Полина Полунина
Загадай желание. Книга I. Дитя

Пролог

Тонкая стружка свивалась кольцами, падала на землю и блестела среди травы, словно была золотой, а не деревянной. Резец в руках мастера двигался точно и легко, оживляя заготовку маленькой птички. Вот у неё появились глаза, вот – перья на округлой грудке. Длинный изгиб обозначил одно из крыльев, и мастер принялся за перья на нём, но опустил инструмент и негромко произнёс:

– Доброе утро. Не ждал тебя так рано. Думал, ты будешь занята до обеда.

Женщина за его спиной улыбнулась и укоризненно покачала головой:

– Именно поэтому ты сбежал пораньше, чтобы не столкнуться со мной утром?

– Я знаю, что тебе не нравится это, – мастер обернулся и взвесил заготовку в руке. – Не хотел лишний раз…

– Не придумывай, – оборвала его женщина.

Шёлк её платья зашуршал по траве, она приблизилась, собираясь сесть рядом. Мастер поспешно расправил подол своего плаща, прикрывая им ствол поваленного дерева, чтобы собеседница не испачкала молочно-белой ткани.

– Я просто не понимаю. Ты каждую весну приходишь сюда и делаешь этих птиц, – тихо произнесла женщина, садясь. – Зачем? Люди уже давно перестали верить в старые сказки.

Мастер промолчал и вернулся к работе. Шелестела на ветру ярко-зелёная листва, где-то в зарослях заливался соловей. Женщина запрокинула голову, подставляя лицо мягким солнечным лучам, вдохнула ещё по-утреннему свежий воздух вперемешку с терпким запахом черёмухи.

– Я всё ещё чувствую себя виноватым, – наконец сказал мастер. – И хочу получить шанс хоть что-то исправить.

– Я давно простила тебя, – откликнулась женщина.

– Знаю, – мастер искоса посмотрел на её профиль, очерченный солнечным светом, и улыбнулся. – Но это ещё не всё. Перед людьми я тоже виноват. Потому что рубил с плеча. Потому что позволил закрыться воротам в мир, полный чудес. Потому что сам ушёл с вами, а им оставил только страхи.

– Ты часть нашего мира, а не их нянька, – женщина повернулась, посмотрела мастеру прямо в глаза. – А люди сами сделали выбор.

– Этот выбор делали не люди, – мастер выдержал её взгляд, упрямо качнул головой. – Но понял я это только теперь.

Снова воцарилось молчание. Женщина наблюдала, как резец, ловя солнечные лучи на лезвие, заканчивает второе крыло.

– Поможешь мне? – спросил мастер.

– Чем?

– О, сейчас! Подержи, – он сунул заготовку собеседнице в руки и полез в холщовую сумку. Порылся там, перебирая инструменты, пучки трав и другие заготовки, достал со дна небольшую деревянную шкатулку, украшенную резьбой. На боках её были вырезаны ветки яблони с цветами и яблоками, на крышке – схематичная птичка.

– Это… – охнула женщина, неотрывно наблюдая, как откидывается крышка.

– Те самые, – кивнул мастер.

Внутри шкатулки, в маленьких квадратных отделениях, обитых сукном, стояли стеклянные пузырьки с красками, в более длинном и узком лежали кисти.

– Ты знал, что я приду! – обличающе ткнула пальцем в мастера женщина.

– Нет, – рассмеялся тот. – Носил их с собой каждый раз и ждал.

Женщина покачала головой, но суровой остаться не смогла, улыбнулась. Положила заготовку в подол и осторожно, словно хрустальную драгоценность, взяла шкатулку. Вдохнула смесь запахов: дерева, ткани, красок и черёмухи, – зажмурилась от удовольствия.

– Мне нужна вода, – потребовала она. Не сдержала ехидства: – Об этом ты, конечно, не вспомнил?

– Хм, – мастер на секунду задумался, не желая признавать поражение, достал из сумки флягу. – Пойдёт?

– Выкрутился, – со смехом одобрила женщина. Отделила от внутренней стороны крышки шкатулки дощечку-палитру, положила себе на колено, взяла первый пузырёк.

Вскоре фляга стала разноцветной от потёков краски, впрочем, как и подол платья, и даже местами плаща. Женщина не обращала внимания на то, что испачкалась. Набирала густую, словно патока, краску из пузырька, разводила на палитре каплей воды, а потом испытывала на оставшихся от заготовки обрезках. Удовлетворившись результатом, взяла птичку и посмотрела на мастера:

– Что она понесёт?

– Надежду, – не колеблясь ответил тот. – Надежду на то, что, каким бы ни был беспросветным мрак, всегда найдётся тот, кто сумеет зажечь свет в темноте.

Женщина погладила заготовку кончиками пальцев, кивнула и взялась за кисточку. Едва ворс с первой порцией краски коснулся деревянного бока, мастер негромко запел.

День медленно подбирался к середине, солнечные зайчики танцевали в пузырьках с краской в такт мелодии, женщина ловила их кисточкой, разбавляла водой и наносила на заготовку. Ложились они ровно и сияли не хуже солнца. Женщина стряхивала лишние золотистые искры и продолжала. Мастер пел, и ему отвечали птицы, а дерево заготовки тихонько вибрировало.

Остановились они одновременно: лёг последний мазок и прозвучало последнее слово. Женщина откинулась назад, рассматривая птичку, обернулась на мастера.

– Прости, Соловей, – подмигнула она. – У меня вышла синичка. Хотелось сделать её поярче.

Мастер рассмеялся в ответ и бережно забрал птичку из её рук:

– Спасибо. У тебя вышло великолепно.

Синичка смотрела как живая чёрными глазками-бусинками и, казалось, вот-вот полетит. Мастер спрятал её в ладонях, подул в щёлку между большими пальцами. И – подбросил вверх. Птичка неуклюже взмахнула крыльями, но быстро нашла воздушный поток, сделала, щебеча, круг над головами создателей и понеслась прочь. Вскоре её силуэт потерялся на фоне ярко-голубого безоблачного неба.

Женщина поднялась.

– Раньше этим птицам было принято загадывать желания, – смотря вслед синичке, произнесла она. – Я могла бы пожелать, чтобы ты нашёл путь, которого так жаждешь, но не хочу, чтобы ты уходил.

– Тогда пожелай, чтобы у этой сказки был счастливый конец, – улыбнулся Соловей.

Часть 1. Новый дом

Глава 1. Птичка

Жизнь у Дарёны и раньше была не сахар, а как затеяли строить новый дом, так совсем разладилась.

В свои одиннадцать девочка уже выучила: если у тётки плохое настроение, то лучше не попадаться ей на глаза. Она вспомнит все оплошности и разбитые горшки, обзовёт бастрючкой, нахлебницей и рыжей ведьмой, и хорошо, если пожалеет тумака. А из-за нового дома избегать взбучек стало сложновато: проблемы на стройке случались частенько и тётка ходила злющая почти каждый день. Для того чтобы предсказать, на ком она сорвёт всю злость, ведьмой не надо было быть, и так всё ясно.

К колодцу Дарёну отправили с крепким наказом: не обернёшься, пока половина лучины сгорит, – получишь розги. И всё бы ничего: если не копаться, успеть можно. Беда была в другом.

Сегодня Дарёну там снова поджидала деревенская ребятня.

Это было их излюбленное место: у дома тётки за девочку могла заступиться бабушка, а если Дарёне удавалось сбежать в лес, то охотников её преследовать надолго не хватало. Леса побаивался даже старостин младший сын Ванёк, там и настоящую ведьму можно встретить. От колодца же деваться Дарёне было некуда.

Слюна у Дарёны во рту стала вязкой, в горло не протолкнёшь, ноги одеревенели, словно чурбаки, и шагать на них стало невозможно. Ребят у колодца было много. Они точно что-то задумали. Не успеть ей обернуться за пол-лучины.

– Здравствуй, Дарёна, – крикнула Златка, единственная мельникова дочка.

Вместо ответа Дарёна втянула голову в плечи. Сейчас посадят в сугроб, проломив хрусткую колючую корочку наста, накидают за шиворот снега, он потечёт ледяными струйками по спине…

Златка рассмеялась, словно прочитала Дарёнины мысли, откинула, красуясь, за спину богатую светло-русую косу. Тулупчик на Златке был новый, суконный, празднично-жёлтый. Никак похвастаться перед подружками надела: из-за оттепели даже Дарёна не мёрзла в худой душегрее. Понять Златку можно было. Только обновку из города привезли, а тут вдруг тепло! Как будто прошла новогодняя неделя, последняя зимняя, а весна за ней взяла и наступила сразу. С самого первого дня.

– Да чего ты скуксилась? – насмешливо спросил Ванёк, обходя Дарёну справа. Был он невысок, тощ и плюгав, но бить умел болюче. – Мы ж просто поиграть!

Девочка поскорее повернулась за ним: ударит же! Запнулась о что-то, неловко взмахнула вёдрами и коромыслом, зажатыми в руках. Ребята захохотали и засвистели, кто-то крикнул за её спиной:

– Сама бы и падала, чего кобенишься!

Посадят в сугроб, поколотят или только дразнить будут? Дарёна до белизны в стынущих пальцах сжала плечо коромысла. Вот бы кто из взрослых прошёл! Им до рыжей сиротки хоть и нет дела, но ребята при них бить не станут.

Сама Дарёна считала, что она русая. Да, с рыжиной слегка, ну, блестит на солнце, невелика же беда! И веснушек у неё не так уж и много, на носу чуть-чуть да на скулах. Как-то раз у тёткиного мужа-лавочника охранник куда рыжее, чем она, был! Как морковка, яркий, и веснушки огромными пятнами по всему лицу и шее – вот это точно рыжий! Да только соседи не сравнивали, всё равно называли Дарёну ведьмой и постоянно напоминали, что богиня рыжих не любит.

– Дарён, – подала голос Марыська, тёткина дочка, Дарёнина двоюродная сестра и ровесница, – а бабушка весенних птиц раздавала?

Сбитая с толку девочка кивнула, даже обернулась на сестрицу, упустив из виду Ванька.

Каждый раз, когда зима шла на убыль, их с Марыськой бабушка выстругивала из мягкой древесины маленьких птичек. Едва заканчивали праздновать Новый год, она раздавала их деревенской ребятне и рассказывала, что раньше верили, будто только эти птички могут привести весну с острова Буяна. А ещё – что им можно загадать три желания. Если повезёт, то птичка нашепчет твоё желание хозяевам острова – чудам и они могут его исполнить. Ни Марыська, ни Златка не брали этих птичек, из-под бабушкиной уже неверной руки они выходили не самыми ладными. Зачем сестрица тогда спрашивает?

– А знаешь, – влезла Златка, – что поп велел их жечь?

Дарёна знала! Как не знать! Постоянно прятала свою птичку от его взгляда! Потому, наверно, и дёрнулась проверить, на месте ли она – за пазухой, под душегреей и рубахой, у самого тела, да коромысло в руке толком не дало.

– За пазухой! – закричал вдруг Ванёк. – Хватай!

– Хватай Дарёнку! – поддержала его Златка.

Дарёна развернулась: бежать! Но оказалось, что ребята уже замкнули за её спиной кольцо. Между Сбыней, вечным Ванькиным подпевалой, и одной из кузнецовых близняшек была брешь побольше, девочка наметилась в неё. Не успела даже шагнуть. Подол душегреи натянулся, затрещали поистёршиеся нитки. Порвётся, Дарёну ещё и тётка отлупит! Девочка махнула наугад вёдрами, попала по кому-то, в ответ получила больной тычок в бок. Выронила и вёдра и коромысло, отпихнула от себя мальчишку помладше, Любима. Остальные ребята смеялись, тянули со всех сторон руки к её вороту, Дарёна, не разбирая, хватала их за пальцы, за запястья, отталкивала прочь. Кто-то всё равно успел схватиться за ворот душегреи, потянуть за него, обнажая рубашку. Дарёна взвизгнула, отшатнулась, но вместо свободы попала в крепкий захват.

– Держу! – крикнул Ванёк, прижимая её локти к телу. – Бегом давайте!

Прямо напротив Дарёны стоял Сбыня, его девочка боялась поменьше, оттого рискнула отогнать пинком, почти повиснув у Ванька в руках. Место Сбыни быстро заняла Марыська. Она шагнула ближе и запустила руку Дарёне за ворот рубашки. Чужие холодные пальцы коснулись кожи, Дарёна завизжала, забилась как рыба на краю проруби, ребята заулюлюкали.

Выскользнуть из хватки Ванька не получалось, Дарёна попробовала пнуть и сестрицу. Делать это было себе дороже, с ней ещё на одних полатях спать, отомстит с лихвой, но думать было некогда. Дарёна лягнулась раз-другой, но Марыська увернулась. Ворот затрещал – ох, а если порвётся ещё и рубашка! – сестрица запустила руку глубже и, видимо, нащупала то, что искала. Отпрыгнула в сторону, вскинула руку, показывая всем деревянную игрушечную птичку.

– Достала! – объявила сестрица.

Дарёна дёрнулась – отнять! – но к ней подбежала Златка, снова оттянула ворот рубашки и пихнула туда целую пригоршню снега. От холода у Дарёны перехватило дыхание. Ванёк оттолкнул её, девочка споткнулась о коромысло, шлёпнулась на дорожку.

Ребята вокруг смеялись. Провалиться, пропасть, исчезнуть – Дарёне хотелось чего угодно, только не оставаться здесь. Под свист мальчишек она стала выгребать дрожащей, коченеющей рукой снег, что не успел растаять за воротом. У неё готовы были хлынуть слёзы, но Дарёна знала: плакать нельзя. Ребята не пожалеют её, только смеяться станут ещё сильнее.

– Дарё-о-о-онка! – пропела Марыська, показывая зажатый между пальцами деревянный бок игрушки. – Смотри, что у меня!

Первым порывом Дарёны было вскочить, попробовать отнять: птичка эта была её единственным подарком за целый год! Только вот девочка прекрасно слышала, как за её спиной хрустит снег под ногами Ванька. Наверняка дождётся, когда она встанет, и либо под коленку ударит, либо пинок под попу даст, направляя в сугроб. Поэтому Дарёна была вынуждена остаться сидеть, только глаз с сестрицы не спускала. Что та будет дальше делать? Что заставит делать Дарёну, обещая отдать за это птичку?

– Ну чего ты? – досадливо скривилась сестрица. – Что, все желания уже загадала, не нужна птичка?

Первыми засмеялись кузнецовы близняшки, их смех подхватили остальные. Щёки у Дарёны вспыхнули вмиг.

– Она что, ещё верит? – спросила одна из близняшек. Марыська кивнула, Златка засмеялась звонко, привлекая к себе внимание. Спросила:

– А жениха она себе из теста не лепила?

Хохот грянул с новой силой, Дарёна сжалась под него, словно это могло ей помочь стать меньше, незаметнее. Да, она верила. Ведь сбывалось иногда! Чтоб котёночек у кошки обязательно рыжий народился, чтоб тётка не ругалась сильно, когда Дарёна порвала что-нибудь или уронила. По мелочи, но сбывалось же! Со вчера ни одного желания она, конечно, загадать не успела, берегла их всегда на особый случай. А теперь выкинет Марыська птичку в сугроб, как найти потом? А искать она будет до самой темноты, и пусть её потом хоть исхлестают розгами за то, что воды не принесла! У Дарёны не было вещицы дороже.

– Ой, ну всё, скучная ты сегодня, – махнула рукой сестрица, когда смех утих. Протянула Дарёне на раскрытой ладони птичку. – На, забирай.

– Чего-о-о? – затянул кто-то у Дарёны за спиной.

– Не поиграли даже, ну! – крикнула одна из близняшек.

Дарёна тоже удивлённо моргнула раз-другой. Услышала, как за спиной скрипит снегом Ванёк, отступая. Сомневаться было некогда. Даже если сестрица не передумает, кто-нибудь из ребят возьмёт и перехватит! Дарёна поднялась, оскальзываясь на утоптанном и немного подтаявшем снегу дорожки, шагнула к сестрице, робко, медленно протягивая руку к игрушке.

– Лови! – крикнула Марыська, размахнулась и отправила птичку в полёт.

Кинула она высоко, Дарёна растерялась, не успела подпрыгнуть. Птичка, кувыркаясь, пролетела над самыми кончиками пальцев вытянутой вверх руки. Боясь потерять её из виду, Дарёна обернулась и увидела, как игрушка упала ровно Ваньку в руки. Так вот зачем он отходил! Девочка побежала к нему, споткнулась, упала, едва успев подставить руки. Подскочила, не замечая ссаженных ладоней.

