Иван Любенко
В тени пирамид

Светлой памяти моего отца Любенко Ивана Ивановича посвящается…

Глава 1
Последнее приключение года[1]

26 октября 1891 года, Каир, резиденция генерального консула Российской империи в Египте

Шагнув в кабинет начальника, помощник генерального консула и драгоман[2] губернский секретарь[3] Клим Ардашев осведомился:

– Вызывали, ваше превосходительство?

– Заходите-заходите, – по-свойски махнул рукой действительный статский советник Александр Иванович Скипетров и, не вставая из-за стола, указал на свободный стул.

Ардашев сел.

– Тут такое дело, – погладив седые усы, выговорил слегка располневший человек. Мешки под его усталыми глазами, складки морщин на лице и тронутые сединой широкие бакенбарды указывали на уже свершившийся переход через полста лет. Прокашлявшись, он продолжил: – Только что получил депешу из Санкт-Петербурга. Мне велено отправить в Хартум представителя, который должен встретиться с сегодняшним правителем Судана. Как известно, в 1883 году Махди Суданский, провозгласив себя мессией, разгромил египетскую армию, возглавляемую английским генералом Уильямом Хиком, а ещё через два года, после десятимесячной осады, предводитель магометан захватил Хартум, убив, а потом и обезглавив британского генерала Чарльза Гордона, руководившего обороной города. Но и участь предводителя религиозных фанатиков тоже была предрешена. Он умер от тифа через полгода после одержанной победы. Теперь страной и джихадом руководит его ученик Абдаллах ибн аль-Саиид Мухааммед (ат-Таиша) по прозвищу Халифа. Шесть лет рядом с Египтом существует независимое магометанское государство с важным портом Суакином. Два года назад командующий британскими войсками генерал Гренфелл нанёс здесь поражение войскам махдистов. Весьма вероятно, что рано или поздно Британия предпримет новую попытку вернуть Судан под протекторат Египта, правительство которого, как мы видим, фактически находится под полным контролем англичан. Однако Россия не может и дальше оставаться безучастным зрителем, и потому принято решение сделать первый шаг: послать в Хартум нашего представителя для знакомства с Абдаллахом. Речь не идёт об открытии дипломатического представительства, поскольку это вызовет возмущение англичан. Сейчас главное – встретиться с правителем суданских дервишей, рассказать о России и дать понять, что Петербург заинтересован в установлении дружеских взаимоотношений с Хартумом. На первое время этого достаточно. А дальше – будет видно. Как прикажет МИД, так мы и поступим… Это было предисловие, а теперь главное: вы и будете представлять Российскую империю в Хартуме, но только инкогнито. Англичане ничего не должны об этом знать.

– Почту за честь, ваше превосходительство! – поднявшись, отрапортовал молодой дипломат. Лишь вспыхнувший едва заметный румянец на его щеках и подёргивание тонкой нитки аккуратных английских усов выдали в нём волнение.

– Сидите-сидите, – вновь махнул рукой начальник, и помощник подчинился. – Я могу послать с вами только пять казаков из охраны нашей резиденции. – Он тяжело вздохнул. – Понимаю, что мало, но больше вам дать людей не могу. Пять дней на сборы. Средства я выделю. Подарки государя Александра III для Абдаллаха прибыли из Александрии пять дней назад. Отправитесь поездом в Суэц, там сядете на пароход Русского общества пароходства и торговли «Царь» до Суакина. На берегу наймёте караван до Хартума. Дорога дальняя – восемьсот вёрст по Нубийской пустыне, населённой дикими племенами, видящими в каждом европейце британца, а значит, врага. Одно слово – Сахара. Плыть по Нилу из Каира до самого Хартума было бы, конечно, проще и намного приятнее, чем плестись несколько недель под палящим солнцем. Однако в этом случае о вашей миссии сразу же узнают англичане. И тогда, скорее всего, английский МИД направит нам дипломатическую ноту о недопустимости налаживания отношений с государством, в котором процветает работорговля, прилюдное отрубание рук у воров и забивание женщин камнями. Они обязательно вспомнят гибель генерала Гордона от магометанских фанатиков. Нет никакого сомнения в том, что газетчики всей Европы постараются облить нас грязью. А это у них, как известно, любимое занятие. Роберт Солсбери – британский премьер – поддерживает русофильские настроения в Великобритании, и нам бы не хотелось с ним ссориться. Не помешает, если вы подробно опишете порт Суакин с указанием пристаней, молов и складов. Всё-таки главный порт на Красном море в этом краю.

Скипетров улыбнулся и, глядя с хитрым прищуром, осведомился:

– Справитесь, Клим Пантелеевич?

– Не извольте сомневаться, ваше превосходительство!

– Вот и славно, вот и славно, – кивнув, выговорил генеральный консул. – Что ж, тогда не смею задерживать. Приступайте к подготовке немедленно!..

Драгоман удалился. Действительный статский советник достал сигару и закурил. «Способный малый, – выпустив дым, подумал Скипетров. – Внимателен к мелочам. Педантичен. Аккуратен. И силой воли обладает недюжинной. Только взгляд холодный. Такой через труп врага перешагнёт и вниз не посмотрит. Хотя нет, посмотрит, но лишь для того, чтобы прикончить наверняка…»

Умудрённый жизнью дипломат курил дорогую манилу[4] и смотрел на маятник английских напольных часов, пускавший по стенам кабинета солнечного зайчика.

…Пустыня сливалась с синим небом и двигалась вместе с раскалённым воздухом, рождая миражи и фата-морганы. Караван из тридцати вьючных верблюдов и десяти мулов шёл восемнадцатый день. Солнечные лучи ложились на землю перпендикулярно и, казалось, прожигали её насквозь, но, несмотря на жару, люди и животные упрямо двигались между барханами.

Пожалуй, не было ни одного человека, которого бы не мучила жажда, но вода, хранившаяся в раи (курдюках из бычьей кожи), хотя и утоляла жажду, но была горька и противна на вкус.

Ардашев, как и пятеро сопровождавших его казаков, ехал на муле. Правда, казацкому седлу он предпочёл более удобное английское, со свободной посадкой, позволяющее не держать постоянно ноги согнутыми в коленях. Но внешне отличить Клима Пантелеевича от казаков было трудно, поскольку все были одеты одинаково. На каждом – пробковый тропический шлем, кхуффиэ (платок из белой ткани; бедуины, спасаясь от солнца, обматывают им голову и лицо, оставляя лишь глаза), белая гимнастическая рубаха, холщовые брюки, парусиновые ботинки. От ночного холода, когда температура опускалась до 10 °R[5], спасали верблюжья куртка и казачья бурка. Казачья форма и мундир Ардашева были уложены в тюках, притороченных к дромадерам[6]. Русский отряд был вооружён кавалерийскими карабинами системы Бердана, финскими ножами, шашками и шестизарядными револьверами Смита-Вессона.

Время от времени губернский секретарь уезжал вперёд по пути следования каравана вместе со старшим урядником лейб-гвардии казачьего Его Величества полка Василием Крыгиным, командированным в Египет ещё прошлой осенью. Иногда им везло, и удавалось подстрелить газель или антилопу, и тогда они обеспечивали себя мясом на несколько дней. Нубийцы, ведущие караван, довольствовались малым: варёными зёрнами дурры[7] и молитвами.

В тот вечер, когда караван остановился на отдых, Клим Пантелеевич опять отправился на охоту вместе с Крыгиным. Отойдя от бивуака вёрст на пять, старший урядник подстрелил молодую газель. Повезло и Ардашеву – сумел добыть двух зайцев. Через несколько часов охотники зашагали в сторону лагеря. Они брели по уже высохшему руслу реки, разрезавшему плато на две части. В сильную жару вода прячется под землю, и напиться ею невозможно, но растения каким-то непостижимым образом достают влагу корнями. Русло заканчивалось в полуверсте от места привала, и в этом месте драгоману под ногами попались плети горькой тыквы.

Дипломат нагнулся и принялся их осматривать.

– Что там, ваше благородие?

– Колоквинт. Персы называют это растение «арбузом Абу Джахля». При передозировке действует на непривычного к нему человека как смертельный яд. Кстати, этот плод упоминается в Четвёртой книге Царств. Он горький. Мякоть вызывает червуху[8], рвоту и кишечные колики, приводит к адской боли. А вот семечки очень полезны, хотя тоже горькие, зато не опасные. Ими можно питаться довольно долго. Они богаты жирами и белками. С голоду не умрёшь. Нубийцы, берберы, абиссинцы, бедуины и воинственные сомали их едят с удовольствием.

– С одной стороны, отрава сатанинская, а с другой – хлеб насущный?

– Ты прав. Но, как говорится, что туземцу хорошо, то русскому смерть. Но эти пять тыкв кто-то сорвал совсем недавно. Плети в месте отрыва ещё не обветрились.

– И кому они понадобились?

– И главное – для чего? Пойдём-ка поскорее к нашим.

Когда охотники приблизились к лагерю, то каравана уже не было. Туземцы сбежали вместе с верблюдами.

Неожиданно показалась стая пятнистых гиен, и старший урядник, подстрелив одну, спугнул остальных. Подойдя к песчаному выдуву между барханами, откуда только что разбежалось зверьё, они увидели четыре трупа русских с объеденными лицами. У каждого казака было перерезано горло.

– Господи! Да как же это? – шагнув назад, одними губами прошептал Крыгин.

– Судя по всему, их отравили и только потом, когда началась рвота, безжалостно расправились, – горестно заключил Клим Пантелеевич.

– Гиены пришли позже.

– Да.

– Но чем отравили? Неужели с помощью этих маленьких арбузов? – удивлённо поднял брови казак.

– Вероятно. Но могли использовать и высушенный из их мякоти порошок. Но если его не хватало, то добавили сок.

– Но как яд попал в их желудки? – недоумевал Василий.

– Вероятно, влили сок в бурдюк с водой. Она в нём и так горчит из-за внутренней обработки кхутраном – дёгтем, который также делается из того же колоквинта, и потому вода в бурдюках отвратительная, но не столь опасная, как его сок.

Похоронив соотечественников, Ардашев и Крыгин удалились на версту от пути караванов, чтобы не попасться злобным племенам, рыскавшим в окрестностях в поисках слабо вооружённых путешественников.

Наконец они сделали привал, развели огонь из веток сухой мимозы, изжарили добычу, поели и согрелись у костра. Ночью раскалённый воздух будто застыл. Не шелохнётся ни куст, ни травинка, разве что пробежит зверь или ящерица заденет хвостом жухлую траву. На отдых времени не оставалось, надо было двигаться вперёд, пока жара спала.

На небосклоне высветилась Большая Медведица. Звёзды, висевшие прямо над барханами, точно тысячи газовых рожков, освещали путь. Жареное мясо взяли с собой. Вода была только во флягах, и её следовало экономить. Компас, спички, одни карманные часы, складные лупы, финские ножи, два карабина и два револьвера, небольшой запас патронов – это всё, что осталось у путников.

За ночь удалось преодолеть немалое расстояние. От холода спасало только движение. Когда красный полукруг солнца завиднелся над горизонтом, Ардашеву встретился верблюжий скелет – верный признак того, что они шли по пути каравана. А позже из песка показалась часть засохшей мумии – чей-то труп. Надо сказать, что арабы, встретив иссохшее тело в пустыне, не пытаются его хоронить, а лишь молятся и проходят мимо. Вот и лежат ссохшиеся от жары и ветра покойники, слегка присыпанные песком, на всём торговом пути.

Иногда кажется, что рано или поздно эта дорога приведёт всех людей не к оазису, а в ад.

В полдень стало совсем жарко, да и усталость в ногах накопилась. Найдя приют под небольшими зарослями мимозы, путники натянули сверху две кхуффиэ, создав небольшую тень, и легли отдохнуть. Усталость погрузила их в сон моментально.

Клим Пантелеевич проснулся от крика. Открыв глаза, он увидел старшего урядника, державшего в левой руке толстую серовато-коричневую змею саженной длины. Огромная гадина, открыв чёрную пасть, злобно шипела, а на правом запястье у казака выделялось красное место укуса. Резким движением он вынул нож и, отрубив рептилии голову, бросил её остатки в сторону.

– Чёрная мамба, – проронил Ардашев.

– Эта тварь ползала у меня по груди, и во сне я её случайно задел рукой. Она и тяпнула меня со страху. Ничего, – усмехнулся он, – Господь в беде не оставит.

– Нам не надо было ложиться под мимозой. Скорее всего, она тут и жила. Василий, её яд очень опасен, особенно учитывая этот климат. При жаре кровь быстрее бежит по сосудам, разнося отраву. – Помощник генерального консула отстегнул фляжку и, протянув раненому, добавил: – Выпей всю воду.

– Нет, ваше благородие, – замотал головой Крыгин. – Воду я не возьму. Без неё вы погибнете. А так, может, хоть вы доберётесь до Хартума.

– Пей, Василий, я приказываю!

– Простите, ваше благородие, но этот приказ я не выполню. Хотите режьте меня, а хоть стреляйте. Думаете, меня в детстве гадюки не кусали? Ошибаетесь! У нас на Ставрополье их знаете сколько в плавнях на Егорлыке!

– Дорогой земляк, прошу тебя, выпей воды, тогда хоть какая-то надежда будет. А колодец мы найдём, не волнуйся.

– Нет, не заставите, – покачал головой казак и начал отсасывать из ранки яд, сплёвывая слюну.

