу, согревает, улучшает кровообращение.

– Да-да, несомненно, – рассеянно проговорил Иван Никитич. – Так значит, Катерина Власьевна управляет делами покойного мужа? Надо полагать, она неглупая женщина.

– Пожалуй. Таким хватким, сметливым умом. Она в противоположность своей золовке дама деятельная. Из тех, что времени на пустые разговоры терять не станут, а сразу к сути перейдут. Постойте-ка, вы ведь так и не ответили: которая из дам покровительствует таинственному художнику?

– Да я и сам не знаю… – честно признался Иван Никитич. – Справедливо было бы предположить, что младшая из трех: Татьяна. А сколько лет сейчас Катерине?

– Должно быть, чуть за сорок. А Марье тридцать два или около того, как я помню. Но как известно, «любви все возрасты покорны».

– Хм, – сказал Иван Никитич и погрузился в размышления. Лев Аркадьевич тоже задумался, а, может, просто заскучал от безделья: в коридоре было тихо, никто не просился на прием. Доктор покрутился на стуле, поглядел в окно, и, наконец, решительно сказал:

– А знаете что, дорогой мой, Иван Никитич, вы меня не на шутку заинтриговали.

С этими словами Самойлов выдвинул ящик стола и принялся энергично рыться в своих бумагах. Достав какие-то записи, он изучил их, кивнул самому себе, подошел к шкафу с застекленными дверцами, отпер его и извлек на свет склянку темного стекла.

– Вот! – провозгласил он, показывая бутыль Купре.

– Что это? Неужто эликсир правды? Такой, что заставит Добытковых выложить нам все секреты об этом их художнике?

– Нет, но это наш пропуск к ним в дом. Я это лекарство Марье Архиповне рекомендую регулярно принимать. Я сейчас проверил по своим записям. Запас препарата у нее уже должен подходить к концу, если она соблюдала мое назначение. Предлагаю организовать доставку новой порции. А заодно и познакомим вас. Я ведь, Иван Никитич, как-то Добытковым о вашем переезде к нам в Черезболотинск уже докладывал. Они все люди образованные, да и гостеприимные. Уверен, они будут рады познакомиться с новым соседом, да еще и настоящим писателем. Отправляемся немедленно, пока никто из пациентов не пожаловал.

Иван Никитич вытащил из кармана часы.

– Да кто ж пожалует в обеденное время?

Но Лев Аркадьевич даже не удостоил это замечание ответом.

«Что ж, может, у Добытковых пригласят к столу», – решил не унывать Иван Никитич и, подхватив шляпу, поторопился вслед за доктором. На улице он хотел было сразу свернуть на центральную торговую улицу, где работала лавка Добытковых, но Лев Аркадьевич решительно избрал другое направление.

– Позвольте, но разве нам не на Покровскую нужно? – засомневался Купря.

– Добытковская лавка на Покровской, это верно, – подтвердил доктор, – И раньше они, как у многих заведено, прямо над ней и жили. Но теперь второй этаж уже давно занимает семья управляющего фабрикой. После смерти мужа Катерина Власьевна не пожелала долее жить там. У них ведь есть еще усадебка на берегу нашего Длинного озера. Да вы, думаю, знаете это место. Там очень живописно.

– Едва ли я там бывал, – признался Иван Никитич. – Я ведь всего полгода как переехал в Черезболотинск и покамест был занят в основном тем, что обживался в доме. А далеко ли до их усадьбы?

– Если бодрым шагом, то минут за двадцать дойдем, – рассказал доктор, ловко оперся тростью в середину лужи и перемахнул ее. Оценив размер водного препятствия, Иван Никитич предпочел обойти его по краю.

– Так не лучше ли будет найти извозчика? – засомневался он, чувствуя, как от быстрой ходьбы дыхание уже начинает сбиваться.

– Ну уж нет! Никаких извозчиков! – категорически отказал Самойлов. – Не вижу повода отменять прогулку на свежем воздухе. Мы оба в добром здравии, на небе – ни облачка, так что вперед!

Ивану Никитичу ничего не оставалось, как поспешить вслед за доктором. Скоро они приноровились к шагу друг друга, и к тому времени, как вышли за город, Купря начал даже получать удовольствие от прогулки. Мимо проплывали убранные поля, перемежающиеся небольшими полосами приятных глазу лесочков с уже пробивающимися в листве золотыми всполохами. Иван Никитич еще ни разу не ходил этой дорогой.