– Достанешь, сопля рыжая? – рассмеялся Ванёк и кинул птичку Дарёне за спину. Девочка крутанулась на пятках скользких лаптей, ища кому. Увидела, что Златке, замерла.

– Мне кидай! – крикнула одна из близняшек, и Дарёна бросилась к ней. До того, как кузнецова дочка поймала игрушку, она оказаться рядом не успела. Попыталась перехватить уже у неё, подпрыгивая и размахивая руками, но противница всё равно отправила птичку дальше, Любиму.

– Ещё давай, ещё! – смеялся кто-то за спиной.

У Любима можно было попробовать отнять. Мальчишка понял, что она хочет сделать, с перепугу запустил птичку сильно, по большой дуге. Игрушка пролетела над Дарёниной головой, но девочка не пошевелилась: слишком высоко, не допрыгнуть… Сбыня, к которому она летела, тоже не достал, птичка упала на дорогу. Дарёна кинулась с мальчишкой наперегонки, толкнула его со всей силы, усаживая в сугроб, потянулась поднять. Пробежавшая наперерез Златка оказалась быстрее. Схватила птичку, увидела, что Дарёна совсем близко, и припустила прочь по деревенской улице, Дарёна побежала за ней.

– Помогите! За мной ведьма гонится! – хохоча кричала Златка.

Сзади ребята тоже сорвались на бег, закричали, заулюлюкали, словно загоняли. Дарёна уже не знала, она Златку догоняет или от них спасается.

По деревенской улице они бежали недолго. Перед девочками как-то вдруг вырос длинный прямоугольный дом без окон с двускатной крышей, печной трубой и одним-единственным входом. Златка взлетела на высокое крыльцо, поспешно сотворила перед собой богинин серп и нырнула в распахнутую дверь. У Дарёны захолонуло под ложечкой: баловаться в часовню бежать! Это же всем влетит! Но остановиться она не могла, ребята были уже совсем близко. Что сделают, если догонят? Сил у девочки тут же прибавилось, она взбежала на крыльцо, на ходу тоже осеняя себя по полукругу, от сердца до пупка, богининым серпом, поклонилась изображению священного серпа со срезанными колосьями над входом и шмыгнула внутрь.

Там её встретил душноватый полумрак: огонь горел только в алтарном очаге да нескольких светцах на стенах – подальше в глубине и у входа, чтобы ноги об порог не сбить. Златкин силуэт с трудом угадывался впотьмах, Дарёна шагнула следом, под её ногой заскрипели половицы, заставив беглянку обернуться.

– А ну не хулигань в часовне, попу всё расскажу! – пригрозила Златка и побежала дальше между скамей к алтарному очагу.

Дарёна замерла на пороге, устрашённая, а потом поняла, зачем Златке к алтарю. Птичка! Она хотела её сжечь! Догнать Златку уже вряд ли выйдет, но Дарёна всё равно сорвалась с места, побежала по узкому проходу, цепляя скамьи подолом юбки. Успеть бы! Вдруг выйдет успеть! Да вот только разница между девочками уже была с десяток шагов, а Златкины валенки, в отличие от Дарёниных промёрзших лаптей, не скользили по деревянным половицам. Щепка бы не успела прогореть, как Златка очутилась около алтаря – белёной печи с огромным устьем, в такое взрослый мужчина войдёт только чуть пригнувшись. Взмахнула рукой, отправляя в последний полёт деревянную игрушку.

Обидные слёзы подступили к Дарёниным глазам. Нет, только не птичка! Только не бабушкин подарок! Девочка подскочила к алтарю так близко, как только поп имел право, сунулась в огромное устье. Оттуда на неё дохнуло таким жаром, что, казалось, вмиг высохла промокшая от талого снега рубаха. Дарёна отшатнулась, закусила губу, потянула горячий воздух носом, стараясь унять всхлип. Тело её болезненно напряглось. Где в пылающих почерневших дровах разглядеть ещё одну деревяшку? А если и разглядишь, как достать? Кочергой в богинин очаг лезть? Да и кому, ей? Девчонке рыжей? С нарисованных вокруг устья образов и сюжетов из Священной Книги на Дарёну неодобрительно взирали богиня и её соратницы. Отсветы огня плясали на ликах, делая их ещё более суровыми, чем девочке всю жизнь казалось издалека. Они словно ждали, посмеет ли она совершить святотатство.

Дарёна не посмела.

– А ну, что тут? – раздался с улицы гневный окрик.

– Батюшка идёт! – закричал Ванёк, и все, кто толпился у входа в часовню, исчезли, только хохот и свист продолжили эхом биться в стены. Побежала на выход и Златка, оставив растерянную Дарёну одну у алтаря. Только вот поп успел подняться по ступеням раньше, чем мельникова дочка пробежала хотя бы половину часовни.

– Это что за дела? – громыхнул он, закрывая свет в дверном проёме.

– Здравствуйте, батюшка Иннокентий! – не растерявшись, звонко ответила Златка, подбежала к нему, остановилась. – А я Дарёнину птичку сжигать приходила!

– С поддержкой что ли приходила-то? – уже мягче хмыкнул поп, качнув головой куда-то назад.

– Так она отдавать не хотела! – наябедничала Златка. – У-у-у! Как клещ вцепилась и не выпускала!

До Дарёны только сейчас дошло, что стоит она к алтарю всё ещё слишком близко. Она стала осторожно отступать к первому ряду скамеек, споткнулась о чуть выступающую половицу, неловко топнула.

– Опять ты за своё, Дарёна? – больше с досадой, чем со злостью, спросил отец Иннокентий. Шагнул внутрь часовни, махнул Златке рукой. – Иди гуляй. Ты молодец, Злата, но больше около богининой часовни такой балаган не устраивай. А то родителям расскажу. Ясно?

Златка кивнула: чего уж тут не ясно, что наказания удалось избежать! Поп уедет к себе в приход, а когда по делу какому вернётся, уже и не вспомнит, кто и что нашкодил в прошлый его визит. Перед тем как выскользнуть наружу, Златка повернулась к Дарёне, но та не увидел против света её лица. Язык, наверное, показала, зачем ей ещё поворачиваться?

Когда Златка исчезла на улице, поп велел Дарёне подойти, и та покорно поплелась ему навстречу. Жар очага отдалялся, девочка отходила медленно и неохотно. Дело было не в том, что она боялась взбучки или замёрзла из-за снега за пазухой. Это тепло было тем, что осталось от её птички, и терять его не хотелось. Пусть это было нелепо, но Дарёне думалось, что это тоже какая-никакая, а память.

– Дарёна, каждый год одно и то же, – больше устало вздохнул батюшка Иннокентий, когда девочка остановилась перед ним. – Повзрослеть бы уже пора! Одиннадцать лет тебе, а всё с этими птичками!

Что ему отвечать, Дарёна не знала. Рассматривала мыски потемневших от влаги лаптей, потому что глаза поднять не решалась. Хорошо, что она не полезла в алтарный очаг! Иначе сейчас вообще умерла бы со стыда.

– Вот Бажановна, тоже мне, – продолжил поп. – Всё голову тебе дурит. Нет чтобы про богиню тебе рассказывать, а не эту чушь про чудов!

Дарёна всё-таки бросила быстрый взгляд на его лицо. Ну вот, теперь и бабушке из-за неё попадёт! Справедливости ради – бабушка и про богиню рассказывала. Велела слушаться её заветов и почитать. Дарёна слушала и почитала, иначе как? Но перебить батюшку Иннокентия и возразить не посмела.

– Ты, Дарёна, помни, – он чуть наклонился к ней, и девочка разглядела крупные хлебные крошки в его бороде, – все эти истории про чудов и птичек, которые к ним на остров Буян летают, слуги Смерти выдумали. Подумай, разве может кто-то просто так желания выполнять?

Дарёна, зная, что от неё ждут, покачала головой: нет, мол, не может. Поп удовлетворённо кивнул, продолжил ещё вкрадчивей:

– Ну вот, сама всё понимаешь. Чтобы заслужить что-то, нужно усердно работать. Тогда будет тебе и награда: попадёшь к богине в Солнечные Сады. А чуды эти все как есть слуги Смерти, точно так же как ведьмы и колдуны. Им всем только дай кого запутать, в Царство Смерти забрать и все желания к худу обернуть.

Возразить Дарёне хотелось очень сильно. Бабушка ей всегда рассказывала наоборот, что чуды богине помогали против Смерти сражаться. К тому же – ни разу так не бывало, чтобы её желания приводили к худу. Бывало, не исполнялись, и всё. Говорить об этом служителю богини, конечно, не стоило, так бабушка наказывала. Поэтому Дарёна опять промолчала, только кивнула, потупив взгляд. Почему отца Иннокентия это разозлило, она не поняла.

– Кивает она мне, – пробурчал он, отворачиваясь. – А потом всё одно и то же! Говоришь им, говоришь, но они же лучше знают! То обряды у них языческие рядом с богиниными, то сказки эти!

Дарёна, привычная, что на неё ругаются и посильнее, сделала маленький шажок назад, втянула голову в плечи. Чем незаметнее ты и покладистей, тем проще пережить грозу.

До настоящей грозы дело всё-таки не дошло. Отец Иннокентий опомнился, безнадёжно махнул на Дарёну рукой:

– Иди отсюда. И чтобы птичек этих я больше не видел!

Быстро, пока он не передумал, Дарёна поклонилась, сотворила священный серп и выскользнула из часовни.

Воздух снаружи ей показался божественно чистым. Он пах талым снегом, новой весной и ветром с южной, богининой стороны. Дарёна вздохнула: так себе у неё начинался новый год. И сама без птички осталась, да ещё и бабушке из-за неё от попа влетит. А если тётка узнает? Наверняка за розги возьмётся. Тут ведьмой не надо быть, чтобы угадать.

Розги! Дарёну как молнией прошибло – она же давно должна быть дома! Уже не то что половина, целая лучина сгорела! Девочка со всех ног помчалась к колодцу. Благо ребята, разбегаясь от попа, позабыли про её вёдра и коромысло. Если бы спрятали, то искать по всей деревне можно и до самой темноты. А можно – и не найти, если кто-нибудь придумает за частокол выкинуть.

Дом встретил Дарёну тишиной, из-за высокого забора не раздавалось ни звука. Это ничего не значило, когда она уходила, тётка была зла не настолько, чтобы поджидать на крыльце, но настолько, чтобы выполнить обещание про розги. Дарёна прошла вдоль забора, потом вдоль лавки, из-под двери которой виднелся свет. Значит, дядька, тёткин муж Федот, ещё не закончил с расчётами. Лавка вообще-то принадлежала Дарёниному деду, но после того, как его старшего сына загрызли волки, стала приданым старшей дочери. Дед нашёл себе преемника, женил на нём дочь и перестал ездить в город, свалив на Федота большую часть дел. Всё это Дарёна знала со слов бабушки, конечно. Деда она совсем не помнила, он умер вскоре после её рождения. Тётка, когда сильно злилась, говорила, что не выдержал позора, который Дарёнина мама на семью навлекла.

Дарёна прошла мимо лавки, открыла калитку во двор. Может, поставить вёдра в сенях и сбежать? Чуть погодя тётка уже, может, остынет, забудет про наказание. Летом девочка так бы и поступила, но на деревню уже начинали опускаться сумерки, а ночевать в старом овине было ещё слишком холодно.

В избе тётки не оказалось. Куда она делась, девочка сообразила не сразу: и скотина с вечера кормлена, и из лавки голоса она не слышала. А потом вспомнила, что тётка собиралась к Савелишне говорить про новый дом. Без Савелишны в ближайшей округе не обходились ни рождения, ни свадьбы, ни похороны. Она знала и как лечить хвори, и как отвадить нечисть и, говорят, даже видеть её могла. За последнее ей прямая дорога в монастырь, конечно, но дураков сдавать её попу не было. У кого потом совета спрашивать? Поэтому уж кто как не она знает, что делать, если стройка не ладится.

Натоплено в избе было до духоты. Дарёна поставила вёдра рядом с умывальником, вылить их в него роста ей не хватало, да и всё равно вода только из колодца, ледяная. Пусть сначала согреется. На вечер всем умыться и остатков хватит.

Ругать Дарёну было некому. Дома остались только Глашка, жена тёткиного старшего сына Путяты, отскребавшая жир со старого чугунка, да бабушка, подрёмывавшая на лавке у печи. Ещё возились на полатях младшие тёткины дочки-погодки, но они были не в счёт, над Дарёной измываться они ещё побаивались. Как всё-таки хорошо, что по осени уехал в город средний тёткин сын Прохор! Рядом с ним и Марыська была не в счёт, изводил он Дарёну похлеще Ванька. А теперь, глядишь, отучится там у кожевника, да так и осядет, не захочет в родную деревню возвращаться.

– Дарёнушка, ты? – приоткрыв глаза, спросила бабушка. – Хорошо. Помоги мне на печь подняться, умаялась я что-то.

Дарёна повесила душегрею на крючок на боку печи и с готовностью подбежала к бабушке.

– А чего рубаха мокрая? – спросила та.

Жаловаться было как-то стыдно. Да и толку? Ну, передаст бабушка родителям ребят, чтоб наказали, так потом Дарёну из-за этого только сильнее бить и будут. Девочка потупилась, привычно потянула руку к птичке, но под пальцами оказалась только влажная ткань рубашки. Обида снова подкатила к горлу тугим комком. Не расплакаться бы! Подумаешь, птичка! Зато – не поколотили!

Бабушка поняла всё без слов. Села, прижала Дарёну к себе, погладила жёсткой рукой по волосам.

– Отняли птичку? – спросила она. Дарёна кивнула и хлюпнула носом. Бабушка немного помолчала, даже начала раскачиваться слегка, словно баюкала Дарёну, как давным-давно, когда она была совсем маленькой. После этого сдержаться и не хлюпнуть носом ещё раз было просто невозможно.

– Ну, не плачь, – сказала бабушка. – Хочешь, я тебе ещё одну птичку сделаю?

Дарёна подняла на неё глаза. А разве можно так? Заветный день был аж позавчера!

– На третий день ещё можно, – лукаво улыбнулась ей бабушка. – А батюшке Иннокентию мы ничего не скажем.

Слёзы у Дарёны высохли в момент.

По велению бабушки девочка сбегала через сени в сарай, взяла там её инструмент: пилу и топорик, такие маленькие, что даже для детской руки сгодятся. Их не пришлось искать, лежали с краю, бабушка только вчера убрала. Берёзовый чурбачок в дровнице Дарёна выбирала дольше. Нужен был не очень большой, без сучков и хорошенько просохший. Ей впервые самой доверили выбирать чурбачок, и принести негодный девочке не хотелось. Хотелось, чтобы бабушка её похвалила.

Перед отцом Иннокентием Дарёне было стыдно, конечно, но она точно знала: бабушка не будет противного богине делать, она добрая верующая. А значит, и сомневаться нечего, не будет от птички зла. Подумаешь, три маленьких желания за год исполнит! Разве есть тут вред?

Пока Дарёна ходила, в избе зажгли несколько лучин, разгоняя неторопливые сумерки, подкатили к печи колоду, которую Федот использовал вместо верстака, когда чинил упряжь. Глашка подсела к одной из лучин со штопкой, девочки на полатях затаились как мышки. Тёткин дом так и не стал Дарёне родным, ей постоянно напоминали, что она всего лишь приживалка, но сейчас всё было немного по-иному. Как будто это она, Дарёна, объединила всех, кто находился под крышей одним делом. Это была заслуга бабушки, конечно, но сказку она стала рассказывать ради Дарёны. Хотелось бы Дарёне однажды оказаться на её месте! Собрать в родном любимом доме свою семью и рассказать самую настоящую чудесную сказку.

– Далеко-далеко, – начала баять бабушка, когда Дарёна села рядом с ней на лавку, – есть чудесный остров Буян. Живут на нём чудесные люди, и прозывают их чудами, потому что как иначе их прозвать, коли они чудеса умеют творить. Они красивые все, как царицы и князья, они знают имена всего на свете и не терпят несправедливости.

Дарёна подтянула колени к груди, положила на них голову и прижалась к тёплому боку печи. Ей одновременно хотелось и закрыть глаза, чтобы под веками стали проступать образы прекрасных чудов, и – смотреть, как бабушка сначала обтёсывает топориком с чурбачка кору, а потом рисует по нему углём контуры игрушки.