Только чёрная мамба оказалась сильнее, и вскоре взгляд Василия затуманился, и он лёг на песок. Ардашев приставил к его рту сначала одну фляжку, потом другую. Крыгин, находясь в полузабытьи, послушно глотал воду. Когда фляжки опустели, он стал шептать: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

Солнце палило нещадно. Песок обжигал и ладони, и запястья, но Ардашев продолжал копать руками могилу. Похоронив казака, он отправился дальше, сверяя свой путь по компасу.

Через сутки ему посчастливилось: он вышел к скалам с росшими на них суккулентами – растениями с набухшими от запасов воды листьями. Ему удалось утолить жажду. И вечером того же дня Ардашева обнаружил разъезд Абдаллаха. Он был готов принять бой против неизвестных всадников и продать жизнь подороже, рассуждая, что у каждого человека есть самое последнее оружие – его смерть. И тогда пусть песок поглотит его тело, но честь и отвага останутся незапятнанными.

От неминуемой гибели губернского секретаря спасло знание арабского языка. К нему обратились с вопросом, не является ли он русским из угнанного каравана. Оказывается, нубийцев, убивших казаков и уведших с собой верблюдов, остановили и обыскали люди правителя Судана. Потом допросили с пристрастием. Под пыткой задержанные признались в том, что четырёх иноверцев они отравили, а затем и убили, уведя русский караван, доставлявший в Хартум подарки из далёкой России. Но двое русских остались в пустыне. Преступникам тут же отрезали головы и, водрузив на пики, принесли в Хартум, а на поиски Ардашева и Крыгина Абдаллах велел послать несколько отрядов на быстрых дромадерах и арабских скакунах. Вскоре один из них и наткнулся на молодого российского дипломата. В итоге миссия Ардашева в Хартуме была выполнена.

Глава 2
Назначение

Одним месяцем ранее,

26 сентября 1891 г., Санкт-Петербург

Клим стоял перед каменной статуей фараона в Египетском зале Эрмитажа, пытаясь прочитать пояснительную табличку, написанную таким мелким шрифтом, что складная цейсовская лупа, окажись она в его кармане, была бы весьма кстати.

– Это Аменхотеп Третий. Работа относится ко второй половине XIV века до Рождества Христова, – раздался чей-то голос.

Ардашев повернулся. Перед ним стоял человек лет тридцати, с усами подковой, переходившими в аккуратную бородку, одетый в серый летний костюм, белую сорочку и галстук-бабочку. В левой руке он держал открытый альбом, а в правой – карандаш.

– Благодарю, – учтиво склонил голову Клим.

– Как видите, фараон восседает на троне в традиционном царском облачении…

– Головной убор немес[9] со змеёй и с ритуальным опоясыванием шендит[10].

– О! А вы, как вижу, неплохо разбираетесь в искусстве Древнего Египта! – провещал незнакомец. – Видимо, зря я помешал вашему созерцанию этой красоты.

– Нет-нет, я очень вам признателен, как раз именно этих сведений мне и не хватало, подзабыл слегка. Память – дама капризная.

– Вы очень любезны, сударь, – тряхнул головой человек, которого Ардашев уже мысленно окрестил художником. – Позвольте представиться: Фауст Иосифович Сарновский, археологический рисовальщик.

– Фауст? – невольно вопросил Клим.

– А что вас удивляет? Великий Гёте прославил имя, которое по-латыни означает всего лишь «счастливый» или «удачливый».

– Ардашев Клим Пантелеевич, только что окончил факультет восточных языков Императорского университета, – рекомендовался Клим и протянул руку.

– Весьма-весьма! – отвечая на рукопожатие, восхищённо выговорил художник и вопросил: – И какими же языками вы владеете?

– Турецкий, арабский, персидский, французский, английский и немецкий – эти я знаю в совершенстве, но есть ещё несколько других языков, на которых я читаю вполне сносно, но изъясняюсь как ребёнок.

– А что вас привело сюда? Ведь наверняка вы уже здесь были, если четыре года посещали Императорский университет?

– Вы правы. Был, и не раз. Но я получил назначение на службу в российское генеральное консульство в Каире и решил освежить знания перед поездкой, чтобы не прослыть невеждой, когда прибуду в эту страну. Человеческая память требует постоянной тренировки… А в университете я учился три года. Два месяца назад меня вызвали телеграммой в столицу и поставили перед дилеммой: либо я за семь недель самостоятельно прохожу программу четвёртого курса и, сдав экстерном государственные экзамены, уезжаю в Каир драгоманом, либо учусь ещё год и дожидаюсь свободного места в дипломатическом представительстве. А ждать, знаете ли, можно годами. Вот я и решил рискнуть. Терять мне было нечего. Но повезло, – Ардашев посветлел лицом и, указывая на всё то же изваяние, добавил: – Отличительной особенностью этого изображения Аменхотепа Третьего является виртуозная техника мастера, передавшая мимику каменного изваяния, – губы, искривлённые в лёгкой, слегка ироничной улыбке.

– Браво! Браво! – воскликнул Сарновский и вдруг погрустнел. – А вот у меня нет никакой определённости. Я торчу здесь уже третий день, делая эскизы всех этих скарабеев[11], ушебти[12] и саркофагов с одной лишь целью – убедить господина Батищева взять меня в качестве рисовальщика в археологическую экспедицию в долину Нила. Нас три кандидата, и кого он выберет – неизвестно. А посмотреть эту прекрасную и древнюю страну за казённый счёт – счастье, да вот кому оно улыбнётся – большой вопрос.

– А кто этот Батищев?

– Максимилиан Андреевич – наследник огромного состояния, позволяющего ему путешествовать в Страну фараонов столько раз, сколько заблагорассудится. Он собрал и продолжает пополнять богатейшую личную коллекцию египетских древностей. А почему бы и нет, если средства позволяют? К тому же это отличное вложение денег. Конечно, кое-что он иногда подкидывает Эрмитажу, но это сущие крохи. Как бы там ни было, но за это его и приняли на службу в храм искусств, истории и науки. Здесь он ведёт каталоги, заведует реставрацией и пишет научные статьи по древнеегипетской истории. Да и на поездки ему теперь тратиться не нужно. Его вояжи оплачивает государство, а ему лишь остаётся вести раскопки и скупать у гафиров[13] и разного рода пронырливых египетских дельцов ценные предметы. Максимилиан Андреевич прекрасно понимает язык пирамид и древних папирусов. Благодаря этому он весьма точно определяет ценность артефактов и потому не стесняется перепродавать втридорога то, что недостойно входить ни в его коллекцию, ни в собрание Эрмитажа.

– Никогда бы не подумал, что в России так много любителей старины.

– В том-то и дело, что богатых пруд пруди, а настоящих знатоков Египта – единицы. Каждый нувориш хочет иметь в своём кабинете какую-нибудь древнеегипетскую диковинку, чтобы похвастаться перед приятелями. Естественно, все обращаются к Максимилиану Андреевичу, и тот неплохо на этом наживается.

– Тут, наверное, целый тайный мир?

– Совершенно верно. Но не буду мешать вашему созерцанию. Продолжайте осмотр, а я примусь за рисунки.

– Желаю вам победить конкурентов и отправиться в Египет, – сказал на прощание Ардашев.

– И вам всего доброго!

Клим обошёл все залы и вскоре покинул Эрмитаж. Уже сидя в конке, он пытался понять, почему именно его, ещё не окончившего четвёртый курс, рекомендовали на вакантное место дипломатического драгомана в Каире. Вероятно, основную роль сыграли письменные благодарности, направленные в университет от полицейских, судебных следователей и прокуроров за раскрытие сложных преступлений. За эти три года ему удалось отыскать злодеев в Лондоне[14], Ставрополе[15], в Ростове и Нахичевани-на-Дону[16], а также в Ораниенбауме и Казани[17]. «Интересно, неужто и в Египте придётся вновь окунуться в поиски какого-нибудь супостата?» – мысленно спросил себя Ардашев и улыбнулся, вспоминая брошенную однажды им фразу, что охота на злоумышленника не только бодрит и щекочет нервы, но ещё и развивает логическое мышление. «Что ж, собеседование в МИДе я прошёл, назначение, командировочные и подъёмные получил. Мундиры пошиты, шпага куплена, и завтра я сяду на поезд и через два дня доберусь до станции Невинномысская, а уже оттуда на дилижансе – домой, в Ставрополь. До отъезда в Одессу у меня будет семь дней. Целая неделя в родном городе! Что может быть лучше?»

Глава 3
Кража

Николай Христофорович Папасов в свои сорок пять лет достиг в жизни всего, чего только желал. Начало его благополучию положил отец – Христофор Иванович, бежавший когда-то от притеснений турок в Таганрог, обвязанный матерчатым поясом, наполненным золотыми монетами. Но на берегу Азовского моря он задержался недолго и вскоре перебрался в Ставрополь, где и присягнул российскому престолу. Здесь же он начал скупать крупный рогатый скот и отправлять его в столицу. Первые приличные заработки позволили уроженцу острова Санторини купить в Гостином ряду лавку и торговать колониальными товарами. Не прошло и пяти лет, как предприимчивый грек построил дом на углу улиц Большой Черкасской и Хопёрской. Винокуренный завод и разные виды торговли привели к тому, что «его степенство» господин Папасов стал не только купцом первой гильдии, но и почётным гражданином города Ставрополя. Состоятельные греки, как и армяне, заботились об образовании собственных детей. Не был исключением и Христофор Иванович, пославший своих отпрысков в самые престижные заграничные университеты, по окончании которых все пятеро сыновей вернулись в Россию, где и продолжили заниматься коммерцией.

Николай Папасов – второй по возрасту из всех братьев – последние двадцать лет не только много путешествовал по миру, но и скупал полотна известных живописцев. Высокий, но с уже заметным животом, спрятанным под жилетку синего костюма-тройки, с внешностью то ли художника, то ли последнего французского императора Наполеона III: заострённое лицо, внушительный нос, длинные усы стрелами и бородка-эспаньолка. Справедливости ради стоить заметить, что и сам коммерсант увлекался живописью. Вершиной его мастерства стала «Мадонна с младенцем», висевшая в общей зале рядом с творениями К. Айвазовского, О. А. Гофмана, А. И. Шильдера и Ю. Ю. Клевера. Но особой гордостью владельца особняка на Воронцовской улице был эскиз Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» к одноимённой, но утерянной человечеством картине. На рисунке великого живописца был изображён святой страдалец древнеримского периода, привязанный к дереву и умирающий от попавших в него стрел на фоне пейзажа. Совсем небольшой размер работы (в европейской системе мер: 19 на 12,7 сантиметра), заключённый в паспарту, стекло и конвертированный с оборотной стороны картоном, датировался между 1482 и 1485 годами. И вот теперь этот набросок исчез, и на его месте красовалась подделка.

Папасов сидел в камере судебного следователя по важнейшим делам[18], нервно глотал сигарный дым и отвечал на вопросы жёлчного и худого, как портняжная линейка, чиновника, имевшего рост без двух вершков три аршина и потому возвышавшегося над собеседником почти на голову. Следователь Славин заполнял протокол так старательно, что вытягивал губы трубочкой. Рядом с ним на самом краю стола лежал пожелтевший лист с каким-то изображением. Тускло коптила лампа, источая запах керосина.

– Николай Христофорович, когда вы обнаружили подмену эскиза?

– Сегодня, часов в семь пополудни.

– Как это случилось?

– Я проходил мимо и почувствовал, что с рисунком что-то не так.

– То есть?

– Линии, выполненные пером и тушью, мне показались слишком чёткими, а бумага, имевшая раньше розово-жёлтый оттенок, отличалась излишней белизной. Я тотчас вскрыл задник картины и вынул эскиз. Стало ясно, что это подделка.

– Как вы это определили?

Купец нервно потёр переносицу и вымолвил:

– На обороте произведения Леонардо да Винчи описал схематические исследования свечей. Но он был левшой, и потому записи шли зеркально – справа налево. Здесь же было наоборот.

– А почему раньше вы не заметили покражу? – поправив очки, осведомился Славин.

– Вчера поздно вечером я вернулся из Казани. Как вы, наверное, знаете, два месяца назад в Ораниенбауме убили моего старшего брата – Ивана Христофоровича Папасова. И мне надлежало настроить работу его фабрик и заводов, перешедших к наследнице, его дочери. Кстати, убийцу отыскал студент Императорского университета Клим Ардашев. Как бы удивительно это ни звучало, но он здешний, ставропольский. Молодой человек случайно оказался в этом курортном городке и раскрутил весь клубок загадочных происшествий, включая и смерть банкира Александрова – тестя первой жены брата.

– Знаю я этого выскочку. Он имеет обыкновение совать свой нос туда, куда не просят, – процедил следователь.

– Помилуйте, Николай Васильевич, – удивлённо поднял брови купец, – а серию позапрошлогодних убийств в Ставрополе разве не он раскрыл?

– А вот что я вам скажу, сударь, – чиновник так затряс от негодования головой, что на его мундир посыпалась перхоть, – Россия, знаете ли, пока ещё не Северо-Американские Соединённые Штаты, и частный сыск у нас недозволен! Следствие – сугубо государственное дело, и всяким там Ардашевым не следует проявлять излишнее любопытство. Нравится ему расследовать преступления – так милости просим в полицию или в судебное следствие! Только сначала, мил человек, придётся покоптить небо в самом глухом уезде, а уж потом, лет этак через пятнадцать-двадцать, если повезёт, глядишь, и в Ставрополь переведут.