Глава 5,

в которой герои наносят визит в дом купчихи

Усадьба Добытковых стояла на манер дворянского дома в стороне от дороги в конце прямой, засаженной дубами аллеи. Доктор, подтверждая первое впечатление, рассказал, что покойный купец первой гильдии Добытков, действительно, выкупил участок со сгоревшей когда-то дворянской усадьбой. На старом фундаменте поставили новый дом в два этажа с просторной верандой, смотревшей на гладь Длинного озера.

Дверь открыла горничная, всплеснула руками, засуетилась:

– Ой, доктор! Лев Аркадьевич! Как же хорошо, что вы пришли! Мы ведь как раз хотели посылать за вами!

– И кто же у нас занемог? – бодро спросил Самойлов, и услышав, что его услуги потребовались Марье Архиповне, лукаво сверкнул стеклами очков на Ивана Никитича. К кому, как не к ней, его могли здесь пригласить?

Прошли в гостиную, где глазам вновь прибывших открылась картина, словно бы нарочно выстроенная для того, чтобы моментально вызывать сочувствие. На диване полулежала на высоких шелковых подушках дородная дама в дорогом теплом халате и старомодном кружевном чепце. Ее лицо покраснело от слез и выражало что-то среднее между недоумением и страданием. На низкой скамеечке подле нее помещалась молодая встревоженная барышня, которая в одной руке держала стакан с водой, а в другой веер, которым обмахивала заболевшую. Было в гостиной и третье лицо: седой, невысокий, но крепко сбитый господин в скромном сюртуке. Он стоял по другую сторону дивана и держал в руках графин с водой, которой отпаивали страдающую хозяйку.

– Доктор! Доктор! – больная протянула руки к Самойлову так, словно он был ее последней надеждой.

– Любезная Марья Архиповна! – Лев Аркадьевич зазвучал еще бодрее и жизнерадостнее обычного, словно был уверен, что одним своим появлением может изгнать из этого дома все напасти. Иван Никитич решил про себя, что, видимо, каждое недомогание Марьи Архиповны сопровождалось подобным спектаклем. Впрочем, скоро он убедился, что эта догадка была неверна.

– Да вы к нам с товарищем? – Страдания на лице дамы стало чуть меньше, а недоумения – чуть больше.

– Надеюсь, вы простите мне, что не уведомил заранее и позволил себе привести к вам моего давнего приятеля вот так, по-соседски. Я ведь понадеялся, что застану вас, любезная Марья Архиповна, в добром здравии, и хотел представить вам нового жителя Черезболотинска. Это Иван Никитич Купря, известный писатель. Я вам говорил как-то. Вы могли рассказы Ивана Никитича читать в петербургских журналах. А теперь вот господин Купря стал нашим соседом! Ну не замечательно ли?

Говоря все это, доктор склонился над больной, пощупал пульс, оттянул нижнее веко, потом попросил показать язык. Этого Марья Архиповна делать не пожелала, но села прямее и поманила писателя к себе:

– Ах, дорогой Иван Никитич! Как это славно, что вы нас посетили! Доктор упоминал ранее о вашей дружбе, и я уже говорила ему, что была бы очень рада тоже познакомиться с вами. Подумать только, петербургский писатель у нас в Черезболотинске! Как печально только, что наше знакомство должно было случиться в такой трагический момент!

– Ну что вы, право, Марья Архиповна! Я вот и капли ваши захватил. Сейчас примете и все беды отступят! – Самойлов достал из своего медицинского саквояжа склянку темного стекла, которая, по его замыслу, и должна была послужить поводом для визита в дом Добытковых. Но Марья Архиповна склянке не обрадовалась. Она вынула из широкого рукава большой, щедро обшитый кружевом платок, промокнула глаза и махнула им на доктора:

– Ах, Лев Аркадьевич, да разве дело в моем недомогании? У нас ведь беда случилась!

Говорить далее она не смогла, завсхлипывала и спрятала лицо в пене кружев.

Девушка, сидевшая подле нее, теперь поднялась, печально кивнула Ивану Никитичу, приветствуя его.

– Познакомьтесь с любезной Татьяной Савельевной, племянницей Марьи Архиповны, – представил ее доктор, хотя Иван Никитич и сам уже догадался, кто перед ним.

– Вы простите нас за эту неразбериху, – рассеянно проговорила Татьяна, поведя рукой в сторону дивана и всхлипывающей тетушки.

«Отчего же это ее еще замуж не выдали?» – с удивлением подумал Иван Никитич, увидев перед собой стройную миловидную барышню с густыми русыми волосами, уложенными красивыми волнами, одетую в светлое, пошитое по последней моде легкое платье с пышными рукавами.

