# Сплетня

Катя Саммер

ННЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

История «от ненависти до любви», фиктивные отношения, сильные герои и яркие эмоции – в новой книге «Сплетня».

«Сплетня» Кати Саммер – увлекательный роман о любви, которая родилась из одной сплетни.

«Каждое твое слово будет использовано против тебя»

Она учится и работает на износ, чтобы решить проблемы своей семьи. Но когда любимый сын декана отбирает у нее последнюю надежду – стипендию, она решает играть не по правилам. Сплетни преследуют ее повсюду. Что же, если портить репутацию, то на полную катушку! И она притворяется девушкой самого популярного парня в универе. Они изображают пару, но что на самом деле происходит между ними?

Огненный роман Кати Саммер «Сплетня» редакции Trendbooks («Трендбукс») – настоящий подарок для ценителей современной Young Adult прозы и интересной художественной литературы. Легкий слог, увлекательный сюжет, сильные герои, вихрь студенческой жизни – книга понравится как подросткам (18+), которые смогут встать на место главных героев, так и взрослым.

Катя Саммер – популярный автор бестселлеров «Привычка ненавидеть», «На полной скорости». Ее книги полюбились читателям за ярких персонажей, головокружительные сюжеты и сильные эмоции.

© Катя Саммер, 2024

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

Иллюстрации на обложке и в книге © Наиля Бикмухаметова

Изображение на обложке использовано по лицензии © Stocksy

* * *

## Глава 1. Она. Слишком много блондинок на квадратный метр

Я подскакиваю на месте из-за пронзительной трели будильника. Не помню, что мне снилось, но, если верить ощущениям, явно катастрофа вселенского масштаба (например, что я вылетаю из универа). От резкого движения хрустит в шее, перед глазами летят искры. А еще что-то холодное стекает мне на ноги, и я с ужасом осознаю, что…

– Черт, черт, черт!

Да, я перевернула банку мутной от красок воды на деревянный планшет с теперь уже бывшей зачетной работой по цветоведению, потому что уснула прямо за столом. До пяти утра пыталась одолеть черно-белую цветовую растяжку, где каждая из двадцати ячеек должна отличаться от предыдущей всего на один тон. Но всякий раз, доходя до конца, понимала, что все рассчитала неправильно. Возможно, потому, что на парах мы работали титановыми красками, а дома у меня цинковые – у них разная степень белизны. А возможно, потому, что я все делала посреди ночи в тусклом желтом свете настольной лампы. Но вчера я пришла со смены в кафе уже за полночь, так как нам устроили внеплановую ревизию: у хозяйки обострилась тревожность, и ей повсюду видятся заговоры (наверное, рассталась с очередным бойфрендом). Дома к тому времени все благополучно спали, а я живу в проходной комнате, и включить потолочные светильники значило бы всех разбудить.

Судорожно размахиваю планшетом в надежде спасти работу, но это гиблое дело: краска потекла, и незаконченная палитра превратилась в некрасивую размытую кляксу. Видимо, придется снова не спать до утра, чтобы закончить все в срок. Хорошо, что в начале недели, как чувствовала, подготовила чистые планшеты, иначе точно встряла бы: чтобы обтянуть деревяшку, бумагу нужно намочить, а сохнет она долго.

Со злостью бросаю планшет на стол, оттуда с недовольным мяуканьем спрыгивает Дукалис, наш «общедомовый» кот. Его все так обзывают, потому что он заявился лет десять назад в наш двор и стал хозяйничать. Хотел – забирался в квартиры через окна, чтобы стащить сардельки или молоко, хотел – махал хвостом и уходил в закат. Все в доме без конца жаловались на рыжее чудище с круглой мордой, но, когда на прошлый День полиции он внезапно пропал, полным составом неделю искали его. Оказалось, Дукалис испугался салютов, которые запускали на улице папины сослуживцы, и через узкую щель забился в подвал, а вот вылезти уже не смог. Достали грязного и оголодавшего, но живого. Кстати, с тех пор запускать фейерверки все ходят на стадион недалеко от нас.

Когда срабатывает очередной будильник (всегда ставлю не меньше пяти подряд, потому что знаю себя), вижу надпись на экране: «Может, сегодня?» Вспоминаю, что меня ждет. Возможно. Скорее всего. Буду надеяться. Чувствую прилив сил и бросаюсь в ванную комнату, пока ее не занял кто-то из…

– Я первая, я первая! – кричит Вета, на полном ходу стартовав из спальни в одно время со мной. Только вот мне до двери ближе на пару шагов, поэтому я успеваю запереться прямо у нее перед носом.

– Так нечестно! – колотит она в дверь.

– В десятом классе совсем необязательно по полчаса рисовать стрелки до ушей! – Знаю, что говорю как наша мама, но со стороны моей вредной младшей шестнадцатилетней сестры, проходящей самые трудные стадии переходного возраста, наглость в чистом виде на целое утро занимать ванную, потому что там зеркало лучше, когда мне нужно использовать ее по прямому назначению и вымыть голову.

– Ага, чтобы нас с Ритой снова путали? Не дождетесь! – голосит Вета в ответ.

Она преувеличивает. Мои сестры – двойняшки, но их и без макияжа не спутаешь: Рита бледная и костлявая, а у Веты джинсы на пятой точке скоро лопнут. Плюс наша старшая сестра Роза покрасила Вету в модный блонд, а у Риты свои светло-русые волосы. И у нее уже много лет есть парень, возможно, поэтому она не имеет, как Вета, склонности к вызывающему макияжу. Но в последнее время все, что касается ее сестры-двойняшки, вызывает у Веты дикий протест. Думаю, это потому, что Рита постоянно болеет и родители сильно носятся с ней. Сейчас на капельницы таскают от мигрени, хотя они не особенно помогают. А Вете из-за этого пришлось чересчур рано повзрослеть. Я хорошо понимаю, что она чувствует, но это не значит, что уступлю ей ванную. Особенно сегодня. Тем более вчера Рите снова нездоровилось, и она вряд ли в школу пойдет. Путать Вету будет не с кем, так что переживет и без клоунского макияжа.

– Стрелки – это, между прочим, новый тренд! Почитай блог Али Конфеты! – продолжает вопить сестра на непонятном мне языке, а после заводит старую песню: – Мама, Ляля заняла ванную! Снова! Она…

Не слушаю ее вечные жалобы, которые повторяются изо дня в день. Включаю воду в душе, чтобы заглушить звуки, но… карма настигает меня почти мгновенно. Воды нет. Никакой. Ни горячей, ни холодной. Я же вчера набирала воду в банку для рисования? Или налила из графина? Видимо, оттуда, потому что из крана доносится только болезненный стон труб, за ремонт которых мы платили всего неделю назад. Я лично выделила половину суммы из отложенных денег, чтобы нам наконец заменили весь стояк, а не кусок прохудившейся трубы.

– Что с водой? – выглядывая из ванной, прерываю притворный плач младшей сестры, которая по привычке винит меня во всех смертных грехах.

– У Артемьевых под нами что-то прорвало, перекрыли пока. Вчера приходили ругаться, мол, из-за наших новых труб это…

Ага, конечно, из-за них. И совсем не потому, что этот дом давным-давно разваливается, но все дружно латают его как могут. Квартиры здесь в основном служебные, а многие работники доблестной полиции, как и мой папа, уже вышли на пенсию. Поэтому, если дом вдруг признают аварийным и отдадут под снос, все семьи попросту останутся на улице, так как жилье им (и нам) больше не положено. Мы узнавали: государству плевать, что папа и его друзья полжизни отдали службе на благо общества и прожили здесь больше двадцати лет. Сейчас они для бездушной системы никто.

Стиснув зубы, прохожу мимо скалящейся от радости Виолетты, которая мысленно уже построила маршрут до зеркала в ванной, а в комнате первым делом лезу в ящик с косметикой, чтобы взять сухой шампунь – мое единственное спасение на сегодня, но… не нахожу его на месте. Догадываясь, где искать, уже через пару мгновений вторгаюсь к девочкам в спальню. Правда, на цыпочках, чтобы не разбудить укрывшуюся с головой Риту. Роюсь в бардаке Веты на прикроватном столике и, конечно же, обнаруживаю пропажу – внезапно опустевший баллончик, который еще на выходных был полным. Теперь понятно, почему она тратит все утро на стрелки, а не на мытье головы: этого сухого шампуня мне с волосами до лопаток хватало на месяц, не меньше, а она почти с каре опустошила его за пару раз. Стерва.

Со злостью сжимая баллончик в руке, я уже шагаю к двери, когда замечаю в беспорядочной груде вещей, валяющихся рядом с напольной вешалкой, свою блузку. Как раз ту самую, в которой должна была сегодня пойти в университет! Я ее специально гладила аж позавчера, чтобы сегодня утром не тратить время. Знала, что поздно приду и буду занята всю ночь. Но мало того, что блузка помята, – ее явно носили: воротник измазан тональным кремом, который эта зараза литрами льет на свое прыщавое лицо.

– Нет, я точно убью ее, – шепчу под нос и, только выйдя за порог, кричу: – Мама! Она испортила мою выходную блузку!

В коридоре мелькает тень папы, который пришел с ночной смены: сейчас он работает охранником на складе. Он почти никогда не реагирует на крики и не вмешивается в разборки, пока мама его не попросит.

– А ты брала у мамы красную помаду! – визжит предательница из ванной, но выходить явно боится.

– Девочки, разберитесь сами, мне нужно Маргоше врача вызвать, – бормочет мама устало, взбивая пальцами светлые пряди волос.

Я сдаюсь, так как сейчас добиваться чего-то бессмысленно. Оставлю план мести на потом – не зря же это блюдо подают холодным. В большой семье кто первый успел, тот и прав. Нужно всегда бороться за еду, одежду, говорить громко, чтобы услышали в бесконечном шуме и гаме, поэтому я сдаю битву, чтобы потом выиграть войну. Плетусь к себе в комнату мимо родительской спальни, оглядываюсь, чтобы понять, за что браться в первую очередь. Быстро собираю сумку в универ, бросаю свежую форму для смены в кафе, где работаю после учебы каждые два дня. Чтобы хоть как-то спасти ситуацию, решаю завязать волосы в хвост и накрутить передние пряди, но и тут пришлось изловчиться, потому что у плойки с недавних пор где-то внутри отходит контакт и она работает, только если держать ее в одном положении. Поэтому делаю укладку, согнувшись пополам, будто мне защемило спину.

Спустя полчаса я в качестве последнего штриха бесполезно пшикаю на запястье туалетной водой, которая выветрится уже через пять минут. Поправляю челку так, чтобы не было видно русых корней, которые пора осветлять. Прохожусь кистью по скулам, которых не видно за щеками – не знаю, откуда они у меня, учитывая, как вечно причитает мама, торчащие позвонки и ребра. Наверное, оттуда же, откуда и грудь. Возможно, кто-то сверху, одарив меня ростом в метр пятьдесят и круглым лицом, решил хоть немного порадовать (только можно было обойтись все же без щек).

Завязываю красный бантик под воротником старой блузки; надеюсь, никто не заметит застиранные подмышки: придется стоять у мольберта, прижав руки к бокам. Без красной помады в отражении я, конечно, выгляжу как бледная поганка, но сегодня стянуть ее у мамы не получится, а моя закончилась – я выковыряла остатки на прошлых выходных. В скором времени мне придется хорошенько потратиться, но, вспомнив о том, насколько именно «хорошо», я ощущаю острое желание бросить все. Бросить все, перестать считать копейки, выдохнуть. Для учебы нужен миллион расходников вроде ватмана, туши, перьев (будь они прокляты, эти гравюры Дюрера, которые мы копируем уже месяц), а сколько еще мелочей… Думаю об этом и тут же ругаю саму себя, потому что нельзя сдаваться. Не сейчас. Сегодня может произойти чудо, которое я так жду, – вот на чем следует сосредоточиться.

В коридоре между полок, заставленных обувью, я чуть не спотыкаюсь о ползающего на четвереньках Лёву, годовалого сына еще одной местной блондинки – той самой старшей сестры Розы. Не слышала, когда она пришла, но сейчас ее голос доносится с кухни, где сестра, по всей видимости, читает лекции о вреде сахара нашей маме, которая, как всегда, пытается угостить ее пирогом (обожаю мамину яблочную шарлотку!). Роза пару лет назад, проходя практику в банке, умудрилась выйти замуж за своего босса и теперь живет в соседней новостройке. Родила ребенка, который, судя по тому, что она каждый день сдает его уставшему после смены папе и больной сестре, не очень-то ей нужен, и наслаждается безграничным миром возможностей. За год в декрете чем она только не пробовала заниматься: начинала проходить бесплатные онлайн-курсы по нутрициологии, которые, нахватавшись бессмысленно сложных слов, скоро бросила; пыталась стать косметологом, но передумала, выяснив, что для этого нужен медицинский диплом; теперь у нее новая стадия – кажется, метит в психологи. Высшее образование для начала бы получила, а то явно из академа не желает выходить (придется же диплом писать). Но чем бы душа ни тешилась, пока муж платит (мог бы разориться и на няню уж тогда).

– Черт, – обреченно ругаюсь я, наступив в последний момент в лужу.

И что-то подсказывает мне, что ее оставил не кот, в отличие от некоторых приученный к лотку (площадью с огромный уличный двор).

– Да, я решила приучать Лёву к горшку, – воодушевленно рассказывает Роза родителям, явно повторяя слова за умниками из сети. – Высаживайте его после сна и еды, чтобы…

Что ж, если на днях она остригла себе челку, то, видимо, и правда настроена на перемены.

– Держись, парень, – говорю Лёве, который улыбается мне десятком зубов и не думает ни о каких тревогах.

Райская жизнь – есть, спать и по очереди терроризировать родственников. Но мне его все равно жаль: непросто парню будет ходить на горшок, когда он в принципе-то еще не ходит. С этой самой мыслью, пока меня не заметили и не начали посвящать в какие-нибудь истины о десяти шагах к успеху, которые у Розы на очереди, я быстро вытаскиваю сухие плотные колготки из незапущенной стиральной машинки. Надев их, немного спускаю юбку с талии, чтобы не было видно зацепок над коленками. Надеваю пальто, в котором еще не слишком холодно, закидываю тяжелую сумку с планшетами для рисования на плечо и спускаюсь со второго этажа на улицу. Шапку забыла, но возвращаться не буду. Вдыхаю свежий воздух, подставляя лицо колючим снежинкам, и пешком направляюсь к университету. Благо тут совсем недалеко.

## Глава 2. Она. Надежды высотой с многоэтажку

На улице дышится легче, чем спертым воздухом в нашей квартире, где, сколько ни проветривай, все равно будет пахнуть сыростью (и сколько ни шпаклюй северную стену в кладовке, она все равно следующей зимой покроется плесенью из-за трещин в перекрытиях). Без бесконечного множества лишних звуков мысли в голове легко упорядочиваются, и я спокойно планирую свой день. Девиз «Если рассчитать время до минуты, то, скорее всего, все получится успеть» работает, когда правда стараешься. А я стараюсь изо всех сил. Хотелось бы успеть. Не имею права не успевать.

Из-за моих рассуждений, наверное, можно подумать, что я не люблю свою семью, но это неправда. Люблю. Очень. Просто хочу жить по-другому. Не бояться потратить лишний рубль, не просыпаться каждый божий день в страхе остаться на улице, не биться насмерть за ванную комнату – еще и без воды. И хотя бы иногда отдыхать, что для моих родителей едва ли не грех. Именно поэтому я так хочу выучиться на дизайнера – чтобы вырваться в новую жизнь. Знаю, что не разбогатею по щелчку, что мне предстоит много работы, которая в конце концов может и не оправдать ожидания, но… это мой единственный шанс. Потому что больше ничего я не умею, кроме как рисовать. Совсем.

Я всегда была обычной во всем: довольно простая внешность, не то чтобы высокая успеваемость, средний ребенок в семье, где очень хотели мальчика (а получили бонусом девочек-двойняшек, что многое говорит об удаче Лариных, да?). Первый раз я выделилась в школе именно на уроке рисования. Меня наконец за что-то похвалили, и я так сильно зацепилась за идею стать хоть в чем-то лучшей, что пошла в художественную школу. И занятия там заметно облегчили мне жизнь. Вечные стенгазеты, декорации для школьных праздников, украшения на Новый год – за все это я получала бонусные отметки и помощь на экзаменах. А когда к выпускному Алевтина Викторовна, мой педагог из художки, сообщила, что дала мне все, что могла, и пора двигаться дальше, я решила, что передо мной будут открыты все двери.

Я мечтала учиться в лучшем университете города. Это место казалось мне по-настоящему знаменитым, особенно факультет архитектуры и дизайна. То и дело в художке слышала, что большинство местных преподавателей – члены Союза художников России, работа профессора по живописи висит в Третьяковской галерее, а дисциплину по шрифтам преподает шрифтовик самого Уткина, лучшего дизайнера в стране (не только по моему мнению, но и по мнению «Википедии»). И это все звучало как билет в жизнь. Но после творческих заданий, которые нужно было выполнить при поступлении, этот билет у меня отобрали.