– Однако я лично читал в «Северном Кавказе» о том, что именно господин студент разоблачил убийцу врача, магнетизёра и репортёра.

– Ну что вы! – Славин нервно махнул пером, и капельки чернил упали на стол. – Нашли кому верить! Эти борзописцы и не такое выдумают… Однако давайте вернёмся к нашей теме… Где вы купили этот шедевр?

– На аукционе в Санкт-Петербурге. Он проводился в связи со смертью одного богатого коллекционера.

– В каком году?

– В 1871-м.

– Дату не припомните?

– Нет, но она указана в купчей.

– А у вас имеется доказательство, что прежний рисунок – это творение великого флорентийца?

– У меня есть заключение экспертов Эрмитажа о том, что рисунок принадлежит именно ему.

– Не могли бы вы принести эту бумагу? Я изготовлю копию и приобщу к делу.

– Всенепременно.

– Картина была застрахована?

– Да.

– Какова сумма страховки?

– Сто двадцать тысяч рублей, хотя, если бы её сейчас продавали с аукциона, она могла бы стоить гораздо дороже.

Следователь снял очки, подышал на стёкла, потом протёр их носовым платком и, глядя на Папасова, сказал:

– Меня удивляет, что вы, зная о столь большой ценности этой работы, трижды в месяц проводили в своём особняке дни открытых дверей. И любой обыватель мог посетить картинную залу бесплатно с полудня до трёх часов дня.

– Я люблю свой город и его жителей. И если в Ставрополе ещё нет приличной общественной картинной галереи, то пусть её роль пока выполняет моё скромное собрание живописи.

– Купчая этого произведения на какую сумму?

– На восемьдесят тысяч.

– Именно это и будет признано ущербом.

– Понимаю.

– Мне нужен список всех лиц, кто имел доступ к зале с картинами в ваше отсутствие.

– Я представлю вам его завтра.

– Что ж, тогда подпишите протокол и можете быть свободны.

Скрипнуло перо, и потерпевший поднялся. Уже дойдя до двери, он вдруг обернулся и сказал слегка дрогнувшим голосом:

– Николай Васильевич, найдите да Винчи. Я вас отблагодарю.

– Об этом пока говорить рано. Многое будет зависеть от полиции, но я приложу все усилия. Не сомневайтесь, Николай Христофорович.

– Спасибо, – кивнул фабрикант и вышел.

Когда стук каблуков по коридору стих, следователь откинулся на спинку стула, довольно пожевал губами и подумал: «А ведь не врёт купчишка. И в самом деле отблагодарит. И по всем вероятиям, недурственно-с».

Глава 4
Первая скрипка

I

Ставрополь встретил Ардашева мелким осенним дождём. Дилижанс проехал город с запада на восток и остановился у Тифлисских ворот. Извозчичья биржа была совсем рядом. Ступая по сухим листьям, уже устлавшим бульвар, выпускник университета нанял фаэтон и всего за гривенник добрался до Барятинской. Не успел он доехать до знакомого дома, как небо очистилось от туч и выглянуло солнце.

Первым гостя увидел Гром. Дворовый пёс потёрся носом о сюртук Клима, понюхал его чемодан и, усевшись, уставился на вояжёра любопытными глазами. Белое пятнышко на лбу питомца с годами стало серым, и теперь почти не выделялось на собачьей морде.

Пантелей Архипович Ардашев – слегка полноватый шестидесятипятилетний мужчина с бакенбардами, густыми седыми усами и заметной проплешиной – курил в беседке чубук и пил чай. Он был в осенней куртке, похожей на гусарский доломан, но с обычным воротником, носил простую рубаху, брюки и домашние туфли из мягкой кожи.

– Слава богу, вернулся! Как дела, сынок? Сдал экзамены?

– Да, через неделю отправлюсь в Египет. Получил подъёмные и командировочные. На пароходе поеду вторым классом.

– Нет, только первым! Я помогу. А мундир-то готов?

– И мундиры, и треуголка, и шпага – всё есть!

– Молодец! Поздравляю!

Скрипнула входная дверь, и вышла Ольга Ивановна Ардашева – женщина шестидесяти лет, в белом чепце и длинном сером платье простого покроя. Её открытое доброе лицо, сохранившее остатки былой красоты, светилось от счастья.

– Климушка! Приехал-таки! Ну что, взяли на службу?

– В Египет посылают нашего отпрыска, но только через семь дней, – ответил за сына отец и спросил: – Губернского секретаря дадут?

– Обещали. Я ведь сдал все экзамены на «весьма удовлетворительно»[19].

– Вот! Надобно это дело отметить, – вставая, выговорил родитель.

– Ох и неугомонный у тебя отец! – покачала головой Ольга Ивановна. – Ему бы только повод найти, чтобы в погреб за кизиловой настойкой спуститься.

– Почему же только за кизиловой? – улыбнулся старший Ардашев. – У меня и яблочная, и грушевая, и сливовая. Целый фруктовый набор! – Он повернулся к сыну: – Я разной и принесу. Хочу, чтобы ты всё попробовал.

– Глафире сказать, чтобы она стол дома накрывала? – спросила хозяйка.

– Нет, в беседке! – заключил Пантелей Архипович.

– А не холодно нам будет? Всё-таки дождь прошёл. Да и осень уже, – засомневалась матушка.

– Бабье лето на дворе. Да и на свежем воздухе аппетит острее, – возразил отец.

– Вы особенно не беспокойтесь. Я перехвачу немного и в театр. На станции я купил «Северный Кавказ». В нём пишут, что сегодня «Прекрасную Елену» в семь пополудни дают. Билеты, думаю, куплю. Ведь не премьера же…

– Что ты будешь делать! – огорчённо взмахнул руками Пантелей Архипович. – Ты поняла, мать, куда он торопится? На свою ненаглядную актриску посмотреть хочет. А неведомо нашему горе-любовнику, что пока он зубрил арабские словечки, госпожа Завадская успела сбежать под венец.

– Сусанна Юрьевна? – оторопело вопросил Клим.

– Она самая. Почитай, уже месяц прошёл, как сия оперная пташка стала благонравной женой. – Он посмотрел на Клима и добавил с издёвкой: – Нет, я не возражаю. Если хочешь, сходи к ней… Но только всё это без толку. Она же не столько за Василия Плотникова замуж вышла, сколько за его капиталы. Кстати, что же ты нам не похвастался, что раскрыл убийство Ивана Христофоровича Папасова в Ораниенбауме? Мы с матерью ни сном ни духом, а мне его брат – Николай Христофорович – второго дня, в перерыве заседания городской думы, поведал о твоём подвиге. Чего же ты скромничаешь, сынок?

– Да как-то не сподобилось рассказать, – пожал плечами недавний студент и погрустнел.

– А ты слышал, что у него картину Леонардо да Винчи похитили?

– Нет.

– Говорят, она стоит сумасшедших денег.

– И давно украли?

– Толком никто не знает. Её подменили копией, но она настолько топорно написана, что Николай Христофорович сразу же, как приехал из Казани, это понял… Так ты пойдёшь в театр?

– Сегодня, пожалуй, нет. Отдохну, – грустно ответил Клим.

– Правильно! А вот завтра развлекись. У нас поставили «Корневильские колокола». Милая оперетка. Она театральный сезон открыла. Там уже Завадской не будет. Не дотягивает она до главной партии. Новая звезда теперь сияет на ставропольской оперной сцене – Анастасия Бурляева. Красавица! Тридцатого августа мы с матерью ходили на премьеру этой комической оперы. Глафиру послать за билетом?

– Хорошо бы.

– Ладно, распоряжусь. Относи чемодан в дом и возвращайся. Сядем за стол.

Клим кивнул и исчез за дверью.

Издалека доносился колокольный звон, и чей-то остаток жизни отсчитывала кукушка. В ветвях высокой вишни, ещё не сбросившей листву, перелетая с ветки на ветку, щебетали птицы, а лежащий под деревом кот только делал вид, что дремлет, хотя на самом деле готовился к охоте на пернатых.

II

Ардашев любил свой город. В Ставрополе ему нравилось всё: мощённые булыжником широкие улицы-проспекты с зелёными аллеями, уютные мещанские и купеческие домики, утопающие в садах, и даже Нестеровская улица с её холодными, выстроенными точно по линейке зданиями присутственных мест. Но самым необычным и роскошным архитектурным сооружением был, несомненно, ставропольский храм Мельпомены, сооружённый ещё в 1845 году и ставший первым театром на Кавказе. Кованый ажурный балкон нависал над половиною тротуара и опирался на два чугунных столба. Двухэтажное каменное здание фасадом смотрело на здание окружного суда. Молодому человеку было неведомо, что через каких-нибудь шестнадцать лет процессы с участием известного адвоката будут собирать полные залы и достать билет на его выступления в суде присяжных будет невозможно. И даже актёры местного театра станут шутить, что пора бы обратиться к председателю суда с тем, чтобы он разрешил поставить бенефис Ардашева. Для этого предлагалось с утра до вечера слушать судебные дела только с участием вышепоименованного защитника. Сообразно театральному обычаю, весь сбор, за вычетом расходов, будет передан бенефицианту. Но всё это случится гораздо позже, когда переменчивая судьба подвергнет будущего дипломата таким испытаниям, которые не всякий смертный способен вынести.

Горничная смогла купить для Клима только билет на балкон. Других мест уже не осталось.

Недавний студент сдал сюртук в гардероб и прошёл внутрь театра по массивной дубовой лестнице с широкими перилами. Двустворчатая резная трёхаршинная дверь вела в галерею. Потолок с лепниной был расписан сусальным золотом. Ложи и кресла, обитые тёмно-красным плюшем, невольно приковывали взгляд. Молочные абажуры ламп располагались по всей длине стен, но их заправили керосином, а не маслом. От этого они коптили потолок.

Будущий драгоман занял место согласно небольшому серому бумажному прямоугольнику со штампом. Прямо перед его глазами возвышались сцена и уже знакомый синий занавес с тяжёлыми кистями. На нём виднелись театральные маски, очертания каких-то африканских пальм, средиземноморских кипарисов и павлинов. Пахло дорогим табаком, парфюмами, керосином и пылью.

Прозвенел первый звонок. Зал почти собрался. Публика – сплошь зажиточная и просвещённая. Чиновники в парадных мундирах, купцы, чёрные фраки и сюртуки интеллигенции, дамы в вечерних нарядах и старушки в шляпах со страусовыми перьями, вероятно, помнившие ещё 1837 год, когда по Большой Черкасской проехала карета государя императора Николая I.

Вся городская власть устроилась в партере с седьмого по одиннадцатый ряд. Уклон пола под первыми шестью рядами был сделан неверно, и потому зрителям этих мест приходилось постоянно задирать голову, отчего уставала шея. Горожане знали об этом промахе архитектора Ткаченко и на неудобные места билеты не брали. Другое дело – приезжие. Они сразу же попадались на удочку, стараясь оказаться как можно ближе к сцене. И, глядя на них, любому местному театралу становилось понятно, что на спектакле присутствуют гости Ставрополя. Всего имелось два яруса лож, а в третьем была устроена галерея.

Клим отлично видел оркестровую яму. Одно место среди музыкантов струнной группы оставалось незанятым. Если судить по тому, что альты, виолончели, контрабас и одна скрипка находились на месте, то оставалось предположить, что не хватает одного скрипача, поскольку второй уже начал канифолить смычок. Зато парный состав деревянных духовых (две флейты, два гобоя, два кларнета и два фагота) был в полном составе, как и медные (две валторны, две трубы, две литавры, тромбон и туба). Музыканты разыгрывались, но дирижёр и директор театра о чём-то взволновано переговаривались, находясь рядом с пустым местом скрипача.

Зрители откашливались и шелестели афишками, предвкушая увидеть комическую оперную феерию Робера Планкетта. Прошло пятнадцать минут, но второго звонка не давали. По зале пронёсся ропот. Клим видел, как дирижёр что-то объяснял второй скрипке, указывая на раскрытые ноты на пюпитре, и музыкант, соглашаясь, послушно кивал в ответ.

Наконец прозвучал второй звонок. Степенные капельдинеры начали тушить лампы, и послышался шёпот одобрения публики. Разнородный шум музыкальных инструментов стих. Прозвучал третий звонок, и зажглись огни рампы. Сбор был полный.

Заиграл оркестр. Увертюра знаменитой комической оперы полностью поглотила пространство, и минуты пленительной музыки наполнили души зрителей. Вскоре занавес колыхнулся и, точно живой, пополз вверх. Подул театральный ветер, и почудилось, что присутствующие оказались в Нормандии в конце царствования Людовика XIV перед средневековым замком, в котором поселилось привидение.

Неожиданно в зале появился городовой. Он прошёл в партер и, наклонившись, что-то шепнул полицмейстеру, который поднялся и вышел. За ним поспешил и его помощник. Потом опустело место камерного товарища прокурора[20], следом удалились прокурор первого участка и судебный следователь по важнейшим делам Славин.

Не успело закончиться первое действие оперы, как всё тот же городовой навестил ложу купца Папасова. И последний, сказав что-то жене, тотчас её покинул.

«По всем вероятиям, в городе стряслось что-то невообразимое», – мысленно рассудил Ардашев, спускаясь в буфет во время антракта. Но Ставрополь – город небольшой, и новости разбегаются быстрее, чем тараканы от света керосиновой лампы.