– Вы, может быть, хотели бы выпить чаю?

Татьяна в растерянности обратила взгляд на молчавшего до сих пор мужчину.

– Осип Петрович, распорядитесь что ли, нам всем чаю подать сюда, на маленький столик.

«Осип Петрович? Стало быть, не француз. Должно быть, он тутошний управляющий, потому нас и не представили, – догадался Иван Никитич. – Да, на управляющего он похож. Вряд ли загадочный художник имеет подобную обыкновенную наружность».

Осип Петрович молча поклонился и вышел. Татьяна, видимо, вполне убедившись, что ее тетушка не в той кондиции, чтобы соблюдать этикет, взяла роль хозяйки на себя. Она кликнула двух горничных, те сноровисто придвинули три кресла ближе к дивану, на котором возлежала страдающая Марья Архиповна, перенесли сюда же небольшой столик и взялись накрывать к чаю. Лев Аркадьевич пытался было протестовать, но к облегчению Ивана Никитича, эти протесты не были приняты всерьез, и скоро можно было, наконец, присесть и получить чашку изящного фарфора, наполненную чаем, и к нему булочек со смородиновым вареньем, рябиновую пастилу и свежайшие пряники. Настроение у Ивана Никитича стало заметно лучше. Теперь ему уже искренне интересно было, что же все-таки приключилось в доме Добытковых.

– Капли эти я все же настоятельно рекомендую вам, Марья Архиповна, принимать регулярно, а не только в те дни, когда вы почувствовали желудочное недомогание. Тут важен курсовой прием, чтобы накопленный целебный эффект давал о себе знать на протяжении некоторого времени и после того, как этот флакон у вас опустеет.

– Ах, Лев Аркадьевич! Вы не желаете меня услышать, – затрясла головой Марья Архиповна, высвобождая из-под чепца русые кудри, совсем такие же, как у племянницы.

«А ведь она вовсе не старая еще женщина, – заметил вдруг Иван Никитич. – Что там доктор говорил? Слегка за тридцать? И довольно миловидная. Держится только, как пожилая матрона. Еще и чепец этот зачем-то нацепила на голову. А что если это она влюблена в художника-француза? Ну конечно! Это вовсе не желудок ее беспокоит. Она, надо полагать, рыдает по причине разбитого сердца».

– Уберите, дорогой доктор, ваши склянки. Мои недомогания тут совершенно ни при чем! – заговорила Марья Архиповна, подтверждая догадку писателя. – Не на каждую беду есть на свете лекарство. Мы ведь, Лев Аркадьевич, сегодня получили ужасное письмо!

– Ужасное письмо? От кого же?

«От художника!» – догадался было Иван Никитич.

– От Катерины! – всплеснула руками Марья Архиповна и пояснила для Ивана Никитича:

– От жены моего покойного брата, Катерины Власьевны.

– Вот как? Письмо от Катерины Власьевны Добытковой? – насторожился Иван Никитич, отставив чашку с недопитым чаем, отложив пряник и тотчас вспомнив о конверте, вынесенном из дома Карпухина.

– Помилуйте, но зачем же ей понадобилось писать письмо, если вы с ней проживаете в одном доме? – не понял Лев Аркадьевич. Марья Архиповна затрясла головой, снова зашмыгала носом:

– Это, по всему выходит, более не так…

– Позвольте, я все-таки не очень понимаю, – не отступал доктор.

– Маменька оставила нам престранное письмо, – взялась разъяснить Татьяна Савельевна. – Она третьего дня уехала в Петербург, да так и не вернулась. Ее Осип в экипаже отвез. В этом, конечно, нет ничего необычайного. Разве что в последнее время она редко наших лошадей брала, чаще поездом ездила. Матушка нередко уезжает в Петербург по делам, а если к вечернему поезду не поспевает, чтобы вернуться, то остается ночевать там на нашей квартире. Мы полагали, что она третьего-то дня по делам и поехала. А что выехала поздним вечером, так это чтобы чуть свет не подниматься и на утреннюю встречу явиться отдохнувшей, а не после тряской дороги. Вчера мы и не заволновались еще вовсе, думали, что она в Петербурге делами занята. Ждали ее сегодня обратно с утренним поездом. Коляску-то она сразу домой отослала. Верно, Осип?

Управляющий, застывший неподвижной тенью за спиной Марьи Архиповны, молча кивнул.