Кто же знал, что девяносто процентов чертовых абитуриентов потратили целый год на подготовительные курсы? Я о них услышала только на экзаменах, а если бы и знала раньше, вряд ли бы сумела оплатить. И мне не говорили, что для поступления нужно будет обязательно сдавать черчение, которого в нашей художке не было. Как Алевтина Викторовна могла об этом не знать? В общем, несмотря на то что хорошо справилась с композицией и рисунком, я потеряла драгоценные баллы на том, к чему была совершенно не готова. В результате заняла шестнадцатое место в списке претендентов на бесплатное обучение. Из пятнадцати проходных. Пара-пара-пам.

У меня был вариант подождать год, подготовиться лучше и попробовать снова, но я страшно боялась потерять время. Целый год в никуда! Поэтому решила иначе – работала остаток лета, чтобы накопить денег, и пошла учиться на платной основе в надежде на чудо. Которого за три месяца так и не произошло, но я стараюсь не терять веру. Делаю все, чтобы оставаться первой в рейтинге претендентов на бюджетное место, на случай если кто-то уйдет (хотя до летней сессии, как мне предсказали, маловероятный исход). Даже если это значит учиться на пределе возможностей, работать после занятий в университетском кафе «Кофе по любви», чтобы каждый месяц оплачивать обучение, и практически не спать по ночам. А также клеить из картона объемные кубы по основам производственной графики прямо за прилавком, если это понадобится (было дело).

Не хочу думать, что я уже на последнем издыхании, но мне старательно об этом напоминают – да хотя бы деревянные планшеты в сумке на плече, каждый из которых весит по паре килограммов. И расписание: когда за пятнадцать минут ты должен успеть добежать из одного корпуса в другой, а находятся они в разных частях студгородка, простоять несколько часов за мольбертом, а потом еще и прыгать на физкультуре. И преподаватели, что заставляют рисовать квадраты вместо шедевров, а в последний момент меняют уже одобренный, казалось бы, эскиз, наплевав на то, что я так вижу. Самое настоящее варварство по отношению к творческому стилю! Который, я верила, у меня есть, но… Не знаю, в общем.

За три месяца из бесконечно талантливой, какой себя считала, я превратилась в несчастную и уставшую. А это только ТРИ МЕСЯЦА. Что будет дальше? Если не наскребу на декабрь, который, кстати, начался, двадцать тысяч на обучение и не куплю расходники? Если мне уже тяжело, я устала и хочу спать?


Надежда остается лишь на то, что чудо произойдет раньше, чем я сдамся. А когда все же очень хочется опустить руки, я представляю себя доживающей старость в проходной комнате с Дукалисом и его котятами, и… сразу находятся силы на уверенную походку с задранным кверху подбородком (хотя тяжелая сумка и кренит меня влево).

Пары по пропедевтике[1] тянутся долго и монотонно. Я рисую около двадцати разных, но похожих вариантов орнамента, пока наконец преподаватель не выбирает один, по ее мнению, более-менее годный. Переношу карандашом эскиз на планшет, едва не засыпаю на пятнадцатом, но, когда начинается перерыв на обед, первая вылетаю из аудитории и бегу на четвертый этаж, где располагаются административные кабинеты. Долго бегу, потому что университет огромный. Даже наш отдельный корпус, отданный в ведение архитекторов и дизайнеров, такой большой, что за перерыв я его весь, наверное, и не обойду. Один выставочный зал на первом этаже и печатная мастерская чего стоят. Помню, как сильно вдохновилась, впервые придя сюда!

Правда, с началом обучения, когда я попала в гущу событий, мои эмоции поутихли: члены Союза художников оказались педагогами преклонного возраста, иногда с довольно устаревшими взглядами. Тот, чей рисунок висит в Москве, предстал перед нами самым настоящим снобом, который никого ни во что не ставит, хотя за последние двадцать лет не создал новых творений, достойных Третьяковок; а шрифтовик Уткина… он прикладывался к бутылке даже на парах: от его кофе всегда разило коньяком. Первые его слова были о том, что Уткин платил ему тридцать тысяч в месяц, а у нас нет никакого будущего. И все равно я, как и прежде, хочу учиться здесь. А куда еще мне идти?

Отдышавшись на лестнице после забега на четыре пролета, я первым делом заглядываю в деканат. На всякий случай – вдруг услышу что-то новое. Но нет. Секретарь спокойно играет в пасьянс на компьютере, дверь к декану закрыта. Эх!..

Глотаю воду из бутылки, которую таскаю в сумке, чтобы забить чувство голода, потому что вместо столовой слоняюсь здесь все свободное время. В начале прошлой недели я писала заявление на очередную отсрочку оплаты и случайно подслушала разговор по телефону. Повторяю: случайно. Секретарь декана говорила с моим однокурсником, который третий месяц не посещает занятия после неудачного прыжка с парашютом, – сложные переломы обеих ног и долгая процедура восстановления лишили его этой возможности. Ему после такого количества пропусков предложили уйти в академический отпуск, на больничном ведь не могут отчислить. А учится он на бюджете. Понимаете, к чему я клоню, да? Если он согласится, я буду спасена (потому что потратила бо́льшую часть денег, которые откладывала, на дурацкие трубы и все равно не сумела нормально помыть голову!).

Нервно поглядываю на часы в ожидании. На следующие пары нельзя опаздывать – меня попросту не пустят. Минут за пять до конца перемены я разочарованно вздыхаю и уже готовлюсь убегать, когда…

– Да, передадите подписанное заявление, как только сможете. Скана для оформления будет достаточно. Аня, – я слышу голос Марины Евгеньевны Романовой, нашего декана, которая обращается к секретарю, – дай образцы заполнения документов и все остальное. И передайте мои наилучшие пожелания вашему сыну. Пусть поправляется, мы его будем ждать.

Еще пять минут я стою у дверей, почти не дыша и наплевав на тот факт, что пара уже началась. Не могу сдвинуться с места. А когда из деканата выходит папа Артема, того самого неудачливого парашютиста с моего курса (да, я просматривала его страницу все это время, знаю, как выглядят его родители… и что вы мне за это сделаете?), я с трудом сдерживаю победный клич. Давлю улыбку, едва не сталкиваясь с мужчиной с волнистыми волосами, спадающими на плечи, и в черном тренче, – кажется, они там все творческие, эти Шишкины (по крайней мере точно рассчитывают, что мы должны поверить в их родство с Иван Иванычем и его «Утром в сосновом лесу»). Влетаю в приемную и, наплевав на обеденный перерыв, шагаю прямо в открытую дверь. К декану. И все было бы так просто, если бы я знала, что мне теперь сказать.

Марина Евгеньевна не сразу замечает меня, так увлечена чтением бумаг, кипами разложенных на ее столе. Она поправляет на носу очки в тонкой оправе, массирует лоб, двигает губами, что-то проговаривая про себя. Вблизи она, конечно, выглядит еще более устрашающей, чем казалась со стороны, но сейчас все мои инстинкты молчат – замерли в предвкушении.

– Вы… – она хмурится, когда поднимает на меня взгляд, будто почувствовав, что кто-то ворует у нее воздух, – что-то хотели?

– Я… да… нет…

– Так да или нет? – спрашивает строго, и у меня начинают дрожать коленки.

Я делаю глубокий вдох, задираю выше нос и отвечаю уже увереннее:

– Я Ларина. Лилия Ларина. – Благослови моих родителей, которые придумали мне имя с таким количеством букв «л», что можно сломать язык даже спустя восемнадцать лет.

– И это что-то должно мне говорить, Лилия… Ларина, да?

На короткое мгновение кажется, что она меня вспомнила, но нет. Молчит, смотрит прямо, ожидая ответа, и я начинаю сомневаться в идее заявиться сюда без продуманного плана. Но я уже здесь. И отступать поздно.

– Я полагаю, что освободилось одно из бюджетных мест на нашем курсе.

– Вы полагаете, – кивает она, явно не собираясь мне помогать и, возможно, самую малость удивляясь моей наглости.

– И так как я первая в очереди для перевода с платного отделения, то решила сэкономить вам время и сама пришла подписать документы… или что там еще от меня нужно. – Это я проговариваю уже скороговоркой. Моя смелость умирает в муках под таким острым взглядом из-под очков.

Романова переплетает пальцы и подпирает ими подбородок. Смотрит на меня как на диковинное животное. Или как будто я говорю на норвежском. Или словно у меня две головы. Мне не нравится затянувшееся молчание. Она могла меня сразу выгнать, если бы захотела, но почему-то молчит. И эта зловещая тишина, которую разбавляет лишь стук моего сердца, гулом отдающий в уши, пугает и, кажется, не предвещает ничего хорошего.

– Видите ли, Лилия… – М-м-м, начало так себе. – Все не так просто, как вам может показаться. Это место… о котором, как я полагаю, вы говорите, было занято сразу после инцидента с нашим студентом, поэтому…

БАМ! К сожалению (или к счастью), я не успеваю прочувствовать весь трагизм момента, когда рушатся мои надежды высотой с многоэтажку, потому что в кабинет врывается парень.

– Какого черта, а? – с порога заявляет он в довольно грубой форме. – Ты реально сделала это? Расцеловала Савельеву задницу после всего? Перевела его на бюджет, вместо того чтобы вышвырнуть на хрен из универа? Еще скажи, что ты извинилась перед ним!

Стоп, о чем он? Бюджет, Савельев… Это тот кудрявый мачо, который планшеты натягивает за десять минут до пары на грязном полу в коридоре и потом еще час ничего не делает на занятиях, так как нагло врет, что ватман не досох? Почему Савельева вдруг перевели на бюджет?

– Следи за своим языком! – не уступая в тональностях, отвечает парню Марина Евгеньевна и перегибается через стол, мигом сбросив маску безразличия.

В один момент кабинет наполняется криками, и никто, кажется, не видит, что у меня тут намечается личный конец света. Если я, конечно, все правильно понимаю. Очень надеюсь, что нет.

– Ты должен был держать себя в руках!

– И делать вид, что ничего не произошло, как это делаешь ты? Чтобы, не дай бог, ничего не навредило твоей безупречной репутации? Ты не имела права!

– Они угрожали судом!

О’кей, я молча постою в сторонке, пока они не прикончат друг друга.

– Нельзя распускать руки по любому поводу!

– Ты знаешь, из-за чего я…

– Знаю! – срывается голос декана, и она вдруг ненадолго – на очень короткий миг – становится такой человечной, что мне хочется подойти и обнять ее. Ровно до того момента, когда она вспоминает о моем существовании и понимает, что шанс на то, что я на время их разговора вдруг оглохла, примерно… нулевой. – Знаю, но ты меня вынудил сделать это.

Марина Евгеньевна одергивает строгий, как и ее голос, пиджак, заправляет пряди идеального темного каре за уши и снова садится на трон, где сразу кажется увереннее, будто и не было этого короткого взрыва.

– И если хочешь знать, благодаря своей выходке ты оставил эту милую девушку не у дел. – Ее тон снова сквозит холодным сарказмом.

– Что?

Впервые с момента, как парень вихрем ворвался в помещение, он замечает меня. Оборачивается, и мне, черт возьми, приходится поднять глаза к потолку, потому что он выше на две головы, и тут не мой рост виноват, просто он длинный, как жираф! Со спины я его и не узнала сразу. Наверное, потому что за все три месяца встреч в кафе, где в качестве клиента он всегда брал один и тот же кофе (поэтому я про себя и прозвала его Рафом), парень произнес от силы три-четыре слова безразличным тоном. А тут вдруг такой эмоциональный диапазон! Не то что у спичечной головки.

И вот теперь Данил Романов, сын декана, прожигает меня таким убийственным взглядом, будто я только что затопила его пентхаус, о котором все болтают. Будто сорвала ему поездку куда-нибудь на Мальдивы, или где там богатые мальчики отдыхают? Или покусилась на папочкины миллионы, заявив, что я его внебрачная дочь! Или разбила бесценный бэтмобиль. Да, в этот самый миг, когда Романов смотрит на меня совсем не добрым взглядом, я могу поверить даже самым ужасным слухам о нем: что полосовой шрам над бровью он получил чуть ли не в перестрелке (хотя кто-то утверждает, что это след от ножа: источники расходятся в мнениях), что его квартиру обыскивали, из-за подозрений в взломе крупной базы данных, или что он бьет тачки ради страховки. Откуда такие подробности, не могу представить, но в женских раздевалках о популярном мальчике Дане разговоры ведутся с упорной частотой. Шепотом, громко – по-разному, но о нем говорят всегда.

Наверное, я все еще не понимаю почему, он ведь не то чтобы даже красивый. У него прямой длинный нос, который кажется островатым, широкие брови и странный разрез глаз. Хотя… ладно, я догадываюсь, что именно цепляет его воздыхательниц. Вся эта легкая небритость вокруг рта и на подбородке, небрежная прическа, будто он только что оторвал голову от подушки и не потратил полчаса и пару тонн глины на укладку волос, проколотое ухо и холод в глазах, несомненно, работают на его образ. Признаться (если уж совсем начистоту), я сама привыкла видеть его молчаливую полуулыбку каждый четверг в одно и то же время в кафе и незаметно для себя как будто… стала ждать этих встреч. Словно они что-то значили. А зачем же еще Раф таскался в посредственную кофейню при университете, когда мог позволить себе любой кофе в городе?

Только я не позволяю себе увлекаться подобными мыслями – они сбивают с толку. Меня вообще не должны интересовать парни. То есть их нет в моих планах, пока я не состоюсь как личность и не добьюсь в карьере определенных высот. Лет этак до тридцати точно. Ну а что? Я влюблялась уже раз, хватило мне. А в нынешнем мире тридцать – очень даже приемлемый возраст, чтобы заводить семью и детей. Если я вообще захочу. В общем, я все успею. Сейчас меня больше волнует, где достать деньги для оплаты учебы и как обойтись без продажи почки на черном рынке. Ну, и еще, может быть, тот факт, что Данил Романов, репутация которого летит впереди него, пахнет сладкой жвачкой. Это противоестественно.

– Что? – произносит он раздраженно, и мне становится не до смеха, хотя я только что вспомнила, как ходил забавный слух о рекламе средства от герпеса, в которой Раф снялся.

– Что слышал.

Вздрагиваю от голоса декана, а отвернувшись, точно чувствую пылающее место у виска, куда продолжают смотреть.

– Ты лишил эту девушку законного бесплатного обучения в нашем прекрасном университете. Тебе не совестно?

Молчит, мрачно задумавшись. Еще бы ему было. Так, ладно, что там насчет моего обучения вообще?

– Плохо я тебя воспитала. – Марина Евгеньевна приподнимает очки, сдавливает переносицу и затем указывает на меня пальцем. – А значит, мне это и исправлять. Поможешь… Лилии? – Я киваю. – С конкурсом.

– Каким конкурсом? – вырывается у меня.

– Талантов.

Это тот, где мистеры и мисс? О котором без конца болтают перед физкультурой, как только заканчивают обсуждать Даню Романова? Да ни за что! Там участвуют ПА-РЫ. Популярные студенты. Талантливые. Я ни к одной из представленных категорий не отношусь. У меня вообще нет ни талантов, ни друзей, потому что на них нет времени.

– Я планирую найти спонсоров, которые сумеют обеспечить победителей достойным денежным призом, чтобы и вам, Лилия, хватило доучиться год, а там… – Она машет на меня рукой, как будто сдается. – Там мы с вами что-нибудь придумаем.

Звучит, конечно, довольно-таки соблазнительно, но злая решимость в оскале ее сына, на которого я поглядываю исподтишка, и моя непопулярность вряд ли оставят нам хоть какой-то шанс на победу.

– Да ни за что, – выдает Раф, прежде чем я нахожу подходящие слова с извинениями для декана. Еще и таким твердым тоном, что я невольно пячусь назад, пока не упираюсь лопатками в дверь.

Та, не запертая, распахивается от давления, и я снова вздрагиваю, хотя не из пугливых. Романов с порывом ветра вылетает из кабинета, не обронив и короткого «спасибо», что поработала для него швейцаром. Хотя он и в кафе за кофе меня никогда не благодарил, но молча оставлял на чай, поэтому я не обращала внимания на его манеры. Вот только когда дверь с щелчком захлопывается обратно, я прихожу в себя и наконец осознаю кое-что важное. По его вине или нет, но мое место досталось… кому там? Савельеву? Тому, кто ничего не сдает в срок и не ходит на поточные лекции. И он будет учиться на бюджете, а я… нет. Все кончено? Для меня. В дизайне. Я так понимаю, что да, и… уже представляю, как работаю в кофейне при универе, который придется бросить, до скончания веков. Бр-р, жуть.