Сказку эту Дарёна очень любила. Была она про то, как проникла Смерть обманом в терем Весны, отравила её мёртвой водой, заперла в хрустальном гробу. Как потом заставила людей признать её царицею, и тогда на белом свете наступила зима. Как только чуды смогли Весну найти и спасти, а птицы – живой водой её отпоить. Как, пока спала Весна, велел царь чудов птицам к людям летать и рассказывать, что спасение их близко. Как радовались люди птицам и пожелания для Весны передавали. Как под птичий щебет она и проснулась. Да только не собиралась Смерть отступать, ведь люди сами её царицею назвали.

Размеренным речитативом тёк бабушкин голос, тихонько тюкал по дереву топорик, обтёсывая по намеченным линиям простенькую фигурку, плясали по полу длинные тени. Тепло, знакомый голос и размеренный стук топорика делали своё дело, Дарёну разморило. Она сильнее привалилась к печи, закрыла глаза, позволив превратиться отсветам огня на обратной стороне век в чудов на могучих конях, красавицу Весну в голубом сарафане, птиц с золотым опереньем. Бабушка сменила топорик на обычный нож, стала доводить заготовку до ума. Продолжила рассказывать про то, как пришлось признать Смерти, что наравне они две царицы, Весна да Смерть, значит, и делить им терем и правление. С тех пор и повелось, что приходит в мир зима во время правления Смерти. А Весна в это время прячется у чудов на острове Буяне. Когда минует опасность, отправляют люди к Весне птиц, чтобы она знала, что пора ей в свои права вступать. Любимы с тех пор птицы и у чудов, и у Весны, и говорят, если сделать на Новый год фигурку птичью да загадать ей три желания от души и чистого сердца, то птичка может их чуду какому нашептать и он исполнит.

На полати Дарёна взобралась с новой птичкой за пазухой, как раз перед тем, как в избу вернулась сестрица. Хорошо, что она ничего не успела увидеть! Дарёна забилась в противоположный от младших девочек угол, оставляя Марыське место посередине. Подумала, что не так уж и плохо начинается новый год. Ещё и оттепель – это же тоже хорошо, значит, совсем скоро станет тепло и можно будет скинуть надоевшие за зиму лапти и бегать босиком. Дарёна улыбнулась, закрыла глаза. Снились ей в этот раз летящие по ночному небу золотые птицы.

Да только вот третьего дня выяснилось, что оттепель не богинино благо, а самая настоящая беда.

Глава 2. Жертва

– Ну всё, Марфа, тянуть больше нельзя, – дядька Федот хлобыстнул дверью избы, принялся расстёгивать тулуп. – Там уже всё осыпается. Надо подклёт ставить.

– На пустую яму подклёт будешь ставить? – заголосила тётка. Её круглое лицо тут же налилось краской, как любая толстуха, краснела она стремительно, словно свекольный отвар на себя брызгала. – Хочешь, чтобы там домовые позавелись?!

Спор этот уже который день сотрясал избу. Традиции велели: перед тем как возвести дом, нужно в погребной яме зарубить петуха и там же его схоронить. Он будет защитником от всякой нечисти: петушиного крика все твари Смерти боятся. Без жертвы в доме обязательно заведётся домовой, злобная пакостливая тварь, которая будет постоянно портить еду и людям и скоту, задувать огонь в печи, ломать всё, что под лапы попадётся. Даже убить хозяина может, и про такое рассказывали. Сядет ночью на грудь, сдавит всем своим весом потусторонним – и всё. Дальше только поминать.

Батюшка Иннокентий же почитал жертву новому дому злом повесомее птичек. Дарёна слышала, как он однажды ругался, говорил, что тот, кто этому обычаю следует, Смерти потакает. Кто был прав – богинин посланник или слово предков, – в каждой семье решали для себя сами. Чаще всего жертву таки приносили. Потакали Смерти в таком случае не так уж и сильно – что петух, он же не человек! А с нечистью под одной крышей жить никому не хотелось. Тётка сделала бы так же: она слушала Савелишну, которая держалась традиций, а Федоту было всё равно. На беду было только то, что поп никак не уезжал из деревни, а приносить жертву при нём Федот не разрешал. Заметит – десятком поклонов богине не отделаешься.

Тётка яростно обмахнула полотенцем свежевымытую миску, не вытирая, а только сгоняя по глиняному боку пару капель, протянула руку за новой. Конечно же, Дарёна не успела её ополоснуть, только предыдущую же отдала! Подзатыльник, который тётка ей отвесила за нерасторопность, вышел скорее обидным, чем больным, девочка только ниже склонилась над кадушкой с водой. Обычно посуду Дарёна мыла на пару с Марыськой, но в этот вечер сестрицу отправили с Глашкой за кросна. Бабушка с Глашкой два дня возились с ними, собирали и заправляли в четыре руки. В итоге рядом с печью встал невысокий стан с двумя валами: на заднем намотаны нити, на переднее будет уходить готовое полотно. Глашка села ткать, а сестрицу посадили рядом, чтоб смотрела и училась. Марыська ёрзала, вздыхала, отвлекалась. То на младших девочек, игравших в углу в соломенных кукол, то на шуршавших в подпечье мышей – а вдруг домовой завёлся! Интересно ей было и что происходит за двойным волоковым оконцем, сейчас открытым в честь оттепели. Длинное, но узкое, оно было всего в два бревна высотой, разглядеть хоть что-нибудь сложно, но Марыська очень старалась. А теперь вот стала прислушиваться к спору. Едва ли уши не оттопырила, совсем-то от кросен не отвернёшься, тётка заметит – и ей может тумака дать, не пожалеет.

– Так иди и делай, что там Савелишна велела, – отгавкнулся Федот. Повесил тулуп на крючок у печки и насмешливо добавил: – Только попа позвать не забудь, он тоже посмотрит.

Тётка засопела зло и часто – верный признак того, что сейчас станет орать похлеще поднятой неупокойницы, которые, по слухам, могут криком человека на месте убить. Всё, что Дарёне оставалось, – втянуть голову в плечи и притвориться, что её тут нет вовсе, чтобы гнев случайно не перекинулся на неё.

– Марфа дело говорит, – спасла всех от готовой разразиться грозы бабушка, штопавшая у лучины пятку старого носка. – Дом нельзя без жертвы строить.

Поняв, что преимущество на её стороне, тётка выпустила из груди воздух и сказала ехидно, а не зло:

– Или с Савелишной хочешь поспорить?

Судя по лицу Федота, хмурому и недовольному, с Савелишной ему хотелось не просто поспорить, а послать её туда, где даже твари Смерти гулять боятся. Да только то была Савелишна, с ней не принято спорить.

Решить, подавать ли тётке чистую миску, Дарёна никак не могла. Угадать, разозлится сейчас тётка на то, что её прервали, или на то, что Дарёна сидит без дела, было невозможно. Девочка прикинула, что за безделье влетит, пожалуй, сильнее, слила заблудившиеся на донышке капли и протянула миску тётке. Та отмахнулась, кинула в Дарёну полотенцем, которое девочка едва успела поймать над самой кадушкой.

– Сама давай дальше, – буркнула тётка и пошла к печи.

Федот молча сел за стол, так же молча дождался, пока тётка достанет из печи чугунок с кашей на шкварках и поставит перед ним. Ужинали сегодня и без Федота, и без Путяты. Злая, как ведьма, тётка не стала дожидаться невесть куда запропастившихся мужиков. Хотя загадки в том, что Путята пьёт с дружками брагу, ни для кого не было.

Федот съел пару ложек и веско сказал:

– Вы как хотите, но край послезавтра яму нужно закрывать. Иначе и клеть будет кривая, и сруб может перекосить.

Тётка невнятно заругалась, с грохотом поставила, почти бросила ухват на место. Обернулась к бабушке:

– Когда этот бездельник обратно в приход поедет?

– Иннокентий-то? – подслеповато щурясь на штопку уточнила бабушка. – Так известно, дней пять тут просидит. Сначала дары богинины справит, а потом отца Немиры надо проводить. Пока попрощаются, пока отпоют, пока закопают. Потом денёк отдохнуть. Да и мало ли что. Смерть она, знаешь ли, за одним не приходит, может, ещё кого хоронить придётся.

Сплёвывать от досады на пол собственного дома тётка не стала – это ж себя саму не уважать, вместо этого сочно, красочно заругалась. Когда она замолчала, в избе установилось обманчивое спокойствие. Постукивал ложкой по чугунку Федот, плескала водой Дарёна, поскрипывали кросна под Глашкиными руками, тихонько шуршали в углу девочки, да трещали в светцах лучины.

Дарёна глянула мельком на тётку и подумала, что на самом деле новый дом не особо нужен и бо́льшими семьями под одной крышей жили. Всё из-за того, что тётке очень хотелось похвастаться деньгами. Она так и говорила подругам: смотрите, мол, можем взять и построить сыну отдельный дом. Иногда, после очередной заминки на стройке, Дарёне думалось, что это всё богиня наказывает тётку за гордыню.

Отчасти Дарёна была рада, что Путята с Глашкой уедут, – меньше готовить, меньше убирать. Глашка, конечно, помогала, но без неряхи Путяты, постоянно воняющего бражным духом, будет свободнее дышать. Жалела Дарёна только, что подсматривать за тем, как Глашка ткёт, станет невозможно. Делала она это по-особому, привезла невиданное мастерство из дома. Так, как она, не умели ткать ни тётка, ни бабушка.

– Без-здельник, – зло рыкнула тётка, заставив Дарёну вздрогнуть от неожиданности. Обернулась на красный угол, сотворила священный серп. – Бездельник как есть, прости меня богиня-мать! Что у него, в приходе дел нет? Сидит тут на дармовых харчах, у-у-у!

Уверившись, что тётке пока нет до неё дела, Дарёна рискнула побольше отвлечься на Глашку. Главное – водой не забывать булькать, чтобы ничего не заподозрили.

Стояли кросна далеко от Дарёны, совсем в деталях не разглядишь, но девочка привыкла довольствоваться малым. Вот Глашка прокидывает в зев между натянутыми на стане нитями челнок с поперечной ниткой. Чтобы она крепко встала на место и стала частью полотна, со стуком, пошатывая кросна, прибивает её деревянной доской. Эту доску с отверстиями, в которые продеты горизонтальные нити, зовут бердом и тут, и там, откуда приехала Глашка.

– Марфа, богиню не гневи, – не отвлекаясь от еды, осадил тётку Федот. – В приход уезжать сейчас – только зря туда-сюда мотаться. Тут у отца Иннокентия тоже дела найдутся. Исповеди послушать, например.

Намёк тётка поняла, забагровела от злости.

– Это в чём мне ему исповедоваться? – гаркнула она. – В том, что он сам не понимает, какие обычаи добрые, а какие худые?!

Дарёна бросила на тётку быстрый взгляд, убеждаясь, что кричат не на неё, снова скосила глаза на Глашку.

Нит, до которого очередь доходила после берда, Глашка звала нитиницами. Оно, может, и правильно: две одинаковые плашки действительно состоят из нитей, связанных по-особому – воздушными петлями. В эти петли продеты нити основы: половина нитей в один нит, половина в другой. И когда Глашка нажимает ногой на педаль, ниты со скрипом меняются местами, перекрещивая нити основы и закрепляя нить поперечную. Это всё было Дарёне знакомо, так и у них ткали обычные полотна, рубаху там сшить или порты. Самое интересное начиналось теперь, когда в дело шла длинная, не короче ширины будущего полотенца, любовно обтёсанная дощечка. Называла её Глашка бральница.

Спор тем временем прекратился. Федот ожидаемо сдался, против него были и тётка, и бабушка, и слово Савелишны, будто она четвёртой сидела в избе. Не пятой, потому что Глашка покорно молчала, даже не пытаясь принять чью-то сторону. Да и не спрашивал её никто. Дарёна очень хорошо её понимала: тут что не скажи, окажешься не прав и схлопочешь за это хорошо только если крепкое словцо.

– Тут ночью разве что идти, – нехотя признала бабушка, соглашаясь, что Федот прав хотя бы в том, что от попа обряд лучше скрыть.

– Ночью, – выплюнула тётка. – Ночь – Смерти время, а не богини!

Развернулась и пошла в Дарёнину сторону.

Заметила это девочка не сразу. Её завораживало, как двигаются Глашкины руки – быстро, ловко, умело. Вот сейчас она начнёт как-то по-особому набирать на бральницу нити основы: одну наберёт, другую пропустит, две наберёт, снова пропустит…

Тётка скрипнула половицей, Дарёна перевела взгляд сначала на неё, потом поспешно опустила его на посуду. Чуть не попалась!

Ни в одной из окрестных деревень с бральницей не ткали. Что дальше делала Глашка, Дарёна уже боялась подсматривать, хоть и был это её любимый момент, когда рядом с бральницей, вторя выбранному узору, проходил челнок с толстой алой ниткой. Узоры на ткани получались выпуклыми – и под пальцами чувствуются, и глазу приятны. И пусть ткала Глашка медленнее, чем ткут обычное полотно, постоянно что-то высчитывая и рисуя угольком на бересте, выходило у неё красиво. Подсмотреть ещё хоть одним глазком Дарёне очень хотелось, но тётка могла заметить. Поэтому девочка пониже склонилась над кадушкой, стала нащупывать на дне пук распаренной крапивы, оттереть с миски приставшие остатки каши. Ничего. Новый дом ещё не построен, кросна только собрали. Не последний случай подсмотреть.

Тётка отчего-то остановилась на полдороги, Дарёна почти чувствовала направленный на её макушку пристальный взгляд. Неужели заметила, что она отвлекалась? Вряд ли, сразу бы тогда ругаться стала. Поднять голову Дарёна всё-таки рискнула. Непонятно от чего сжалась под тёткиным взглядом, пристальным, что-то оценивающим.

– Ты, мам, – сказала тётка, не отворачиваясь от Дарёны, – сходи к Савелишне завтра вечерком. Спроси, как быть.

Почему ей вдруг захотелось напроситься завтра с бабушкой, а из избы удрать желательно прямо сейчас, Дарёна не знала.

На следующий день тётка не выпускала её со двора, держала всё время при себе. Даже за водой Марыську отправила. Тогда Дарёна уверилась: будет беда, и к Савелишне её ни за что не отпустят, хоть в ноги падай, хоть именем богини моли.

Поэтому девочка совсем не удивилась, что, стоило бабушке выйти за калитку и направиться к дому Савелишны, тётка зажала её в углу у печи и велела:

– Одевайся, с Путятой к новому дому пойдёшь.

Спрашивать зачем Дарёна не стала, на это и её ума хватило. Конечно – жертву приносить. Только почему именно она? И как же то, о чём ругались вчера? Поп никуда не уехал, ночь ещё не наступила: за щёлкой волокового оконца только начали собираться сумерки. Видать, тётка всё хотела сделать по-своему. И подгадала как нельзя удачнее: ни бабушка заступиться за Дарёну не сможет, ни Федот протестовать – из лавки он ещё вернётся не скоро, остался там считать что-то. В избе была только Марыська, снова сидевшая у кросен и ждавшая Глашку.

Дверь избы скрипнула, хлопнула, внутрь шагнул Путята с недовольно квохтавшим петухом под мышкой. Тётка, позабыв про Дарёну, обернулась на него и начала наставлять.

– Если кто увидит – вали всё на неё, – тётка махнула на Дарёну рукой. – Скажешь – поймал, когда жертву принести хотела. Ведьма она, как и мамка её!

К тому, что тётка её маму, родную свою сестру, постоянно ведьмой зовёт, Дарёна привыкла. Спорить было бесполезно, только тумака получишь. Привыкла, что ведьмой зовут и её. Только вот теперь… а если их и правда заметят? Что если её ведьмой не только обзовут, а назовут? Что решит поп? Хватит ли бабушкиного заступничества? Дарёна исподволь бросила взгляд на Путяту. Он позёвывал, придерживая петуха одной рукой, молчал и безразлично слушал тётку. Чтобы прочитать его мысли, не нужно было ведьмой быть: браги ему налейте да в покое оставьте. Его бы и оставили, тётка в любой другой раз вряд ли доверила бы сыну важное дело, но жертву должен был принести именно будущий хозяин дома.