– В комнату к maman никто не заходил вчера. Впрочем, может, там и был кто из прислуги, да то ли не заметили этого письма, то ли не поняли, что оно семье адресовано. А сегодня я горничную попросила, чтобы она отнесла для матушки букет свежих цветов, да пыль смахнула перед ее приездом. Девушка и доложила об этом конверте. Матушка его оставила на окне подле вазы. Нарочно на самом виду. Мы с тетушкой и даже с Осипом Петровичем прочли его несколько раз и, признаться, не совсем поняли его смысл. И дело тут, конечно, не в почерке или выборе слов. Мы совершенно не смогли понять, в связи с чем можно было написать такое. В нем она сообщает, что покидает нас и дает распоряжения, каковые… какие она могла бы дать на случай, если… как если бы…

– Как если бы помирать собралась! – подхватила Марья Архиповна и снова укрыла воспаленное от слез лицо за промокшим уже платком.

– Нет-нет, тетушка как всегда все преувеличивает! – воскликнула Татьяна. – Письмо, очевидно, уведомляет об отъезде. Но это так странно. Почему она решила уехать так внезапно, даже не простившись ни с кем из нас? Никакой ссоры меж нами не было. И она никогда раньше подобным образом не поступала.

– Скажите, дорогой Лев Аркадьевич, вы правда ничего не знаете об этом письме? Точно ли Катерина не была больна какой-нибудь ужасной болезнью? Она ничего вам такого не говорила, не задавала странных вопросов, не делала намеков? – сжимая руки на груди, принялась допытываться Марья Архиповна.

– Смею вас заверить, что мне об этом ничего не известно, – с уверенностью заявил доктор. – Ни об отъезде Катерины Власьевны, ни о каких-либо ее серьезных недомоганиях.

– Но как же нам быть теперь? Домой матушка не вернулась, в петербургской квартире ее нет. Мы нарочно гоняли мальчика с запиской к полковнику, нашему соседу, у которого установлен телефонный аппарат. Он звонил в Петербург, там тоже рядом с нашим домом есть одна контора с телефоном. Они посылали к нам на квартиру, там было закрыто, а дворник сказал, что maman, отпустив нашу коляску, поднялась было к себе, да почти тотчас велела ему нанять другого извозчика и тем же вечером уехала куда-то. Да больше уже и не возвращалась. И еще в этом странном письме… я не знаю даже, что мне и думать теперь. Одним словом, по приложенным к письму документам выходит, что она петербургскую квартиру мне отписала, – Татьяна перевела недоуменный взгляд со Льва Аркадьевича на Ивана Никитича, несколько смутив его. Что он мог посоветовать этой милой барышне и ее тетке? Он ведь видел их впервые, а Катерину Власьевну и вовсе не имел удовольствия знать.

– Не будет ли это слишком смело, если я попрошу у вас разрешения взглянуть на это странное письмо? – придумал наконец Иван Никитич. – Может, я смогу истолковать, что Катерина Власьевна имела в виду. Ежели, конечно, оно слишком личное, то я ни в коем случае…

– Ах, верно! – обрадовалась Татьяна. – Вы же писатель. Это будет даже хорошо, если посторонний человек, да еще с чувством слова прочитает то, что maman написала. Мы с тетушкой почему-то совершенно по-разному поняли смысл письма.

– Осип! Осип Петрович! – отнимая платок от глаз, закричала Марья Архиповна.

– Здесь я, – отозвался управляющий, так и стоявший у нее за спиной.

– Принеси, любезный, нам письмо Катерины Власьевны. То, что я велела тебе отнести в кабинет Бориса Савельевича.

– Борис Савельевич – это мой брат, – пояснила для Ивана Никитича Татьяна. – Он с нами живет, помогает матушке вести дела на фабрике. Есть еще старший, Георгий, но он сейчас путешествует за границей. По делам, с целью налаживания новых торговых связей. У моего покойного батюшки большое дело было. Шерстяные изделия. Матушка с братьями не стали продавать фабрику и лавки после его смерти, решили сами дела вести.

Вновь явился Осип, неся на подносе толстый конверт. Татьяна вынула из него стопку листов и один из них протянула Ивану Никитичу:

– Прочтите вот эту часть. Что вы об этом думаете?

Иван Никитич принял лист плотной дорогой бумаги из руки девушки и прочитал вслух:

«Августа, 26 дня, 1900 года,

Любезное мое семейство!

Храня в сердце своем глубокую любовь к каждому из вас, должна уведомить о том, что я вас покидаю. Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому. В ответ вы лишь улыбались и качали головами, будучи уверенными, что я всегда буду с вами рядом. Однако же долг мой перед любимым семейством я считаю исполненным: дети мои выросли и более не нуждаются в моих каждодневных заботах. Дело покойного мужа я не бросила и не продала, а напротив: доходы преумножила. Дом наш в порядке и достатке. И пока я чувствую в себе силы, то вспомню теперь и о долге перед своей душой, жаждущей райского сада. Сим письмом желаю оставить также материальные распоряжения, дабы избежать ссоры меж вами.