## Глава 3. Она. Благодарим за покупку, но не очень-то ждем снова

Да ни за что. Не попав на пары, что еще обязательно аукнется мне, я вылетаю из здания университета с такой скоростью, что едва не сбиваю с ног нескольких парней вдвое шире меня. Профессора-сноба, который ведет у нас живопись, не удовлетворило даже участие декана в моем опоздании. Он, как и прежде, остался неумолим, а я – за бортом во всех смыслах. Стиснув зубы, чтобы не ответить «ласково» на летящие в спину предложения извиниться, я крепче прижимаю к боку сумку с планшетами и, пока та больно бьет по ногам, как могу быстро шагаю в сторону кафе. А что мне еще остается делать? Не домой же идти на пару часов, чтобы перед сменой развлекать Лёву танцами с бубном? Увольте.

Ни за что. Не чувствую ничего, кроме злости, которая то и дело выплескивается наружу: хлопаю дверью в кафе так, что стекла дрожат, и на три часа раньше выгоняю домой расслабленно болтающих девочек за стойкой. Затем натягиваю на себя форму с таким рвением, что слышу треск швов, а записывая свое имя в график заступления на смену, протыкаю бумагу насквозь.

Меня раздражают посторонние звуки, запах кофе, который я ненавижу всей душой, даже то, как тормозит телефон, не успевая подсчитывать за мной расходы. Я уже вижу, что мне не собрать необходимую сумму за оставшиеся дни, даже если не буду есть, спать, останусь жить на работе и нахватаю хвостов в универе. Даже если я возьму дополнительные часы, как сегодня, – это плюс шестьсот рублей в копилку с каждой смены. Не успею, и прогулы ничем хорошим не закончатся, а на носу сессия. И выйти в другие дни не получится, потому что девочкам тоже нужно работать. Можно было бы, конечно, занять денег, а уже после разбираться со всем, но мне не у кого. У родителей лишнего рубля нет, Роза до сих пор припоминает мне пять тысяч, которые я по глупости у нее одолжила и вернула на пару дней позже оговоренного срока, в кафе все в одном непростом положении, а остальным плевать на меня, потому что мне плевать на них. Мой однокурсник Рома с платного не в счет, тому вообще плевать на все, но ему быть должной я точно не хочу.

Слишком сильно жму кнопки на кассе, которая едва не стонет в ответ, когда в очереди, выбирая эклеры, какие-то девочки бурно обсуждают в деталях тот самый конкурс, о котором говорила Марина Евгеньевна. Они вспоминают, как в прошлом году один из выпускников снял видеовизитку, прыгая с тарзанки, и гадают, кто в этот раз осмелится переплюнуть его, а я не сдерживаю смешок, потому что это точно буду не я. Я высоты не то чтобы боюсь, но определенно остерегаюсь. Следом в голове опять гудит противное и категоричное «ни за что», и я осознаю, что даже при большом желании, которого у меня нет и не будет, участвовать мне не с кем. И вряд ли я сумею оправдаться, как звезды, мол, я не одинока, а в отношениях с собой.

Ни за что. Да как он посмел вообще? Снова взрываюсь. Нашелся король мира! Будто я согласилась бы иметь с ним что-то общее. Все романтичные мысли, которые я позволяла себе до этого, стерты подчистую. Нет, ни за какие деньги! Это я должна была сказать: «Да ни за что!» – а не он. Пока думаю об этом, слишком сильно сдавливаю щипцами пирожное, которое просят достать с витрины. В результате оно ломается и теряет товарный вид, а через полчаса я, едва не плача от несправедливости, лопаю его, спрятавшись в углу за дверью. Минус двести рублей из бюджета. Они не стоили того.

После какое-то время кафе пустует. Все, как всегда, учатся, лишь изредка прохожие заглядывают за стаканчиком кофе, поэтому у меня есть возможность хоть как-то спасти ситуацию с профессором-снобом. Ребята сейчас рисуют натюрморт с носом. Да, с простым человеческим НОСОМ. Никто на первом курсе, конечно же, не работает ни с бюстами, ни тем более с натурой. Мы рисуем части тела: голова, глаза, уши… нос. В окружении бутылки и ведерка с кисточкой. Только из-за моего пропуска у меня не будет достаточного времени на работу: вместо шестнадцати часов мне придется как-то справиться только за двенадцать. Возможно, рисовать без перерыва даже на туалет. И я могла бы стойко перенести эту мысль, если бы у меня был повод для радости. Тот самый повод, который отобрал придурок Раф, чтоб его.

Делаю набросок карандашом с фотки, которую прислала по моей просьбе староста. В следующий раз пара начнется с цвета, поэтому нужно иметь хоть какой-то черновой эскиз. По голове за него меня вряд ли погладят, но даже с такого убогого ракурса я обязана набрать хотя бы семьдесят пять баллов, чтобы получить пятерку и сохранить первое место в рейтинге – уже из принципа. Обязана и… Очень надеюсь, что декановскому сыночку хотя бы икается больно. Когда аж до пищевода пробирает.

Пары у большинства студентов заканчиваются в три пятнадцать, поэтому к половине четвертого в кафе набивается народ, и у меня начинается забег с препятствиями между столиками. Первыми на порог, чтобы занять самый большой угловой диван, заявляются змеюки, – я ни при чем, они сами себя так называют. Ну, точнее, у них есть университетский чат, где не состоит только… да все там есть, и зовется он «Змеиным». Главная, правда, считает себя самой настоящей коброй, но, по мне, она простая темноволосая гадюка. Ее Галей зовут, какая из нее кобра? За ней, будто развевающийся шлейф, ходят, не отставая, еще две змейки: рыжая проповедует феминизм – на деле же просто ненавидит всех парней, что ее бросили, а ко второй приклеили белобрысую, как и она сама, карликовую собачонку вроде шпица. Вечно таскает это волосатое чудо с собой в сумочке (куда она прячет его в универе, понятия не имею, но с животными на пары ходить нельзя). Они, как всегда, заказывают зеленый чай, чтобы я еще два часа подливала кипяток в чайник, и три диетических (это по их мнению) цезаря с курицей, который обычно уплетают за обе щеки, несмотря на то что у нас вместо фирменного соуса простая майонезная заправка.

– Мне пришлось распрощаться с ним, он нарушал мое личное пространство. Хотел только секса, – возмущается Галина, пока подружки поддакивают, осуждая гадкого парня.

Но чего еще бедняга должен был хотеть, если у Галины на странице все фото в купальнике из тонких бисерных веревочек? Там душе точно спрятаться негде. Обычно они болтают при мне, будто меня и не существует. Замечают, только когда нужно обновить чай, который после третьей порции кипятка перестает краситься. Да еще иногда чтобы попросить бесплатный стакан воды. Три. Но в общем потоке не самых адекватных просьб они меня даже веселят бредовыми слухами, которые всегда крутятся за их столиком.

Ближе к пяти я выдыхаю и, вспомнив о сплетнях, лезу в тот самый чат, который бурно обсуждается за угловым столиком. Листаю сообщения, отмеченные тегом «Данил Романов», и испытываю удовлетворение, читая все те гадости, которые пишут о нем. Свято верю в каждую, пусть и точно знаю, что как минимум половина из этого полный бред. Плевать. В моей голове Романов сейчас так гадок, что может и руку поднять на бывшую девушку, имени которой даже не называют, и к хвостам дворовых кошек жестянки привязывать, чтобы довести бедных животных до безумия. Остаюсь довольна проведенным исследованием и отказываюсь думать о том, что сегодня четверг. Если ему хватит смелости заявиться в кофейню, я плюну ему в кофе при нем же. Вот так.

Удовлетворенно киваю себе, а когда вижу на пороге Катю, с которой мы обычно работаем вместе, кажется, что настроение полностью восстановлено. Пусть она часто опаздывает на смену, но я не против – прекрасно понимаю ее. Она берет целую кучу дополнительных занятий, чтобы потянуть программу мехмата[2], куда ее заставили поступить любящие родители, которые явно не желают дочери ничего, кроме ранней седины. А еще она делится чаевыми и часто закрывает кафе сама, так как после десяти ее забирает парень, поэтому я готова терпеть.

– Эй, Гомес! – выдаю я нашу привычную шутку.

Выяснилось, что в детстве Кате пересадили почку, как знаменитой Селене, вот и прилипло с тех пор. Она в ответ обычно зовет меня колючкой и спрашивает, как в кафе идут дела, а я болтаю о чем угодно, только не о работе. В этот раз она, правда, нарушает традицию: заходит молча, с красным лицом и бросает на меня испуганный взгляд. Потому что следом за ней показывается хозяйка, которую до следующей недели никто не ждал. Этот день не мог стать лучше.

И я ошибаюсь уже дважды. Потому что, когда спустя десять минут Галина и ее подпевалы выгибают шеи, явно становятся агрессивнее и готовятся к смертоносному броску, я догадываюсь, что (или КТО) могло послужить поводом. Явление народу не Христа, но мистера НИ-ЗА-ЧТО собственной персоной. Мои надежды на то, что хотя бы сегодня Данил Романов постесняется заявиться ровно в пять часов за своим кофе, не оправдались. Судя по привычно безразличному выражению лица, он муками совести не страдает. А что его вообще может волновать, кроме собственной задницы?

– Сделаешь раф? Ванильный, – просит он, простояв у кассы минуту, пока я пряталась в углу и делала вид, что его не существует.

Надеялась, что Катя успеет вернуться из уборной, где, видимо, рыдает из-за хозяйки, пригрозившей ей увольнением. Но ее – увы и ах – не предвидится на горизонте, а хозяйка может в любой момент вырваться из подсобки, где наводит порядок.

Змеи начинают шипеть громче, а мне приходится выйти из укрытия и посмотреть прямо на Романова. Нет, я понимаю, что он весь из себя брутальный, ходит в мороз в джинсовой куртке на меху, но… так с виду и не скажешь, что он тот самый человек, о котором пишут бесконечные гадости в чате. И как бы я ни хотела, чтобы он им был, на абьюзера и бэд-боя Романов точно не похож, а быть самовлюбленным сыном богатых родителей не такое уж и преступление. Неужели кто-то правда верит в змеиные сплетни? И никому не кажется странным, что их криминальный авторитет заказывает ванильный раф? Это же так… ванильно.

– Ни за что, – шиплю на него, скрестив руки на груди.

Пусть и непрофессионально, зато как хочу. И тут же разворачиваюсь к кофемашине, чтобы выполнить заказ. Потому что, каким бы придурком клиент ни был, он всегда прав. Даже если этому клиенту хочется выплеснуть горячий напиток прямо в лицо, чтобы он прекратил прожигать взглядом место между моих лопаток, – я уже и так до предела выгнула спину.

– Предложишь какой-нибудь десерт? – доносится до меня, и я не сразу верю, что правда слышу это.

Он ломает весь алгоритм нашего обычного диалога, где после затянувшегося молчания я протягиваю ему бумажный стаканчик и желаю хорошего вечера, как завещала должностная инструкция.

– Пряник, – киваю через плечо на корзинку, где обычно складируем продукцию со скидками. – Вчерашний как раз.

– Почему его? – Интонация ползет вверх, будто я все же удивила Рафа, но ни один мускул не дрогнет. Робот, не иначе.

– Такой же черствый. Сухарь.

Боковым зрением вижу, как его бровь летит вверх, и он вдруг делает шаг вперед, приближаясь к стойке. А наблюдатели уже почти ложатся на столики, чтобы не пропустить ни слова.

– Послушай… – начинает он.

Я же резко разворачиваюсь и ставлю стаканчик на прилавок, прерывая то, что он собирался сказать. Очень хочется сжать стаканчик чуточку сильнее, чтобы кофе брызнул и испортил идеальную белизну футболки под курткой.

– То, что я сказал, не имеет отношения…

Чего он хочет, если уже и так все отобрал?

– Ваш кофе, к оплате триста рублей. – Я ввожу сумму на терминале, желая поскорее избавиться от Рафа. Пусть все перестанут пялиться, а то сегодня прямо медом намазано. Или я раньше не обращала внимания? – Благодарим за покупку, – бросаю, уже отворачиваясь.

Благодарим, но не очень-то ждем снова, если уж на то пошло. Кажется, я так яростно улыбаюсь, что у меня подергиваются щека и глаз. Не глядя подкалываю чеки к другим, равнодушно убираю лишние сто рублей, оставленные на чай, в общую копилку и уже надеюсь услышать хлопок закрывающейся двери, когда понимаю, что его нет. Интерес берет верх: я выглядываю в зал и замечаю, что Раф собирается отпить свой прекрасный напиток прямо здесь, в кафе.

Черт! Ну зачем? Ни разу же так не делал! Уходил, курил под окнами, садился в тачку и уезжал в заоблачную даль. Почему именно сегодня он решает, не ступив за порог, поднести стакан к губам, чуть запрокинуть голову, приподнять руку и… вылить на себя тот самый ванильный раф.

Что? Ну, возможно, я не то чтобы плотно закрыла крышку (ничего не докажете!).

– Что тут происходит? – И конечно же, именно в этот момент в зал заходят Катя с хозяйкой. – Лиля!

– Что Лиля? Он сам! – не скрываю искреннего возмущения, потому что он САМ решил пить кофе в зале: мог бы идти пачкать улицу.

– Исправь это!

И как она себе это представляет?

– Мне ему свою блузку отдать? И так еще за ним убирать… – ругаюсь я, не глядя по сторонам, чтобы не вступать в зрительный контакт с Рафом.

Только хозяйка решает по-другому и отправляет не меня, а Катю мыть полы. Мне же с Романовым велит идти в подсобку, чтобы переодеть его в фирменную футболку с эмблемой кафе, которые она закупила для нас. Прекрасно. Нахожу размер побольше, куда с трудом втискивается наша Наташа, которую за спиной по-доброму зовут Добрыней Никитичем – кость у нее широкая, как и душа. Не поднимая глаз, сую упаковку Романову и, отвернувшись, пристукиваю носком ботинка в ожидании. Уйти бы, да оставить одного нельзя – вдруг что решит спереть, а мне потом отрывать от кармана заслуженный заработок.

Я не нервничаю. Закатываю глаза, споря сама с собой. Просто тихо очень. Подозрительно. Смотрю через плечо и… о! Меня слепит голым телом с татушкой на груди. Мои глаза, боже! Отворачиваюсь, пока не поймали с поличным, кусаю губы. В один миг здесь становится слишком жарко, и я обмахиваю краснеющее лицо рукой. Нет, ничего особенного я не увидела: обычная грудная клетка, похожий на лилию цветок под сердцем, немного ребер и плоский живот. Стройная фигура, но крайне пикантный момент, учитывая, кому это тело принадлежит. Не хочу видеть Ванильного Рафа голым – и точка.

– Не мой размер, – вдруг подает голос Романов, который все это время молчал, и я даже подпрыгиваю от неожиданности. Он же не видел, как я… Да не видел, не мог. Хотя мог бы отказаться от шоу «Снимите это немедленно», которое всегда обожала моя мама, и проваливать. Ставлю единственную родную почку Кати, у него в багажнике катается спортивная сумка. Что? Да, я видела его фотографии из качалки. Их все видели!

Оборачиваюсь, чтобы нарычать на него, и оказываюсь не готова к тому, что он подошел ближе. В чертовой комнатке два на два вдруг утыкаюсь носом в обтянутую белой тканью грудь. Вроде бы не такой он здоровый, но футболка ему явно коротка и сидит, мягко говоря, в облипку. Настолько, что я не сдерживаю смешок.

Улыбаюсь, он это замечает. Тут же накидывает сверху куртку, не подавая вида, что смущен. Я тотчас прикрываю рот ладонью, делаю почти что пируэт на одной ноге и с чистой совестью собираюсь сбежать. Тут же спотыкаюсь о свои мысли и о какой-то мешок на полу, путаюсь в ногах и теряю равновесие. Уже падаю, когда, вскрикнув, на инстинктах цепляюсь вытянутой рукой за единственную выпуклую часть стены – Рафа. Как раз за край воротника, который трещит под моими пальцами, когда я волшебным образом оказываюсь с ним лицом к лицу. Как раз в тот момент, когда дверь открывается, и на нас во все глаза пялится мисс Кобра.

– Извините, я думала, здесь уборная.

А вот и неправда! Точно знает же, где туалет. Она лезет в телефон, когда я отпрыгиваю почти на метр от Романова, чьи лапы каким-то образом оказались на моей талии.

– Это служебное помещение. Все на выход, – тут же командую я.

Выталкиваю в зал сначала одну, потом другого. Делаю вдох и выхожу сама, тщательно притворяясь, что крайне увлечена, доставая пластиковые крышки для стаканчиков из упаковки, которую захватила с собой.

– Все в порядке? – шепчет Катя.

– Угу, – киваю я и с безграничной радостью приветствую новых посетителей, пока старые, слава богу, удаляются из кафе, не прощаясь.

Но что-то меняется. Змеиный столик теперь каждый раз притихает, как только я оказываюсь поблизости, и это определенно что-то новенькое. Не сказала бы, что мне не нравится, но я бы предпочла, чтобы они и дальше меня не замечали.

– Гх-гх, – кашляет вдруг собачница, когда я с пустым подносом прохожу мимо, потому как только что принесла разогретые бутерброды парочке рядом с ними. И нет, она не давится шерстью своего кремового шпица. Видимо, она обращается ко мне, но я старательно игнорирую ее. – Лиля?