Дарёна вдруг почувствовала себя так, будто она одна-одинёшенька на всём белом свете. Вот нет бабушки рядом и некому её спасти. А если действительно решат, что она ведьма, как с ней поступят? Отправят, как маму, в монастырь?

– Не трясись, – тётка отвесила Дарёне подзатыльник, сама тоже стала надевать тяжёлый овечий тулуп. – Сделаешь всё хорошо, сахару тебе дам.

В другой раз Дарёна бы обрадовалась: кусочек сахара – это почти как леденец с ярмарки. Его можно припрятать и рассасывать понемногу, чтобы подсластить особенно неудачные дни. Но свою долю Дарёна уже давно получила и съела. Значит, этот кусок обещан ей из значительно большей Марыськиной доли. Сестрица тоже это поняла, насупилась. Думала небось, что Дарёне досталось всё самое интересное: и приключение, и сахар. Ох с какой охотой Дарёна бы поменялась с ней местами!

Из избы они вышли втроём. Она, Путята и тётка. Дарёна даже подуспокоилась, раз с ними идёт тётка, ничего страшного не случится. Что делать, она знает, сделает быстро и чётко, может, и обойдётся. Но за калиткой тётка сказала:

– Всё. Я пошла к старосте, поп у них, заболтаю сколько смогу, чтоб погулять не пошёл ненароком.

Поглядела на Путяту, на брыкавшийся в его руках мешок из дерюги и топорище за поясом, на Дарёну, которая вмиг оцепенела под её взглядом, и зло сплюнула себе под ноги:

– Только попробуйте мне напортачить! И долго не возитесь!

Она ушла, ворча себе под нос. Дарёне хотелось захныкать, да только это не поможет. Разве что подзатыльник новый обеспечит, позлее и посмелее: Путята силу не соизмерял. Поэтому Дарёна молча поплелась за ним, молясь про себя богине, чтобы все прошло хорошо и никто их не заметил.

Хотя богине ли стоило в этот раз молиться?

К стройке они прошли околицей. Час был не самый поздний, спать в деревне ещё не ложились. Увидят, сразу, может быть, не окликнут, но назавтра обязательно зайдут уточнить, а не случилось ли чего. И не дай богиня, чтоб при батюшке Иннокентии. На самом деле Дарёна почти хотела, чтобы их заметили, тогда дальше идти будет нельзя. Почти – потому что, если они вернутся с жертвой домой даже под благовидным предлогом, тётка обязательно… Что именно обязательно, Дарёна придумать не могла, но знала, мало ей не покажется.

Кусок земли под дом пока ещё был огорожен только колышками и верёвками. Путята перешагнул границу не заметив, Дарёне было высоковато. Она запуталась в подоле юбки и верёвке, едва не полетела носом вперёд, неловко ступила в рыхлый снег, тут же провалилась по щиколотку. Кое-как, задрав подол и высоко поднимая ноги, выбралась на протоптанную строителями дорожку, подошла, как и Путята, к краю ямы.

Там, внизу, уже почти наступила ночь. Яма была небольшой, квадратной, под самый обычный сруб, но – глубокой. Путята, стоя на дне, до края дотянулся бы ещё, Дарёна – ни в жизни.

– Держи, – Путята сунул ей в руки горловину мешка. – Лестницу пойду поищу.

Дарёна тоскливо посмотрела на то, как он идёт к времянке. Стоило девочке остаться одной, как яма стала похожа на могилу, и не важно, что форма не та. Наверняка пахнет из могилы точно так же, как тут: сырой землёй и какой-то гнилью. Гнилью? Да с чего бы это? Дарёна принюхалась, но сладковатый душок пропал. Почудилось, вот ведь бывает! Поёжившись, девочка отвернулась от ямы – может, если не смотреть на неё, станет не так страшно. Стало, наоборот, только хуже. Теперь Дарёна поняла, что торчит посреди надела как одинокая берёза в поле, со всех сторон видать. А ещё мешок в руках! Заметит кто, точно решит – ведьма!

Деваться было совсем некуда, разве что в яму прыгать. Смотреть снова вниз Дарёна не стала, прыгать тоже. И ничего она не боится! Просто там в темноте можно ногу подвернуть! Как тогда выбираться? Только всю тайну испортит, раз помощь звать нужно будет. Вот если кто-то пойдёт мимо – тогда и можно рискнуть, чтоб не заметили. Быстрей бы там Путята вернулся, пока никого нет. А то вдруг и правда прыгать придётся…

Вернулся он через целую вечность, как показалось Дарёне, таща небольшую лестницу. Артельщиков-строителей Федот, почуяв долгий простой, сосватал кому-то из соседней деревни, всего два часа через лес, на халтуру. А то либо плати им, либо отправляй восвояси, а потом заново дожидайся. Завтра они должны вернуться, и кто знает, как посмотрят на суеверия, которые прячут от попа.

Так что у Дарёны с Путятой в любом случае только одна попытка.

Спускался в яму Путята медленно. Лестница ходила ходуном и кряхтела сколоченными на скорую руку досками, того и гляди – рассыпется прямо под ногой. Дарёна с ужасом думала, что сейчас настанет её очередь. Мешок Путята у неё не забрал, а значит, держаться обеими руками не выйдет. А ещё, судя по тихому ругательству, долетевшему снизу, последняя ступенька высоковато от дна. Как бы не упасть?

– Не спи! – шикнул снизу Путята.

Дарёна с опаской подошла к лестнице, подняла и скомкала подол юбки, сунула его в одну руку с мешком. Свободной ухватилась за нарочно оставленную длинной поперечину и опустила ногу в пустоту, вслепую нашаривая первую ступеньку. Лестница зашаталась, благо Путята догадался её придержать, Дарёна только придушенно пискнуть успела. Получила в ответ ожидаемое «Рот закрой!», наконец-то нащупала ступеньку. Поставила на неё одну ногу, потом другую. Дарёне хотелось немного отдышаться, сердце в груди колотилось, как будто она полдеревни бегом пробежала, но дерево под ней опасно прогибалось, и девочка, не дожидаясь очередного «Не спи», полезла дальше. Две ступеньки она преодолела почти легко, приноровившись к расстоянию между ними, потянулась к третьей. Петух в мешке словно почуял скорую кончину, задёргался, забрыкался. А ступеньки там, где Дарёна ожидала её нащупать, не оказалось.

– Прыгай, твою мать, – запоздало рыкнул Путята.

Дарёна потеряла равновесие, взмахнула руками, выпуская и подол, и мешок. За её спиной была самая настоящая пустота. Взвизгнув уже в голос, девочка опрокинулась в эту самую пустоту… а потом пискнула ещё раз, больно ударившись попой о землю. Успела увидеть, как кренится в её сторону лестница, перевернулась на четвереньки и отползла прочь.

– А чтоб тебя! – ругался где-то правее Путята, прижимая к земле воинственно квохтавший мешок. Начал щупать его, пытаясь понять, где горловина.

Земля на дне ямы уже начала раскисать от сырости, Дарёнина ладонь погрузилась в неё чуть глубже и – напоролась на что-то острое. Девочка отдёрнула руку, потом сунулась посмотреть, что же это вообще могло быть?

В полутьме ямы, припорошенный землёй, белел осколок кости.

Человечья? Дарёна задохнулась криком, отшатнулась, осела на попу и, лихорадочно перебирая руками и ногами, поползла прочь, даже не подумав о том, что вся юбка будет в грязи. Из-под пятки, вспахавшей размокшую землю, на поверхность выкатился самый настоящий человечий череп.

Вот тогда Дарёна завизжала по-настоящему.

– Чокнутая? – вызверился Путята. Швахнул такой подзатыльник, что девочка клацнула зубами. А потом посмотрел поверх её плеча. – Богиня ма-а-ать…

Петух с шумом выпростался из мешка, захлопал крыльями, пытаясь взлететь на край ямы. Ни Путята, ни Дарёна не повернули головы.

Дом на человечьих костях! Да тут до Савелишны не надо ходить, и так понятно, нельзя дальше строить! В таком доме сама Смерть вместо домового поселится! Не будет богиня защищать того, кто на чужих костях живёт! Захоронить незнакомца на кладбище около деревни, справить всё чин по чину, чтобы обиженный дух не пришёл требовать отмщения, засыпать яму и начать стройку в другом месте, а тут всем предупреждение оставить, чтоб не строились. Вот тогда, возможно, несчастья получится избежать.

Путята медленно-медленно повернулся на Дарёну, девочка невольно подняла на него взгляд в ответ.

– Если ты, – с неожиданной злостью зашипел Путята, – хоть кому слово скажешь – рядом с этими костями и похороню!

У Дарёны вмиг пересохло во рту. Он хочет продолжить стройку? Тут? Прямо так?

– Поняла?! – повысил голос Путята, занося ногу для пинка.

Дарёна поспешно закивала, напряглась, ожидая удара. Бить её Путята не стал, сплюнул, шагнул туда, где скакал вдоль стены петух, похоже собираясь отловить заполошную тварь. Дарёна не верила своим глазам, неужели он хочет ещё и жертву принести? А не станет ли от этого хуже?

Хотя разве можно уже хуже? Может наоборот, жертва хоть немного от несчастий огородит?

Только петуха ещё надо было поймать. Он выпархивал у Путяты из-под самых рук, клевался, бил когтями и крыльями, грозно квохтал. Сдаваться явно не собирался.

– Да помоги ты! – гаркнул озверевший вконец Путята.

Дарёна только начала подниматься на негнущиеся, словно деревянные, ноги, как петух взвился в высоком прыжке, заполоскал крыльями, оттолкнулся от рук Путяты и взлетел на край ямы.

– Твою мать! – рыкнул Путята, бросаясь к лежащей на земле лестнице. Замер, не донеся руку.

Сверху, пока ещё в отдалении, послышались голоса. Путята выругался, оставил лестницу, метнулся к Дарёне. Схватил её за плечо, почти отшвырнул к стенке ямы, показал жестом, сиди, мол, на месте.

Дарёна не удержала равновесия, снова шлёпнулась на отбитую уже попу. Совсем рядом с ней в темноте белел череп, и отвести от него глаз она не могла. Путята тоже прислонился к стенке, мрачно погрозил девочке кулаком. Она снова поняла его без слов – пикнет, одним подзатыльником не обойдётся. Дарёна сжалась в комок, обняв себя руками за плечи. Череп словно смотрел в ответ и ухмылялся, предвещая беды.

Голоса приблизились, Дарёна узнала их. Дед Сидор, что жил у самых ворот и часто оставался днём сидеть сторожем при открытых створках, с ним Потап, частый собутыльник Путяты. Они явно оба были навеселе, то ли Новый год продолжали отмечать, то ли отца Немиры провожали заранее, дед Сидор другом ему был. Они, быть может, и прошли бы мимо, увлечённые нетрезвой болтовнёй, но петух решил, что пора ему честь знать, и порхнул от края ямы.

– Что это там, смотри, – всполошился дед Сидор.

– Что, где? – заволновался следом и Потап.

– Да вон, лови!

Путята ругнулся сквозь зубы, Дарёна сунула руку между застёжками душегреи, нащупала сквозь рубашку лежащую за пазухой птичку. Что загадать, она не знала, только твердила про себя: «Хоть бы обошлось, хоть бы обошлось, хоть бы обошлось».

– Смотри, петух! – победно крикнул дед Сидор. – Да жирный зараза!

– Точно не тварь какая? – уточнил Потап куда осторожнее.

– Сам ты тварь, – обиделся дед Сидор. – Петух как петух, себе его заберу!

– Откуда тут петуху быть? – икнул Потап, но дед его перебил:

– Да мало ли со двора у кого слетел! Теперь мой будет! А потому что надо за скотиной лучше следить!

Понемногу голоса стали удаляться, и Дарёна выдохнула и разжала пальцы на игрушке. Их не заметили. Только вот «обошлось ли всё», девочка была не уверена.

Домой они вернулись ни с чем, и там, при свете лучины, Дарёна обнаружила, что поцарапалась она об кость до крови. Наверняка хоть несколько капель, но в земле осталось! Вот тебе и куда уж хуже: дом не только на костях, а на костях и свежей крови. Как будто нарочно Смерть в гости позвали! Сказать об этом Путяте сразу Дарёна побоялась, а потом стало поздно. Он соврал тётке, что всё они сделали как надо, и стройка продолжилась. Боялся он гнева тётки или того, что денег на новую стройку Федот ему не даст, Дарёна не знала.

Несчастья на дом посыпались сразу, каждый день что-нибудь да случалось. То топор кто-то себе на ногу уронит и спасибо, если обухом вниз, то потеряют что-нибудь важное и ищут потом полдня.

Погребная яма всё-таки начала осыпаться, и подклёт ставили наскоро, его кое-где перекосило. Федот ругался на плотников почём зря, но оказалось, что настоящая беда ещё впереди. Когда возводили сруб, одно из брёвен сорвалось и зашибло неудачно стоявшего рядом артельщика. Его повезли то ли к попу в приход, то ли в город, Дарёна не поняла, уж больно долго взрослые спорили, но не довезли. Помер на середине пути. После такого соседи начали шептаться, что дом проклят, и только Дарёна знала, что это всего лишь начало. Не будет добра от дома на крови. Но Путята молчал, а Федот называл эти разговоры суевериями и не хотел слушать. Потому переждали короткий траур, досложили сруб и оставили его отстаиваться на год.

Сама Дарёна старалась держаться от стройки подальше. Нет, не потому, что от неё веяло какой-нибудь потусторонней жутью из Царства Смерти. Дарёне было до дрожи страшно – а ну как и её несчастье догонит? Это же она не рассказала про кровь. Да, Путята приказал ей молчать, но кровь! Её собственная кровь! Богиня наверняка её за это накажет! А ещё Дарёна знала, что беды продолжатся, что обязательно ещё кто-то поранится, может быть, даже умрёт. Но стоит ей об этом сказать взрослым, её тут же назовут ведьмой. Рассказывать правду про череп можно было даже не пытаться: никто не поверит, что Путята скрыл такое. Даже бабушка вряд ли воспримет всерьёз. Рассказать, что порезалась в яме и промолчала? Дарёна даже представить не могла, что тогда тётка с ней сделает. Скажет – специально прокляла и отправит в монастырь, и будет полностью права. Виновата Дарёна, как ни крути! Надо было сразу говорить и ничего не утаивать!

А теперь уже было поздно.

Год прошёл быстро, заполошно. Дарёна оглянуться не успела, как прилетели на поля птицы, как подошёл сенокос. Про новый дом было легко не думать: работников и жильцов сейчас там нет, ничего не происходит. Очень просто себя убедить в том, что и череп, и кровь ей приснились в каком-нибудь дурном сне и были предупреждением о смерти рабочего – чем не беда? Вот на ней всё и закончится, зачем себя изводить? После первых осенних дождей Федот с Путятой ходили перетягивать навес над срубом. Какой-то там угол отошёл, на брёвна попала сырость. Путята выпил перед этим, едва не упал с высокой приставной лестницы, повредил ногу и долго потом хромал. Дарёна убеждала себя, что всё это совпадение – пить ему просто меньше надо, кто ж пьяный на верхотуру лезет? Тем более что всю зиму до самого Нового года было тихо. Дарёна получила в подарок новую птичку, а поп не стал читать им с бабушкой нотаций – куда-то страшно спешил. Вынес из часовни новые семена для деревни, те, что, по легенде, из богининых садов, а на самом деле с общинного поля, и уехал. Год начинался хорошо.

К весне сруб отстоялся, но вовремя стройку не продолжили: доски для стропил на зиму укрыли как-то не так, Федот не проверил, и они прогнили. Путята из-за этого запил и однажды, пьяный в дым, кричал, что это Дарёна от зависти новый дом сглазила. Девочка ходила ни жива ни мертва: а ну как Путята придумает соврать, что она положила череп? А там и про кровь вскроется! Благо новые доски успели найти до дождей, и его слова забылись.