Заказав рюмку коньяку, Клим оказался свидетелем разговора небольшой компании, расположившейся рядом с ним.

– А слышали, господа, что украденная картина купца Папасова нашлась, – вещал высокий господин с козлиной бородкой, попивая кахетинское № 8.

– Так то не картина была вовсе, а всего лишь рисунок, – вторил ему другой зритель с уже пустой рюмкой коньяка «Харди»[21].

– Эскиз Леонардо да Винчи стоит дороже, чем десяток полотен Айвазовского или Сурикова, – блеснул знанием учитель словесности второй мужской гимназии.

– И кто же вор? – вопросил бухгалтер Ставропольского отделения государственного банка.

– А вот ни за что не догадаетесь, – усмехнулся любитель кахетинского, – первая скрипка оркестра нашего театра музыкант Несчастливцев Роман Харитонович.

– Не может быть! – покачал головой учитель словесности. – Он же в церковном хоре Казанского собора регента замещал… Да и потом, первая скрипка – это практически второй человек после дирижёра. Он проверяет строй оркестра и ведёт репетиции.

– То-то и оно, господа, то-то и оно, – вздохнул обладатель козлиной бородки и добавил: – Совесть его замучила, вот и наложил грешник на себя руки, оставив предсмертную записку.

– Господи, да откуда вам это известно? – с недоверием выговорил любитель «Харди».

– Только что узнал все подробности от гобоя… ну, то есть от соседа, что на гобое тут играет. А ему шепнул на ухо дирижёр, которому об этом событии поведал директор театра, а того сам полицмейстер известил.

– А я понять не мог, почему первая скрипка так неуверенно вела партию во втором акте, – вздохнул бухгалтер. – А тут вон оно что!

– Ничего удивительного, – выговорил учитель словесности. – Попробуй-ка сыграй с листа, да ещё без подготовки.

Раздался первый звонок.

– Что ж, господа, пора, – заметил главный рассказчик и направился в коридор.

Клим молча допил свой «Мартель» и вслед за разговорчивой компанией зашагал к лестнице, ведущей на балкон.

Глава 5
Самоубийство на Второй Станичной

I

Перед каменными воротами с тяжёлыми арками, украшенными навершиями в виде двух фигурных столбиков по краям и каменной тумбой посередине, стояли четыре казённых экипажа, окружённые толпой любопытного люда из соседних дворов.

Небольшая комнатка дома № 44 на Второй Станичной улице никогда ещё не видела такого количества чиновничьего люда в форменных мундирах, как сегодня. Товарищ прокурора первого участка[22] и помощник начальника полицейского управления уже имели «удовольствие» лицезреть место происшествия и теперь дымили папиросами у входа, иногда заглядывая в комнату и перебрасываясь словами с теми, кто там, к их вящему сожалению, находился.

Следователь расположился за скрипучим столом, застланным штопаной скатертью. Тут же стоял пустой чайный стакан и недопитая бутылка мадеры «Бауэр». В дверях, рядом с умывальником, курил участковый пристав, а у ворот дома дежурил городовой, разгоняя время от времени толпу любопытствующих обывателей, точно кур. Окна комнаты были распахнуты, но и это не спасало от убийственного рвотного запаха.

Виновником сего собрания был тот самый скрипач театрального оркестра, носивший удивительно подходящую для него фамилию Несчастливцев. Музыкант лежал на кровати, свернувшись калачиком, как и подобает мертвецу, испытывающему предсмертные муки боли в желудке. Он был в поношенном пиджаке, мятой сорочке, брюках, испачканных испражнениями, и кожаных чувяках. На полу валялась грязная подушка. Широко раскрытые остекленевшие глаза смотрели в угол комнаты. На губах и под носом виднелись характерные, уже высохшие пенные разводы, встречающиеся при отравлении сильнодействующим веществом.

Над несчастным склонился судебный медик-эксперт Журавлёв – толстый господин в котелке, с усами и бритым подбородком. Время от времени, он делал карандашные пометки в блокноте, прикрывая иногда свой нос рукавом сюртука.

Хозяин дома, сдававший покойному скромное жильё, разволновался не на шутку. Он то вытягивал руки по швам, то кашлял в кулак, стоя перед судебным следователем Славиным, заполнявшим первую страницу протокола допроса свидетеля. Напротив, на стоявшем в углу буфете, лежал чёрный скрипичный кофр.

– Фамилия, имя, отчество? – спросил Николай Васильевич.

– Подшеваев Тимофей Афанасьевич.

– Год рождения?

– В сорок четвёртом годе на белый свет явился.

– Сословие?

– Мещанин я. Скобяную лавку держу на Нижнем базаре.

– Комнату скрипачу давно сдаёшь? – не отрывая взгляда от протокола, спросил следователь.

– Почитай уже четыре года как, ваше… ваше… я в чинах не силён, господин следователь, – извинительным голосом выговорил мужик с рыжей бородой и усами.

– Я – надворный советник[23], стало быть, обращаться ко мне следует «ваше высокоблагородие».

– Точно так, ваше высокоблагородие.

– Когда ты видел квартиранта последний раз?

– Утром второго дня.

– Разговаривал с ним?

– Нет. Кивнули друг другу, и всё.

– Он один был?

– Да.

– Гостей у него не было?

Подшеваев пожал плечами:

– Трудно сказать. У Романа Харитоновича свой ключ от двери имелся, и вход у него отдельный. Девок он любил, да. Приводил бывало. Да я разве против? Лишь бы жинка моя не видала. Скандальная она баба. Всё боялась, что я к нему шмыгну.

– Разве через стену не слышно, что у него делается? – поправив на переносице очки, спросил чиновник.

– Перегородки толстые, саманные. Знамо не дерево и не кирпич. Тары-бары никак не разберёшь. Прасковья даже кружку к стене прикладывала, когда он гимназистку привёл, да всё без толку. А вот ежели квартирант музыку наяривал, то мы завсегда слышали. Она громкая, скрипка эта, – указывая на закрытый футляр, выговорил хозяин дома.

– Скажи, Тимофей, когда ты последний раз его игру слышал?

– Так второго дня вечером. Видать, к опере готовился. Когда в театре будет спектакль – он никогда не музицирует, а если опера – беспременно.

– А сегодня днём скрипка звучала?

– Никак нет. Я ещё удивился. Думал, Роман Харитонович отправился куда-то, – хозяин дома вздохнул тяжело, – он и правда ушёл, только на тот свет. А ведь хороший человек был.

– Труп как обнаружил?

– Так господин из театра примчался и давай в калитку тарабанить, как в барабан. Вот мы и зашли с ним сюда вместе. А тут вонь стоит несусветная, прости Господи, и мертвяк таращится.

– Дверь была не заперта?

– Да, ключ на столе валялся.

Славин открыл футляр и спросил:

– Его скрипка?

– А чья ж?

– Ты мне вопросы не задавай! – прикрикнул следователь. – Его?

– Их-их, знамо их, господина музыканта-с!

Следователь захлопнул крышку футляра и сказал приставу:

– Опечатайте пока инструмент. Потом видно будет, что с ним делать.

Полицейский кивнул и принялся за дело.

– Видишь его предсмертную записку? – показывая взглядом на середину стола, спросил следователь.

– Ага.

– Прочесть можешь?

– Неграмотный я.

– А почерк его или нет?

– Что-что?

– Его рукой написано?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Он мне писем не слал.

– А этот рисунок тебе раньше видеть не доводилось? – Следователь указал на лист бумаги с изображением мучений святого Себастьяна, лежащий на столе.

Тимофей протянул руку, чтобы взять эскиз, но Славин остановил его:

– Трогать нельзя! Просто посмотри и ответь.

– Первый раз вижу.

– Уверен?

– Вот вам крест, ваше высокоблагородие!

– Понятно… Расписываться умеешь?

– Да, этому я с детства обучен.

– Тогда ставь здесь подпись.

Подшеваев взял у следователя перо, основательно макнул в треснутую чернильницу, стоящую на блюдце с отбитым краем, и старательно вывел галочку, перечеркнув её крестом. С довольным видом он вернул перо следователю.

– Это что за абракадабра? – недовольно проворчал надворный советник.

– Сие есть мой фамильный вензель.

– Вензель? – усмехнулся следователь. – Пока не уезжай из города. Если понадобишься, вызовем ещё раз продемонстрировать твои художества.

– А это мы завсегда с почтением.

– Ступай-ступай, письмоводитель со Второй Станичной, – сострил чиновник.

– Вопросец имеется, ваше высокоблагородие, позволите?

– Давай.

– Мне покойник денег задолжал. У меня и расписка его есть. Дозвольте имущество скрипача нам оставить? Родственников у музыканта всё равно нет. Померли они от холеры.

– Это ты с полицией решай. Мне скрипка не нужна. Оснований для приобщения её к делу не имеется.

– Премного вам благодарен, ваше высокоблагородие!

– Жену позови. Я её тоже допросить обязан.

– Сию минуту.

Беседа с хозяйкой дома не заняла много времени. Женщина повторила то же, что и поведал её муж.

Отпустив её, Славин повернулся к доктору и спросил:

– Вы закончили, Михаил Яковлевич? Что скажете?

– Всё очевидно с первого взгляда. Смерть наступила вчера вечером, между семью и десятью часами, в результате отравления. Вид яда можно будет установить в результате вскрытия. Труп надобно доставить в больницу.

– Получается, квартирант написал записку, напихал в себя всякой гадости и лёг умирать в страшных муках? Потом у него началась рвота, испражнения, потеря сознания… Как-то неестественно, господа, это выглядит, – со вздохом проговорил пристав.

– По-моему, всё сугубо ясно, – развёл руками следователь. – Скрипач Несчастливцев входил в число людей, кои имели свободный вход в особняк господина Папасова. Он есть в этом списке. Покойный давал уроки музыки младшему сыну Николая Христофоровича и, выждав момент, когда купец будет отсутствовать, – подменил рисунок Леонардо да Винчи. Вернувшись, Папасов обнаружил подмену и обратился в полицию. По факту кражи мною возбуждено уголовное дело и начато расследование. Новость появилась уже и в «Северном Кавказе» в разделе «Происшествия». Узнав об этом, Несчастливцев испугался, написал предсмертную записку с текстом: «Я вор. Простите», а потом совершил самоубийство, выпив какой-то яд, – Славин взял в руки лист бумаги с творением великого Леонардо и, повернув обратной стороной, заметил: – Я не сомневаюсь, что это подлинник, потому что, по словам Папасова, на обороте оригинала текст был написан зеркально – справа налево, а не наоборот, как на подделке. И здесь, как вы можете убедиться, всё выполнено подобным образом, поскольку, как известно, Леонардо да Винчи был левшой. Видите?

Присутствующие приблизились к столу и уставились на шедевр.

– Что ж, тогда остаётся вызвать господина Папасова и предъявить ему эскиз. Если он его признает, то дело о краже рисунка можно прекращать, – вымолвил товарищ прокурора.

Помощник полицмейстера щёлкнул крышкой карманных часов и сказал:

– Папасов вместе с женой был в театре. У него выкупленная ложа. Я видел его. Оперетта ещё идёт. Не стоит ждать до завтра. Надобно показать ему этот рисунок немедленно.

Следователь аккуратно положил набросок в папку и провещал:

– Вот прямо сейчас и пошлите в театр городового. А я буду ждать Николая Христофоровича в следственной камере. О результатах нашей беседы я сразу же вам сообщу нарочным.

– Господа, в любом случае остаётся невыясненным вопрос: кто подделал руку Леонардо? – заметил помощник полицмейстера.

– Естественно, – согласился Славин. – Если Папасов признает работу подлинником Леонардо да Винчи, то я выделю дело в отношении неустановленного лица – сообщника Несчастливцева – в отдельное производство, приобщив к нему подделку.

– Ну да, – хмыкнул товарищ прокурора, поправив значок на правой стороне тёмно-зелёного мундира. – Потом вы опросите пять-шесть свидетелей, знавших покойного, и прекратите расследование за невозможностью установления лица, привлекаемого в качестве обвиняемого.

– Это в худшем случае, – подытожил Славин.

– А вдруг и сам скрипач рисовал неплохо? – предположил эскулап.

– Вряд ли, – покачал головой пристав. – То, что он иногда замещал регента в Казанском соборе, – факт. Да и сам пел великолепно – это все знают. А вот о его художественных способностях мне слышать не доводилось.

– Как бы там ни было, но местных художников вам, Николай Васильевич, всё же опросить придётся. А там как Бог даст, – заключил товарищ прокурора.

– Безусловно.

Послышался стук тяжёлых колёс по мостовой. Следователь глянул в окно и произнёс:

– Санитары приехали за трупом. Пора и нам расходиться. Господа, не забудьте послать к Папасову городового. Я буду ждать его у себя.

– Уже отправил, – отчитался исправник.

Из комнаты на улицу потянулась вереница чиновников, и казённые коляски вскоре покинули Вторую Станичную. Осталась стоять лишь больничная бричка, укрытая рогожей. Старая, много повидавшая на своём веку лошадка терпеливо ждала, когда вынесут человека, из которого ушла жизнь.

II

Папасов сидел в уже знакомой ему следственной камере, и керосиновая лампа всё также тускло освещала небольшое помещение, занимаемое судебным следователем по важнейшим делам. Вставив в глаз монокль, купец тщательно разглядывал лежащий на столе эскиз. Потом он перевернул его и принялся изучать надписи на обороте. Затем он вновь заинтересовался изображением святого Себастьяна.