Черт. Это не я. Я официантка, бесполое существо без имени и расы.

– Ты ведь Ларина, да? С графического дизайна?

Меня вычислили. Теперь мне придется ее убить.

– Какое отношение это имеет к делу? – с наигранно вежливой улыбкой отвечаю вопросом на вопрос.

– У меня друг учится с тобой. Рома Кузнецов, брюнет такой…

Знаю я Рому.

– Не знаю его, будут еще вопросы? Может, добавить кипятка в чай? – повышаю голос, соседние столики обращают внимание, подружки тушуются.

Все, кроме Кобры, которая пытается казаться круче, чем она есть. Потому что на обработанных фотографиях в сети она ярче и намного красивее, в чате гораздо более дерзкая и красноречивая, а в жизни… что-то среднее между всеми этими личностями.

– Ты знакома с Даней Романовым? – говорит твердым тоном, вроде бы не принимающим возражений, но меня ее манера скорее веселит.

Ах, с Даней.

– У тебя проблемы со слухом? – нетерпеливо добавляет она, и всю вежливость и учтивость смывает, как будто их и не было.

– Нет, – все еще говорю с ними, потому что хозяйка в зале следит за нами, прямо как гриф за умирающими мышами. Готова накинуться в любой момент.

– Если ответишь, получишь хорошие чаевые, – быстро меняет тактику Галина, услышав мой ледяной тон.

Заманчиво, конечно, но нет. Деньги в данном случае очень даже пахнут. Репликой Baccarat Rouge. Откуда я знаю? Да у нас весь универ этим парфюмом пропах. Подделками торговали все кому не лень, а гигантский шлейф смеси ядреных ароматов так и волочился по коридорам. Я пользовалась духами всего раз – одолжила у девчонки из группы, когда тушь для рисования разлилась в сумке. Чтобы хоть как-то перебить запах протухших яиц.

– И что ты хочешь знать? – спрашиваю, собирая на поднос их давно опустевшую посуду. – Откуда я знаю Данечку? – Наигранно смеюсь и машу рукой, будто это сущая глупость, а мы с ним закадычные друзья. Или не совсем… – Так он влюблен в меня с тех самых пор, как пи́сался в кровать. У него даже татуировка с лилией есть – это в мою честь. Я же Лиля. Лиля Ларина. – Улыбаюсь, наверное, безумно, но меня уже не остановить, слишком уж нравятся вытянутые лица рептилий. – А вы не знали?

И оставив подружек с открытыми ртами, я удаляюсь, чтобы поскорее их рассчитать. Надеюсь, больше сюрпризов сегодня не будет. Иначе я до конца смены не доживу.

## Глава 4. Он. Индивидуальные занятия психологией

Стоя на крыльце корпуса экономики и менеджмента, где по счастливой случайности зачем-то учусь, я выдыхаю облако пара. Оно напоминает мне сигаретный дым, и мозг сам додумывает детали: чудится, что слышу запах табака. Пальцы зудят, я перебираю в кармане ключи, борясь с желанием спуститься к тачке и залезть в бардачок, где уже несколько недель катается почти целая пачка сигарет. Почти – потому что дважды я все-таки сорвался, но пробую бросить дальше. Знаю, что обещал маме, и она после очередной ссоры, конечно же, не постеснялась напомнить мне о том, что обещания я не держу.

К черту. Закидываюсь розовой жвачкой – она детская, зато дольше жуется, и пузыри из нее дуются что надо. Застегиваю куртку, чтобы спрятать позорную майку, которая досталась мне после небольшого ЧП в кафе. Можно было и переодеться, но пофиг, дома уже сменю, – просто закинул грязную одежду в багажник к спортивной форме, там все нужно стирать.

Проверяю время: пять двадцать. Захожу в здание и поднимаюсь на третий этаж, как всегда по четвергам. Сажусь на подоконник и, пока пинаю воздух, ожидая в условленном месте, когда народ разбредется по домам после вечерней пары по психологии, отправляю смонтированные ролики Алине, с которой работаю, потому что позже могу забыть. Плевать хотел на конспирацию, но по договоренности дожидаюсь, пока аудитория опустеет, и еще через минуту для надежности, как раз когда подгружается последний файл, захожу внутрь.

– Лейла Андреевна, добрый вечер.

Она стоит, упершись ладонями в стол, красиво выгнув спину. Ждет. Длинные волосы закрывают лицо, делает вид, что читает свои записи, где ни слова не разберешь. Вроде бы не реагирует на меня, но палится – нервно пристукивает пальцами. Это ее всегда выдает.

– Если вы пришли просить, чтобы я повысила оценку за доклад, то зря. Тройка – достаточно высокий результат для работы, целиком скачанной из интернета. – Ее голос звучит почти ровно. Почти.

Эхо легкой волной разливается по пустой аудитории. Я избавляюсь от жвачки точным попаданием в мусорное ведро и, не вынимая рук из карманов, подхожу ближе.

– Я уже говорил, что мне нечего добавить от себя про эмоциональное выгорание. Такой фигней не страдаю.

– Значит, мне нечего добавить по поводу вашего среднего балла.

– Плевать мне на мой средний балл! – Я протягиваю руку и касаюсь ее ладони, отчего та привычно вздрагивает. – Эй, хватит дуться.

Знаю, что не доклады ее волнуют: обижена, что на прошлой неделе пропустил «наш» четверг. Был занят с Тимом: программа, которую мы разработали для помощи студентам, перед зимней сессией стала чаще проседать, потому что мы не ожидали такого ажиотажа. Кого-то выкидывало из приложения, а часть зависали на оформлении заказов, и приходилось обзванивать всех вручную. И так же вручную раскидывать курсачи, презы и рефераты ребятам, писавшим их. Раньше, когда инфополе ограничивалось нашим универом, а не городом, справляться было проще, конечно, но я доволен ростом прибыли.

– Иди ко мне, – тяну ее ближе.

Контакт кожи с кожей творит чудеса, и она по щелчку из строгой училки превращается в ластящуюся кошку. Уже привычный запах духов, которыми часто пахнут мои футболки по четвергам, бьет в нос. Острые ногти царапают затылок. Поцелуй затягивается и грозит перерасти в прелюдию на профессорском столе. Уверен, бо́льшая часть мужской аудитории только об этом и мечтает на парах, заглядывая в глубокие вырезы на ее кофточках, но я пас.

– Поехали, – отстраняясь, говорю я, а Лейла, увлекшись, уже оставляет губами влажную дорожку на моей щеке и смыкает зубы на ухе с сережкой-кольцом. Стучит по ней металлическим шариком, спрятанным на языке, и посылает приятные вибрации по телу.

– М-м-м, я скучала, – шепчет с придыханием.

– Надеюсь, по мне, а не по кофе, потому что сегодня я без него.

Резко отхожу на два шага назад, разрывая контакт, иначе сам увлекусь, и мы точно продолжим здесь. Я же не зря у себя сегодня постельное белье менял?

– Лейла.

Она обиженно надувает губы, не тронутые, в отличие от носа и груди, пластикой, и это красиво, но бесит. Ей тридцать, мне скоро двадцать один, а часто кажется, что все с точностью до наоборот.

– Жду внизу.

Прикусив кончик языка, Лейла смеется глазами, будто предвкушает сегодняшний вечер. Я тоже совру, если скажу, что не ждал встречи: эти недели были напряженными. Срываюсь без повода. Хороший секс точно не повредит. Лишь бы она не испортила настрой, в очередной раз заведя разговор о муже, от которого вроде бы мечтает уйти. Более явных намеков на то, что ей для этого нужна моя поддержка, желудок не переварит. Он еще папашу моего не переварил, а я застал его с Лейлой месяца три назад. Да, я увел Лейлу у отца, который, к слову, до сих пор женат на моей маме, ему назло. Он это заслужил. Но потом, правда, я немного увлекся процессом.

Как так вышло? Сбегаю по лестнице мимо конференц-зала, где видел их. Все просто: папочка решил загладить вину от измен и закупил матери новое оборудование в типографию для ее факультета архитектуры и дизайна. Не удивлюсь, если колбасному королю, как отца часто называют в прессе, потому что он владеет заводом по производству колбасных изделий, нужно было отмыть прибыль его «Донских историй». На местном телевидении делали репортаж, Лейла сопровождала главного спонсора, пока мать была занята. А по итогу именно я получил за молчание тачку, которых по городу каталось всего штуки три.

Дальше было много всего: неслучайно разбитый подарок, удачная выплата по страховке, начальный капитал для стартапа с Тимом и… компрометирующие снимки с приветом отцу от нас с Лейлой, которой я на практике доказал преимущества молодого тела. Не собирался продолжать эту историю, но все как-то удачно сложилось: отношения без обязательств, яркий секс, острые ощущения. До недавнего времени у меня был роман, о котором любой парень мог только мечтать. Но непонятно с чего начавшиеся разговоры о будущем стали меня порядком утомлять.

Пока жду Лейлу в заведенной тачке, пишу Тиму, чтобы не забыл: до девяти я забил квартиру, которую мы снимаем на двоих. Он, как всегда, залипает в телефоне – отвечает через секунду, что помнит и у него есть важные дела. Ага, зависнет с ноутбуком в любимой чебуречной за угловым столиком у окна. Горбатого только могила исправит: у него появились деньги, но он не изменяет своим нищенским привычкам.


Обещает как раз перепроверить скрипты программы, когда открывается передняя пассажирская дверь, и в салон врывается шальной порыв ветра. Я не оборачиваюсь, молча прибавляю печку, но уже знаю: что-то не так. Лейла демонстративно пытается усесться, прыгая на сиденье. Ей неудобно, потому что до нее я подвозил сестру домой, и она, видимо, придвинула кресло ближе – теперь у Лейлы коленки упираются в панель. Ей бы, конечно, с таким ростом на подиум, а не читать бредовые лекции в универе, но не мне печься о ее судьбе. Вот папаша бы мог. Только его здесь нет.

– Скажешь, что не так?

Я не привык терпеть и недоговаривать. В отличие от нее. Она обожает сама себе придумать повод и потом неделю обиженно молчать: я должен обо всем догадываться сам. Некоторые женщины никогда не вырастут из сопливых обид. Но в этот раз она меня удивляет. Не ломается, сразу сует в лицо телефон с зажженным экраном, а там открыт тупой университетский чат, где всем по очереди перемывают кости. Меня в нем нет, но Тим часто кидает оттуда скрины сообщений, где засветилось мое имя. Типа того, что показывает Лейла, – только там фото. На котором запечатлен я и блондинка из кафе. В подсобке, в странной позе. Пытаюсь разобрать подпись, но рука у Лейлы трясется; там какой-то бред про мое тату в честь официантки Лили и любовь к ней, которую я храню в своем сердце с самого детства. Очень много сообщений, и новые продолжают падать без остановки. От неизвестных мне людей, среди которых находятся и те, кто нас, оказывается, видел целующимися с блондинкой где-то за углом университетского здания.

– Смешно, – произношу с улыбкой.

– Ничего смешного.

Лейла вертится в кресле, пытаясь отодвинуть его назад, но у нее не выходит, потому что тачка старая, с ней нужно нежнее.

– Да кто в это вообще поверит? – реально не понимаю я.

Убийственный взгляд простреливает мне лоб. Ясно, она верит.

– Здесь коротышка эта каталась? И когда ты успел? – злится, краснеет, весь ее шарм летит к чертям. – На меня-то сил хватит?

– Ты сомневаешься?

Выезжаю на дорогу, она без конца фыркает, мотает головой, но молчит. Взорвется или нет? Потому что, кажется, я раздул костер, и меня ожидает пепелище.

– Если ты завел бабу на стороне… – после театральной паузы голосом жертвы выдает она.

О, не стоит путать меня с моим отцом.

– Ты бы узнала об этом первая. Скорее всего, еще до того, как я бы ее завел.

– Тогда что это значит? – переходит на крик Лейла, заполняя собой все пространство салона. Ее снова становится слишком много, а моего терпения, наоборот, меньше. Очень мало. – Я не собираюсь делить тебя с этими малолетками!

– Как будто у тебя есть эксклюзивные права на меня, – говорю тише в противовес ей. – Мы вроде бы не договаривались хранить друг другу верность, учитывая, что я спокойно делю тебя с твоим мужем.

Который играет по четвергам в покер с друзьями – профессорами-задротами, пока мы трахаемся на съемной квартире.

– Я уже говорила тебе, что хочу с ним разойтись! Но тебе же плевать…

Зря я ступил на эту территорию. Сейчас децибелами убьет к чертям собачьим. Не хочу это слушать. Пока она продолжает истерить, резко разворачиваюсь через двойную сплошную в обратную сторону. Вечер кончился, не успев начаться. Курить хочется адски. А вот трахаться уже не очень. Я не верю в примирительный секс, поэтому везу Лейлу домой. Она быстро смекает, что к чему, притихает, но это не меняет ничего. Мы молчим всю дорогу до самого супермаркета в соседнем с ее домом здании: возле него я обычно паркуюсь для конспирации, которая никому не нужна.

– И что это должно значить? – реально недоумевает она. – Я трачу на тебя свободное время, я отказала твоему отцу, который обещал мне…

– Так набери ему, – говорю спокойно, без эмоций.

После упоминания об отце становится полностью ровно.

– Что? – Вот теперь Лейла по-настоящему пугается, я кожей чувствую ее страх.

– Набери ему, я серьезно. Может, у тебя к нему еще какие-то чувства есть. Если постараешься, сумеешь его заинтересовать. Старый конь борозды не испортит, но, сама понимаешь… – я пожимаю плечами, – глубоко не вспашет.

– Ты ужасен, – шипит она сквозь зубы, все ее черты заостряются. Она из красотки превращается в жуткую злобную фурию, готовую в кровь расцарапать мне лицо. Еле успеваю перехватить ее руки. – У тебя нет сердца! Моральный урод! Ты не умеешь любить! Мне жаль эту дуру, которая…

Она не дура и уж точно ни при чем.

– Я тебя лю…

– Хватит, – останавливаю ее от непоправимой ошибки. – Не надо.

И она сама это знает. Признанием тонущий корабль не спасти, сейчас это вообще не к месту. Тем более что мы оба понимаем: это обман. Никакая не любовь. Ей просто нужен кто-то, за кого она сможет зацепиться. Кто даст ей уверенность, что она не останется в одиночестве после развода. Лейла до смерти боится одиночества. Я это понял гораздо быстрее нее, и кто еще из нас психолог с ученой степенью?

– Это конец?

Ее голос дрожит от разочарования, что я не стану тем, кто выпустит ее на волю. Она прячет слезы – за это я ей благодарен, поэтому отвечаю честно:

– Да.

Лейла кивает, трет нещадно лицо, будто хочет содрать кожу. Потом быстро берет себя в руки, опустив козырек с зеркалом, поправляет волосы и молча выходит из тачки. Но все же не сдерживается и пинает на прощание колесо. Я по старой памяти провожаю взглядом ее силуэт до подъезда, а потом пишу Тиму, что планы поменялись. Ставлю лайк на привычные «спасибки» от Алины, которая, как всегда, в восторге от монтажа и переходов на видео, и думаю, чем заняться, чтобы убить вечер и никого при этом не убить, когда звонит мой телефон.

«Мама». Ну и что она придумала на этот раз? Может, мне нужно попозировать голым для рисунка с натуры у ее любимых студентов? Ничему уже не удивлюсь.

## Глава 5. Он. Убить только вечер и никого при этом не убить

Зазывая меня на ужин, мама не стесняется давить и использовать грязные приемы: например, задвигает длинную речь о том, что в последнее время я не то чтобы примерный сын. Обычно я не поддаюсь на шантаж, но сегодня она особенно настойчива, и где-то на середине ее монолога я молча меняю маршрут в сторону отчего дома и вешаю трубку. Еще до сообщения от Лизы, которое получаю на полпути, догадываюсь, почему мама так настаивала на моем присутствии. Все ясно – «колбасный бог» вернулся из турне по области, где вместе с Лизой, которую заставил торговать лицом перед камерами, открывал новые филиалы по производству своей драгоценной колбасы, и, по всей видимости, соизволил снизойти до простых смертных. Если понятнее, отец решил поиграть в семью, а без нас никуда. Чтоб его.

Паркуюсь в квартале от элитной модной многоэтажки, где живут идеальные семьи вроде нашей. Она стоит на склоне у воды: из окон красивый вид, а прилегающей территории нет. Просить отца пустить меня на подземный паркинг выше моих сил, поэтому бросаю тачку прямо под запрещающим знаком – больше негде – и просто надеюсь, что ее не эвакуируют. Взбегаю по узкому тротуару, спешу проскочить во двор через закрывающиеся после курьера ворота, чтобы не звонить в домофон. А зайдя в просторный светлый холл с претензией на роскошь, сообщаю охраннику, в какую квартиру собираюсь подняться.

– Вас там ждут? – задает он вроде бы простой вопрос.

– Ну как сказать, – кивнув ему, шепчу себе под нос.