Знайте, что я всегда преданно любила и буду любить вас. Бог даст, мы свидимся вновь через какое-то время. Ежели нет, то не взыщите и не поминайте меня дурным словом.

Любящая вас,

Катерина Власьевна Добыткова».

– Почерк точно ее, мне он хорошо знаком, – подтвердил Лев Аркадьевич, заглядывая через плечо Ивана Никитича.

– Письмо помечено позавчерашним числом. Катерина, надо думать, его перед отъездом в Петербург написала. Стало быть, тому уж два дня, как она решилась нас навсегда покинуть. Мы-то и не ведали, что случилось. Гадали, вернется ли она вчера дневным или вечерним поездом, потом ждали, что сегодня она утренним приедет домой. Так тут еще с Покровской, где у нас торговля ведется, прибежал мальчик спрашивать ее. Борис-то еще с утра ушел туда. В конце месяца он всегда счета и товар проверяет в лавке. А у Катерины, оказывается, там встреча была назначена сегодня. То-то Борис удивился, что его матушка не являлась. Она не из таких, что забывают, если что договорено. Катерина всякий раз все свои дела и встречи записывала и сверялась по этим записям. – рассказала Марья Архиповна. – И тут как раз это письмо. Так мы и поняли, что она пропала.

– К письму были приложены распоряжения относительно имущества: домов, лавок, фабрики и земельных наделов, – сказал Осип Петрович, кажется, впервые с прихода гостей, позволивший себе вставить слово в общий разговор.

– Вот как… – кивнул Иван Никитич, снова оглядывая гостиную. Он не сразу обратил внимание, что попал в очень богатый купеческий дом. Хозяева владели домами, лавками, фабрикой, однако же богатством не хвастали. Гостиная была обставлена со вкусом и, очевидно, дорого, но сдержанно. Писатель, с первых шагов оказавшийся вовлеченным в сентиментальную сцену, только сейчас присмотрелся к мебели из ценных пород дерева, обтянутой редкой красоты шелковой тканью, портьерам великолепных оттенков, картинам старых мастеров на стенах, изящным светильникам. На удивление, здесь не было места безвкусным вещам, кричащим о благосостоянии хозяев.

«Вот вам и провинциальное купечество», – хмыкнул Иван Никитич, ощутив даже некоторую гордость за своих земляков.

– А что, братец, – обратился Лев Аркадьевич к управляющему. – Не заметил ли ты вчера какой странности в Катерине Власьевне? Это ведь ты ее в Петербург повез?

– Повез я. А странности никакой не заметил, – кратко отвечал Осип Петрович.

– А что же, у вас нету что ли человека при лошадях, чтобы хозяйку отвезти? – не отставал доктор.

– Почему же? Людей у нас полно. Да только Катерина Власьевна всегда со мной ездила. Так уж еще со времен покойного барина повелось, что он ее только со мной куда пускал. Она так привыкши, чтобы всегда я возил. По дороге что и про дом спрашивала, и кто как из прислуги управляется, и что, может, починки или замены в хозяйстве требует. Так и ездили с ней завсегда за деловыми разговорами, чтобы время попусту не терять.

– А как она объяснила, что не желает ехать, как обычно, поездом?

– А что ей объяснять? Хозяин барин. Надо так надо, – пожал плечами Осип. – И потом она поздно поехала-то. Какой уж поезд-то в такое время?

– А в котором часу она уехала?

Осип снова пожал плечами, Татьяна только покачала головой.

– Да мы и не слыхали, когда она уехала, поздно было, – волнуясь и комкая в руках платок, отвечала Марья Архиповна. – Так что же вы все-таки думаете об этом письме?

– Ох, – сказал Иван Никитич. – Мне ведь не доводилось знать Катерину Власьевну. Однако же из письма следует, что она, устав от дел, пожелала предаться отдыху и передать все заботы о доме и фабрике другим лицам… Я мог бы предположить, исходя из содержания этого письма, что она с большой вероятностью отправилась на воды или, может быть, ищет уединения в каком-нибудь монастыре, или… не знаю даже…. Судя по всему, речь идет как будто о какой-то поездке.