– Николай Христофорович, вы узнали рисунок? – нетерпеливо спросил Славин.

– Не знаю, – пожал плечами купец.

– То есть как? – недовольно наморщил лоб следователь.

– Вроде бы и бумага та, и текст на обороте зеркальный, тушь, перо… но в целом он какой-то другой.

– Что значит другой?

– Нет той воздушности образа, передающего муки святого.

– Помилуйте, но это не объяснение. Я, знаете ли, следователь и обязан руководствоваться не расплывчатыми понятиями типа «воздушности образа», а фактами и уликами. И потому был бы вам исключительно признателен, если бы вы потрудились изъясняться более точно.

– Я вас понимаю, – согласился Папасов. – Но и вы меня поймите: я не сыщик, а, если угодно, ценитель прекрасного. В отличие от вас, я придерживаюсь собственных ощущений. Иногда я покупаю холсты в антикварных лавочках. И мне вовсе нет дела до того, какого уровня известности достигли эти художники. Главное – какую струну моей души они задели. Признаюсь, в моей зале, наряду с работами знаменитых мастеров, висят и три мои картины. Только они безымянные. И для меня нет выше радости, чем, стоя за спинами посетителей галереи, слышать о них восторженные отзывы.

– Всё это прекрасно, но все эти рассуждения не подходят для протокола опознания эскиза, обнаруженного в съёмной квартире скрипача Несчастливцева.

– Я не знаю, как быть, – развёл руками фабрикант. Он вынул из туба сигару, спички и закурил.

Следователь задумался на миг и, глядя куда-то в сторону, сказал:

– Давайте рассуждать логически. В протоколе первого вашего допроса указано, на основании каких деталей вы пришли к выводу о том, что эскиз с изображением святого Себастьяна подделка, так?

– Именно.

– Прекрасно. Тогда я прошу вас осмотреть рисунок, обнаруженный в квартире покойного скрипача, и сказать мне под протокол, соответствуют ли упомянутые выше признаки на втором рисунке тем, что должны быть на подлиннике?

Папасов молчал. Он курил и молчал, разглядывая на стене блики от пламени керосиновой лампы, превратившиеся в очертание неведомого чудовища.

– Николай Христофорович, вы слышали вопрос? – с нервной дрожью в голосе проговорил следователь.

– Да, я определённо утверждаю, что бумага и все изображения святого Себастьяна, как и надписи на обороте, не имеют признаков подделки.

– Замечательно. Так и запишем.

Надворный советник старательно заполнил протокол, передал его купцу и протянул перо. Негоциант взял его, но не стал сразу подписывать, а принялся читать. Затем вдруг выговорил неуверенно:

– Позвольте, Николай Васильевич, но здесь написано то, что я не говорил…

– А что именно вас не устраивает? – недоверчиво поинтересовался чиновник.

– Мой ответ на ваш вопрос. Я не произносил, что «я совершенно уверен в том, что представленный мне рисунок является подлинным и принадлежит творению Леонардо да Винчи».

– Разве это не так? Разве наоборот?

– Нет, но…

– Послушайте, сударь, – повысив голос, проговорил следователь и снял очки, – вы просили отыскать эту работу да Винчи, и мы вам её возвращаем. Мною проделана титаническая работа. Произведение великого флорентийца снова будет украшать вашу картинную галерею. В моём кабинете, как видите, царит сумрак. Горящий фитиль не заменит солнечный свет. Завтра днём вы вставите рисунок в рамку и вновь обретёте душевное спокойствие, поскольку этот эскиз подлинный. Вследствие чего я и прекращу производство по данному делу.

– Да, возможно, вы правы, – вздохнул Папасов и подписал протокол. Он вынул портмоне и, оставив на столе следователя две сотенные бумажки, хрустящие, как снег на морозе, проронил: – Благодарю вас.

– Николай Христофорович, дорогой, – расплылся в слащавой улыбке следователь, – это совсем необязательно!

– Ничего-ничего, – вставая, проронил фабрикант. – Купите детям сласти. Ваш сын, если я не ошибаюсь, тоже во второй гимназии учится, как и мой?

– Да-да, только он уже в седьмом, а ваш в третьем, – поднявшись, уточнил Славин.

– Вот и хорошо. Сладкое все любят.

– Я вам рисуночек упакую, как положено, – убирая деньги в выдвижной ящик стола, засуетился чиновник.

– Буду вам очень признателен.

Славин проводил обладателя шедевра до самых входных дверей и долго тряс ему на прощание руку.

Глава 6
Визитёр

Осень наступает в Ставрополе незаметно. Если не смотреть на календарь, то погода первой недели сентября вполне может сойти за ту, что бывает в конце августа. Но ночами уже чувствуется холод, и волки в окрестных лесах всё чаще разбойничают на окраинах. Даже монашки Иоанно-Мариинского монастыря в такие дни боятся ходить через лес, и настоятельница сетует полицмейстеру на засилье хищников.

К концу месяца уже не найти в городе дома, в котором не были бы вставлены вторые рамы, вынимаемые обычно летом. Ветры свирепствуют так сильно, что горожане, вспомнив о грядущей зиме, уже начинают засыпать между рамами опилки, накрывать их корпией или полотенцами. А чтобы стёкла не запотевали, тут же раскладывают берёзовые угли и ставят рюмочки с кислотой. Потом применяют замазку и бумажную ленту, смоченную клейстером. Тут главное – не перестараться. Ведь при сильных морозах стекло может и треснуть. Тепло горожане берегут, оттого и форточки делают крохотные. В домах простых обывателей нет ни штор, ни занавесок, вместо них – горшки с геранями и бальзаминами на подоконниках. Едва наступают сумерки, жители тотчас затворяют ставни, закрутив надёжно ключом болт. Другое дело – присутственные места или купеческие особняки. Там, за стенами, течёт другая, неведомая большинству ставропольцев жизнь.

Глафира уже заканчивала утеплять последнее окно, когда перед ней остановилась коляска.

– К нам гость, Пантелей Архипович, – сообщила горничная хозяину дома, уже продувшему сыну две партии в шахматы. Судя по плачевному расположению чёрных, он был близок к проигрышу и третьей.

– Кого там черти носят? – недовольно поморщился родитель, не поднимая головы.

– Их степенство господин Папасов самолично пожаловал.

Родитель подскочил, одёрнул куртку и шагнул в переднюю, как раз в тот момент, когда застучал механический звонок и залаял Гром.

– Глафира, проведи гостя к нам.

Когда прислуга вышла, Пантелей Архипович сказал:

– Партия прервана, но я согласен на ничью.

– Помилуйте, батюшка, но вам же грозит мат через три хода, – указывая на доску, возмутился Клим.

– А помнишь, чему я учил тебя в детстве, когда ты до одурения спорил с друзьями?

– Le plus sage – cede?[24]

– Вот-вот.

Сын пожал плечами и проронил с кислой миной:

– Ладно, пусть будет ничья.

– То-то же! – погрозил пальцем отец.

Неожиданно дверь отворилась. В её проёме, как в картинной раме, возник господин Папасов. На нём были сюртук тёмного цвета и котелок. В одной руке он держал трость, а в другой – портфель.

– Добрый день, господа, – проронил купец.

– Рад… очень рад вас видеть, – улыбнулся Пантелей Архипович, – прошу в кабинет! Там никто нам мешать не будет.

– Да я, вообще-то не к вам… – замялся визитёр, – а к вашему сыну, если позволите.

Старший Ардашев удивлённо подрожал бровью и спросил с плохо скрываемой обидой:

– Так вам нужен Клим?

– Собственно, да…

– Что ж, тогда не буду мешать.

– Пантелей Архипович, я не возражаю против вашего присутствия. Скорее наоборот, ваш совет мне тоже лишним не будет.

– Что же это вы у порога стоите? – придя в нормальное расположение духа, воскликнул отставной полковник и, повернувшись к горничной, изрёк: – Глафира, прими у Николая Христофоровича одежду и принеси нам чего-нибудь выпить. – Он вновь обратился к Папасову: – Коньяк или наливка собственного приготовления?

– Пожалуй, от кофе не откажусь, но только если вы тоже будете, – скромно выговорил фабрикант.

– Кофе без коньяка – всё равно что свадьба без невесты. Будет и арабика, будет «Дюдоньон», – улыбнулся старший Ардашев и глянул на служанку.

Та понимающе кивнула и удалилась.

– Проходите, Николай Христофорович. В кресле у окна вам будет удобно.

– Благодарю, – проронил купец и, остановившись у журнального столика, изрёк: – Вижу, что помешал вашему сражению. А впрочем, партия всё равно бы закончилась через три хода. Чёрному королю уже не спастись. Я обычно в такой ситуации поднимаю руки вверх… Кстати, кто победитель?

– Мы согласились на ничью, – прокашлялся отец и быстро собрал шахматы. Он достал из буфета непочатую бутылку коньяка «Дюдоньон» и поставил три рюмки. Тут же оказалась и хрустальная пепельница.

– Странно, – удивился гость, – у белых было бесспорное преимущество.

– Что поделать, что поделать! – проронил отец и разлил напиток.

Визитёр вынул из портфеля два запечатанных конверта и, положив на столик, сказал:

– Клим Пантелеевич, несколько дней назад я вернулся из Казани. Елена Константиновна и Ксения чрезвычайно благодарны вам за отыскание убийцы Ивана Христофоровича и банкира Александрова. Они просили передать вам тысячу рублей. Во втором конверте – моя благодарность. В нём тоже тысяча рублей. Всё-таки вы рисковали жизнью.

– Помилуйте, Николай Христофорович, это лишнее.

– Но это ваш законный гонорар. К тому же деньги помогают чувствовать себя независимо. И чем их больше, тем меньше надобно прислушиваться к мнению посторонних. Так что не откажите в любезности принять от семьи Папасовых скромный знак уважения.

– Благодарю вас, – вымолвил Ардашев, убрав конверты в ящик буфета.

– Но, Клим Пантелеевич, это не единственная причина моего визита. Есть у меня к вам одно щепетильное дельце.

– Слушаю вас.

– Только наш разговор не должен выйти за стены этого дома до тех пор, пока моя проблема не прояснится.

– Не извольте сомневаться, – ответил выпускник университета, располагаясь напротив.

– Ардашевы всегда умели хранить тайны, – изрёк Пантелей Архипович и закурил чубук.

– С вашего позволения я тоже побалуюсь сигарой, – распечатывая манилу, выговорил купец.

– Конечно-конечно! Я люблю, когда в доме пахнет хорошим табаком. Сам вот пристрастился к турецкому.

Вошла Глафира с подносом. На столе появились три чашки ароматного кофе, сахарница и вазочка с конфектами фабрики Абрикосова.

– Предлагаю сначала отведать нашего скромного угощения и уж потом обсуждать все вопросы. Желаю всем здравствовать, – изрёк отставной полковник и опустошил рюмку.

– Прекрасная идея, – согласился гость и, едва пригубив спиртное, закурил кубинскую сигару.

Клим, попробовал коньяк, сделал несколько глотков кофе и тоже вынул из кожаного портсигара «Скобелевские».

Пантелей Архипович пыхнул чубуком и заметил:

– И всё-таки «Дюдоньон» – честный коньяк. В нём нет ни карамели, ни сахара.

– Верно подметили. Я очень его люблю, но «Харди», согласитесь, тоже не плох. Мне нравится его оттенки – от кофейного до цитрусового, – выпустив облачко сизого дыма, провещал купец. – Но это не главное. Меня беспокоит другой вопрос. – Гость достал из портфеля кожаную папку и раскрыл её. В ней лежал лист бумаги с изображением святого Себастьяна, пронзённого стрелами.

– О! Это тот самый рисунок, который недавно был похищен? – не удержался от вопроса бывший военный. – Читали, как же! Слава богу, нашёлся. Кто бы мог подумать! Первая скрипка в оркестре и помощник регента хора Казанского собора – вор.

– Вот об этом я и хотел бы поговорить.

– Не понимаю, что вас беспокоит. Работа великого мастера вернулась на прежнее место. Неприятности закончились, – улыбнулся молодой дипломат.

– Я сомневаюсь в её подлинности. Мне снова кажется, что это фальшивка.

– Позвольте тогда узнать, на чём основаны ваши подозрения?

Гость молча допил коньяк и, откинувшись на спинку кресла, изрёк:

– Я не могу этого объяснить. Вроде бы всё как надо, но мне кажется, что в эскизе чего-то не хватает… У меня есть большой альбом с репродукцией этой работы в натуральную величину. Там она с двух сторон. Редкое издание. Такие сборники живописи иногда продаются в книжных магазинах. Вооружившись лупой, я изучил каждый штрих пера великого мастера и не сумел найти ни одного отличия от этой работы. Но у меня вдруг возникло ощущение, что цвет старой бумаги не совсем тот. Но когда я вставил эскиз под стекло и повесил на стену, то вроде бы всё выглядело как и раньше. Только вот мой внутренний голос, моё второе «я», продолжает убеждать меня, что это подделка.

– Николай Христофорович, а что, если эти сомнения – следствие ваших переживаний, вызванных кражей работы да Винчи? – предположил знаток восточных языков.