Но когда лифт выплевывает меня на шестнадцатом этаже, Лиза уже встречает в дверях. Вся при параде: в белой свободной рубашке и темных брюках, накрашенная, как будто после у нее свидание (надеюсь, нет). Я в джинсах и, кажется, женской футболке точно буду бельмом на глазу у этой образцовой семьи.

– Охрана звонила, – объясняет она и пропускает меня внутрь.

С порога в нос бьет запах домашней еды, и желудок сразу же отзывается раздраженным урчанием. Ладно, к маме можно было заскочить уже давно – хотя бы разбавить будничные вечера с доставкой еды и фастфудом. Но я берег нервные клетки – и свои, и мамины. Потому что каждая наша встреча заканчивается спором. Мама пытается управлять моей жизнью, а я этому как могу сопротивляюсь. Даже с конкурсом этим! Чистейшая манипуляция. Еще и девчонка из кафе попалась под руку. Я заходил извиниться, а она… Уверен, она устроила эту штуку с кофе специально.

– Ты как? – скинув кроссовки, легко обнимаю Лизу за плечи.

– Спрашиваешь так, будто мы не виделись сто лет, – ворчит она, но со мной не прокатит. Я точно знаю, что прячется за этим безразличным тоном.

У меня нет амнезии, я помню, что сегодня днем подвозил ее домой, но после случившегося с ублюдком Савельевым готов следить за каждым ее шагом. Ежеминутно. Вдруг она решит довериться еще какому-нибудь идиоту, который поимеет ее, а потом прилюдно унизит, сказав, что ради эксперимента переспал с толстой девчонкой. Ладно, я зол, Лиза не толстая и не глупая, но вокруг слишком много тупых… Савельевых, напрашивающихся на кулак. И я не против пускать его в ход при необходимости. Ну выгонят меня из универа, и что? Из футбольной команды уже выперли, переживу.

– Эй, – ловлю ее за запястье, когда сестра отворачивается и прячет от меня взгляд. – Я серьезно спрашиваю. Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне обо всем. О чем угодно.

Она хлопает большими глазами, поджимает губы. Немного хмурит брови, и милая родинка на середине лба выделяется сильнее, почти как у индианки. В детстве я рисовал себе фломастером такую же, чтобы Лизу не дразнили.

– Не нужно опекать меня, как…

– Ладно тебе, уже заботу нельзя проявить…

Я накрываю ее лицо ладонью и чуть толкаю, чтобы расслабилась. Всегда считал ее красивой, но ей не идет грустить, а сейчас она мрачная от макушки до пят. Скрестила руки на груди и отгородилась от меня, будто поставив в один ряд с козлами, которые пытаются убедить ее в том, что ее нельзя любить.

– Фифа, фу! – доносится крик матери из гостиной, а следом в коридоре появляется рыжее кудрявое чудовище, которое начинает истошно на меня лаять. Я про собаку, если что.

Да уж, это не моя Лили́, с которой мы делили одну душу на двоих. Может, поэтому я до сих пор и не пережил тот факт, что ее пришлось усыпить две зимы назад. Я же вырос с ней. Она была больше чем животным, больше чем той-пуделем для выставок, которые собиралась (но не собралась) покорять мама, купив ее, – членом семьи. Когда заболела, я забрал Лилз с собой и ухаживал, сколько мог. До сих пор не могу представить, что кто-то сумеет ее заменить. А вот мама решила для себя, что ей легче будет справиться с потерей, если она заведет нового питомца. Той же породы и того же окраса. Ну, возможно, это и правда помогло отвлечься, потому что теперь ей с завидной регулярностью приходится менять погрызенную мебель и обувь, которую глупая псина беспощадно метит.

– Лиза, успокой Фифу, – появившись в дверях, раздает команды мама, даже дома не выходя из роли строгого декана. Разве что рядом с папой превращается в безвольную тряпку.

Меня она встречает, как и сестра, не в домашней пижаме: на ней блузка с украшенным разноцветными камнями воротником, длинный жилет, юбка и… она, черт возьми, даже не босиком, а в тапочках на каблуках. Разувшись, я бегло осматриваю носки, нет ли там дырок: если что-то такое заметят, с меня попросту не слезут потом.

– Мое официальное приглашение на торжественный прием, видимо, где-то затерялось, извини, – оглядев мамин наряд, говорю с улыбкой. – Мне сказали, будет «простой семейный ужин», – цитирую ее слова. – Кто знал, что у вас тут дресс-код.

– Заходи уже давай, – поцеловав меня в щеку, смеется она. Сдержанно. Прикрывая рот рукой. Контролируя каждый мускул на лице. Снова в образе идеальной хозяйки с укладкой даже после двухчасовой готовки.

От этого я и сбежал – от дурацкой игры в безупречное семейство. То самое, в шкафу у которого столько скелетов, сколько и на городском кладбище не найдешь. Вешаю куртку под оценивающим взглядом мамы, которая с интересом оглядывает мой новый имидж, и иду мыть руки перед столкновением с неизбежным. Я обещал вести себя «достойно», но, если сегодня никто не пострадает, это уже будет большим достижением.

Выйдя из ванной, тут же перехватываю у мамы поднос с нашпигованной яблоками уткой – конечно, куда без любимого блюда барина. Она явно для него старалась – это не обижает, но бесит. Как будто каждый раз снова режет по застарелым шрамам. Убеждаю маму, что не переверну никому на голову (специально по крайней мере), а дальше уже пожимаю отцу руку так, чтобы у того дыхание сперло, и, приземлившись на стул за накрытым столом, смотрю ему в глаза. Не моргая. Пока белки не начинает жечь. Читаю на его лице немой вопрос, почему я сейчас не с Лейлой: отец в курсе о чудо-четвергах, я не один раз (открытым текстом) старался ему на это намекнуть. Улыбаюсь в ответ, потому что самая худшая для него пытка – это незнание и процессы за пределами его контроля.

– Подрабатываешь официантом? – дешево мстит мне за рукопожатие.

И это все, на что он способен? Сдает с возрастом, я ожидал чего-то большего. Но в остальном отец себе не изменяет: тонированные, чтобы спрятать седину, волосы; идеально выстриженная, как газоны в парке, щетина; модные шмотки кричащих цветов, чтобы девочки точно знали, что этот самец закупается в дорогих бутиках. Все говорят, мы с отцом похожи, но я бы не хотел таких совпадений. Он самый настоящий позер – вот кто. Зацикленный на себе. И не видящий дальше своего носа – точнее, колбасного завода.

Изобразив, что проглотил шутку дня и не подавился, я тянусь к салату и без разрешения накладываю еду в тарелку. Мама суетится вокруг нас. Она вот так же обхаживает проверяющих в универе: наигранно вежливо, с юмором, но в любой момент готовая броситься тушить пожары. Лиза последняя падает на стул рядом со мной.

– Я пыталась загнать Фифу в спальню и заинтересовать игрушками, ей пофиг, – сообщает она, и сразу после этих слов, виляя кривым хвостом, в комнату вбегает рыжая тушка, которая тотчас проскальзывает между нашими стульями.

Почти два года здесь живет, а смелости не прибавилось – передвигается мелкими перебежками и гадит только исподтишка. Трусливое животное.

– Мы за столом, давайте следить за выражениями, – поучительным тоном выдает мама, бросив острый взгляд на Лизу, которая ее игнорирует.

Мне из принципа хочется выразиться покрепче, чтобы лопнул этот идеальный пузырь, но я молчу. Я здесь, чтобы защитить их от него. От самих себя буду спасать в следующий раз.

– Ли-из, – как всегда противно, тянет отец ее имя. – Как у тебя дела в университете? Нарисовала новую Мону Лизу?

Он смеется в сто пятый раз за год над своей плоской шуткой. Мама изо всех сил делает вид, что не подавилась водой из фужера. Я смотрю на сестру, а та избегает взгляда, суетливо разглаживая льняную салфетку на коленях. Напряжение почти физически ощущается в воздухе. Идеальная семья в деле: конечно, никто не снимет маски и не начнет изливать душу, здесь так не принято.

– Нормально, – ровным тоном врет сестра. Годы тренировок дают о себе знать. – Пока мы рисуем только носы и уши Моны Лизы, так что Лувру придется подождать. Потихоньку делаю итоговые работы и готовлюсь к сессии.

Ложь – не видел, чтобы за последние недели она хоть что-то нарисовала. Ей, как и мне, плевать на образование. Мама спросила у нее в старшей школе, какой она себя видит, когда вырастет, – та ответила: худой. Сейчас Лиза через день зависает у нас с Тимом в гостиной и без конца смотрит своего Гарри Поттера. Онлайн-турниры по волшебной вселенной – единственное, что ее сейчас вообще волнует. И слава богу, что с парнями завязала пока, пусть вообще до свадьбы ни с кем не встречается.

– Сессия – это хорошо. А как же мальчики?

Я сильно давлю на нож, который, проткнув утиное мясо, со скрипом царапает дно тарелки.

– Дураки, – отвечает Лиза и, лишь через несколько секунд подняв взгляд, улыбается.

Разряжает обстановку, но недостаточно: я слишком крепко сжимаю вилку, та вот-вот начнет гнуться.

– А как там твой футбол? – Это он уже ко мне обращается. Небрежно, без имен. Для проформы.

– Отлично. Меня выгнали из команды за то, что избил козла, унизившего Лизу. Но какое тебе дело, да?

Представляю мамино лицо, если бы и правда сказал это вслух. И испортил идеальный вечер. Она заранее предупреждала не обсуждать эту тему при отце, мол, сами во всем разберемся. Я разобрался. Ей мои методы не понравились. Сынок с плохой репутацией, который, по слухам, избивает товарищей по команде просто за то, что те не дают пас в ответственный момент матча, ей поперек горла. Но уж лучше я, чем Лиза.

– Прекрасно, – вру я и встречаюсь взглядом с сестрой, которая без слов меня благодарит.

Отец не вдается в подробности, потому что ему глубоко плевать на то, как мы живем. Раньше, помню, я, как дурак, обижался, что он забывал про мои матчи, дни рождения, клал на любые достижения. Казалось, чем больше я старался, тем сильнее он плевал. Понадобилось много лет, чтобы я научился жить без отцовского одобрения и осознал его гнилую суть: ему плевать на всех, кроме собственной шкуры.

Отцу всегда было проще откупиться деньгами. Когда маму лечили от рака, он организовал ей лучшую клинику и врачей, но ни разу не навестил во время химиотерапии. На слезы Лизы, с которыми она приходила из школы, потому что злые ублюдки дразнили ее за лишний вес, отвечал дорогими подарками, как будто те сумели бы залатать ей душу. Я каждый раз, как заставал его с очередной сукой, получал новые примочки для видеосъемки, которой увлекался. И когда меня не приняли в канадский университет, где я мечтал выучиться на режиссера, отец решил проблему по-своему и по своим каналам организовал мое обучение в России. Для него все было легко. Я назло ему выбрал маму, которая не хотела меня отпускать и пристроила к себе в универ, где я молча и без интереса учусь третий год. Кажется, на менеджера, если память не изменяет. А от любимого пристрастия к съемке и монтажу остались лишь ролики для бьюти-блогерши Али Конфеты, которые я делаю скорее по привычке. Хотя она не скупится на хорошую оплату моих услуг.

Тру левое запястье, где сохранились чернильные следы от лап дрозда, – есть на чем сосредоточиться, пока «колбасный бог» громогласно вещает о новых достижениях его «Донских историй». Мама, не замечая того, делает так же – касается тату, а я ловлю ее взгляд и, кажется, первый раз за вечер искренне улыбаюсь: мы сделали парные татуировки в честь ее выздоровления – она сама набросала эскиз на салфетке. Как только ей дали вольную, мы напились шампанского, прошлись по всем караоке города и вышли под утро из тату-салона уже довольные.

Иногда я скучаю по той версии мамы, которая жила на полную катушку, а не билась за никому не нужную идеальную и пропитанную фальшью картинку нашего прелестного семейства. Тогда, не пытаясь эгоистично подогнать свою жизнь под общественные стандарты, она была гораздо свободнее.

Про себя, одними губами, проговариваю текст «Blackbird»[3] битлов – ее любимой песни, которую она потрясающе поет. Жаль, редко. Петь она любит больше, чем рисовать, хотя, казалось бы, окончила архитектурный. Но, насколько знаю, будущую профессию за нее выбрал дед. Он, пока здоровье позволяло, всеми командовал, сейчас только бабушку и кота своего изводит. А мама замечает мой взгляд и улыбается в ответ уголком губ – на щеке появляется ямочка. Лизка в это время, пока думает, что никто не видит, скармливает Фифе еду из своей тарелки, а потом будет доказывать мне, что не на диете. Снова.

– Кстати, Сереж, – начинает мама издалека приторно милым тоном, – ты же знаешь, я сейчас совмещаю должности декана и проректора по внеучебной работе. Я на испытательном сроке, на мне столько всего и…

– Ближе к делу, – грубо перебивает ее отец.

Лишь о колбасе в нашей семье можно говорить часами.

– Ты бы мог стать спонсором нашего ежегодного конкурса талантов?

Теперь понятно, для чего мы все сегодня собрались, – исполнить роль декораций для осуществления маминого плана.

– Я достаточно сделал для твоей конторы, – откровенно грубит он.

– Нет, ты послушай… – Ненавижу, когда мама начинает говорить с отцом умоляющим тоном, хотя знаю, что она играет. – Мне нужно провести это мероприятие на должном уровне, а финансирование слабое. И ты даже не представляешь, сколько бриллиантов учится в нашем университете! Они все такие талантливые! У них должна быть возможность, мы должны им помочь…

– Не должны.

– Ты забыла, мам? Он же никому ничего не должен, – перевожу с ублюдского на человеческий.

Отец пронзает мне висок острым, как кинжал, взглядом, но я смотрю на маму, которая упорно продолжает гнуть свою линию.

– Если ты все еще хочешь в городской совет, тебе тоже полезно будет: журналисты, пресса, местное телевидение. – Говорит, а кажется, словно она пытается голыми руками пробить кирпичную стену. – Это может быть прекрасным поводом продемонстрировать щедрость «Донских историй». Твои пиарщики выставят все в выгодном для тебя свете и…

– Я подумаю, – не ведется отец, всем видом показывая, что затея выеденного яйца не стоит.

Таков он. Всегда принижает важность чужих заслуг. Всегда винит других в своих провалах. Как мама терпит его уже двадцать с лишним лет? И ведь думала развестись с ним, когда болела, но… как только получила свою ремиссию, вспомнила о рабочем и семейном имидже.

– Сереж…

– Я передам информацию в пиар-отдел, посмотрим, что они сумеют предложить, – настаивает он.

На отцовском языке это значит: ни хрена он не сделает, потому что никто в колбасной компании не шелохнется без его отмашки.

– К тому же там участвует твой сын.

Мама, которая, уверен, знала, что так будет, выбрасывает крапленый туз из рукава. Теперь понятно, для чего нужен был я. Не успеваю вставить и слова, когда отца распирает смех. Мерзкий, почти дьявольский, от которого выгибаются барабанные перепонки. Ненавижу. Он так же высмеял меня, узнав, что я послал заявку на обучение в Канаде.

– Так это правда? – склонившись ближе, тут же тараторит Лиза. – Я читала про вас с Лариной в чате, но она мне ничего не говорила. У нас совместный проект. Не то чтобы я ее хорошо знаю, но она мне нравится, ты ведь не обидишь ее?

– Меньше верь слухам, – шепчу в ответ и встреваю в монолог отца о том, что эти конкурсы – пустая трата времени и мужского достоинства. – Да, я участвую.

За столом повисает давящая тишина. Которую прерывает стук в дверь. Мама аккуратно, чтобы не стереть помаду, промокает губы кончиком салфетки и широко улыбается всем нам.

– Прошу меня извинить, это десерт привезли. Лиза, запри Фифу, она не даст нормально поесть.

– Не говори ерунды, – тут же отмирает папочка, обращаясь ко мне, как только мы остаемся вдвоем.

Я молчу, жду, терплю. Лишь когда слышу, что мама открывает доставке дверь, поднимаюсь на ноги и, перегнувшись через стол, нависаю над отцом.

– Да, я участвую, пап. Я вообще стал прилежным мальчиком. Вот на днях пятерку получил на паре у Лейлы Андреевны. Старался отработать по полной.

Вижу, как наливаются кровью его глаза. Лейлу он мне точно нескоро простит. А тот факт, что швыряю шантажом ему в лицо в шаге от мамы, – тем более. Но что поделать.

– И конечно, я бы на твоем месте не забывал, что половина твоего прекрасного, процветающего бизнеса оформлена на маму, которая может узнать так много о том, что творилось у нее под носом. Вряд ли тебе нужны скандалы, когда ты… куда ты там намылился? В депутаты? Плевать. Маме важен этот конкурс, а значит, ты все сделаешь так, как она просит.

– Ты дурак, если думаешь, что она, – отец стреляет глазами в сторону коридора, – ничего не знает. Нашел святую невинность.

Выдерживаю его взгляд, никак не комментируя. Сейчас он может говорить что угодно, лишь бы задеть. Не дергаюсь, бровью не веду, но улыбаюсь, когда все возвращаются к столу.