Стройка затянулась на несколько лишних месяцев, но всё-таки закончилась, только вот не закончились на этом беды. С новосельем тоже выходило негладко. День никак не могли выбрать: то на неделю зарядит проливной дождь, а когда выглянет солнце – церковный календарь не велит, после – луна на убыль пошла, какое тут начинание? Одна убыль и будет в доме, если под такой луной в него поселиться. Только вот за тот год Глашка успела понести и вот-вот уже должна была родить. Переехать нужно было до рождения младенца, а иначе потом ещё год ждать: кто его, беспомощного, без защиты богини, в новый дом понесёт? Да и то, что изба столько времени пустая стоит, тоже плохо: того и гляди в ней заведётся домовой, раз хозяина-человека нет. Путята знал – точно заведётся, дом-то от нечисти никак не защищён. Наверное, потому и опустошил отцовский погреб: всё, что было припасено на продажу, распил с дружками. Наутро тётка гоняла похмельного сына по избе кочергой, как не убила – только богиня знает. А после решила, что переезд будет ровно через неделю. И там хоть дождь, хоть град, хоть вестники богинины с небес спустятся, но выселит она сына в новый дом.

Дарёну снова накрыло муторным беспокойством. Не нужно было быть ведьмой, чтобы понимать: на новоселье обязательно случится какая-нибудь беда.

Глава 3. Соседи

За два дня до назначенного срока, когда Путята уже уехал в приход за попом, чтобы тот освятил новоселье, по соседям понёсся слух: совсем рядом с деревней, в ближнем лесу, видели ведьму.

Дарёна всё надеялась, что тётка примет это как дурной знак и, может, снова перенесёт новоселье или – ещё бы лучше! – поймёт, что с новым домом что-то не так. Позовёт батюшку Иннокентия или Савелишну, и вот уж они-то разберутся!

Чуда не случилось. Тётка, забористо ругаясь, обвинила Потапа в том, что он, болван скудоумный, спьяну слухи распускает и нет на самом деле в округе никакой ведьмы. Только вот к соседям пешком через лес на всякий случай отправила Дарёну. Так и сказала: тебя не жалко в случае чего.

Лес Дарёна любила. Сюда можно было сбежать, когда злятся взрослые или когда по пятам бежит Ванёк. Здесь можно было забиться под лапы огромной ёлки, что ниспадали до самой земли, и вволю поплакать – тётка не услышит и не станет ругать и обзывать бесполезной соплюхой. Здесь можно было вволю помечтать, что она героиня одной из бабушкиных сказок, идёт навстречу настоящим приключениям и ни капельки их не боится. Главное – соблюдать все правила и быть осторожной. Не идти туда, где слышится человечий голос, просящий о помощи, не шуметь и не топать, не забыть перед входом в лес осенить себя богининым серпом. И – самое важное – вернуться домой затемно, иначе молись, не молись богине, а спастись уже вряд ли выйдет. По дороге пройти ещё, может, получится, а вот если ночь застала тебя в чаще – точно станешь ведьминой добычей.

Обычно ходить в лес Дарёна любила, радовалась возможности сюда сбежать. Только вот сегодня с не меньшей радостью осталась бы дома.

Сухая ветка хрустнула где-то левее дороги, девочка мигом обернулась в ту сторону, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в подлеске. Если придётся бежать, то лучше заранее, пока ведьма не подошла близко: в руках у Дарёны две корзины, в одной из них в том числе и яйца. Перебьются, что она сперва горшечнику, а потом и тётке скажет? А если горшечник без мзды посуду отдавать не захочет?

Движения между деревьев вроде бы не было, ничего больше не хрустело и не шуршало. Дарёна на всякий случай осмотрелась ещё раз, сдула выбившуюся из-под тонкого платка прядку и пошла дальше.

Конец первого летнего месяца выдался жарким, душным. Деревья по обе стороны от дороги стояли словно столбы в частоколе, не качали даже самыми макушками. Солнце жарило безжалостно, на небе не было ни единого облачка. Дарёнина рубашка давно промокла по спине и подмышкам, вот бы ухнуть в прохладную речку с разбега, там хоть какое-то облегчение! Но пока что сильнее жары Дарёну занимали тени. Девочка была точно уверена – они шевелятся. Она не знала отчего – может быть, верхушки деревьев всё-таки трогал лёгкий ветерок. Может быть, ветки колыхались, когда с них спрыгивали белки или птицы. Может, это и были тени белок или птиц. Дарёна знать не знала, что из этого правда, а присмотреться и попытаться определить духу у неё не хватало. Поэтому она на всякий случай старалась эти шевелящиеся тени обходить.

Дарёна остановилась, поставила тяжёлую корзину на землю, давая отдых руке. Идти в соседнюю деревню девочке пришлось из-за всё того же новоселья. Тётка заказала у тамошнего горшечника, Желана, посуду для нового дома. Желан пусть и был чужаком, всего-то два года назад приехал вместе с молодой женой, славу заслужить уже успел: вся округа хвалила его посуду. Мол, и сохраняется еда в ней долго, и в печи не пригорает, а если и пригорает, то отмывается на диво легко, и не бьётся почти. Тётка долго фыркала и смеялась, но после того, как Малуша, её подруга, начала такими горшками хвастать, сдалась. Вот и шла теперь Дарёна за горшками для нового дома и несла отдарки: какие-то соленья, свежие яйца, немного масла и – саму корзину бабушкиной работы. А во второй, сейчас пустой, понесёт назад горшки. Федот предлагал сговориться ещё и на миски, но тётка пожадничала и за мисками пошла к Некрасу, соседу из дома напротив. Пусть из дерева выдолбит, дешевле будет.

Рука ещё не отдохнула, но стоять Дарёне на месте больше не хотелось. Между лопатками зудело, словно в спину ей кто-то смотрел недобрым взглядом. Девочка подняла корзинку – эх, запретила тётка вес распределять, чтобы она не запуталась, какую корзину отдавать. Сказала, отдашь ещё старую вместо новой, вот позорище будет. Дарёна прониклась и перекладывать поудобнее даже за частоколом не стала. А то вдруг и правда перепутает!

Дорога перед девочкой изгибалась, пряталась. Вот была бы Дарёна смелой, как героини бабушкиных сказок, ей бы и сегодняшний поход у ведьмы под носом прогулкой показался. Сказала бы чудесной птичке: «Веди меня по дороге безопасной, от напасти обереги» – и шла бы себе да песенку напевала. А не кралась на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть.

Перед самым поворотом Дарёна ещё больше замедлила шаг. Оглядела подлесок, прислушалась. В лесу было тихо. Не перекликались птицы, не шуршала листва. Радоваться бы, никто не подкрадётся: малейшим шумом себя выдаст, но Дарёне отчего-то, наоборот, стало не по себе. Да и ощущение жалящего спину взгляда не пропадало. Девочка поняла, что медленнее уже идти не получится, только остановиться осталось, вдохнула поглубже, словно в омут собиралась прыгнуть, и шагнула за поворот.

Воздух перед Дарёной сгустился, хоть ножом его режь, тени – теперь совершенно точно! – зашевелились. Стало темнее, словно на солнце наползла чёрная туча. Дарёну сковало страхом: ни шагнуть даже. Спину жгло – сзади совершенно точно кто-то был, но Дарёна с малолетства выучила: оборачиваться нельзя. Обернулся – всё, пропал. Заплутал, потерял дорогу, стал ведьминой добычей. В том, что за спиной её ведьма, девочка уже ни капли не сомневалась. Бежать бы! Но она приросла к горячему песку на дороге. Может, если она не будет двигаться, её не заметят? Может, ведьма пройдёт мимо, ходят же слухи, что она слепа! Дарёна скинула пустую корзину из ладони дальше на локоть, схватилась дрожащими пальцами за птичку под рубашкой. Лишь бы пронесло, лишь бы пронесло!

Только вот, наверное, ведьма всё равно её услышит. Даже если Дарёна останется на месте и её не выдадут торопливые шаги, то очумелый стук сердца скрыть не получится. Несмотря на жару, пот на спине Дарёны стал ледяным, пальцы, сжимавшие дерево игрушки, свело. Вот сейчас ведьма протянет костлявую, усеянную бородавками руку, схватит её за плечо…

Ветка над Дарёниной головой закачалась, зашелестела, на голову девочке посыпались кусочки коры и листья. Дарёна взвизгнула и побежала вперёд по дороге, словно вспугнутый заяц. Вслед ей нёсся насмешливый сорочий стрёкот.

Пробежать с тяжеленной корзинкой девочка смогла немного, но благо до соседней деревни было уже рукой подать. Когда она перешла с бега на шаг, лес уже стал редеть, мельчать, превратился сначала в высокие кусты, поманил просветом, за которым начиналось поле. Миновав последние деревья, Дарёна остановилась, наконец давая себе полноценную передышку. Подула за ворот рубахи, прилипшей к телу, отряхнула юбку, сняла косынку, вытерла ею лицо и шею, снова аккуратно повязала на голову, подобрав все выбившиеся волосы. Пусть никто не скажет, что она неряха. А то ведь и тётке не поленятся передать, а она потом Дарёну отлупит за то, что позорит перед честными людьми.

Дарёна сделала несколько шагов, не выдержала, обернулась. Лесная дорога казалась лазом в чью-то огромную нору – тёмным, бесконечным. От одной мысли о том, что ей ещё как-то придётся возвращаться, по спине вновь пополз ледяной пот.

В доме горшечника Дарёна никогда не была, но соседнюю деревню знала неплохо, быстро разобралась, куда идти. Бабушка была отсюда родом и, пока у неё ещё не болели ноги, часто приходила – и к подругам, и к родне. Брала с собой и Дарёну. Девочке казалось, что любили её тут чуть больше, чем в тёткином доме, но, может, это потому, что не им она нахлебницей стала.

Перед калиткой нужного дома Дарёна замялась. Заходить или стучать? А услышат ли? В родной деревне и тут, у родни, все ходили друг к другу по-свойски, но как поступить сейчас, Дарёна не знала, калитка была не прикрыта, а заперта на засов. Подцепить его снаружи проще простого, но стоит ли?

Пока она сомневалась, от крыльца отделилась серая тень. С перепугу Дарёне показалось, что это волк, пёс был почти с него размером, но более худой, поджарый. Только потом девочка разглядела и вислые уши, и более лохматую и угловатую мордую. Пёс потянулся, встряхнулся и лениво потрюхал к калитке. Дарёна невольно попятилась. Перепрыгнуть невысокий забор такому кобелине раз плюнуть, что тогда делать? Прыгать пёс, хвала богине, не стал. Сунул между досок калитки кончик влажного носа, деловито пошевелил им, втягивая воздух, сел на попу. Посмотрел на Дарёну умными ярко-оранжевыми глазами и внушительно тявкнул.

И без того взбудораженная прогулкой у ведьмы под носом, девочка только каким-то чудом не выронила корзины и не бросилась бежать прочь. Повезло, что со двора почти сразу раздался мужской голос с несколько непривычным мягким говором:

– Кто там?

Дарёне бы ответить, чтоб скорее отозвали пса, но горло у неё сомкнуло. Благо хозяин показался из-за пристройки быстро. Высокий, широкоплечий – одним словом, огромный, но совсем не угрожающий. Может, Дарёна не успела испугаться ещё больше, потому что, увидев её, он сразу тепло улыбнулся.

– Здравствуй, малая, – сказал он. Глянул на корзины. – Ты от Марфы?

Дарёна кивнула, снова перевела взгляд на пса.

– А! – спохватился хозяин. Отпихнул пса от калитки, придержал за ошейник и отодвинул засов. – Проходи, не бойся. Айт не кусается. Он не на тебя лаял, меня так звал. Напугалась?

Как тут не напугаешься! Дарёна кивнула и тут же покраснела: пёс и правда ведь не выглядел злым. Дома кобель, которого держали на привязи во дворе, рвался бы, брызгал слюной и скалил зубы. Айт сидел спокойно у хозяйской ноги, только вывалил из пасти розовый язык и тяжело дышал – видать, ему тоже было жарко. А когда Дарёна двинулась к калитке, завилял-завозил по земле длинным, чуть изогнутым на конце хвостом.

– Я – Желан, – представился хозяин, захлопывая за девочкой калитку. Прищурился, помолчал и предположил: – А ты, должно быть, Дарёна?

Она кивнула, посмотрела на пса, тянувшего к ней любопытный нос, и не стала отступать.

– Ну вот и славно, – улыбнулся Желан. Отпустил пса, протянул руку к одной из корзин. – Давай, тяжело же. И пойдём в дом.

Спорить девочка не стала, покорно отдала корзину и пошла следом за хозяином. Интересно, откуда он родом? Раньше Дарёна не слышала, чтобы так разговаривали ни городские, ни купцы, что к Федоту приезжали со всех концов царства.

Дом этот ставил не Желан, это Дарёна знала точно. Раньше тут жила большая семья, но в одну злую зиму почти всю её выкосила лихорадка. Оставшихся в живых забрала к себе родственница, которая – говорят – хорошо устроилась в городе. Пяток лет дом простоял пустым, и, когда приехал Желан и примерился поселиться в нём, ему не стали мешать. Ясно было, что старые хозяева сюда уже не вернутся.

То, что дом не новый, буквально бросалось в глаза. Дерево сруба потемнело, ссохлось, крыльцо перебирали наново – вон, доски яркие и свежие. Новыми были и ставни, стоявшие под красными окнами. На одном из них была начата какая-то замысловатая резьба, второй был полностью чист. Видимо, хозяин вырезал сам, от случая к случаю.

Дом был старым и тёткиного совсем чуточку побольше, но ощущения у Дарёны вызывал совсем иные. Тётка не только складировала в сенях или, бывало, прямо в избе часть товаров для лавки, она ещё собирала и всякий не нужный никому хлам, который вроде выбросить жалко, но и починить не выйдет. В доме Желана было просторно, светло и дышалось как будто бы легче. Вот бы в таком доме пожить хоть чуток!

В избе оказалось прохладно, печь сегодня, судя по всему, не топили. Желан указал на лавку, и Дарёна села на самый краешек, помотала головой, когда он предложил ей квасу. Отказалась она только из смущения, пить ей хотелось. А теперь – захотелось ещё сильнее. Может, стоило всё-таки согласиться? Дарёна стушевалась, уткнулась взглядом в столешницу. Говорить, что она вдруг передумала, казалось ещё глупее. Тем более Желан не стал настаивать, может, он только из вежливости предложил: вот ещё потчевать её!

Желан поставил корзину с гостинцами на стол и, сказав, что сейчас принесёт горшки, вышел. В избе с Дарёной остался Айт. Пёс устало проследил, как хозяин снова выходит в жару, совсем по-человечьи вздохнул. Повертелся и плюхнулся на пол у Дарёниных ног. Сперва девочка замерла, но потом даже отважилась опустить руку на загривок и погладить жёсткую, серую с необычным золотистым отливом шерсть.

Одной в чужой избе было странно и неуютно. Дарёна огляделась, не зная, куда себя деть, зацепилась взглядом за полку на северной стене. Она была заставлена глиняными фигурками: там были и звери, и птицы, и даже какие-то рыбы. Но больше всего Дарёну заинтересовала фигурка жар-птицы с расправленными крыльями и длинным хвостом. Дарёне очень хотелось посмотреть на неё поближе, но в ногах её лежал пёс. Может, он затем и лежит, чтоб не ходила, где её не просили, и не украла чего. Дарёна невольно покраснела. Она бы никогда! Ни в жизни! Только посмотрела бы поближе и всё. Проверять, выпустит ли её пёс, девочка не решилась, и всё, что ей оставалось, – рассматривать жар-птицу издалека. К тому же в сенях послышались голоса. Хорошо, что никуда не пошла! Как бы объясняла потом?

Вернулся Желан не один. Следом за ним в избу вошла статная молодая женщина. Дарёна невольно засмотрелась на неё, такой стати не было даже у мельниковой жены Забавы, а уж её-то почти городской почитали, её родная деревня совсем недалеко от него стояла. У женщины была ровная спина, кожа, пусть и загорелая, как положено крестьянке, но даже на вид гладкая, Дарёне такая и не снилась с её веснушками. А уж коса! Не чета Дарёниным тонким, словно паутинка, волоскам.

– Здравствуй, – кивнула Дарёне женщина. Подошла к корзине с гостинцами, подняла полотенце, любопытствуя, что там лежит. Придержала живот, совсем как Глашка, и Дарёна сообразила, что она на сносях. Хитрый крой сарафана скрывал фигуру так, что не приглядишься – не догадаешься.

Женщина обернулась на Дарёну, и та потупилась, сообразив, что слишком назойливо её рассматривает. Поспешила кивнуть в ответ на приветствие, не смея поднять глаз.

– Желан, ты бы хоть квасу ребёнку налил, – возмутилась тем временем женщина. Загремела посудой, зажурчала квасом. – По такому пеклу от соседей шла!