– Я этого не исключаю, потому и попросил вас сохранить наш разговор в тайне. Не хочется выглядеть тихо помешанным в глазах окружающих… Возможно, мне придётся отвезти набросок к искусствоведам Эрмитажа и подтвердить ранее данное ими заключение. Но я боюсь, что в данном случае и они могут ошибиться… Я ведь много вояжирую по свету, покупаю весьма дорогие предметы искусства и давно сам стал экспертом.

– Скажите, а возможно ли сделать химическую экспертизу состава бумаги вашего рисунка? – спросил Клим.

– Я уже думал об этом. Только сложность заключается в двух моментах: во-первых, надобно отыскать лист того же периода, что и работа да Винчи, а во-вторых, нам придётся отрезать кусочек «тела» от моего эскиза. Этого потом не утаишь. Сведения о «ранении» «Святого Себастьяна» появятся во всех каталогах по искусству, и цена творения упадёт. А мне, как вы понимаете, этого не хочется.

– Простите, но если эксперты Эрмитажа подтвердят подлинность работы, то вы сможете продать её по самой высокой цене, разве нет? – вмешался в разговор Пантелей Архипович.

– Вы правы. Только я покупаю произведения известных художников и скульпторов не для торгов на аукционе, а для собственного удовлетворения. Мне льстит благодарность горожан за то, что моё собрание доступно каждому ставропольцу независимо от сословия. Я создаю собственный маленький Эрмитаж в нашем губернском городе. А сомнение в подлинности рисунка великого флорентийца гложет душу, подтачивает её, точно ржа, и выводит меня из нормального расположения духа. Я даже сон потерял… И я не обрету спокойствия, пока не уверую в истинность работы да Винчи.

– Ваши опасения понятны, но в чём может заключаться моя помощь? – осведомился молодой Ардашев.

– Вы отыскали убийцу моего брата и его прежнего тестя. Такое не каждому под силу. – Папасов помолчал, посмотрел собеседнику в глаза и продолжил: – Я вдвое старше вас и редко ошибаюсь в людях. Природа подарила вам способность анализировать события и приходить к выводам, помогающим открыть любой тайный замысел. Вы наделены редким даром, возвышающим вас над толпой. Из вас мог бы получиться успешный политик, но вам, как я понимаю, интереснее ловить негодяев, приносящих в общество зло. Вот поэтому я и обращаюсь к вам с просьбой провести небольшое расследование всех обстоятельств кражи моей художественной реликвии. Меня интересует всё. Что заставило музыканта, дававшего уроки игры на скрипке моему сыну, пойти на преступление? Как давно созрел у него этот умысел? Что подвигло его совершить самоубийство? Один лишь страх разоблачения привёл его к смерти? И главный вопрос: кто написал подделку? Я сомневаюсь, что покойный господин Несчастливцев так же хорошо владел пером и тушью, как и скрипичным смычком. Получается, у него был соумышленник? И наверняка это живописец. А что, если злодеев было несколько и один из них до сих пор находится в моём окружении? Когда я начинаю думать о том, что каждый день могу смотреть в глаза преступнику, меня пронимает дрожь. – Фабрикант открыл портмоне и выложил на стол пять сторублёвых купюр. – Это аванс, и он ваш, независимо от того, отыщите вы злодея или нет. Если вдруг вам удастся найти пособника Несчастливцева – я заплачу вам ещё столько же. А в случае появления новых доказательств подлинности наброска да Винчи, или, что я не исключаю, его подделки – с меня ещё тысяча. Договорились? Такие условия вас устраивают?

– Нет.

– Тогда назовите свою цену.

– Через пять дней я уеду в Одессу, а оттуда в Каир.

– Хотите на пирамиды посмотреть?

– Я принят на службу в генеральное консульство России.

– О! Поздравляю! Хорошая новость. Простите, а какую должность вы займёте?

– Переводчика.

– Наверное, многими языками владеете?

– Арабский, турецкий, персидский, английский, французский, немецкий… и ещё учу некоторые.

– У сына давняя мечта – посмотреть мир. И я рад, что он её добился, – гордо проговорил бывший военный.

– Это является ещё одним подтверждением моих слов о вашей неординарности, Клим Пантелеевич. Вы умеете идти к цели. А значит, обладаете сильным характером. Отличное сочетание с незаурядным умом.

– Благодарю вас, но платить мне пока не за что.

– В прошлом году я был в Египте и даже путешествовал по Нилу, – вновь перебил Ардашева купец, будто не слыша его. – Привёз несколько настоящих реликвий Среднего и Позднего царств[25]. Пришлось прибегнуть к помощи кошелька, но чего не сделаешь ради любимой Родины. Я выставил эти милые моему сердцу вещицы на обозрение публики в том же зале, где и висят живописные полотна мастеров. Не откажите в любезности посетить сие скромное собрание?

– Да, сынок, там есть чему подивиться! – вынув изо рта чубук, восторженно выговорил Пантелей Архипович.

– С большим удовольствием, но…

– Так поедемте прямо сейчас. Что нам мешает?

– Перед расставанием, господа, предлагаю отведать божественного нектара, – вымолвил хозяин дома. – Согласитесь, никто, кроме французов, не умеет делать столь ароматный коньяк.

– И даже греки? – игриво насупился негоциант.

– К сожалению, и наши православные братья в этом ремесле уступают коньякцам. Но зато они подарили миру античную культуру и Олимпийские игры.

– Демократию тоже они придумали. В Древней Греции каждый гражданин имел право вносить на обсуждения любые предложения и потом голосовать за них. Россия пока, к сожалению, весьма далека от этого.

– Ваша правда, Клим Пантелеевич, – вздохнул предприниматель, – слава Господу, мы хоть от крепостного права избавились. Правда, русские крестьяне даже равных избирательных прав не имеют, а вот умирать за самодержца – всегда пожалуйста!

Старший Ардашев шутливо погрозил гостю пальцем и сказал:

– Ох и крамольные вы речи ведёте, господин гласный Ставропольской думы. Вы забыли уточнить, что в те далёкие времена всё население греческих городов не насчитывало и десяти тысяч человек. А у нас, поди, уже к ста двадцати миллионам подбирается.

– Так ведь и живём мы в другой время, просвещённое: локомотивы, электричество, телеграф, телефон, самоходные коляски Карла Бенца, – усмехнулся потомок древних эллинов, убирая папку с рисунком в портфель.

– Всё-таки вы зря оставили деньги, – тяжело вздохнув, изрёк Ардашев.

– У меня такое правило: то, что оказалось на чужом столе, обратно в портмоне уже не возвращается. И уговор наш пусть останется в силе. Ксения и Елена поведали мне, что мой брат прикипел к вам всей душой и даже приглашал вас служить у него. Мне было очень приятно это слышать. Значит, он разглядел в вас порядочного человека. И я думаю, он не ошибся.

– Мне это лестно слышать, но не стоит мне платить…

– Клим Пантелеевич, вы ещё молодой человек. У вас вся жизнь впереди. А у меня и вашего отца уже закат на горизонте. И мы ценим каждую прожитую минуту. Поэтому время – стоит дорого. Вы же понимаете, что фактически я везу вас на осмотр места происшествия, откуда украли набросок великого мастера. И вы volens-nolens[26] приступаете к расследованию, то есть тратите личное время, которое могли бы провести с пользой для себя. А это стоит денег.

– Как скажете, Николай Христофорович, – сдался Клим.

– Вот и ладно, вот и договорились.

– Так мы выпьем за Грецию или нет? – удивлённо поднял бровь Пантелей Архипович.

– За Грецию – обязательно! – согласился негоциант.

Когда рюмки опустели, Папасов обратился к младшему Ардашеву:

– Клим Пантелеевич, я подожду вас на улице. Не торопитесь. У меня собственный выезд, так что извозчику платить за ожидание не придётся.

– Я почти готов. Мне надобно всего пару минут. Но разве нам нужна коляска? Тут совсем рядом.

– Если хотите пройти пешком – давайте прогуляемся. Фаэтон поедет следом.

– Наверное, это будет выглядеть странно.

– Вот и я о том. Лучше воспользуемся экипажем. Тем более на улице ветрено.

– Я провожу вас, – изрёк хозяин дома и поднялся.

Через пять минут коляска, запряжённая парой гнедых, уже стучала колёсами, двигаясь вверх по Барятинской. Ветер гнал за ней сухие листья, обрывки газет и ещё какой-то мусор, будто стараясь оградить дом Ардашевых от возможных неприятностей.

Глава 7
На месте происшествия

I

Особняк Папасовых, выстроенный в 1880 году теперь уже покойным Иваном Христофоровичем, задавал тон всей Воронцовской улице. Два бельведера с южной и северной сторон наделяли его чертами дорогого строения, чего нельзя было сказать об одноэтажных соседях – домовладении купчихи Пакашевской и чиновника Зайчевского.

Первый этаж папасовского здания был сдан в аренду под аптеку и часовой магазин. Сам же хозяин вместе с семьёй занимал второй этаж, попасть туда можно было по двум узорчатым чугунным лестницам. Одна из них как раз и привела Папасова и Ардашева в выставочную залу.

Обилие картин поразило Клима. Бронзовые таблички рядом с полотнами указывали на художника и название работы: Карт. И. Айвазовский. 1879 г. пейзаж (масло) «Судакский берег»; Симини. Рим. «Стадо, идущее на водопой»; Л. Лагорио «Горный вид в Италии; Г. Семирадский «Из римской жизни»; Ш. Перон «Улица в Каире» и «Вид на Каирскую мечеть»…

Под стеклом витрины покоились вестники мира Древнего Египта: амулеты, кольца, пояса, ожерелья, два медных зеркала с ручками из слоновой кости, браслеты. Эти предметы были выполнены мастерами высокого уровня. Одно из зеркал имело многоугольную ручку, на другом была изображена богиня Хатхор. Среди амулетов – фигурки в виде головы змеи, ястреба и разнообразных мифических созданий. Не обошлось и без ритуальных предметов, как, например, статуэтка, символизирующая женское начало и плодовитость. Прямо на полу стоял дубовый саркофаг со вставками из чёрного эбенового дерева.

– Господи, как вам удалось это вывезти? – изумлённо покачал головой Ардашев.

– В Египте всё покупается и продаётся. Деньги у моста Казр-ан-Нил[27] наделены поистине волшебными свойствами. При достаточном количестве наличных можно и весь нильский песок переправить на черноморское побережье. Главное – найти нужное количество барж, – усмехнулся Папасов.

Клим уставился в пустую картинную раму и спросил:

– Рисунок Леонардо находился здесь?

– Да.

– А где проходили занятия скрипача с вашим сыном?

– Здесь, – купец открыл дверь комнаты. – Как видите, это совсем рядом. Как я выяснил, музыкант подменил эскиз в тот момент, когда сына в комнате не было.

– А что за человек был этот Несчастливцев?

– Весьма интеллигентный. Одевался бедно, но выглядел опрятным. Однажды, рассматривая мои египетские экспонаты, признался, что мечтает побывать в этой древней стране, чтобы повторить опыт двух скрипачей – венгра Рэмени, лучшего исполнителя чардаша, и шведа Ван Булла, которые пятнадцать лет назад забрались на вершину пирамиды Хеопса и отыграли там целый концерт, исполнив свои любимые мелодии. Говорят, окрестные жители диву давались, глядя на двух странных европейцев.

– Вот как? Никогда об этом не слышал.

– Да, представьте себе. К тому же Ван Булл исполнял просьбу своего короля.

– Несчастливцев выпивал?

– Не знаю. Но спиртным от него никогда не пахло. Лет пять назад он приехал в Ставрополь из столицы, когда прежний скрипач умер от разрыва сердца прямо во время представления.

– Надо же, – покачал головой Ардашев, – какое злополучное место первой скрипки. Он одинок?

– Да.

– Я хотел бы поговорить с вашим сыном. Это возможно?

– Конечно, – кивнул Папасов и, посмотрев в окно, сказал: – Карасей ловит. Пойду кликну его.

Из окна Климу хорошо был виден пруд. Он имел круглую форму и располагался прямо посередине фруктового сада во дворе дома. Водоём питал ручей, бегущий из речки Желобовки, и по его берегам, выложенным местным известняком, стояли деревянные лавочки. Но одной из них, под старой яблоней, уже почти сбросившей листву, сидел мальчик лет десяти с удочкой. Поплавок из гусиного пера, выкрашенный в красный цвет, плясал на воде, но никак не ложился на поверхность и не уходил ко дну. Видимо, карась ещё не проглотил наживку, а лишь подбирался к ней. Клим в детстве сам когда-то рыбачил и гордо приносил на кукане домой не только прудовую мелочь, но и сазанов, карпов, щук и даже белого амура.

Вдруг поплавок выпрыгнул вверх и резко ушёл под воду. Рыбак вскочил, дёрнул удочку, но прудовая жительница, показав голову размером с мужскую ладонь, сорвалась. «Ох, поспешил, – мысленно посетовал Клим. – Такого сазана вытащить – и день не зря прожит! Фунтов на пять[28] потянул бы». Удильщика окликнули, и тот, смотав снасть, зашагал в дом.

По лестнице послышались шаги, и перед Ардашевым возник мальчик в серой куртке и кепке, с пытливым взором. За ним стоял отец.

– Здравствуйте, – тихо проронил он.

– Здравствуй. Меня зовут Клим, а тебя как?

– Сергей.

– Ты помнишь своё последнее занятие с музыкантом Несчастливцевым?

– Ага.

– Давай зайдём в комнату, и ты подробно расскажешь, как оно проходило, ладно?