– Что может быть прекраснее, чем семейная поддержка, не правда ли? Разве что спокойный сон, когда в двери не ломится налоговая, да, пап?

Отец сжимает кулаки, но молчит, а я его не боюсь – он, может быть, и промышляет психологическим насилием, но руку никогда не поднимет. По крайней мере раньше мне не доводилось ощутить на себе ничего серьезнее подзатыльника. За дело – угнал в четырнадцать отцовский байк и чуть не разбились с соседской девчонкой. Глупый был, даже спорить не буду.

– На этом я, пожалуй, откланяюсь. Нужно готовиться… к конкурсу. Все никак не могу решить, спеть мне или станцевать.

Мама ловит меня уже на пороге, когда беру в руки обувную ложку.

– Спасибо, – не посмев обнять, тихо произносит она, отгоняя ногой псину, которая…

– Твою налево! То есть прости, но…

Переворачиваю кроссовок, из которого на пол льется привет от чудовища.

– Фифа, место! – командует мама. Хрен псина ее слушается, конечно. – Она еще маленькая, – оправдывается мама, как вечно делает за отца.

– Ты говорила это год назад.

Не хочу больше задерживаться здесь, поэтому, наплевав на неприятные ощущения и запах, что источает кроссовок, обуваюсь и открываю дверь.

– Правда, спасибо, Дань. Это для меня много значит, – летит в спину.

И вот хочется развернуться и прокричать маме в лицо, что это не для нее, а чтобы подгадить отцу, наорать, чтобы лучше следила за тем, как питается Лиза, и выгнала из университета придурка, который так с ней поступил. Чтобы снова стала той, кем я гордился, когда она поставила на колени рак груди, как бы странно это ни звучало. Не хочу верить отцу. Не хочу думать о ней хуже, чем уже думаю. И скандалить тоже не буду. Смысл? Стоит признать, что все равно согласился на авантюру в первую очередь ради нее, пусть меня и использовали.

– Ты ведь не лгал? Ты действительно примешь участие? Мне важно знать.

Крепче стискиваю пальцы на ручке двери, чтобы смолчать. В этой семье все давно используют друг друга – пора бы уже привыкнуть. Но никак не привыкается.

– Ага, присматривай за Лизой. Пожалуйста, – добавляю я, прежде чем выйти за дверь и бездумно пнуть бетонную перекладину, из-за которой еще несколько часов будет болеть нога.

## Глава 6. Она. Что может существовать в вечной мерзлоте

Ненавижу пятницу, а все почему? Потому что по пятницам у нас скульптура. И дело не в самом уроке, который проходит в сыром полуподвале. И не в том, что помещение плохо отапливается, видимо, чтобы глина не затвердела, а я не могу сосредоточиться на задании, если у меня мерзнут пальцы. И даже не в том, что абсолютно всем на этот полугодичный курс плевать: мы не скульпторы, вылепим носы (да, опять они, слишком много носов в моей жизни), сдадим работы и забудем о них. Проблема в том, что занятия проходят в старом корпусе на другом конце города, а ехать в набитом до отказа транспорте в утренний час пик – то еще приключение.

Чтобы понятнее обрисовать мои, так сказать, затруднения: я должна впихнуть в уже полный автобус себя с огромными планшетами. Потому что могу успеть до физкультуры, которая проходит в новом футбольном манеже университетского городка, подбить хвосты – сегодня, например, поколдовать над натюрмортом с пропущенного занятия. С фотографии вышла полная ерунда. Нужно спасать положение, а по пятницам в классе живописи заправляет Сухожилина, она мой фанат с тех самых пор, как я нелестно высказалась о творении профессора-сноба на майской выставке Союза художников России, куда нас возили в рамках внеучебной культурной программы.

И вот лучше закрыть глаза, чтобы ярче представить: я ростом чуть больше полутора метров, сумка с планшетом и инструментами размером примерно шестьдесят на девяносто и надписью «Я несу искусство»… Тут бы я, конечно, поспорила, потому что по ощущениям ношу кирпичи: помимо всякой мелочи, что занимает два кармана, в сумке каждого юного творца можно найти гигантский пенал с кистями, гвоздодер, кусачки и строительный степлер. И когда открываются двери нужного автобуса, а там все уже и без того стоят на ступенях и видят такого неповоротливого слона, я вижу страх в глазах людей. Ну, привет всем! Я вхожу.

В этот раз, правда, удача оказывается на моей стороне: мне удается удобно приткнуться в углу, и все обходится лишь парой отдавленных ног и толчком локтя в ребра парню, который откровенно смеется надо мной. С занятием тоже везет: преподаватель, выдав речь о важности курса скульптуры в жизни любого дизайнера, удаляется «по делам» через двадцать минут после начала. Безвозвратно, насколько мы понимаем. Поэтому я, соорудив что-то более-менее похожее на нос, прошу старосту, если вдруг что, прикрыть меня на второй паре. А в итоге она сбегает вместе со мной – какие-то дела в студсовете. Я же говорю, всем плевать на скульптуру, да простит меня Микеланджело. Разве что Роме интересно бросаться глиной в мольберт – ну, сегодня он хотя бы не стал лепить вместо носа гениталии.

Выйдя на улицу, с радостью вдыхаю колючий воздух, лишь бы избавиться от земляного запаха, который меня преследует. Хотя это я, скорее всего, вру – глина вроде бы не пахнет, потому что у нее плотная структура и она не проводит воду. Но если бы вы видели эту советскую ванну с кривыми ножками, наполненную клейкой массой, которой на протяжении года пользуются все студенты, ваш мозг точно бы додумал скверный запах, что стоит у меня в носу. Слепить себе новый, что ли?

Когда через пару остановок удается еще и сесть в конце автобуса, я уже ищу в происходящем подвох. Ну не может быть у меня такой удачный день! Я опускаюсь на одинарное сиденье перед нашей старостой Любочкой – так ее вечно дразнит Рома: «Синенькая юбочка, ленточка в косе». Ставлю сумку с планшетом в ноги, чтобы не мешала ни мне, ни другим, и смотрю в окно, хотя бы сейчас не думая ни о чем. Я так устала. Может, поэтому, выковыривая глину из-под ногтей, неожиданно отключаюсь, уткнувшись лбом в стекло. Я не собиралась спать! Но истощенный организм, видимо, ищет любой повод для подзарядки.

Как заснула, так и просыпаюсь – очень внезапно. И, к моему собственному удивлению, от адской боли. Какая-то сумасшедшая злая старушка изо всех сил тянет меня за волосы с криком уступить ей, несчастной пенсионерке, место. Крайне радикальным способом добивается желаемого, чтоб ее налево. ОНА МНЕ СЕЙЧАС СКАЛЬП СНИМЕТ!

Пытаюсь отвоевать волосы обратно и параллельно дергаю сумку с планшетом на себя, но она, черт возьми, застряла, зацепилась, видимо, лямкой за крепления кресла в полу, но волос я вот-вот лишусь, если не вытяну ее.

– Наша остановка, сюда! – оборачиваюсь на спасительный голос старосты.

Стиснув зубы, с каким-то жутким звуком отрываю себя от старушенции и, слава богам, с сумкой протискиваюсь на выход, путь к которому пробивает Люба. Все еще рвано дышу, когда автобус сбавляет скорость, подъезжая к остановке. Боюсь трогать голову, чтобы не расплакаться – от боли и отчаяния: если мне придется носить парики, я точно разорюсь. Через стекло в двери вижу, как нас подрезает такси. Водитель автобуса, ругаясь на весь салон, сигналит бесконечное число раз, отчего трещит в висках. Из припарковавшегося на остановке авто, кстати, выходит подозрительно знакомый тип в джинсовке. Хм. Я знаю только одного городского сумасшедшего, который в минусовую погоду носит их. Встаю на носочки, чтобы разглядеть его в заднем окне, а двери очень кстати открываются. Я теряю равновесие и в прямом смысле вываливаюсь из автобуса: сумка летит вперед, потому что, видимо от веса содержимого, дорывается лямка, а я приземляюсь на нее сверху коленями. Кажется, прямо под ноги Рафу, если это он передо мной. По грязи в белых кроссовках ходить – это туда же причуды, к джинсовым курткам.

Я не двигаюсь. Секунду, две, три пытаюсь пережить позор, свыкнуться с мыслью, что не забуду об этом до конца своих дней, и пробую втянуть слезы обратно по слезным каналам. А когда поднимаю глаза, меня слепит солнце. Не разберу черт лица, но вижу протянутый мне гвоздодер и слышу ухмылку в голосе:

– Набор юного маньяка?

Выхватываю у Рафа из рук видавший виды инструмент, который незаменим в особо бедные времена, когда на скобы для степлера денег нет и, чтобы закрепить бумагу на планшете, приходится использовать старые добрые канцелярские кнопки, стирающие пальцы в кровь. Кладу в карман сумки… черт, с дырой. Кажется, лямку вырвало с корнями, и теперь в основном кармане дыра размером с пропасть. А на мерзлой и грязной земле лежит перепачканный пенал.

– Чего тебе? Тачку модную угнали, и ты теперь ходишь, достаешь всех, кого не лень?

Собираю свои богатства, беру сумку в руки и… неудобно-то как.

– Эвакуировали. Тебя не заметить с этой штукой, – он, глядя на меня сверху вниз, как самый настоящий великан, кивает на сумку, – очень трудно. А я как раз хотел с тобой поговорить.

– А вот я с тобой не очень. – Резко встаю и жмурюсь от внезапной вспышки боли. Пытаюсь игнорировать ее, отряхиваю руки, беру удобнее планшет, но… черт. Больно адски. – Ты можешь глянуть, не выдрали у меня клок волос? Вот здесь.

Я чуть наклоняю голову, чтобы показать где, потому что руки заняты вещами. Раф, кажется, удивляется просьбе. Но мне, честно, плевать. Хочу знать, к чему быть готовой. По ощущениям там ранение первой степени, бывают же такие?

Вздрагиваю, когда он вдруг касается холодными пальцами моего лба и заправляет прядь волос за ухо. Ничего не говорю, когда трогает подбородок, толкает пальцами чуть вверх и внимательным взглядом знающего дело доктора осматривает мою голову. Не хочу, но смотрю на него в ответ. Вынуждена смотреть. Почему его глаза кажутся ярче, чем обычно? Из-за того, что в кафе искусственный свет? Не подумайте, я не заглядываю ему в глаза, этим и без меня половина университета занимается, просто сейчас они кажутся неестественно голубыми – я бы заметила подобное раньше. Это точно из-за солнца, хотя мама сказала бы, что цвет глаз может меняться от настроения. Да-да, конечно. Вот сейчас я зла, значит, карий, по ее логике, должен стать красным, как цвет гнева?

– Жить будешь.

– У тебя линзы?

Мы одновременно нарушаем тишину, но, к счастью, от разъяснений, с чего я вообще взялась обсуждать его глаза, меня спасает настойчивое «гх-гх» за спиной. Любочка-староста. Все еще здесь. Смотрит таким внимательным взглядом на пальцы Рафа, касающиеся моего лица, что я резко отшатываюсь назад. Шаг, два. Снова спотыкаюсь и чуть не заваливаюсь на асфальт – теперь на копчик, это, видимо, для равновесия во вселенной. Могло быть. Но меня ловят. Удерживают на месте, а я еще больше злюсь и пытаюсь высвободиться из чужих рук.

– Тебя ждать? – напоминает о себе староста.

– Иду…

– Я хотел поговорить насчет конкурса и той ситуации… – произносит Раф, и Люба с выражением лица «я все поняла» оставляет нас наедине.

– Говори.

Были бы руки свободны, я бы скрестила их на груди, но сейчас получается лишь приподнять брови. Так уж и быть, послушаю, может, он хотя бы извинится, что из-за него я, как фанера над Парижем, пролетела с бюджетным местом?

– Я согласен, – пожав плечами, выдает он.

Чего?

– С чем? Что все люди идиоты? Я тоже. Мне нужно идти.

Пытаюсь обойти его, но Раф шагает в ту же сторону и, кажется, начинает раздражаться. А я-то думала, он снова мраморной статуей обратился, но нет. Мерзнет стоит, бедный: нос покраснел, уши тоже. Это вам не на машине до парковки перед крыльцом университета гонять. В тепле и с подогревом для задницы. Значит, ничто человеческое ему не чуждо? Было бы, наверное, если бы он хоть как-то реагировал на холод. А так – даже зубы не стучат. Может, он промерз до костей? Поэтому такой? Все думают, он таинственный, а он просто пустой. Что вообще может существовать в вечной мерзлоте?

– Я согласен участвовать с тобой в этом балагане.

– И под балаганом ты имеешь в виду… О! – Меня вдруг осеняет.

«Да ни за что», – проносится в мыслях его категоричным тоном. Так он еще и слово не держит? С чего вообще такие перемены? Или мамочка-декан взяла сына в оборот?

– Бред какой-то, – бормочу я, внезапно представив нас двоих на сцене. – И что мы будем делать? Танцевать, как в «Грязных танцах»?

– Боюсь, грацию Патрика Суэйзи мне не повторить, – отшучивается Раф.

– Тогда что? Петь, как в «Спеши любить»?

– Такое не смотрел.

– В чем смысл?

И зачем ему это надо? Хочет отомстить за то, что вылила на него кофе? Так пусть докажет сначала, что это была я. Может, всё его кривые руки виноваты.

– В том, чтобы победить.

Я злюсь. Психую. Прошипев, поудобнее перехватываю сумку с планшетами и устремляюсь на полных парах вперед спасать натюрморт с носом, а то теряю драгоценное время на пустые разговоры. Не оборачиваюсь. К черту его! Романов ничего не понимает: для меня это не игра. Все слишком важно, чтобы об этом шутить. К черту его. К черту конкурс. Справлюсь сама как-нибудь.

Вся в своих мыслях, залетаю в класс живописи, где сейчас третьекурсники рисуют с живой натуры, и собираю сразу все взгляды. Странно, волосы я вроде бы пригладила как могла. У меня глина после скульптуры осталась на лице? Почему все пялятся? Ладно, умываться все равно некогда, поэтому я напрашиваюсь к Сухожилиной на занятия. Она, посмотрев на ракурс, который сфотографировала для меня староста, по доброте душевной притаскивает лампы и выставляет свет, потому что «сама бы сделала именно так». А мне бы уже ну хоть как-то – просто исправить все, что успела наворотить.

Устанавливаю старый потрепанный мольберт в стороне от плотной толпы третьекурсников, нахожу нужный угол перед натюрмортом с носом и достаю твердый карандаш. Быстро набрасываю с краю новый эскиз, только… шепот за спиной напрягает. И то, как все делают вид, будто заняты чем-то сверхважным, когда я отрываю взгляд от мольберта. Улыбаюсь девочкам, которых часто вижу в кафе, но они быстро переглядываются и тоже отворачиваются от меня. С чего бы это? Ну вот такая я плохая, не сделала набросок вовремя, потому что пропустила пару (не будем тыкать пальцами из-за кого, но это Раф). Ай-ай, еще первая в рейтинге, называется!

Час пролетает незаметно, и в женскую раздевалку на физкультуру я забегаю уже очень вовремя, чтобы не опоздать, и, к счастью, без тяжелого планшета, который занял законное место на полке в кабинете живописи рядом со своими собратьями. Переодеваюсь чуть быстрее, чем со скоростью света, а затем, побросав вещи на скамье, лечу в манеж и вклиниваюсь в растянувшуюся толпу на беговой дорожке. Это традиция – десять кругов трусцой для разогрева в начале занятий. Я ненавижу бегать, и для сегодняшнего дня это уже слишком. На восьмом круге у меня начинает колоть в боку. Ноги забиваются так, что и при желании их не передвинешь. Я останавливаюсь посреди дорожки, упираюсь ладонями в колени и тяжело дышу, глотая кислород. Толпа из студентов трех групп на потоке огибает меня с гулким шепотом. Они все снова, не стесняясь, тычут пальцами, хихикают и расшатывают мою нервную систему, которая и без того вот-вот рванет.

– Да что с вами не так? – взрываюсь я, хлопая себя по бедрам. – Ну, не марафонец я, и что с того?

Девочки, наплевав на мой гнев, бегут дальше и что-то бурно обсуждают.

– Это из-за фотки, которую она выложила, – притормозив рядом со мной, но продолжая бег на месте, сообщает мне Рома.

– Какой фотки? – не понимаю я.

– Ну и что? – вроде бы возмущается Люба-староста. – Ничего личного, просто на ваши фотографии, – она кивает мне, – идут подписчики.

– Наши? Ты о ком вообще? – недоумеваю я. – Какие подписчики, если у меня их всего пятьдесят?

Ага, из которых бо́льшая часть – это реклама «богатых» приблуд для художников.

Рома хватает меня под локоть и утаскивает в сторону, пока физрук слишком занят флиртом с тренершей местных чирлидерш. Показывает мне мою страницу и… Это точно мое фото профиля, мои снимки, но… больше тысячи подписчиков? Откуда?