Глиняная кружка бухнулась прямо перед Дарёной, девочка обхватила её запотевшие прохладные бока, сделала жадный глоток. Ой, что-то сейчас Желан скажет про то, как она отнекивалась! Но он только добродушно рассмеялся:

– Да действительно, чего это я!

А когда Дарёна робко подняла на него глаза, подмигнул ей.

– Это – жена моя, Мила, – улыбнулся он. – Ты её слушайся, строгая она – страсть!

Мила фыркнула, перекинула косу за спину, чтоб не мешала. Дарёна успела заметить, что она тоже улыбается, будто Желан пошутил.

Он тем временем вышел в сени за соломой, проложить горшки, чтобы не побились случайно друг о дружку, а Мила принялась разбирать корзину. Первым она достала небольшой туесок с земляникой. Ойкнула, принюхалась.

– Как пахнет! – воскликнула она. Отправила ягодку в рот и даже прижмурилась от удовольствия. – А какая сладкая!

Собирала эту землянику Дарёна сама, и ей даже стало обидно, когда тётка сложила её вместе с гостинцами для чужих людей. Зато теперь, глядя на Милу, Дарёна перестала жалеть лакомства. Как всё-таки приятно, когда твоя работа в радость!

– Я не знала, что она уже поспела, – Мила отправила в рот сразу пясть ягод, облизнула с пальцев сок. – Кто у вас такой охотник в лес ходить?

Признаться, может? Дарёна отпила квасу, украдкой посмотрела на хозяйку. Или она посчитает, что Дарёна привирает за похвалу? Да девочка легко в доказательство набрала бы ещё! Дома её хвалила только бабушка, тётке было вечно всё не так: то принесла мало, то возилась долго. Дарёна лучше бы приносила ягод Миле, чтобы та ей вот так спасибо говорила! Только тётка неизвестно что скажет, если Дарёна вдруг ягоду не домой носить станет.

Выбрать, сказать или нет, Дарёна не успела. Мила ни с того ни с сего вдруг нахмурилась и отставила туесок.

– Подожди, как же ты через лес-то сейчас шла? – спросила она. – Там же…

Айт, до этого вроде бы задремавший у Дарёниных ног, приподнял голову и шевельнул ушами, ловя тревожный хозяйкин тон. Вошедший в избу Желан тоже заметил, что что-то не так.

– Мила? – спросил он, плюхая на пол охапку соломы.

– Да ведьма же в округе ходит, Лана утром ещё говорила, – ответила та. Кивнула на Дарёну. – Как она только проскочила? И как её назад отпускать?

Желан тоже помрачнел, поскрёб пятернёй макушку.

– А Марфа-то вроде на днях новоселье затевает, – вспомнила Мила.

– Да-а, дела, – протянул Желан. – Ну, тогда не переждать. Пойду провожать, значит.

Не веря собственным ушам, Дарёна вскинула на него глаза. Она о таком мечтать не смела, а про то, как будет возвращаться, и думать даже боялась! Теперь ей не придётся идти одной мимо места, где ведьма была, не придётся бежать и волноваться, не побились ли в корзине горшки.

Миле эта идея, кажется, наоборот, не понравилась. Она прикрыла рукой живот, словно защищала ещё не рождённого малыша от какой-то напасти, тяжело вздохнула и сказала:

– Тогда я буду волноваться ещё и за тебя.

– Не волнуйся. – Желан подошёл к ней, чмокнул в макушку. Улыбнулся: – Мы Айта с собой возьмём, он нас в обиду не даст.

Пёс тявкнул, словно подтверждая его слова, Дарёна аж подпрыгнула от неожиданности, чуть не плеснула квасом на подол. Желан рассмеялся.

– Собирайся тогда быстрее, – фыркнула Мила, выскальзывая из его объятий. – А то до темноты ходить будешь.

Желан не стал спорить, поставил на стол вторую, пустую, корзинку, выстроил рядком горшки. Дарёна наблюдала за ним и думала о том, что сказала Мила. Не просто ведь, что будет волноваться, а что будет волноваться ещё и за него. Это получается, волноваться она будет и за неё, Дарёну? Совершенно чужую ей девочку, которая ещё и рыжая вдобавок – ну точно ведьмино отродье же? Дарёна решила, что, когда ведьма уберётся восвояси, в глубь леса, надо будет всё-таки набрать для Милы ещё один туесок земляники. Может быть, повезёт и тётка ничего не заметит.

– А ты, малая, знаешь, что делать, если ведьму встретила? – спросил Желан, наклоняясь за соломой. – Хочешь, расскажу?

Он выпрямился, и Дарёна кивнула. Конечно, ей хотелось! И Савелишна, и бабушка рассказывали, как быть, но вдруг Желан знает что-то ещё? Он же родом явно откуда-то издалека, вдруг там всё по-другому? И от ведьмы по-другому спасаются, и истории про неё другие ходят. Дарёне в тех местах, может, и не бывать никогда, зато она хоть послушает про то, как там живут.

– Ты сперва вот что запомни, – начал Желан, тщательно выстилая дно корзины соломой. – Ведьма, она сильная и хитрая, спору нет. Боятся её не просто так. Но её тоже можно победить или перехитрить. Поэтому помни: ей лучше не попадаться, но если уж попалась, это не значит, что тебе не спастись. Всегда есть надежда.

Дарёна обхватила ладонями кружку, невольно стала водить большими пальцами по гладкой прохладной поверхности. Ей стало словно теплее от этих слов. Ведь кусочек этой самой надежды принадлежит и ей, если его слова правда.

– А ещё у вас тут дерево-отец есть, – сказал Желан.

Потянулся за горшком, но Мила спохватилась раньше, передала ему. Желан поблагодарил, продолжил:

– Оно от ведьмы хорошая защита. Знаешь почему?

Про дерево-отца Дарёна тоже знала от Савелишны и бабушки, хотела кивнуть, но не успела, Желан на неё толком не посмотрел. Поставил горшок в корзину, взял новый пук соломы, принялся тщательно обкладывать его со всех сторон.

– Ну, тогда слушай. У меня дома говорили так.

Перебивать и уточнять, что знает, Дарёна не стала. Может, так, как он расскажет, и не знает! Новая сказка была для неё самым настоящим богатством: бабушкины она уже все выучила наизусть.

– В давние времена, когда не родился даже дед моего деда, – заговорил Желан, и от незнакомого зачина у Дарёны радостно забухало сердце. – Жил герой. Звали его…

– Святозар, – подала голос Мила, пихая мужу под локоть ещё один пук соломы. Желан отчего-то рассмеялся и кивнул:

– Звали его Святозар. В молодости и подраться Святозар не дурак был – всю нечисть от деревни разогнал. И хитёр был – так просто его не проведёшь. А как плясал – все девки вокруг сбегались посмотреть. Ну и выпить умел, куда ж без этого!

Мила, посмеиваясь, снова пихнула мужа, на этот раз в бок.

– Ты при ребёнке что рассказываешь, а?

– Не буду больше, честное слово! – спасаясь от щекотки, попятился Желан. Дотянулся, поставил ещё один горшок в корзину. Дарёна, наблюдая за ними, едва могла сдержать улыбку. Не сочли бы неприличным, что она над ними смеётся!

– Состарился Светозар, давно на покой ушёл, – продолжил Желан. – А тут пришла ему пора и вовсе отправляться на новый…

– Ой!

Мила чуть не выпустила очередной горшок, Желан метнулся подхватить. Поймали они его в четыре руки, Мила виновато улыбнулась:

– Прости, перебила. Ты говорил, что, когда наступило время ему к богине на суд идти…

Желан замер, моргнул, словно не сразу понял, о чём Мила говорит, потом рассмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу:

– Да, конечно! Когда наступило время ему к богине на суд идти, решил он, что не может оставить свои родные места без охраны. Нечисть-то он всю по молодости разогнал, да в последнее время ведьма на околицу приходить повадилась.

Дарёна затаила дыхание – ну, вот прям как у них!

– Решил тогда Святозар ведьму обхитрить, разве страшен враг, когда над ним смеются? – Желан посмотрел на Дарёну, подмигнул ей. – Взял старое копьё, с которым ходил в походы, и пошёл к ведьме, нарочно хромая. Предложил ей биться: кто проиграет, тот из деревни уйдёт навсегда. Согласилась ведьма: хромого легко победить! Условились черту провести и толкать друг друга, пока не вытолкнут за неё. Кто за черту ступит – тот и проиграл. Воткнул Святозар копьё в дерево между ними и сказал: «А вот и черта!» Разозлилась ведьма! Поединок-то не провести, по разные стороны черты они оказались. С тех пор не ходит ведьма и другая нечисть за дерево, в которое Святозар копьё воткнул. Сам он прожил ещё три года да и…

– …к богине в Сады отправился, – закончила Мила.

История Дарёне понравилась, пусть Савелишна и рассказывала совсем иначе. Она говорила, что как-то случился в одной деревне пожар, она сгорела дотла, а от неё и лес занялся. Так бы и ещё две деревни сгорели (Дарёнина родная, и вот эта, соседняя), да только услышала богиня молитвы своих детей. Встала она перед пожаром около большого дуба и сказала: «Дальше огонь не пойдёт». Так и стало. Огонь до дуба дошёл и потух. С тех пор у дуба все напасти и останавливаются. Иногда бабушка рассказывала, что не богиня на самом деле остановила огонь, а чуды. Почему-то батюшке Иннокентию не нравились оба варианта. И если про чудов ещё было понятно, то отчего он и про богиню не любит, Дарёна никак не могла взять в толк.

Соломы обложить горшки Желану хватило ровно-ровно, второй раз идти не пришлось. Мила достала из запечья веник, стала сметать с пола остатки и мусор, Желан взвесил корзину, проверяя, не слишком ли тяжёлой вышла. Потом сел на лавку ровно напротив Дарёны. Девочка, не зная, чего ожидать, как за щит спряталась за кружку.

– Ты, малая, запомни вот что, – сказал горшечник серьёзно и вкрадчиво. – Ты пока за дерево-отца не зашла, ведьма тебе по-настоящему навредить не может.

– Ну, прямо не может, – недоверчиво переспросила Мила, выпрямилась, упираясь рукой в поясницу. – Ты ребёнка не расхолаживай, а то совсем бояться перестанет!

Дарёна замотала головой: ведьму она бояться никогда не перестанет!

– Она запутать может, – уточнил Желан. – Напугать или обмануть. Совсем своих сил она не теряет, но ей сложнее. Если не бояться, не бежать сломя голову в чащу – можно от неё уйти.

Легко ему сказать! По Дарёниной спине побежали мурашки. Как это взять – и ведьму не испугаться? У её ног завозился Айт, девочка даже вздрогнула: совсем про него забыла! Пёс сел и тронул Дарёнин локоть, нос его был мокрым и прохладным, даже сквозь рубаху чувствовалось. Дарёна несмело улыбнулась – Айт её словно подбадривал. Рядом с Желаном тем временем села Мила, рассмеялась:

– Ну, если Желан говорит, что бояться не надо, значит, и не надо. Совсем не страшно будет! Подумаешь, ведьма там какая-то!

Желан качнул головой, хмыкнул.

– Не совсем так, конечно, – признал он. – Главное – ни о чём с ней не договариваться. Ничего не обещать. Идти куда шла, не сворачивать с пути и не бежать. И за дерево-отца не заходить. Вот тогда бояться нечего.

Пёс снова толкнул Дарёну под локоть, и она поспешила поставить кружку на стол, уронит ещё. И только тогда обратила внимание на узор на ней. По ободу как по кругу бежали олень с волком, летел сокол, вокруг них вился совсем незнакомый орнамент. Дарёна подняла глаза на Желана, и тот улыбнулся ей.

– И помни, малая, мы обязательно победим Смерть.

Желан прошёл с ней чуть больше половины пути. Главное – самое страшное место, на котором Дарёну преследовал чужой взгляд. Там не понравилось даже Айту, он насторожился, вздыбил шерсть, Желан, заметив это, стал смотреть по сторонам внимательней. Прошли там быстро, не останавливаясь, но Дарёне было не так страшно, как если бы она была одна. А потом стало совсем хорошо. Желан не повернул домой сразу, немного проводил её, донёс корзину. Девочка шла рядом с ним налегке, почти вприпрыжку поспевая за широким шагом, и думала о том, что у неё мог бы быть такой папа. Он бы рассказывал ей всякие разные истории, учил ходить по лесу, а быть может, показал бы, как работать на гончарном круге. Дарёна бы старалась изо всех сил! Ей бы совсем не хотелось его расстроить или разочаровать.

Своего настоящего отца Дарёна не знала. Она сама его никогда не видела, а бабушка отмалчивалась, не хотела ничего о нём рассказывать. Тётка иногда в сердцах кричала, что мама её в стог сена с первым встречным солдатом кувыркаться пошла, но она постоянно про маму гадости говорила, и Дарёна ей не верила. Хотя иногда ей думалось, что, может, и неплохо, что она не знает отца. А то вдруг бы он был похож не на Желана, а на Путяту? Такого даже в мечтах любить не выйдет.

После прощания Дарёна оборачивалась и махала ещё много раз, пока могучая фигура и сидящий рядом пёс окончательно не скрылись из виду.

Остаток пути Дарёна думала про дерево-отца. А что, если Желан прав и дерево зачаровал какой-нибудь герой? Может, сам Будимир Славович! Все про него на белом свете знали, много он подвигов совершил. А почему бы и нет? Наверняка он и в этих местах бывал, чем они всего остального мира хуже? Может, это он воткнул копьё в ствол, велел окрестные деревни защищать, а сам дальше поехал. Дарёна решила, что, как только ведьма уйдёт из ближнего леса, нужно обязательно сходить к дереву-отцу. Проверить, не скривлён ли где по-хитрому ствол? Не торчит ли из него поржавевший наконечник копья? А заодно, может, выйдет и земляники набрать.

Она замечталась и почти забыла и про новоселье, и про ведьму. И если о последней в двух шагах от дома можно было уже не беспокоиться, то новоселье никуда не девалось. Дарёна вздохнула и поудобнее перехватила корзину. Как все исправить, она так и не придумала.

Глава 4. Пропажа

На следующий день начали готовить угощение к праздничному столу. Дарёна убегалась уже с утра: то принеси из лавки муки, то подмети, то тесто для пирога замешай, а то бросай всё и срочно беги за водой, бочка в сенях неожиданно показала дно.

На самом деле Дарёна была рада убраться из душной избы, там и крик и дым стояли коромыслом, не продохнуть. На улице тоже было жарко, к полудню зной сгустился, повис над деревней дрожащим маревом, но тут хотя бы не обжигало жаром из раскалённой печи. Дарёна шла мимо поникших деревьев, смахивала со лба пот и думала о том, что от судьбы не уйдёшь. Завтра всё-таки станут праздновать новоселье, и что на нём случится – одной богине известно. Или – не богине вовсе.

Дарёна прислонила коромысло к колодезному срубу, поставила вёдра так, чтобы потом было удобно переливать воду. Открыла крышку сруба. Снизу на неё дохнуло прохладой, и девочка с наслаждением наклонилась ей навстречу.

Пока новоселье откладывалось, Дарёна чувствовала немалое облегчение. Чужим неудачам радоваться плохо, но она не радовалась, а знала, что после будет ещё хуже. Чтобы читать такие знаки, не нужно быть ведьмой, неужели ни тётка, ни бабушка не подумали собрать все беды вокруг нового дома в одно? Девочка вздохнула и потянула вниз жердь с колодезным ведром. Журавль недовольно заскрипел, но наклоняться стал исправно, противовес на другом его конце медленно пополз вверх.

Всё, что Дарёне, пожалуй, сейчас оставалось, – это загадать желание птичке. Только как правильно пожелать, нужно было ещё придумать. Хорошо бы загадать так, чтобы всё исправилось: чтобы несчастья в доме случаться перестали, чтобы жилось там новой семье гладко… но такое птичка точно не осилит. Это надо дом разбирать, сруб сжигать и на новой земле строить, иначе не выйдет.

В ладонь Дарёне впилось что-то острое, она пискнула, отдёрнула левую руку. Удержать противовес оставшейся рукой сил не хватило, Дарёна отпустила его, оставив скрипеть и наклоняться – вверх-вниз, вверх-вниз, – посмотрела на ладонь. Поковыряла тонкую, как заусенец, занозу ногтем, сжала пальцами, послюнила. Еле вытащила. Как заноза оказалась на отполированной руками всех деревенских жердине – загадка. Вот что значит Смерть рядом подолом махнула: даже в мелочах не везёт!