– Предаться отдыху? – всплеснула руками Марья Архиповна. – Какому отдыху? Вот уж на нее не похоже. Нет, господа! Она совсем, навсегда решила нас покинуть. Вы ведь только что сами видели эти строки о райском саде.

– Но она пишет, что вы можете свидеться вновь, – Лев Аркадьевич взял письмо из рук Купри и перечел его про себя.

– На том свете, Бог даст, – вот как надо это понимать, покачала головой Марья Архиповна.

– Так что же, вы полагаете, что она решила наложить на себя руки?! – не понял доктор.

Марья Архиповна протяжно, горестно вздохнула:

– А как же еще следует это все понимать? Она все имущество семье отписала, подробно указала, сколько и кому. А себе, выходит, что же, ничего не оставила? Вот вы говорите: она отправилась в поездку. Но я просила уже горничных посмотреть в ее комнате. Там решительно все на месте. Если что и пропало, то только лишь та одежда и украшения, что были на ней. Ну, может, еще пара платьев и серег, о которых девушки не могли упомнить. Но разве так бы она отправилась в дорогу?

– Полноте, тетя, – покачала головой Татьяна. – У нее и на петербургской квартире были и платья, и кое-что из украшений. Уж для Петербурга, надо полагать, она что получше держала, чем для Черезболотинска.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и всхлипыванием Марьи Архиповны.

– Борис с раннего утра в лавке. Он пока о письме не знает. Сейчас мы послали за ним, – сказала Татьяна. – Вот он воротится домой, тогда уже и решим, как дальше поступить.

– И верно: это дело семейное, – строго проговорил Осип, так и стоявший во время всего разговора в изголовье дивана и поправлявший подушки Марье Архиповны. На гостей он все время поглядывал с некоторым неудовольствием.

Доктор и писатель, не видя больше причин задерживаться, поспешили откланяться, причем Лев Аркадьевич решительно отказался от предложения заложить коляску. Управляющий пошел провожать и, стоя уже в дверях, напутствовал их:

– Городок у нас маленький, все равно скоро все прознают. Пойдут чесать языками. И все же, господа, я бы попросил вас до поры, пока все не прояснится, не разносить слухи. Пусть семья решит, что они желают рассказать, а что при себе оставить.

– А скажите-ка, любезный, – вспомнил тут как раз Иван Никитич. – Не гостит ли у вас сейчас кто в доме?

Управляющий удивился вопросу, но ответил с уверенностью:

– Никак нет, гостей не имеем.

– Просто я наслышан о некоем талантливом художнике, что часто бывает у вас. Вроде бы он француз. Я запамятовал только, признаться, его фамилию…

– Господин Девинье? – неохотно припомнил Осип Петрович. – Бывал здесь изредка. Да только сейчас его нет.

– Как жаль, – вступил в разговор Лев Аркадьевич. – Признаться, и мне было бы любопытно познакомиться с этим Девинье. Странно, что я прежде его никогда у вас не встречал. Я ведь Марью Архиповну почитай каждую неделю проведываю.

– Чего ж странного? – Буркнул Осип. – Ну, не видали и не видали. Он, ежели приезжает, то почитай все время на берегу в крытой беседке сидит. Картины пишет.

– Да просто поговаривают, что он имеет намерение к Татьяне посвататься, – предположил доктор, сверкнув глазами на Ивана Никитича, и тот понял, что смелое предположение имеет своей целью хоть немного разговорить управляющего, настроенного хранить семейные секреты. Осип Петрович громко фыркнул и отмахнулся:

– Вот глупости болтают! Слушайте больше! Никогда такого не будет.

Глава 6,

из которой мы узнаем, о чем слыхала кухарка

Обратный путь до города проделали, увлеченно беседуя, не глядя на окрестные поля и лесочки.

– Мне письмо Катерины Власьевны вовсе не показалось предсмертной запиской, – говорил Лев Аркадьевич. – Марья Архиповна склонна все представлять в трагическом свете. Видимо, эти слова о душе, отдыхе и райском саде навели ее на подобные мысли.

– И распоряжения о наследстве, – подхватил Иван Никитич. – Согласитесь: это странно, что Добыткова, привыкшая к богатству, не оставила себе никакого имущества. Может, и правда, в монастырь ушла? Но к чему скрывать? Вдруг родным бы захотелось ее навестить?