– Вас с Романовым прямо в эту минуту бурно обсуждают в чате гадюшника. Вы на повестке дня.

– Что? – Не верю глазам, когда он сует мне в руки телефон.

На экране горит криво сделанное фото, на котором четко видно, как Раф трогает мое лицо и заправляет прядь волос мне за ухо. И это выглядит… ну, романтично, но что с того?

– Какой-то бред.

– Бред или нет, а вы за сутки набрали больше трех тысяч сообщений.

Он одним размашистым движением пролистывает чат к началу обсуждений, а тут все: и про тату, которое Романов сделал в мою честь, и про наши отношения длиною в жизнь. У кого-то идет кровь из глаз от увиденного, кто-то ноет, что Романов достался такой, как я. Находятся и те, кто считает нас милыми и даже всеми руками болеет за нас.

– Я вообще-то две недели назад красилась, – возмущаюсь негромко, когда натыкаюсь на сообщение, где меня ругают за отросшие корни волос. И как они их разглядели?

– Даже не думай заморачиваться по поводу всего этого дерьма. – Рома по-дружески толкает меня в плечо, чтобы взяла себя в руки. – Лучше глянь вот куда. Наши гадюки открыли голосование за возможных участников зимнего шоу. И вы лидируете, глянь. – Он тычет мне в лицо экраном с какими-то процентами.

– Но меня же… – Я подбираю слово, как бы помягче выразиться, листая нелестные определения вроде «колхозницы», «нищебродки», «пугала» и «замухрышки с неухоженными волосами». – Обзывают. Я им не нравлюсь.

– Эти сучки гонят на всех. Им все равно, по кому катком проехаться. Но это не мешает им считать вас парой года. Глянь, вас реально шипперят! «Далия», кстати, звучит прикольнее, чем «Бранджелина».

Рома что-то еще болтает, а я гипнотизирую телефон с одним-единственным вопросом. Какого черта, а?

## Глава 7. Она. Неофициальный прием у психолога

В нашей квартире живет слишком много людей. Я сполна ощутила это на выходных, которые впервые за долгое время у меня совпали с обычными человеческими.

Мама у меня учительница младших классов и периодически обращается с нами как с неразумными школьниками, которыми можно командовать. Сегодня она без предупреждения затеяла с раннего утра субботы генеральную уборку и перебудила всех шумом пылесоса. Со злым умыслом – от домашних обязанностей не сумел уклониться никто. Даже папу после ночной смены заставила перевесить карниз. Я в итоге отпахала с тряпкой полдня и едва ли не замертво свалилась на диван. Как раз к тому времени, когда Роза с мужем, которые запланировали поездку на все выходные в загородный спа, подкинули нам Лёву. Без папы, давно выучившего к нему подход, справляться было тяжелее. Бандит вытряс из меня всю душу, пусть мы и повеселились на славу, портя гуашью альбомные листы. С большим трудом отмыв парня в тазике, мы с мамой еще час по очереди укладывали его спать, а зараза Вета, пытаясь около полуночи сбежать из дома на какую-то вечеринку, снесла своими крутыми бедрами деревянный светильник в коридоре, и… все по новой.

Пока они с мамой скандалили, я опять укачивала Лёву, и у меня отнялись руки. После еще долго не могла уснуть, но рисовать не стала – настроение было не то, да и Лёва, привыкший спать в гробовой тишине и кромешной тьме, мог проснуться от любого звука, движения и тени. В результате я, конечно, не выспалась. А с утра случилась Рита и ее мигрень. Несколько часов подряд бедную штормило и выворачивало наизнанку, а потом она заперлась в своей комнате и отказалась смотреть со мной кино. Одной мне до боли знакомый фильм про Миа Термополис и Дженовию[4] быстро наскучил, и я закрыла ноутбук. Хотя, признаться, мне бы не помешала какая-нибудь заморская бабушка, которая решила подкинуть королевских титулов, но моя единственная бабуля по маме жила в деревне и могла в сезон подкинуть разве что кабачков – больше у нее особенно ничего не росло.

Во второй половине дня в воскресенье я пыталась работать, но затея была заведомо провальная: каждые две минуты меня кто-то отвлекал, а Дукалис, вернувшийся после загула, открыл охоту на мой планшет. Хотела перекусить йогуртом, который купила, когда бегала за манкой для Лёвы и таблетками Рите, но его уже кто-то съел. Йогурт было не спасти, но я вырвала у этого кого-то из рук свой вязаный костюм из материала, похожего на кашемир (и совершенно некашемировой стоимости). Если бы Вета умела беречь вещи, вопросов к ней не было бы, но она же угробит его за один вечер, а потом еще постирает на шестидесяти градусах в стиральной машине, чтобы он налез только на Лёву и ее левую ягодицу!

Вечером заходил Паша, парень Риты, с которым они чуть ли не с детского сада вместе, но та, к моему удивлению, отказалась вставать с кровати. После таблеток ей точно стало лучше, да и мы к Паше уже так привыкли, что он вполне мог остаться у нас до поздней ночи, но Рита не пригласила его зайти и ничего ему не передала, а лезть в их «взрослые» отношения я не стала. Как поссорились, так помирятся – не мое дело. А вот Вета, как всегда, высказалась, заявив, что Рита просто ищет внимания и набивает себе цену.

Я повторила примерно то же самое позже, когда Вета отпрашивалась у родителей с ночевкой к подруге (вот глупая, хотя бы сутки после провального побега выдержала): про внимание, только мужское. Вроде бы случайно уточнила, будут ли там, у подружки, парни. А то зачем еще Вете нужен был мой костюм? И она сама выдала себя с головой – покраснела, как томат, и заикаться стала. Ее оправданиям никто не поверил, а слезные мольбы не сумели пронять никого из бессердечных Лариных, поэтому Вета перешла на крик. Оказалось, мы непомерно жестоки и встаем на пути у истинной любви. И все это выяснялось у меня в комнате, потому что моя комната – проходной двор.

Хотя и оттягивала до победного, но все равно попробовала снова работать – прямо под громкие заявления Веты, что она уйдет из дома, раз ей уже исполнилось шестнадцать. Все дружно пожелали ей удачи. Я же, настырно раздирая слипающиеся веки, продолжила переносить на планшет придуманный на пропедевтике орнамент: нужно было изобразить сто штук, я пока справилась с пятьюдесятью. Преподаватель еще выбрала самый скучный, но сложный узор с пуантелью[5], от которой у меня отнялась рука. Опять. И да, я все-таки уснула, когда прилегла «на пять минуточек, только онемевшую конечность размять».

И опять проснулась, судя по телефону, в два часа ночи. От диких воплей. Из родительской спальни. Вскочила с дивана, готовая нестись сама не знаю куда, и, увидев перевернутую на полу тушь и испорченный отпечатками детских ладошек планшет, мигом разгадала, что произошло. По итогу мама полночи отмывала в раковине чумазого Лёву, надеясь, что он не наглотался красок, а я… оставшись практически без туши и точно без работы, которая должна быть доделана к концу пары в четверг, – а другого времени у меня на нее не будет, – снова перетягивала планшет (трубы починили, но надолго ли?) и сушила феном. Кстати, спалила его. Конечно же, не сделала и половины, не выспалась. Еще и волосы не успела привести в порядок, потому что забыла, что сломала фен; пришлось вытянуть влажные корни утюжком и завязать колосок.

Я совсем не отдохнула. Сов-сем. И вот теперь, в понедельник утром, я с одним морозным румянцем на щеках вместо привычного макияжа в абсолютной тишине и полумраке из-за сгоревшей лампочки на площадке сбегаю вниз по ступеням и выскакиваю через открытую подъездную дверь, где отродясь не было ни камеры, ни домофона. И именно сегодня, чуть отдышавшись на крыльце универа и прижимая к боку заштопанную сумку с планшетом и инструментами, захожу в здание, будто под свет прожектора. Понедельник только начался, а я уже устала.

Про прожекторы я, кстати, не шучу. Головы, кажется, совершенно всех студентов как по волшебству поворачиваются ко мне, без косметики и с косичкой больше похожей на школьницу из средних классов. Отвернитесь и смотрите под ноги! Берегите хирургически исправленные носы! Мой безмолвный крик никто не слышит: все уже привычно шепчутся, невежливо тычут в меня пальцами и бросают вопросительные взгляды, чтоб их. Неужели не о ком больше поговорить?

Нет, я серьезно думала, что за выходные все успокоится. Намеренно игнорировала чат и даже выключила уведомления. Надеялась, что все потеряют интерес. Ну кто я такая, чтобы обо мне сплетничали? Видимо, с инфоповодами в нашем университете дела обстоят плохо, раз в чате, куда я вступила и который сейчас, поднимаясь по лестнице, листаю, мы с Рафом по-прежнему в топе новостей: за эти дни наша история обросла какими-то невообразимыми подробностями. Оказывается, мы с детства влюблены, но только сейчас сумели признаться друг другу. Точнее, он признался мне, сделав тату. Боже, тот, кто пишет этот бред, должен писать любовные романы.

И почему всем так хочется верить, что у богатенького самовлюбленного мальчика доброе и любящее сердце? Он ведь не похож на плохого парня из романтического кино – того, который в душе окажется милым плюшевым мишкой, что будет петь «Ай лав ю бэйби» на весь стадион, как некоторые[6]. Романов явно из тех, кого волнует только собственная шкура, – он это доказал, когда решил по своей прихоти размять кулаки о Савельева, тем самым лишив меня будущего. Он из популярных парней, которым все сходит с рук и которые получают необходимое без лишних усилий. Перед ними открыты все двери, потому что за них их открывают мамы, папы, общественность, деньги… Ага, пока таким, как я, приходится головой пробивать стены.

И я не железная фригидная стерва! Мне бы тоже, конечно, хотелось, чтобы ради меня свернули горы и стали ручным котиком, но так не бывает. Почему я это понимаю, а восемьдесят процентов проголосовавших в чате за нашу фальшивую пару – нет? Это выводит меня из себя.

А когда ко мне при всех подходит девочка из студправительства, которое занимается организацией зимнего конкурса, где я не собираюсь участвовать, и вручает какую-то распечатку с правилами подачи заявки и расписанием встреч, это становится последней каплей. Особенно то, как она говорит о важности конкурса и крутых спонсорах, ради которых мы должны, наплевав на учебу, выложиться по полной. У МЕНЯ ЧТО, ДРУГИХ ПРОБЛЕМ НЕТ?!

На эргономику я влетаю, уже почти готовая уничтожать, если еще хоть кто-нибудь что-нибудь скажет мне про этот дурацкий конкурс! Но давление взглядов немного прибивает к земле. Поэтому я иду на привычное место, уставившись себе под ноги. Поднимаю глаза лишь на своем ряду. Улыбаюсь Лизе Романовой, которая сидит за мной на месте, что обычно пустовало, а она тут же протягивает мне бумажный стакан, пахнущий ягодным чаем. Вот такая она. Еще пару недель назад мы толком не общались, но с тех пор, как нам дали общий проект по истории искусств, заметно сблизились, хотя я этого не планировала. Оказалось, Лизе невозможно противостоять, и я сильно ошибалась на ее счет.

Я считала Лизу несерьезной из-за ее частых прогулов. У нас в группе ее называли «заряженной» благодаря родственным связям с деканатом. В чате и вовсе избалованной и высокомерной, потому что она не горела желанием дружить со всеми, кто улыбался ей, пытаясь подмазаться из-за мамы. Или из-за брата, о котором я старалась не думать, чтобы не начать снова злиться. На деле же Лиза оказалась грамотным, малость ленивым, но при этом милейшим человеком из всех, кого я встречала в университете. За несколько совместных часов, которые мы провели в кафе или на подоконнике в холле универа, обсуждая таблицу по периодизации искусства Древнего Египта, она успела рассказать мне половину своей жизни и откормить на килограмм, если не больше, всякими десертами, без которых теперь на парах не появляется.

Я не видела ее со среды: она писала, что ездила с отцом в соседний город на открытие нового филиала его компании по производству колбасных изделий. Собственно, поэтому я не успела нажаловаться ей на брата. Хотя теперь вообще не уверена, что собираюсь сделать это, но вот доклад, который, по словам преподавателя, должен будет стать чуть ли не полномасштабным исследованием, нам сегодня точно предстоит обсудить. Я уже начала частично заполнять таблицу, а Лиза, скорее всего, даже не открывала ее. Времени в запасе до конца декабря – почти месяц, но я все равно заранее переживаю, пусть она и не давала повода усомниться в ее обещаниях.

Приняв от Лизы чай и улыбку, потому что она не принимает отказов, я сажусь на свое место и от нечего делать воспроизвожу карандашом на бумаге ее темные густые волосы и красивый профиль. Такой не очень интересно рисовать из-за ровных линий и отсутствия дефектов, но чтобы отвлечься и спастись от смертельной скуки – неплохой вариант.

Потому что на лекции правда уныло и скучно. Если я и говорила, что на скульптуру всем плевать, то на эргономику даже лень плюнуть. Это настолько бесполезный предмет, несмотря на то что в дипломе ему выделен целый раздел, что никто не перестает шуметь, когда преподаватель заходит в аудиторию. Да Лейле Андреевне, которая совмещает ставку преподавателя с работой психолога у нас в университете, кажется, самой не особенно интересно то, что будет происходить в ближайшие два академических часа: мыслями она явно далеко отсюда. Не сдавших эргономику студентов попросту не существует, так что мы все вместе бесполезно убиваем время, занимаясь кто чем может. Ромы вот вообще нет, он предпочитает утро понедельника тратить на сон – только на прошлой паре появился, чтобы сдать курсовую работу, которую за уничтоженную Лёвой баночку кохиноровской туши сделала ему я.

Ковыряю ручкой закрашенный уголок страницы, почти не слушая об «эргономичном» расположении текста на визитных карточках (это так, чтобы его не закрывали пальцы потребителя, к которому они попадут в руки). Почти засыпаю, но кулак, куда уперлась виском, съезжает в сторону, и я чуть не клюю носом стол. Оглядываюсь вокруг и оживляюсь, потому что Лейла Андреевна просит малахольную Инессу с первого ряда раздать курсовые работы. Те самые, что неделю назад мы все честно скачали из интернета (я хотя бы отредактировала формат текста и прочитала по диагонали!), а она вряд ли даже открывала. Смотрю на время: да, скоро конец пары. Ура!

– Напоминаю, что срок сдачи работ закончился на прошлой неделе, если кто забыл, – с небрежностью в голосе вещает Лейла Андреевна, всем видом демонстрируя незаинтересованность в происходящем. Если она и психолог такой… – Все, кто предоставил работы для проверки и посещал занятия, получают итоговую оценку «отлично». Остальные – максимум «удовлетворительно», при условии, что пропуски составляют не более тридцать процентов от общего количества посещений. В следующий понедельник мы с вами встретимся в последний раз в этом году, это будет…

Я немного зависаю, когда Инесса выдает последнюю работу из стопки, которую держала, Лизе, сидящей за мной.

– Эй, а мне?

– У меня больше нет. – Инесса, кажется, испуганно кивает в сторону и еле слышно мямлит под нос: – Может, к кому-то другому случайно попала…

Но, конечно, ни у кого другого на руках моей работы не оказывается, а курсовую я обратно так и не получаю.

– Извините, – обращаюсь перед всеми к преподавательнице. – Извините! – добавляю громче, чтобы обратила на меня внимание.

– На лекциях принято поднимать руку, когда хотят что-то сказать, вас не учили? – жестко давит Лейла Андреевна в ответ.

Я даже теряюсь на секунду, потому что не ожидала. Преподаватели меня любят. По большей части. Ну, разве что кроме сноба. Демонстративно идеально ставлю руку на стол, словно первоклашка, и жду, пока мне разрешат обратиться к Ее Величеству, матери не драконов, но эргономики.

– Да? – Лейла Андреевна приподнимает бровь.

Не пойму, чем она недовольна по жизни. Я бы с такой фигурой и лицом была самой счастливой на свете.

– Мне не выдали курсовую работу, – говорю, уверенная, что проблема легко решится. Кому вообще нужны эти курсовые?

– Значит, вы ее не сдавали, – прилетает в ответ.

– Сдавала, – спорю я.

Вместе с Ромой сдавала после прошлой пары. Он еще пытался меня ущипнуть, и я больно ударилась об угол профессорского стола. У меня синяк до сих пор есть! А Ромы вот, как назло, нет, чтобы подтвердил.

– Ну, если ко мне ваша работа не попала, значит, вы ее не сдавали.

– Сдавала, – тихо, но настойчиво повторяю я.

– Оценки уже выставлены. Если вы захотите пересдать предмет, это будет возможно после сессии. Напишите доклад по теме, которую я вам дам, получите свою четверку…

Не могу поверить в то, что слышу. Четверку? Это значит… значит… сейчас она поставила мне итоговую… три? И мой средний балл с твердой пятерки скатится до… скольких? Четырех и шести?

– Но вы не можете…

– Могу, – настаивает та.