А может, попросить, чтобы в день новоселья никакой беды не произошло? Дарёна снова взялась за жердь, с досадой прикусила губу. Не то. Даже если в новоселье ничего не случится, кто сказал, что и дальше гладко пойдёт? Что не будут беды нарастать комом?

Чей-то заливистый смех заставил Дарёну снова выпустить жердь и оглядеться. На деревенскую улицу из-за угла старостиного дома вышла Златка, за ней – кузнецовы близняшки. Дарёну они ещё не заметили, и девочка присела, спрятавшись за сруб. Ну их. Путь идут себе мимо.

Девочки не торопились, Дарёна прислушивалась к их голосам, а сама думала: раз ничего больше в голову не приходит, то, может, попросить, чтобы в этих бедах не обвиняли её саму, как пытался Путята? Только ведь в том, что в доме поселилось зло, на самом деле есть её вина. Её там кровь. Правильно ли будет так загадывать? Не смолчи она, может, всё по-иному и обернулось бы. Нечестное это будет желание, наверняка не исполнит его птичка. Девочка вздохнула и обняла колени руками. Сидеть на мокрой приступке было даже приятно, но тётка наверняка опять станет ругаться, что она копается…

– Смотрите, журавль качается, там есть кто-то! – зашипела одна из близняшек.

Дарёна прикусила губу и осуждающе глянула вверх на предателя. Ну вот так всегда, её же почти пронесло!

– Пошли смотреть кто! – скомандовала Златка.

Убежать Дарёна ещё успела бы, запас в десяток шагов у неё был. Да только вот девочки наверняка спрячут вёдра, сколько Дарёна будет их искать? Тётка её потом точно прибьёт! Дарёна вздохнула и осталась на месте. В конце концов, Златка не Ванёк, вряд ли станет драться. Скорее всего, они посмеются, а потом пойдут дальше играть. Не в первый раз. Главное – снова не вестись на приглашение поиграть вместе, всё равно ведь никогда по-настоящему не возьмут.

Девочки появились с разных сторон – с одной близняшки, с другой Златка, зафыркали, затянули: «Опять ты! Вечно не вовремя!»

– Следила за нами? – Златка пнула ногой, обутой в лапоть, одно из вёдер, оно покатилось прочь. Дарёна поспешно схватила второе, прижала к себе, замотала головой. Златка презрительно посмотрела на неё сверху вниз, процедила сквозь зубы:

– Только попробуй взрослым скажи, что нас видела!

Дарёна удивлённо моргнула: что они задумали, чтобы от взрослых прятаться?

– А скажешь, – влезла одна из близняшек, – мы тебя в лес заведём и ведьму позовём!

Вот тут Дарёна вздрогнула: а ведь правда, могут насильно в лес отвести, а взрослые даже внимания не обратят, скажут, играются девочки.

– Что, боишься ведьму? – спросила вторая близняшка. Презрительно вздёрнула подбородок. – А мы – нет! Смотреть её идём!

– Ты чего болтаешь?! – взъярилась Златка, толкнула подружку в плечо.

Дарёна от удивления даже трястись перестала. Они это серьёзно? Ведьму смотреть? Она им зверь диковинный на ярмарке, что ли? Златка отпихнула близняшку и наклонилась к Дарёне, схватилась за край ведра, словно хотела его отнять, но даже не попыталась дёрнуть.

– Если хоть кому скажешь, – прошипела она Дарёне прямо в лицо. Та не выдержала её взгляда, потупилась. Стала смотреть на красную обережную нитку на Златкином запястье. Поп, как водится, мельничиху за такие нитки ругал, она каялась, но делать продолжала по-своему, а Златка носить – ни у кого ж таких больше не было!

– Если растреплешь кому, – продолжила Златка, – я всем скажу, что ты к ведьме в ученицы ходишь!

Воздух у Дарёны в горло не вошёл, она вскинула на Злату глаза. Близняшки засмеялись: мы подтвердим, мол. Им троим поверят скорее, чем ей, это Дарёна знала точно.

После того как девочки ушли в сторону частокола, Дарёна поднялась и стала скорее набирать воду. Ой, попадёт ей от тётки, ой, попадёт! Первый страх отошёл, и Дарёна подумала, что Златка, наверное, снова поспорила с Ваньком, кто храбрее. Сейчас они с близняшками выйдут за ворота, схоронятся так, чтобы их не заметили, посидят до вечера, а потом враки будут баять, как ведьму встретили и как от неё убегали.

Дарёна наполнила вёдра, подцепила на коромысло и поспешила к дому. Ну их, пусть играют как хотят. У неё других дел навалом, ещё мельничиху или кузнечиху искать по всей деревне не хватало, чтобы рассказать!

Тем более готовки к новоселью хватило до самого позднего вечера.

– Ох, ну всё, – тётка выдвинула из зева чугунок с недошедшей кашей: доготовить её нужно будет уже в новом доме. Прислонила ухват к печи и плюхнулась на табурет, по-мужски широко расставив ноги. Грузное тело её, словно квашня из переполненной кадушки, оплыло вниз складками. Тётка поддёрнула подол старой замызганной юбки из грубого полотна, открывая отёкшие и посиневшие лодыжки, и махнула рукой Глашке. – Иди спать, тягостная.

Бабушка и Марыська с младшими девочками ушли спать в подклёт уже давно: бабушка устала, от младших ещё не было особого толка, Марыська заныла, и тётка сжалилась, отпустила и её. От Глашки в последний час тоже не было никакой помощи. Она сидела на лавке у красного угла с иконой, поддерживая не праздное пузо, и жаловалась, как устала носить ребёночка и поскорее бы ей разродиться. Даже лик богини, казалось, уже взирал на страдалицу из-под слоя пыли не сочувственно, а с отвращением. Дарёна тоже поспешила сесть, пока её снова никуда не погнали. Она выбрала место под оконцем с открытой задвижкой и подальше от пышушей жаром печи. Душная ночь совсем не приносила прохлады, а полная луна, глаз мертвеца, висевшая над забором, нескромно заглядывала в избу, но казалось, что дышать тут чуточку легче.

– А ты куда? – окликнула её тетка. – Тебя я не отпускала, бестолочь рыжая. Уберись сначала!

Девочка с тоской посмотрела на гору грязной посуды и заляпанный стол. Они весь день возились втроём, а убирать теперь ей одной.

– А утром, – продолжила тётка, – не забудь кошку поймать. Пожрать ей в сарае поставь и закрой там. Как пойдём в новый дом – достанешь.

Дарёна поёжилась. Полудикую кошку в доме боялись едва ли не больше цепного пса, но подкармливать продолжали: крыс она давила исправно. Дарёне кошка давалась в руки только потому, что девочка однажды отбила её у того самого пса, а потом выходила. Но тётка считала, что подпускает её кошка к себе исключительно потому, что племянница её – ведьма. Ну конечно, иначе-то быть не может – если уродился рыжим, значит, нечистая сила тебя отметила. Девочка почесала нос, словно надеясь стереть с него конопушки. И ничего она не рыжая. Русая. Ну, почти.

Глашка поднялась, начала выбираться из-за стола, но зацепила плечом полку с иконой, та покачнулась и шлёпнулась ликом вниз. Глашка ойкнула, на дворе зашёлся лаем пёс.

– У, дура, – тётка схватила грязное полотенце и запустила им в невестку. – Накликала, бестолочь!

Глашка, потирая ушиб, молча и привычно увернулась от полотенца, а Дарёна прильнула к оконцу. Федот боялся за хозяйство, поэтому обнёс двор высоким, выше, чем принято внутри общедеревенского частокола, забором. Из-за этого Дарёна могла разглядеть только отсветы факелов между досок да расслышать тревожные голоса.

– Ну, – спросила тётка, – какого там ляда?

Девочка пожала плечами и сжалась, уверенная, что и за это незнание ей перепадёт. Не угадала. Тётка встала и ругаясь пошла во двор. Глашка подняла икону, наскоро осенила её по полукругу символом богини и сунулась следом.

Зыбкая дрожь огней приковала к себе взгляд девочки. Блики их то показывались в щелях забора, порождая уродливые тени, что змеями извивались по земле, то пропадали. Сердце Дарёны заполошно билось им в унисон. Просто так ночью никуда не пойдут, тем более под полной луной. Что-то случилось.

Дарёна хотела остаться у печи, тут было спокойно и светло, но из-за брешущего пса не могла различить ни слова из разговора на дворе. Пару секунд девочка боролась с зудливым чувством, пришедшим от низа живота. Не вытерпела, встала и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, открыла дверь в полутёмные сени. Оттуда на неё глянуло что-то огромное и горбатое, девочка оцепенела, съёжилась, не осмеливаясь дышать, не то что бежать. Но чем дольше она вглядывалась, тем больше её глаза привыкали к полумраку. Постепенно она поняла, что распахнутая зубастая пасть – это пара грабель у стены, а горбатое туловище – куча тюков с полотном на продажу. Дарёна шагнула через порог, закрыла за собой внутреннюю дверь, отчего сени полностью погрузились во тьму, и почти бегом добралась до двери наружной. Приоткрыла её, выглянула в щёлку.

Первое, что она увидела, – Глашкина спина. Глашка осталась на крыльце, а вот тётка стояла у калитки бастионом, за которым плескалось целое море факелов. Дарёне показалось, что по ту сторону забора собрались все пятнадцать дворов деревни. Народ галдел и напирал, тётка отругивалась в ответ. Заводилой в толпе был кузнец Колай, огромный, как медведь, мужик, рядом с ним стояла какая-то из женщин, Дарёна в темноте никак не могла её опознать, и рыдала.

– Совесть поимей, Марфа, – гудел Колай. Пёс отзывался на его голос остервенелым лаем. – Подумай, что перед ликом богини говорить будешь, когда в Садах у неё окажешься!

– Да нет у неё совести, – крикнул кто-то из толпы. – У какого лавочника она бывает?

На доброхота зашикали, но поздно, тётка услышала.

– У меня совести нет? – завелась она. – А у тебя, Потап, есть? Или ты, паразит, думаешь, я не помню, сколько ты нам задолжал? Или, думаешь, не знаю, как ты, паскуда, брагу у Мартына покупаешь, а нам потом говоришь, что тебе отдавать нечем? Да я тебе…

– Хорош уже! – гаркнул Колай. Пёс в ответ рванулся на цепи, брызжа слюной.

– А ну, не ори, – взъелась теперь уже на него тётка. – Весь дом перебудишь!

Женщина рядом с кузнецом сказала что-то, но лай перекрыл её тихий голос.

– Раз время дорого, – огрызнулась тётка, – так и проваливайте! Мне вам помочь нечем!

Она потянулась к калитке, но собеседница схватила её за рукав и упала на колени.

– Не унижайся, Забава, – Колай попытался поставить её на ноги, но она не далась. А Дарёна наконец поняла, что это жена мельника.

– Всё равно мне, – голос у мельничихи был слаб и дрожал, повезло, что на время замолчал пёс. – Ребёнок мой пропал, я унижаться и просить буду, только помогите!

Дарёна отступила в темноту сеней, по спине её побежали мурашки. Неужели девочки не соврали? Неужели действительно пошли в лес ведьму смотреть?! Мельничиха говорила что-то ещё, но Дарёна уже не слушала. Если Златка не вышла из леса засветло, то всё. Остаётся только поминки справлять. Всем известно: ночь – не человечье время, тем более в лесу. Тут уже никакие советы Желана не помогут, тем более если Златка с близняшками в чащу ушли.

– Да чем я помогу-то? – тётка вырвала рукав из цепких пальцев и попыталась отпихнуть мельничиху ногой. – Федот ночью в лес не пойдёт! Пропадёт же, как есть! Экий размен, за сопливую девчонку взрослого мужика гробить! В поле работать кто будет?

Мельничиха зарыдала в голос, с места даже не сдвинулась. Было у неё четверо детей, но только Златка пережила младенчество, и вся деревня знала, как она над дочкой тряслась. Тётке, впрочем, всегда было всё равно. Она попыталась захлопнуть калитку, но мельничиха стояла на самом пороге, и дверь ударила её по плечу.

– Если бы, – задыхаясь от всхлипов, завыла она, – а если бы… твоя кровиночка, твоё золотце, в лесу пропала? Всей, всей бы деревней помогать пошли, а ты…

– Ах ты, ворона! Ты каркать будешь? – Тётка шагнула вперёд, схватила мельничиху за волосы. Та закричала, вцепилась ей в руку, но тётка оказалась сильнее: тряхнула её, ударила об калитку. Кто-то из просителей заохал: «Убивают», бабы с той стороны забора завизжали. Колай попытался обойти мельничиху, чтобы оторвать от неё тётку, и рявкнул на них, мол, уймитесь, пёс в ответ зашёлся лаем и рванулся до скрежета цепи.

Только чудом среди гвалта Дарёна услышала, что в горнице за её спиной скрипят половицы, шарахнулась к вешалке, затаилась среди старых тулупов. Дверь отворилась, выпуская в сени Федота. Он прошёл совсем рядом с Дарёной, обдав её запахом пота и крепкого табака, сунул ноги в башмаки и как был, в исподнем, вышел на улицу. Дарёна подождала, пока он спустится с крыльца, снова приоткрыла уличную дверь.

Федот сделал крюк в сторону, пинком загнал пса в будку, откуда тот продолжил рычать, только после этого подошёл к калитке. Там уже подуспокоились. Колай всё-таки оттащил тётку от мельничихи и держал её за локти, не давая снова кинуться на обидчицу.

– Ну что? – спросил дядька, встав напротив кузнеца. Несмотря на то что Федот был и пониже, и в плечах поменьше, Колай поспешно отпустил тётку и сбавил обороты:

– Помощь твоя нужна, соседушка.

Тётка оправила сбившуюся рубаху и отвесила кузнецу тумака. Попала по плечу, тот даже не почесался.

– Ну? – морщась поторопил его Федот. – Я до зари из тебя по слову буду тянуть? Ты либо говори, либо выметайся.

– Батюшка, – влезла мельничиха, наскоро прикрывая растрёпанные волосы платком. – Помоги, батюшка! Жизнью тебе обязана буду! Златка моя в лесу пропала! Поискать бы её…

– Я-то чем помогу? – слегка попятился Федот.

– Ну как же, – всхлипнула мельничиха. – Пёс у тебя охотничий, притравленный, зверя в лесу не боится, след умеет брать. Глядишь – и Златку мою учует.

– А сам ты, – поддержал Колай, – на деревне первый боец, сколько лет у князя в дружине отходил. Обозы свои сам охранял.

– Через лес ездил, – добавила мельничиха.

– В лесу я по дорогам ездил, а вглубь дальше дуба не ходил, дура ты бестолковая, – огрызнулся Федот. – В бурелом я не полоумный лазать, как вон…

Он уже взялся за калитку, совершенно очевидно собираясь захлопнуть её перед носом просителей, но замолчал на полуслове и обернулся на дом.

– Знаешь, а помогу я тебе, Забава, – сказал он.

Кузнец, собравшийся держать калитку, сделал неловкий шаг вперёд, мельничиха замерла, перестав всхлипывать, тётка набрала в грудь побольше воздуха – облаять мужа покрепче. За забором заволновались:

– Что? Что он сказал? Поможет сказал? Или пошли в жопу?

– Дарёнку с тобой отправлю, – продолжил Федот. – Вот она-то весь ближайший лес исходила и не только по дорогам.

– Дарёнку! – подхватила тётка, выпустив разом весь воздух. – Точно, эта знает!

Девочка снова отшатнулась от щели. Ночью? В лес? Она никогда не перечила взрослым, выполняла всё, что ей говорили, но сейчас поняла отчётливо: хочешь жить – прячься! Дарёна попятилась к чердачной лестнице, но входная дверь распахнулась, Глашка шагнула за порог и схватила её за руку.

– А вот она, здесь! – крикнула Глашка. Потянула наружу. Девочка сделала пару неловких шагов, но опомнилась, упёрлась ногой в косяк. Рука её почти выскользнула из чужой хватки. Ещё немного – и!..

По крыльцу загрохотали тяжёлые шаги, Дарёна рванулась ещё раз, но оказалась в крепких тисках мужской руки. Федот выволок девочку на крыльцо, схватил поперёк туловища, закинул на плечо. Уцепиться за косяк у Дарёны не вышло, Федот вынес её к калитке и поставил на землю. Коленки у девочки подгибались, устояла она только потому, что окаменела под чужими взглядами. Схватилась за рубаху, там, где над пояском у тела лежала птичка.