– Чем больше я думаю, тем более удивительным мне кажется этот ее поступок и тем понятнее смятение ее семейства, – доктор шагал легко, позвякивая содержимым своего медицинского саквояжа. – Поспешный отъезд совершенно не вяжется с характером Катерины Власьевны. Она такая ответственная хозяйка, во все вникает, во всем разбирается. При ней дело на широкую ногу было поставлено. На фабрике новейшие катальные машины появились. Товар за границу начали сбывать. Она сама за всем смотрит: чтобы чисто, спокойно шла работа. Заболей кто у нее на фабрике, так она сама за мной посылает и платит за лекарства. К своим фабричным на крестины и на венчания ходит. Каждого знает. И вдруг – уехать? Отказаться от всего? Да вот так, попрощавшись одним лишь письмом… Да и не письмом даже, считай, запиской. Как-то это подозрительно даже.

– Что же, Лев Аркадьич, уж не полагаете ли вы душевный недуг? Бывает ведь такое, что человек столько забот на себя взвалит, что в какой-то день раз – и не выдержит, умом тронется.

– Такое, и верно, случается иногда. Нервный срыв от переутомления. Но мне кажется, тут что-то другое. Она ведь не просто села и уехала куда глаза глядят, а написала письмо и предварительно составила документы, касающиеся ее имущества. То есть, надо полагать, обратилась к душеприказчику. Стало быть, это был не минутный порыв, а обдуманное решение. Nihil habeo, nihil curo – ничего не имею, ни о чём не забочусь.

– А что если… – задохнулся от новой догадки Иван Никитич, – что если ее похитили и под угрозами заставили написать это письмо и составить документы с отказом от всего нажитого богатства? Она ведь, насколько я понял, дама весьма состоятельная!

– Ох, что за фантазии, – покачал головой доктор. – Запишите в свой блокнот. Выйдет неплохой роман. «Похищение купчихи».

Иван Никитич обиделся и замолчал. Некоторое время перед его мысленным взором рисовались романтические картины. Вот группа разбойников в пестрых арабских одеждах едет верхом по скалистой тропе. У одного через седло перекинуто тело похищенной женщины, ее волосы растрепались и развеваются на ветру. Хотя нет, думал Иван Никитич, от Черезболотинска до южных границ далековато выйдет, пусть лучше будут морские разбойники. И вот уже лодка скачет на серых северных волнах, пираты гребут к своему кораблю. Пленница брошена на дно лодки, в мольбе она протягивает связанные руки к похитителям, но те глухи к ее слезам. Глухи к слезам? Иван Никитич задумался, можно ли так сказать. Если это громкие рыдания, то, пожалуй, можно, но ежели это тихие слезы, то тут должна быть слепота, а не глухота. В случае же, если слово глухота употребляется как синоним бесчувственности, наверное, можно оставить и глухоту. Филологические раздумья писателя прервал доктор:

– Если Катерину Власьевну похитили и угрозами заставили написать распоряжения о наследстве, то виновного будет несложно вычислить: им окажется тот, кто выиграет, то есть тот, кто получит самый большой кусок от этого пирога.

– Вовсе необязательно самый большой кусок. Вот этот их управляющий. Как там его? Осип Петрович. Он из всех видел Катерину последним, сам свидетельствовал, что 26 августа поздним вечером повез ее в Петербург. А точно ли она была благополучна, когда доехала до города? Этот Осип мог заставить Катерину написать распоряжения о наследстве, чтобы хоть небольшую долю урвать для себя. Вы обратили внимание, с каким мрачным лицом он стоял во время всего разговора?

Лев Аркадьевич в ответ только состроил скептическую гримасу и покачал головой.

– Вы думаете, что это невозможно? – воскликнул Иван Никитич. – Но ведь если подумать, то дело может обстоять еще хуже. Злоумышленник ведь мог и вовсе избавиться от купчихи, а письмо просто-напросто подделать! Доехала ли Катерина до Петербурга тем вечером? Мало ли что соседи сказали. Могли в ночи и не рассмотреть, кто из экипажа выходил. Катерина Добыткова ведь очень богата, за такой куш бесчестный и безнравственный персонаж мог бы пойти не только на подлог, но и на кровавое преступление. Вы не находите, что это возможно?

– Вот вы же сами говорите «персонаж». Полноте, любезный Иван Никитич, мы ведь с вами сейчас о реальных людях говорим, а вы все фантазируете и сюжеты изобретаете.

– Ну простите великодушно! Должно быть, я, и правда, заигрался немного, – смутился Купря. Неужели Самойлов мог подумать, что ему хочется, чтобы какой-то из этих кровожадных вымыслов воплотился в жизнь?