– Хорошо.

– Ты где находился?

– Я ждал Романа Харитоновича здесь, сидел на стуле. Потом он пришёл. Я открыл футляр скрипки, и он стал меня ругать за то, что смычок лежал вниз конским волосом. Он сказал, что конский волос извлекает из инструмента звук и потому первая заповедь скрипача – беречь его, а не тереть им бархат, и что конский волос очень чувствителен к влаге, и от этого на улице скрипка звучит по-другому. Чтобы проверить это, он тут же поиграл на моей скрипке, потом предложил мне взять инструмент и подождать его в саду, у пруда, куда он сейчас придёт и опять сыграет, а я его послушаю. Я спустился вниз. Вскоре появился учитель и стал играть, а когда закончил, то спросил у меня, услышал ли я разницу в звучании инструмента. Я честно признался, что ничего не понял. Он покачал головой, и мы опять поднялись в дом.

– А что у него было в руках, когда он пришёл?

– Скрипичный футляр.

– Он доставал инструмент?

– Нет. В этот день он играл только на моей скрипке.

– С футляром он и ушёл?

– Ага.

– Спасибо. Можешь и дальше ловить рыбу. Ты только не торопись. Большую рыбу нужно к берегу медленно подводить, чтобы леска не порвалась, – улыбаясь, посоветовал Клим.

– Да, – вздохнул малец, – приличный поросёнок сорвался. Но ничего. Я всё равно его вытащу.

– Ну всё, сынок, иди. Нам надобно поговорить, – велел отец, и мальчик, покинув комнату, мигом понёсся вниз по лестнице продолжать удить рыбу.

– Как видите, Несчастливцев всё продумал заранее, – раздумчиво вымолвил Ардашев и спросил: – Вы не знаете адрес покойного?

– Секунду, – вымолвил Папасов и, вынув из внутреннего кармана записную книжку, прочитал: – Вторая Станичная, сорок четыре. Он снимал там комнату. Я всегда беру адреса тех, кто часто входит в мой дом.

– Предосторожность нелишняя.

– Но и она не спасла. А вы собираетесь туда ехать?

– Неплохо бы поговорить с домовладельцем.

– Я с удовольствием составлю вам компанию.

– Прекрасно. Тогда отправимся вместе.

II

Когда коляска уже бежала по булыжной мостовой Николаевского проспекта, Ардашев спросил Папасова:

– Скажите, Николай Христофорович, а на чём основано мнение, что Несчастливцев покончил жизнь самоубийством?

– Ну как же! Был один. Следов пребывания постороннего или знакомого человека у него в доме не обнаружено. Хозяева тоже никого не видели и не слышали. Осталась недопитая бутылка мадеры и стакан. Играл, говорят, некоторое время на скрипке вечером, а потом перестал. На следующий день из комнаты не выходил. Если бы не его отсутствие в оркестре, никто бы и не поехал к нему. Труп обнаружили только после того, как к нему примчался посланец из театра и хозяин отворил дверь.

– Да, я слышал нечто подобное.

Вскоре коляска остановилась около одноэтажного кирпичного дома по Второй Станичной улице. Ардашев постучал в калитку кольцом ручки.

Появилась какая-то баба лет сорока пяти, в душегрейке и пёстрой косынке.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Вы жильё, часом, не сдаёте? – поинтересовался Клим.

– Сейчас пока нет, – замялась хозяйка, – но вообще-то да, можем и поселить, ежели надо.

– Хотелось бы взглянуть на ваши хоромы.

– Заходите. А вы вдвоём будете снимать али один?

– Один.

– Надолго?

– Всё зависит от цены.

– Со столом или без?

– Без.

– Тогда десять рублей в месяц. Только, сударь, дамочек водить строго-настрого возбраняется. И водку с мужем моим пить тоже не дозволю.

– Ох, вы и строги, – улыбнулся Клим, окидывая взглядом помещение. – Это и есть ваша комната?

– Она самая.

Вдруг Ардашев увидел чёрный кофр на стуле.

– А кто у вас на скрипке играет?

– Тут такое дело, – опустив в пол глаза, молвила баба, – не хотела вам говорить… Да уж ладно, – она махнула рукой, – всё одно узнаете, али соседи разболтают… Квартирант у нас был, скрипач, на днях руки на себя наложил. Поговаривают, что у одного богатого грека рисунок стащил, а потом испужался и отравился. Зачем? Греки, что и армяне, – народец ушлый. Русскому человеку отнять у них копейку – всё равно что перед храмом перекреститься. А мне жаль квартиранта. Романом Харитоновичем его величали. Может, слыхали?

– Газеты что-то об этом писали, – уклончиво ответил Ардашев.

– Но вы не переживайте. Я вам, ежели соберётесь поселиться, даже матрас поменяю и новое бельё застелю. А покойником тут уже и не пахнет.

– А скрипку что ж, полицейские не забрали?

– Квартирант с нами за последний месяц не рассчитался. У нас расписка его есть по долгам. Вот пристав и дозволил нам оставить его пожитки. А их у него как у свиньи карманов: скрипка да несколько книжек. Приобресть не желаете? Дорого просить не стану. Деньги нам дюже потребны. Крышу бы подлатать, пока ливни не зарядили.

– Нельзя ли взглянуть на расписку?

– Вам она зачем?

– Да так, из любопытства.

– Она у мужа, а он сейчас в лавке.

– А почему кофр скрипки опечатан?

– Да тут целая история. Супружник мой вошёл вместе с человеком, что из театра приехал. Они как труп увидели, так и обомлели. На полу валялась подушка, испачканная его рвотой. Да и в штаны он тоже сходил… ой! – спохватилась она. – Дура я, дура, что такое будущему квартиранту рассказала. Но вы не переживайте. Мы комнату всю ночь мыли, проветривали и даже мяту сушёную на подоконниках разложили… Да, они тут же городового известили. Через полчаса околоточный приехал на двуколке. Он, когда в покойнике удостоверился, комнату замкнул и входить туда воспретил. Потом доктор явился и судебные начальники. Следователь при моём муже открыл кофру энту, осмотрел и тоже велел опечатать. Скрипка всё время там и была. Никто к ней не прикасался. Честное слово! Спасибо приставу, что нам её подарил.

– А ключ у квартиранта нашли?

– Он на столе лежал. Дверь-то была открыта. Муж сказал, что полицейские все карманы у мертвеца обшарили, но ничего там, кроме дырки да одного гривенника, не оказалось. Голь несусветная, хоть и барин.

Клим взял кофр и принялся его внимательно оглядывать со всех сторон.

– А что, сударь, рубликов десять за скрипку соблаговолите дать? – поинтересовалась хозяйка.

– Сначала надо на инструмент посмотреть.

– Само собой, глядите сколько угодно. Я не против.

Щёлкнул замок, и отворилась крышка футляра. Ардашев обернувшись к Папасову, сказал:

– А ведь перед самой смертью у музыканта был гость.

– Отчего вы так решили?

– Посмотрите на смычок, Николай Христофорович, он лежит конским волосом вниз. Несчастливцев так бы его никогда не оставил. У него выработанная годами привычка класть смычок конским волосом вверх. Значит, это сделал другой человек. Смею предположить, что скрипач был занят игрой, когда кто-то постучал к нему в окно. Он перестал музицировать, вышел и, увидев знакомого, впустил его внутрь. Потом его отравили, подсыпав яд в мадеру. Понятно только, что действие отравы было молниеносным и убийца убрал следы своего нахождения в комнате. Мне неясно другое: как преступник ухитрился постучать в окно, если ставни были закрыты?

– В тот вечер муж напился и не затворил их. А я выходить уже не стала. А вы что же, из полиции? Квартировать, видать, не будете? – с огорчением в голосе спросила хозяйка.

– Нет, не буду, но скрипку и другие вещи Несчастливцева куплю. Что у вас есть, кроме скрипки? Вы, кажется, о книгах говорили.

– Все его манатки валялись в коробке, что под кроватью стояла. Вон она – теперь у стены. Я когда у него полы мыла, то вытаскивала её. Раньше там пачка писем лежала, а теперь их нет. А на буфете он держал записную книжку, у неё листы через верх открывались… Запамятовала, как её величать.

– Блокнот?

– Во-во! Я его тоже не вижу…

Клим осмотрел буфет, а потом открыл нижние ящики. В одном из них лежало чистое глаженное мужское исподнее.

– Это чьё? – спросил Ардашев.

– Ой, простите, забыла убрать и выбросить. Это ещё от покойника осталось, – засуетилась домовладелица, вытаскивая бельё.

Ардашев подошёл к латунному рукомойнику и поднял бронзовый носик, но упало всего несколько капель.

– А вы руки хотели помыть? Так я сейчас воды наберу…

– Нет-нет, не беспокойтесь, – вытирая ладони белым, квадратами отглаженным платком, ответил Ардашев и тут же спросил: – Помойное ведро давно выносили?

– Так в тот же день, когда покойника обнаружили. Оно переполнено было, и вода на пол через край текла.

– Ясно. А посуду вы перемыли или квартирант?

– Он. Мы даже удивились. Обычно наставит тарелки и стаканы в раковину, тараканов кормит. Я однажды ему высказала, а он в ответ: мол, пусть отмокают, ничего страшного. А тут, видать, решил перед смертью без грехов на тот свет уйти.

– А на столе что было?

– Стакан и бутылка. Их благородие всё забрали.

Ардашев вынул из коробки несколько книг и прочёл:

– «Всадник без головы», роман из Техасской пустыни капитана Майна Рида в двух частях… О! Да тут и «Путеводитель Русского общества пароходства и торговли»[29] за этот год.

– Сударь, вы и книги, и ноты заберёте?

– Да, пожалуй, всё возьму.

– А сколько дадите денег?

– Десять рублей за скрипку и три за книги.

– Нет, так не пойдёт. Продам за пятнадцать.

– Ладно. – Клим полез в карман за бумажником. Но его опередил Папасов, сунувший ассигнации в руку хозяйке так быстро, что Ардашев растерялся.

– Нет уж, Клим Пантелеевич, позвольте это сделать мне. Инструмент подарю сыну, а книги – вам. У меня почти весь переведённый Майн Рид в библиотеке имеется. А скрипка… – Он посмотрел куда-то в сторону и произнёс с грустью в голосе: – Несчастливцев украл у меня не только рисунок Леонардо, но и спокойствие, позволяющее творить и наслаждаться живописью. Так, может, его скрипка поможет мне вновь обрести счастье?

– Вон оно чё… – смутилась мещанка, – вы никакие не полицейские, а те господа, которых мой квартирант обворовал, да? Вы уж простите меня, дуру старую, что разболталась ненароком.

– Ничего-ничего, – выговорил Папасов и, взяв скрипку, собрался уже уходить, но в этот момент Ардашев, указывая на стол, обратился к хозяйке:

– Эта та самая чернильница, которой пользовался покойный?

– Она и есть.

– А чем он писал?

Баба вынула из буфета простое перо с деревянной красной ручкой-стилом, таковые обычно находятся в почтовых отделениях, и сказала:

– Да вот оно. И господин следователь тоже им работал, когда нас допрашивал.

– А чего ж не своим?

– Откуда мне знать? Не схотел, значит.

– Сколько с меня за перо?

– Нисколько.

– Тогда уж и чернильницу возьму вместе с коробкой.

– И её забирайте, – махнула рукой домовладелица.

Ардашев поставил внутрь картонного вместилища купленные предметы и зашагал на выход. Уже на улице он спросил:

– Николай Христофорович, а не могли бы вы раздобыть протокол осмотра трупа Несчастливцева и предсмертную записку?

– Попробую. А зачем?

– Кроме смычка, лежавшего неправильно в кофре, могут появиться и другие свидетельства того, что музыкант ушёл в мир иной не по своей воле. А записка, как и заключение прозектора, очень важные элементы в цепи доказательств.

– А про смычок сказать ему?

– Для следователя моя фамилия как кошачий вой для сторожевого пса. Пока о скрипке говорить не стоит. Попросите у него лишь копию осмотра трупа Несчастливцева и предсмертное послание. Пообещайте вернуть через час-два. Мне бы только одним глазом взглянуть на эти две бумаги. Если позволите, все выводы я изложу вам завтра часов этак в десять.

– Буду ждать с нетерпением. Славин, думаю, мне не откажет. А вас довезти домой?

– Да, но сначала мы остановимся на Николаевском, у магазина фотопринадлежностей. Мне надобно купить некоторые химикаты.

– Никифор, трогай. Слышал, куда ехать?

– Да, барин.

Рессорный экипаж, запряжённый парой сильных молодых лошадок, вновь застучал металлическими колёсами по мостовым Ставрополя.

Уже через час Папасов привёз домой Климу копию заключения прозектора и предсмертную записку Несчастливцева. Славин удовлетворил просьбу потерпевшего без всяких проволочек, разрешив вернуть бумаги на следующий день. Ардашев заметно повеселел, оставив купца в недоумении, но напомнив ему, что всё объяснит завтра в десять утра. А ещё через три часа, закончив писать собственное химическое исследование, будущий драгоман решил полистать путеводитель, найденный в ящике покойного скрипача, но книга благодаря закладке сама открылась на расписании движения пароходов из Одессы до Александрии, из которого следовало, что с октября, когда штормы на Чёрном море случаются чаще, в Египет выполняется всего два прямых рейса в месяц. Дата одного из них, подчёркнутого карандашом, полностью совпадала с восьмым числом, указанным в билете Клима. Сама закладка представляла собой ломбардный билет на сдачу и выкуп «золотой клипсы для ассигнаций в виде скрипки, украшенной рубином». Будущий дипломат посмотрел на часы: до закрытия залоговой конторы оставалось ещё два с половиной часа. Не теряя времени, он надел пальто, котелок и вышел из дома. Дорога не заняла больше четверти часа, и о появлении посетителя возвестил дверной колокольчик ломбарда.