Сколько человек стоит вокруг, понять было невозможно. Дарёна видела только факелы и силуэты под ними. Какие из них блики и тени, а какие люди – поди угадай. Все они колебались и шуршали недобрыми голосами, словно единое хищное существо. Проглотит сиротку, кто о ней через год вспомнит?

– Не сутулься, ведьма рыжая, – буркнула тётка и отвесила ей подзатыльник.

Дарёна пошатнулась, шагнула вперёд и попала в цепкие объятия мельничихи. В расширенных зрачках женщины болотными огнями плясали отсветы факелов, и девочка невольно выставила руки, не давая ей прижать себя к груди.

– Помоги, деточка, – тихо, но отчётливо произнесла мельничиха. – Помоги, родимая. Я тебе чего захочешь дам. Пряников мешок. Хочешь пряников?

Дарёна помотала головой. Никаких пряников ей не хотелось, до одури хотелось домой – хоть на чердак, хоть в подклёт, главное, не в лес. Девочка, словно запуганный зверёк, оглянулась на крыльцо. Оттуда, подпоясываясь, спускался Федот. Успел накинуть верхнюю рубаху и сунуть под мышку арбалет с колчаном. За ним из избы показался нос Марыськи, Федот погрозил ей кулаком и пихнул в её сторону Глашку: следи, мол. А то сейчас любопытствовать из подклёта вылезут и младшие девочки, или бабушка от шума проснётся.

– Ну что, доброхоты, до леса вас провожу, а там уж сами, – сказал Федот.

Толпа притихла.

– А может, ещё Некраса позовём? Он лес тоже хорошо знает, – предложил Потап.

– Зна-ает, – протянул кто-то из мужиков у Дарёны за спиной. – Оттого и спятил!

Девочка невольно скосила глаза на дом напротив. Среди ухоженных и крепких деревенских домов он смотрелся бельмом. Забор с выломанными досками, покривевшая пристройка сарая, заколоченные ставни, крыльцо с подгнившими ступенями. Только изба ровная, как будто ещё век простоит вопреки хозяину.

– Я его к закату видела, – сказала одна из женщин. – Пьяный был.

Потап разочарованно махнул рукой, остальные начали переглядываться, опускать высоко поднятые факелы. Но тут опомнился Колай.

– А ну, – рявкнул он, – шевелитесь! Ребёнка спасаем!

Он выхватил у кого-то факел и поднял его повыше. Другой рукой поймал Дарёну за локоть, выдернул из объятий мельничихи и, подволакивая девочку за собой, двинулся к частоколу. В один шаг кузнеца помещалось её три, тянул он так, что, казалось, вот-вот руку оторвёт. Следом побежала мельничиха, а за ней потихоньку потянулись остальные. Федот, посмеиваясь, пристроился в хвост процессии. Тётка сделала пару шагов за калитку, но махнула рукой и вернулась на двор.

– Далеко не ходи, лешак старый, – крикнула она мужу вслед.

К воротам дошли бодро, но перед ними застопорились. Долго решали, кому их караулить: ночью нараспах же не оставишь, а то упырь какой влезет! Дарёна смотрела на препирающихся взрослых, и даже ей было ясно: за ворота идти охотников нет, кроме разве что Колая, который пытался соседей торопить. В итоге решили тянуть жребий, и выпал он Потапу. Он, довольный, принялся командовать, чтобы принесли лестницу, ему до верха подняться, ворота открыть помогли.

Спасителей оказалось не так много, как Дарёне показалось у дома. Потап, Колай с Кузьмой, Вторак с сыном Вячко, ещё двое молодых – Данко и Завид, задиры и хулиганы. Дарёне повезло, что парни были её старше, иначе – девочка была в этом уверена – доставалось бы ей от них, мама не горюй. Всего семеро мужиков, не считая Федота, да три бабы: сама мельничиха, её подруга Верея и Немира, вдова, не хуже иных мужиков державшая хозяйство. И они ночью в лес идти собрались? Против ведьмы воевать? По дороге ещё, может, и пройдут, но там ли Златка? Кто осмелится за ней в чащу пойти? Заставят ли идти её? Дарёна сжала сквозь рубашку бабушкину птичку. Сможет ли она от ведьмы уберечь? Эх, не догадалась она спросить у Желана!

Мужики споро, в четыре руки, вытянули из пазов брус и распахнули створки. Дарёна сжалась, ожидая, что снаружи обязательно прилетит морозное дыхание иной стороны, но воздух остался недвижим. Запахло разнотравьем. Девочка всё равно вот так запросто не рискнула бы выйти за порог, но Колай наскоро провёл рукой по полукругу, от сердца до пупка, рисуя богинин серп, снова ухватил Дарёну за локоть и первым шагнул в ночь.

Полная луна висела в зените безраздельной хозяйкой небосвода. Свет её был белым и ярким, ярче и чище любой свечи, но деревенские не рисковали поднимать на неё глаза. Даже звёзды и те старались держаться от своего пастуха подальше, оставляя тёмно-синее небо практически чистым. Все знали: через полную луну с того света смотрят мертвецы. Заглядишься на неё подольше, и может случится так, что твоё тело займёт чей-то беспокойный дух.

Но по большому счёту мир за частоколом изменился несильно, не превратился ни в потустороннее царство, ни в чертоги Смерти. Всё так же расстилались перед деревней поля: одно пахотное, одно заливное, слева гребёнкой чернел близкий лес. Всё было так же, как днём… и одновременно совсем не так. У Дарёны было чувство, что её посадили смотреть сквозь мутную воду, а через неё, сколько не вглядывайся, ни деталей, ни цветов не различишь. И – не поймёшь, стоит перед тобою сломанное непогодой дерево или жадное до крови чудище. Свет факелов нисколько не помогал, вычерчивая из мрака только дорогу под самыми ногами и награждая привычные вещи ломаными тенями. Дарёна тряслась как осиновый лист, оглядывалась и сжимала сквозь рубашку бабушкину птичку. Ей казалось, что любая из теней может вот-вот броситься на них. Ещё никогда до этого Дарёна не бывала ночью за частоколом. Ей говорили нельзя, и она слушалась. Тем более и самой страшно было, куда там запреты нарушать.

Деревенские притормозили. Теперь в шаг кузнеца помещалось два Дарёниных и тех неторопливых. Общая решимость таяла, как снег по весне, но Колай не собирался отступать. Он снова прибавил ходу, остальные вынуждены были подтянуться за ним. В молчании дошли до места, где утоптанная дорога скрывалась в лесу и стоял столбик с прибитым богининым серпом и обвязанный косицей из разноцветных нитей: оберег, ограждающий пахотное поле от нечистой силы, что могла прийти из-за деревьев. Остановились. Огляделись. Начали осенять себя символами богини – без этого в лес точно не стоило входить.

Что-то хрустнуло и заскрипело, Дарёна взвизгнула, вжимаясь в кузнеца, её поддержали бабы, мужики заозирались, размахивая факелами.

– Вот заполошные, – засмеялся из последнего ряда Федот.

Дарёна обернулась. Федот, оказывается, заряжал арбалет, а хрустел и скрипел старый тугой ворот.

– Тьху на тебя, – озлился Колай, отодвинул от себя дрожащую Дарёну. – Предупреждать же надо! А ты, дурная, прежде чем рот разевать, подумай!

Федот снова рассмеялся. В смехе его было превосходство человека, который находится в безопасности – не ему сейчас в лес идти. Но Дарёна успела заметить, как он нахмурился и бросил взгляд сначала меж стволов, а потом назад, к частоколу. Впервые девочка подумала о том, что идти назад одному нисколько не слаще, чем лезть со всеми в подлесок.

– Ну, – после некоторого молчания откашлялся Вторак, – покликать, наверное, надо?

– Ну да, – поморщился Колай. – Чтобы на тебя зверьё или леший вышли?

– А где она в лес-то заходила? – спросил Кузьма. – Оттуда бы и искать.

– Не знаю-у-у, – всхлипнула мельничиха. – Если бы она мне сказала, что в лес пойдёт, я бы её так отхлестала, что она на задницу бы сесть не могла!

Дарёну как осенило: кузнец-то про своих дочек не говорит! Неужели Мыська с Иськой вернулись? Почему тогда Златку не начали искать раньше? Наверное, они потеряли друг друга, по лесу ходить не умея, сёстрам выйти повезло, Златке – нет. Рассказать взрослым, что она в лесу, близняшки не решились, а когда мать хватилась вечером и пошла к подружкам, наврали небось. Сказали, что Златка бахвалилась, будто в лес пойдёт, но они не поверили, думали – дома сидит. Если бы повинились днём, может, и получилось бы мельничихину дочку найти. А так… А так пропадёт ещё и Дарёна, да только кому до этого есть дело?

Девочка попыталась разглядеть хоть что-нибудь в темноте между стволов, но увидела только белые нити в косице оберега, да странный нарост у ствола одного из деревьев. По её спине побежали мурашки.

Толчок застал Дарёну врасплох. Ловя равновесие, она шагнула вперёд и вместо утоптанной дороги вступила в мягкий мох обочины. Пискнула и шарахнулась назад, словно перед ней был не мох, а самая настоящая трясина, но наткнулась на жёсткие руки кузнеца.

– Ну, – преувеличенно бодро сказал он, – давай, Дарёнка. Иди. Вы же дружили со Златой. Играли вместе.

Девочка сжалась и не посмела возразить. Но и с места не сдвинулась тоже.

– Да погоди ты телят от мамки забирать, – влез Кузьма. – А если она в другую сторону пошла?

– Покликать надо, – упрямо зудел Вторак. – И кусты осмотреть, может, она где зацепилась или обронила чего. Ну или вдруг след остался.

Мужики заозирались, не столько ища следы, сколько оценивая перспективы. Дарёна, наоборот, застыла. Ей показалось, что ветка около странного нароста шевельнулась. Это мог бы быть и ветер, только вот сегодня над разморённой жарой деревней его не пронеслось ни вздоха. Больше было похоже на то, что к ним, шумящим и гомонящим на пол-леса, уже кто-то подкрался. От этой догадки сердечко у девочки пустилось вскачь, ноги примёрзли к жестковатому и колючему мху, а рука сама собой потянулась к птичке. Ей хотелось закричать, но она знала: если снова переполошит всех зазря, получит тумака. А там, среди стволов, ничего не разглядишь из-за слепящего света факелов. Ей не поверят.

– Покликать надо, – поддержала Немира. – А вдруг ответит.

За невысказанное «И в лес идти не надо будет» ухватились все. Колай некоторое время стоял на своём, но когда спорщики начали повышать голоса, махнул рукой. Всё одно шум, так пусть хоть для дела.

– Раз, – скомандовал он.

Федот как бы невзначай попятился, выходя с освещённого места, поднял арбалет к плечу.

– Два.

Дарёна переставила ноги, чтобы удобнее было побежать. Куда, это вопрос другой. Об этом девочка не думала.

– Три!

– Зла-а-та-а-а! – грянул десяток глоток.

Лес ответил им гулким эхом.

С ветки, за которой следила Дарёна, спрыгнула тень. Девочка закричала едва ли не громче недавнего хора и бухнулась на землю. Над её макушкой пронеслось что-то большое, обдало ветром, взлохматив волосы.

– Твою мать! – поддержал её Колай.

– Дарёнку у-убило! – взвыла Немира.

– Спасайся! – подхватила Верея.

– Ведьма! – заорал кто-то из мужиков.

Верея с Немирой бросились наутёк первыми, расталкивая мужиков. Данко с Завидом ломанулись следом, Вячко еле успел убраться с дороги. Федот попытался прицелиться в темноту, но на него налетел Вторак. Механизм щёлкнул, стрела ушла в темноту, Федот ругнулся, но решил больше не испытывать судьбу и даже стрелу не стал искать. Кузьма и Колай подхватили мельничиху под руки с двух сторон и последними побежали к частоколу.

Едва Дарёна поняла, что осталась одна, её словно подбросило. Она в момент оказалась на ногах и припустила к воротам. Ждать её не станут, закроют – и всё.

Расстояния до деревни девочка не заметила. Пятки жгло, словно она бежала по углям, затылок щекотало чужим взглядом. Смелости проверить, кажется он ей или нет, у Дарёны не хватило. Запыхавшаяся, она догнала взрослых, когда те уже входили внутрь. Не сбавляя хода. протолкалась через частокол юбок и ног, зайцем припустила вглубь деревни. Вслед ей летели визг и брань, подстёгивая не хуже давешних страхов.

Глава 5. Новоселье

Выйти из укрытия за старым овином девочка решилась, только когда все факелы разошлись и погасли. Она очень надеялась, что тётка уже спит, но Федот ушёл одним из последних, и она наверняка будет его дожидаться. В дом следом за дядей девочка заходить не решилась, побоялась, что отлупят. Избавиться от неё не вышло, так хоть душу отведут. Поэтому Дарёна обошла избу с другой стороны от собачьей будки, по огороду, и пристроилась под волоковым окном, где  виднелся свет и слышались голоса. Всё, чего ей сейчас хотелось, – забраться на полати и забиться в угол, но, похоже, спать в доме сегодня ей не суждено.

– А Дарёнка-то точно вернулась? – спросила тётка.

– Да точно, точно, – судя по тому, с каким раздражением ответил Федот, делала она это не в первый раз.

– А бабы говорили – убило её, – вздохнула тётка. – Вот же ведьма, ничего не берёт.

– Некому её убивать было, сова там пролетела, – буркнул Федот. – А я из-за этого недоумка промахнулся.

– Да ну тебя с твоей совой, – разозлилась тётка. – Талдычишь одно и то же: сова, сова! Ведьма это была, точно тебе говорю!

– Вот если бы попал, тогда и узнали бы, что за ведьма, – огрызнулся Федот.

Сова не сова, но Дарёна поёжилась. Затылок, которым она чуть не встретилась с когтями чудища, до сих пор холодило.

– Завтра Колай по свету хочет снова народ собрать, – сказал Федот и смачно захрустел. Скорее всего, ел он солёный огурчик, их целая кадка под столом стояла. Дарёна весь день провела среди запахов еды, и её уже даже подташнивало к вечеру, она думала, что до утра есть не захочет, но сейчас желудок предательски заурчал. Девочка прижала его рукой и замерла, как мышь под веником. Услышали? Но Федот говорил громко, не таясь, за его голосом не разберут.

– Без толку это всё, – продолжил он, чавкая огурцом. – Не выживет девчонка ночью в лесу.

– Ну и пёс с ней, с дурой, – ругнулась тётка. Загромыхала горшками у печи. – Не могла пару дней подождать, пока новоселье справим, а потом бы уже к лешему обниматься бежала!

Федот перестал хрустеть, некоторое время было слышно только тёткину возню. Пока она переставляла горшки, Дарёна рискнула подвинуться, не боясь выдать себя. Ей давно хотелось сесть так, чтобы от луны её закрывал конёк крыши.

– Нельзя завтра праздновать, – наконец сказал Федот. Хотел добавить что-то, но тётка от души грохнула горшком.

– Ошалела, полоумная? – гаркнул дядька. – Ты чего?

– А того! – змеёй прошипела тётка. – Хватит! Я этого охламона и жену его неряху в своём доме терпеть больше не буду! А Забавка ещё родит, чай не старуха!

Федот не остался в долгу и шарахнул по столу так, что зазвенели сваленные там горой грязные миски.

– Ты бы ещё в день похорон новоселье назначила! – рявкнул он. – Вот то-то счастье в дом привалит!

– Я неделю назад назначила! – визгливо заорала в ответ тётка, и Дарёна привычно сжалась, хотя орали в этот раз не на неё. – А завтра поп приедет! Что, скажешь, езжай, батюшка, назад?!

– Надо будет – скажу, – огрызнулся Федот. Ох как Дарёне хотелось, чтобы он настоял на своём и никакого новоселья завтра не было!

– Скажет он! – передразнила его тётка. – Ты ещё скажи, весь праздничный ужин Забавке на поминки пожертвуешь, всё одно столько не сожрём, испортится!

Тут уже Федот не спешил соглашаться. К своему добру он, сколько Дарёна его знала, всегда относился бережнее, чем к церковным заповедям. Тётка тоже уловила заминку и продолжила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.