– Судя по тому, как вели себя Марья Архиповна и Татьяна Савельевна, у меня сложилось впечатление, что распоряжения касательно имущества по своему содержанию удивления у них не вызвали, – задумчиво проговорил доктор. – Все, надо полагать, было поделено между членами семьи. Что же это выходит, любезный Иван Никитич, что собственные сыновья заставили ее отойти от дел? Или вовсе лишили жизни родную мать? Нет, я никак не могу себе такого представить. Я вражды или особенных раздоров в этом доме не замечал, а я ведь часто у них бываю.

– Да, похищение, пожалуй, отпадает, – признал Иван Никитич, с неохотой отказываясь от романтической версии. – Но вот покушение… Сладков говорил мне, что все члены семьи имеют хорошее образование. Такие люди вполне умеют скрывать свои чувства. И способны замыслить и организовать преступление. Я, право слово, надеюсь, что Катерина Добыткова пребывает в здравии, и все же… Все же любопытно было бы выстроить цепь возможных событий. И пусть бы все это оказалось пустым вымыслом, над которым мы потом вместе с Катриной Власьевной и посмеялись бы. Что если, скажем, один из братьев проигрался в карты, а мать отказалась выплачивать его долг? И он тогда, чтобы заполучить наследство решился на страшное преступление? Или действовал, напротив, в порыве отчаяния, не подумав?

– Ммм… – скептически сморщился Лев Аркадьевич. – Вы ведь не знакомы с братьями Добытковыми. Возьмем Бориса Савельевича, младшего. Я бы характеризовал его как человека мягкого и нерешительного. Он все время при матушке и слушается ее искренне, почитая большим авторитетом для себя. Нет, не могу представить его убийцей. Георгий Савельевич, старший брат, более самостоятелен. У него натура легкая, увлекающаяся, насмешливая. И его в роли злоумышленника я не вижу. Да он сейчас и за границей. Вы все какие-то разбойничьи версии выдумываете, дорогой мой литератор, но в жизни все, как правило, прозаичнее. Хотите знать мое мнение? Полагаю, Катерина Власьевна просто взбрыкнула, да и поехала на воды на недельку-другую. А с семейством попрощаться как следует не успела, отвлеченная какими-нибудь неотложными и неожиданными обстоятельствами.

– А как же распоряжения о наследстве?

– Ах, да, еще ведь и это… – спохватился доктор. – На то, чтобы выправить все бумаги ей, верно, потребовалось время. Нет, право, я теряюсь в догадках. Но искренне надеюсь увидеть госпожу Добыткову в добром здравии по истечении пары недель.

Они уже вошли в город и шагали теперь по улице мимо деревянных заборов, за которыми гнулись ветки яблонь. Глядя на идущую навстречу старуху, несущую в корзинке пеструю курицу, Иван Никитич тотчас и совсем некстати вспомнил о так и не купленных голубях, о покойном Карпухине и найденном в его книге письме.

– А скажите-ка лучше, Лев Аркадьич, вы бы смогли прочесть чужое письмо? Не из праздного любопытства, конечно, а если бы знали, что в нем скрывается некая тайна? – спросил он задумчиво.

– Чужое письмо? – переспросил доктор. – Странный вопрос, любезный друг. Я получил такое воспитание, что для меня на него может быть только один ответ. Читать чужие письма, да еще касающиеся до чужих тайн – недостойно, недопустимо. А в связи с чем, позвольте узнать, вы меня об это спрашиваете?

– Да я признаться… – Иван Никитич посмотрел на открытое, уверенное лицо Льва Аркадьевича и сказал: – Это я так, один сюжет обдумываю. Для нового рассказа. Хотел просто посоветоваться…

Он замялся и, чтобы перевести неудобный разговор в другое русло, спросил:

– А ведь у вас, как я помню, содержится в хозяйстве коза? Может, и нам с Лидией Прокофьевной стоило бы завести? Как бы вы посоветовали? Места у нас теперь много. Мы хотели, правда, взять пару голубей, но теперь это уже, надо полагать, не получится, после того как Карпухин сорвался со своей голубятни. Вот я и подумал, может, тогда козу…

– Завести козу? Что ж, это недурная идея, – легко отозвался Самойлов. – Тем более, что у вас двое детей. Козье молоко, по мнению некоторых специалистов, более полезно для здоровья, чем коровье. Но, признаться, у нас с этим животным было много хлопот. Так что я хочу нашу козу сейчас продать. Если хотите, я могу вам ее уступить недорого, хотя вы, должно быть, пожелаете взять маленького козленочка. Вот была бы игрушка для вашей Сонечки! Наша-то коза уже старая, хотя молоко еще дает. Много за нее не выручить уже. Впрочем, на деньги от козы я хочу купить по весне второй велосипед.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.