– Чего изволите? – справился благообразного вида приказчик с бритым подбородком и нафиксатуаренными усами.

Клим молча протянул билет и спросил:

– Могу ли я выкупить эту вещь?

– К сожалению, это невозможно.

– Отчего же?

– Поклажедатель – господин Несчастливцев – скончался, как было указано в газете «Северный Кавказ», и в полиции нам выдали удостоверительную надпись о его смерти. Согласно нашему уставу, по происшествии двух дней со дня смерти поклажедателя мы имеем право выставить принадлежащую ему вещь на продажу, что мы и сделали. Всего несколько часов назад её приобрели.

– Жаль, а я надеялся поучаствовать в торгах.

Приказчик покачал головой.

– А на какой срок покойный заложил клипсу?

– Эти сведения носят доверительный характер, но поскольку музыкант умер, то я сделаю вам одолжение и отвечу: на сорок два дня.

– Большой срок.

– Такова была его воля. Но позвольте узнать, сударь, откуда у вас билет на этот зажим для банкнот?

– Я купил книги покойного, и в одной из них лежала эта бумажка.

– Могу ли я ещё чем-нибудь вам помочь?

– А кто же стал счастливым обладателем этой штуковины?

– Простите, но я не имею права раскрывать эти сведения посторонним, за исключением полиции или суда, да и то сугубо по их письменному постановлению.

– И на том спасибо! – выговорил Клим и покинул ломбард. До самого дома у него в голове вертелся один и тот же вопрос: «Связан ли покупатель золотой скрипки-клипсы со смертью Несчастливцева?»

Глава 8
Улики

I

Едва стрелки часов в гостиной Ардашевых показали десять, как к воротам дома прикатила пароконная коляска богатого грека. Клим вышел навстречу гостю. В руках он держал всё ту же картонную коробку с пожитками покойного скрипача.

– Доброе утро, Николай Христофорович! Едем к Славину?

– Рад вас видеть, Клим Пантелеевич! Хотелось бы узнать о ваших открытиях.

– Вы не будете против, если я, дабы не повторяться, поведаю о них в присутствии судебного следователя?

– Что ж, потерплю. А зачем вы взяли с собой коробку с вещами Несчастливцева?

– Хочу показать их следователю. Оставил себе только «Путеводитель РОПиТа».

– Тогда прошу вас в экипаж.

Дорога до окружного суда заняла пять минут. Камеры трёх судебных следователей находились именно в этом здании.

Славин что-то писал, когда постучали в дверь.

– Да-да, прошу, – вымолвил он.

– Николай Васильевич, я не один, а с Климом Пантелеевичем. У него есть важные новости, – не давая опомнится следователю, скороговоркой выговорил купец и протянул две бумаги. – А документы я вам возвращаю, как и условились.

– Что ж, проходите, садитесь… Ардашев? – снимая очки, недовольно пробурчал чиновник. – Давненько о вас не слыхал. Чем удивите на этот раз?

– Здравствуйте, Николай Васильевич. Я с полной ответственностью заявляю, что скрипач театрального оркестра Роман Харитонович Несчастливцев не совершал суицид, а был отравлен неизвестным лицом, оказавшимся у него в комнате за день до премьеры оперы.

– О как! – усмехнулся Славин. – Слыхали, Николай Христофорович? Господин студент умнее прозектора, пристава, следователя и доктора, вместе взятых. Как вам начало? Ну-ну, продолжайте… И что там за коробку вы мне принесли?.. Да, и не забудьте пояснить, на чём основаны ваши утверждения. Голословным выводам – грош цена. И прошу говорить кратко и по существу. У меня очень мало времени. Я, знаете ли, не любитель фантазейных новелл.

Поставив коробку на пол, Клим принялся пояснять:

– Первое подозрение о том, что смерть скрипача – это смертоубийство, появилось у меня вчера, когда мы с Николаем Христофоровичем открыли скрипку покойного. Смычок в кофре лежал конским волосом вниз, касаясь бархатной обивки. Нам известно, что Несчастливцев очень ревностно относился к правильному хранению смычка и даже ругал сына Николая Христофоровича за подобную небрежность. Из расспросов хозяйки домовладения нам стало ясно, что после смерти музыканта никто не вынимал из футляра ни сам инструмент, ни смычок. Более того, кофр был опечатан полицией. Тогда возникает вопрос: кто неверно положил смычок? Скорее всего, тот, кто перед уходом убрал комнату, уничтожив и унеся с собой все следы своего визита. Получается, что Несчастливцев в тот поздний вечер спокойно музицировал, когда вдруг раздался стук в окно. Он выглянул и, отложив в сторону скрипку и смычок, направился открывать дверь. Позже инструмент убрали в чехол уже без него.

– Если вы утверждаете, что гость стучал в окно поздним вечером, то как он мог добраться до стекла при закрытых ставнях? Сейчас ведь рано темнеет, – с язвительной улыбкой спросил чиновник.

– Как сообщила хозяйка, муж был пьян и оставил ставни открытыми.

– Допустим. И это всё?

– Нет. Теперь перейдём к так называемой предсмертной записке. На ней имеется всего три слова: «Я вор. Простите». Я исследовал текст под сильной лупой и не нашёл следов зазубрин пера, оставленных чернилами. Об этом говорят края надписи. Они идеальные, а значит, перо новое, чего не скажешь о том, что находилось в комнате покойного. Последнее настолько изношено, что оставляет следы кривых выбоин, видимых даже невооружённым глазом. Можете сами в этом убедиться, – Ардашев вынул из картонной коробки ручку и положил на стол следователя. – А теперь перейдём к чернилам. Те, что стояли на столе в комнате покойного, – дешёвые анилиновые. Они значительно бледнее других, коими написан текст предсмертного послания. Достаточно сравнить с моим написанием тех же самых слов. – Ардашев передал следователю лист бумаги. – Разница, как видите, очевидна.

– Почему вы уверены, что это именно анилиновые чернила, а не кампешевые?

– Потому что анилиновые бледные и быстро выгорают на солнце. Из-за этого в некоторых европейских странах их использование для подписания документов запрещено. А кампешевые имеют пурпурно-фиолетовый цвет, потому что приготавливаются с прибавлением металлических солей.

– Всё это слова, а где доказательства?

Клим вынул из сюртука два свёрнутых листа и, передав их следователю, изрёк:

– Это химическое исследование чернил из комнаты покойного. Оно подтверждает, что в его чернильнице были налиты анилиновые чернила, а не кампешевые.

– Кто написал это заключение?

– Я.

– Вот так реприманд! И на чём же основано это заключение?

– Как я уже сказал, кампешевые чернила содержат металлические соли. Я, как вы видели, написал на бумаге всё те же три слова, но уже кампешевыми чернилами. Потом взял стеклянную палочку, окунул её кончик в трёхпроцентную щавелевую кислоту, которая разлагает в чернилах соли железа, оставляя красящее вещество в первоначальном виде, и прикоснулся к тексту. Дальше в ход пошёл десятипроцентный раствор соляной кислоты. Она тоже расщепляет соли, но главное – обесцвечивает краски. Теперь я приступил к восстановлению кампешевых чернил с помощью нашатырного спирта и железосинеродистого жёлтого калия. В результате химической реакции чернила были полностью воссозданы в своём исходном виде. Подобный опыт проводится только с кампешевыми чернилами. С анилиновыми, находящимися в чернильнице скрипача, такое не получилось, что доказывает их определённый сорт.

– Всё это прекрасно, но зачем вы мне это всё рассказываете и для чего мне ваши бумаги?

– Я не имел права проделывать опыт с подлинником записки и потому мне пришлось воспользоваться самодельной копией. Описание химических процессов понадобится вашему эксперту, когда он будет вынужден ответить на вопрос: использовались ли чернила, найденные в комнате Р. Х. Несчастливцева, для написания предсмертной записки со словами: «Я вор. Простите»? Чернильница в Бозе почившего скрипача находится в коробке, которую я принёс. Её содержимого хватит для любого химического опыта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Данная глава – извлечение из романа «Душегуб из Нью-Йорка» (1920), входящего в трилогию «Путешествие за смертью». (Здесь и далее примеч. авт.).

Вернуться

2

Официальная должность переводчика в дипломатических представительствах Российской империи. Слово «переводчик» в те времена употреблялось наряду с «драгоманом». Русские дипломатические переводчики славились знанием как минимум пяти иностранных языков, чего нельзя было сказать о европейских драгоманах. Но «драгоманами» также называли местных гидов – погонщиков ослов в Египте, большая часть которых не отличалась ни честностью, ни культурой, ни тактом.

Вернуться

3

Губернский секретарь – гражданский чин XII класса. Соответствует чину корнета и хорунжего в армии. На погоне или петлице имел две звёздочки. Обращение: ваше благородие. Сроки выслуги для получения следующих гражданских чинов, согласно Табели о рангах на 1891 г.: из XIV в XII класс, из XII в X, из X в IX и из IX в VIII – по три года, а затем из VIII (коллежского асессора) в следующие до V класса включительно – по четыре года. Удостоившемуся именного высочайшего соизволения убавлялся один год из установленных сроков. Для производства в чины выше статского советника никакого срока не полагалось, и пожалование в таковые зависело единственно от высочайшего соизволения.

Вернуться

4

Так тогда называли дорогие сигары.

Вернуться

5

12,5 °C.

Вернуться

6

Одногорбый верблюд.

Вернуться

7

Хлебное сорго, злак.

Вернуться

8

Диарея (уст.).

Вернуться

9

Царский головной убор в Древнем Египте, один из символов власти фараонов.

Вернуться

10

Полоса ткани, обмотанная вокруг бёдер и закреплённая на талии поясом.

Вернуться

11

Жук – символ воскресения, бессмертия, один из самых почитаемых символов Древнего Египта. Его изображения встречаются в виде не только ювелирных изделий, но и рисунков на папирусе и украшений саркофагов, барельефов и пр.

Вернуться

12

Небольшие статуэтки, непременный атрибут многих захоронений. Могут быть изготовлены из бронзы, камня, золота или серебра.

Вернуться

13

Сторож, охраняющий ценные археологические объекты (некрополи, погребальные камеры, гробницы, усыпальницы и кладбища).

Вернуться

14

Об этом читайте роман «Убийство под Темзой».

Вернуться

15

Об этом читайте роман «Слепой поводырь».

Вернуться

16

Об этом читайте роман «Чёрный Арагац».

Вернуться

17

Об этом читайте роман «Двойник с того света».

Вернуться

18

В Российской империи судебные следователи относились к окружным судам и были несменяемы. Они делились на участковых, т. е. расследовавших преступления на определённых участках, подведомственных окружному суду (в городах и уездах), а с 1870 г. и на следователей по важнейшим делам, имеющих право вести расследования по всей территории судебного округа, а также на следователей по особо важным делам (приступали к следствию только по предложению прокурора; по распоряжению министра юстиции могли вести следствие на всей территории Российской империи).

Вернуться

19

На государственных экзаменах студенты получали три отметки: «весьма удовлетворительно», «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». Первая означала «отлично», вторая – «хорошо» и третья – несдача экзамена. Если студент выпускался с дипломом первой степени (красным) и относился к дворянскому сословию, то при поступлении на государственную службу он имел право претендовать на чин XII класса Табели о рангах – губернского секретаря. Студент из мещан мог рассчитывать на потомственное почетное гражданство.

Вернуться

20

Прокурор Ставропольского окружного суда возглавлял прокуратуру Ставропольской губернии. Его первым заместителем был камерный товарищ прокурора, а товарищи прокурора отвечали за прокурорский надзор в 1-м и 2-м участках г. Ставрополя и в уездах Ставропольской губернии. Обычными обязанностями товарища прокурора были поддержание обвинения в суде и надзор за следствием.

Вернуться

21

Этот коньяк поставлялся в Россию не только во второй половине XIX в., но и сейчас продаётся в нашей стране.

Вернуться

22

Обычно прокурор не выезжал на место происшествия, но в особо важных случаях мог и присутствовать, не мешая работать судебному следователю.

Вернуться

23

Надворный советник – VII классный чин по Табели о рангах. Знаками различия данного чина являлись двухпросветные петлицы или погончики с тремя звёздами. Соответствовал подполковнику и капитану 2-го ранга в армии и на флоте.

Вернуться

24

Le plus sage – cede (фр.) – умный уступает.

Вернуться

25

Среднее царство – эпоха в истории Древнего Египта между 2040 и 1783 (или 1640) гг. до н. э., на которую приходится правление XI–XII династий фараонов, происходивших из Фив. Позднее царство длилось с 664 по 332 г. до н. э.

Вернуться

26

Volens-nolens (лат.) – волей-неволей.

Вернуться

27

У моста Казр-ан-Нил в Каире располагалась таможня.

Вернуться

28

5 фунтов – 2,05 кг.

Вернуться

29

Русское общество пароходства и торговли основано 3 августа 1856 г. (даты в романе приводятся по старому стилю).

Вернуться