– Мой рейтинг… я претендую на бюджет. Я первая в рейтинге…

– Ну, видимо, больше нет, – с ухмылкой, которую прячет в уголках губ, произносит Лейла Андреевна.

– Я сдавала работу! – срываюсь почти на крик из-за лютой несправедливости. Ничего не вижу и не слышу от гнева. – Проверьте стол, сумку… да что угодно. Я сдавала, и она должна быть у вас!

– То есть вы хотите сказать, что я вру? – Лейла Андреевна отвечает неприкрыто злым тоном, встает и хлопает ладонями по столу. Она ведь психолог, который почему-то преподает у нас, должна быть сдержаннее, разве нет? Или я чего-то не понимаю? – Это серьезные обвинения. И прежде чем вы их повторите, советую подумать… как там вас?

– Лилия, – сглатываю ком колючих слез, подступивших к горлу, – Ларина.

– Не нервируйте меня, Лилия Ларина. Вам еще диплом подписывать у меня через несколько лет. Эргономическую часть – без нее не обойтись. – Я точно слышу издевку в голосе. Да что я ей сделала вообще?

Эргономическую часть, о которой она говорит, из поколения в поколение подписывают не глядя. Это устоявшаяся традиция! То, о чем никто не переживает. Никогда. Так какого черта я теперь должна?

– Вы хотите еще что-то сказать или передумали?

И это дуэль. Перчатка брошена, все ждут мой ответ. Начинает играть мелодия, которая означает, что путь с лекции на свободу открыт, но никто, кажется, не двигается. Не шевелится даже. Все смотрят на нас. И ждут развязки. А я вздыхаю и…

– Нервная у вас работа, видимо, Лейла Андреевна, – отвечаю с натянутой улыбкой и фальшивой заботой в голосе, понимая, что сейчас ничего не добьюсь и мне нужно подумать. – Вам бы к психологу походить.

Я говорю это таким участливым тоном, что наш «любезный» преподаватель понимает: напади она в ответ – проиграет. Поэтому Лейла Андреевна так же поддельно улыбается и, сказав что-то вроде «приму к сведению», собирает сумку и выходит из аудитории.

Гул, шелест, шорохи и посторонние звуки разом врываются в мои мысли: все сокурсники наконец отмирают и, не переставая шептаться, бредут по своим делам, пока я судорожно пытаюсь понять, что только что произошло. Стоя на месте, анализирую слово за словом и… никакой логики. Не поддается разумному объяснению. В нашем университете тем, кто хорошо учится, всегда стараются помочь. Что все это значит, если не конец? Теперь у меня даже моего первого места в рейтинге нет. Я ноль без палочки. Всё.

Руки дрожат. И нижняя губа начинает тоже. Запястьем я незаметно смахиваю со щеки слезу и стискиваю зубы. Не время и не место. Встаю с неудобной скамьи, чтобы сбежать и спрятаться где-нибудь… в подсобке кафе? Но до него еще идти пять минут в одну сторону, опоздаю на пару по рисунку. Судорожно пытаюсь придумать себе укрытие, на деле же не успеваю сделать и пары шагов, как в меня с ходу врезается Сереженька, как его все девочки в группе зовут. Тот самый, которого перевели с коммерции на мое законное место. Конечно, он ведь больше заслужил! Сереженька, толкнув меня, со скользкой ухмылкой хватает раздутыми в тренажерке лапами и удерживает за талию, а я, вместо чувства благодарности, с не поддающимся объяснению восторгом рассматриваю синяк у него под глазом. Знаю, что его поставил Раф, который в принципе и виноват в том, что я осталась у разбитого корыта, но… нет, все равно мысль о кулаке, стирающем эту противную улыбочку, греет сердце. Он мерзкий, этот Савельев.

– Детка, – подмигивает мне и не двигается. Еще и руки не убирает.

– Детки в детском саду, куда тебе и дорога, – бросаю в ответ, потому что лучшего не заслужил. Мы не друзья, близко не общались ни разу, что он себе позволяет? Шагаю назад, выпутываясь из его рук, а он так и стоит, выпятив грудь колесом, чтобы я как следует его разглядела. – Я что, широкая такая, и ты не можешь пройти?

Делаю жест рукой в сторону, пропуская его, но он продолжает поедать меня глазами. Фу, противно-то как!

– Подумала бы ты лучше, а то желающих много. – Он, откинув с лица длинные осветленные патлы, которые делают его похожим на тетю Ларису, бухгалтера с первого этажа нашего дома, а не на Курта Кобейна, как он думает, – кивает головой в сторону Лизы, которая с пунцовыми щеками сейчас стоит на ряд выше нас. – Может и не достаться сочный кусочек меня.

И слава богу. Так думаю я, но не Романова, по шее и лбу которой, пряча родинки, неожиданно расползаются красные пятна. Ее большие глаза раскрываютсяя шире, вот-вот вылезут из орбит – то ли от ужаса, то ли от шока, то ли от всего вместе. Ей стыдно, она смущена и изо всех сил сжимает доклад пальцами, те аж белеют. Очень Вету напоминает мне – влюбленную ее копию, которую вижу в последнее время. Если этот тип играет чувствами девочки, то это низко.

– Хорошо, хоть не отравлюсь. Проваливай, а?

Я стреляю в Савельева убийственным взглядом, только ему все нипочем. Приложив два пальца к пустой кудрявой голове, он салютует мне и наконец сбегает вприпрыжку вниз. Жаль, не спотыкается о свое непомерно огромное эго.

– Спасибо, – с трудом различаю тихий шепот за спиной.

Я оборачиваюсь, когда Лиза поправляет объемную кофточку цвета тиффани. Не знаю, что за представление сейчас устроил этот придурок: Лиза ни разу не упоминала его имя за пару недель нашего недолгого общения. Но если он ей и правда нравится, то это она зря. Савельев ее недостоин. Пусть роковой красоткой Лизу и нельзя назвать – у нее довольно простые черты лица, нет выделяющихся ямочек или вдовьего пика, но с пухлыми губами и щеками она определенно кажется милой.

– Брось, не за что, – отмахиваюсь я, пряча глаза.

Знаю, что собиралась договориться с Лизой поработать над проектом, но сил улыбаться и изображать, что я в порядке, у меня попросту нет.

– Я бы на твоем месте не обращала внимания на нашего психолога. Говорят, она с мужем разводится. Не принимай близко к сердцу.

Она произносит это с такой улыбкой, как будто ей и правда не все равно, и я… я… Плотину прорывает, и слезы вместе с непрошенными словами лезут наружу.

– Да к-как не принимать, если все р-разрушено?

Следом за две минуты выдаю как на духу все подробности моей грешной жизни, которыми не успела поделиться с ней за две предыдущие недели, потому что считала их слишком личными. О том, как не поступила на бюджет, как совмещаю учебу с работой, какой бардак творится у меня дома и как я скоро вылечу из университета, потому что у меня нет денег оплачивать учебу. Всё – от и до. Все, что говорить не следовало, говорю. Я никогда ни с кем не делилась личным, и когда заканчиваю, то прихожу в ужас. Что я наделала?

– Вау! – Слышу удивление в ее голосе, хотя рассчитывала на отвращение, если не жалость. – Тогда тебе точно нужно участвовать в конкурсе с Даней.

Ее слова сбивают с толку.

– О боже, и ты туда же?

Это значит, она читала чат? И что подумает обо мне? Вдруг она решит, что я общалась с ней, чтобы подобраться к Рафу? Потому что это неправда!

– Да я даже толком не знакома с твоим братом. Кому, как не тебе знать, что у него нет татуировки в мою честь, – выдаю скороговоркой. – Точнее, есть какая-то…

Ага, я успела разглядеть в подсобке.

– Он сделал татуировку в честь своей собаки.

Я моргаю один раз, два, прежде чем меня разбирает смех. Нервный, отрывистый, но звонкий и нужный, чтобы выплеснуть оставшиеся эмоции.

– Это шутка, да?

– Нет! – Лиза тоже смеется. – У него на самом деле была любимая собака. Лили́. Он сделал тату, когда она умерла. – Звучит слишком правдоподобно, чтобы было выдумкой. – Не самый разумный его поступок, но Даня всегда был себе на уме. Он делает, что считает нужным, наплевав на мнение остальных. А насчет конкурса я серьезно.

– Почему? – Не понимаю, при чем тут это. – Я могу вылететь… я в этой ситуации из-за него. Мне должно было достаться место…

– Не обижайся на Даню, он… – перебивает меня Лиза. – У него были причины так поступить, поверь. Ну, подраться и… – говорит и тут же смущается. – Ты, конечно, можешь не верить мне на слово, но просто… честно говорю, Даня не виноват. Хотя виноват, но…

Я смотрю на нее в полном недоумении.

– Если тебе кого-то и стоит винить, то меня.

– Если я не заплачу до завтра за обучение, меня вообще отчислят.

Мы говорим это почти одновременно, но если я снова готова заплакать, потому что не вижу выхода, то она ухмыляется. Только сейчас я оглядываюсь по сторонам и с радостью замечаю, что мы в аудитории одни. Стало бы вишенкой на торте, если бы я вывернула душу наизнанку Лизе, что для меня вообще нехарактерно, еще и при зрителях.

– Ну и что ты улыбаешься? – всхлипнув, бормочу я.

Вот даже заплакать нормально перед ней не могу. Не получается.

– Ты же понимаешь, что я не только сестра Данила Романова, но и дочь декана? Я поговорю с мамой, что-нибудь придумаем. Не отчислят.

– Не надо.

– Нет, надо.

Эта Лиза самый настоящий репейник: прилипла – и все тут. Не улыбаться в ответ невозможно. Но я стараюсь, изо всех сил стараюсь сохранить серьезное выражение лица. На что она закатывает глаза, хватает меня под руку, будто мы с ней с детства дружим, и тащит по лестнице вниз и вон из аудитории.

– Сейчас перерыв, мне нужен кофе.

– Ладно, – соглашаюсь я уже на ходу. – Если мы обсудим историю искусств.

Она в ответ только смеется, но я не возражаю – впервые за долгое время плыву по течению за кем-то. И это так легко. А народ вокруг головы сворачивает, глядя нам вслед: еще бы, новый повод посплетничать! Так и вижу очередные сообщения в чате: Лиля Ларина ходит за руку с сестрой Данила Романова, скоро породнятся! Спотыкаюсь на ровном месте, когда мы пробегаем весь коридор, поправляю тяжелую сумку на плече, – а вот и он. Раф. Спускается по лестнице, видимо, из деканата. Все расступаются перед ним, как во́ды перед Моисеем. Бр-р, мурашки. Он замечает нас, и улыбка тут же сползает с моих губ.

– Даня! – зовет его Лиза и машет рукой, которой держит мой локоть, а потом мне на ухо: – Скажи ему про конкурс.

– Зачем? Как он поможет мне, если… глянь, да его все боятся! И при этом больше половины девчонок мечтает о нем! Я ему точно не пара, даже для конкурса…

– Так это самое то! Вспомни Драмиону!

– Драми… что?

Лиза толкает меня навстречу ее брату, что-то возмущенно причитая вслед. Я пролетаю несколько шагов и останавливаюсь как вкопанная, напоровшись на его строгий взгляд.

«Нет, все это ерунда. Ничего не выйдет. Он и я – мы несовместимы. Он злой, я сама доброта. Ну что, даже если не так? Ладно, но как это должно сработать? Сработает ли? Почему все вокруг считают, что сработает, и голосуют за нас? А есть ли у меня другой шанс? Нет. Я не могу сдаться».

Проглотив страх, набираю воздуха в легкие и встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха. Приходится коснуться ладонями его грудной клетки. И все равно не достаю. Успеваю психануть и, сдавшись, выдаю вполголоса:

– Я соглас… соглас-на.

## Глава 8. Она. Демоница Лилит и милая влюбленная булочка

– Я соглас-на… – глотаю последний слог, его почти не слышно. Пугаюсь того, что мой голос звучит чересчур интимно.

Слишком много жвачки, слишком много сладкого запаха. Мое дыхание сбивается, и на секунду я ловлю в груди ощущение, как при свободном падении: щекочет за ребрами. Это неожиданно и застает меня врасплох. Пульс явно частит, к щекам приливает кровь. Их обдает жаром, и они точно краснеют, как всегда бывает. Светлая кожа – самое настоящее проклятие. Пальцы покалывает, и в тот же миг, как осознаю это, я отодвигаюсь от Рафа, чтобы выиграть расстояние и прийти в себя.

Что это было? Несколько раз моргаю, прежде чем поднять глаза и посмотреть на него. А когда встречаю пустой взгляд, вижу лицо, не выражающее ровным счетом ничего, сразу на душе становится легче. Он точно воспринял все нормально. Мне показалось. Ничего не было.

– Если пообещаешь не усложнять и не влюбляться в меня, – болтаю бездумно, только бы не молчать и избавиться от возникшей неловкости. – Все эти разбитые сердца и любовные драмы не для…

Резко вдыхаю и зажмуриваюсь. Перестаю дышать, не успев договорить. Не хватает воздуха. Толчок в ребра, тупая боль, не чувствую земли под ногами, и…

– Ты как? – раздается где-то над головой приглушенный, будто преградой, голос.

Я пытаюсь отдышаться, успокоиться, а сердце колотится навылет. Открываю глаза, и первое, что вижу, – мои пальцы, которые до побелевших костяшек сжимают грубый голубой джинсовый материал.

– Извини, друг, не заметил вас. Не ушиб?

Моего плеча кто-то касается. Я чувствую холод через шифоновую ткань блузки и вздрагиваю.

– Вали отсюда! – Голос Романова звенит в жужжащей тишине вокруг.

Подозрительно тихо. Почему так тихо? Оглядываюсь по сторонам: все молчат, вжав головы в плечи. Я натыкаюсь на перепуганные глаза Лизы, той самой сестры Романова, которая тут же отмирает и уже спешит к нам. Только после этого все постепенно приходят в движение, и я чувствую скользящие по мне взгляды столпившихся в коридоре зевак, кажется позабывших, куда они шли. Раздаются безмолвные щелчки фотокамер на телефонах, а затем чей-то свист и гул бесконечного шепота.

– Такие милые…

– Видели, как он ее…

– Вот это мужик, мне бы такого…

– Как в кино, повезло этой…

Обрывки фраз долетают до меня и рассыпаются в бессмысленный набор букв.

– Носятся они тут! – Лиза возмущенно задирает подбородок чуть ли не до потолка, одергивает задравшуюся кофточку. – Нужно сказать маме, чтобы штрафовали за это. Один кто-то лишится стипендии, и все как миленькие забудут, что такое кататься на перилах!

Она смешно злится. Тонкий голос звенит от гнева, и мне хочется улыбнуться, но я все еще обездвижена. Чувствую, как меня поглаживают по спине, и это точно не Лиза – ее руки прямо передо мной. Она ими так активно жестикулирует, что в глазах рябит. Я мотаю головой, и время наконец возобновляет свой бег. Меня будто снимают с паузы.

– Я в норме, – запоздало отвечаю Рафу, от ненужных объятий которого тут же спешу избавиться.

Это лишнее. Он и так сыграл супермена и, как пушинку, одним мизинцем оттащил в сторону, чтобы меня не сбили с ног. Улыбаюсь Лизе, игнорируя его. Хватит на меня смотреть!

– Хэллоу, народ, что я пропустил? Чат взорвался десятком сообщений. Думал идти домой, но вот примчал по первому зову!

Из ниоткуда рядом с Лизой возникает парень. Я пару раз видела его с Рафом: высокий, худой, угловатый и бледный. С нежным лицом, которое будто никогда не знало бритвы, и копной непослушных волос почти черного цвета – намного темнее, чем у Рафа. Я запомнила его, потому что он сильно отличался от Романова, который по всем законам жанра должен бы дружить с качками вроде Савельева. Ну, и потому, что мне ради таких кудряшек приходится спать на животе в неудобных бигуди, а этому Джону Сноу на минималках, скорее всего, некогда было даже расчесаться с утра. Таких парней в эпоху Возрождения рисовал сам Караваджо[7].

– Тима, ты так точно косым станешь! – смеясь, но поучительным тоном выдает Лиза и смахивает пряди, что падают ему на глаза.

Она ловким движением достает желтые заколки из внешнего кармана маленькой сумки, которую носит с планшетной, и убирает его волосы наверх. Выходит начес в стиле Элвиса, но парень по имени Тима вроде бы и не против.

– М-м, как раз подходят к моему свитеру, – улыбается он Лизе так тепло, что и меня волной накрывает. Да тут диагноз, кажется.

– Кстати, он ужасен, – кивает Романова на оранжевое безумие, надетое на друга.

Яркий свитер размера на три больше нужного, из рукавов которого торчат тонкие запястья, смотрится на нем забавно, но определенно слепит глаза.

– Так! У нас осталось двадцать минут, и мы все идем в буфет. Слышали, мальчики? Нужно откачать Лилю порцией кофеина.

– Не люблю кофе, – протестую, но слабо.

Лиза не слушает, берет меня под руку и тащит вперед парней.

– Там сейчас, как всегда, до отвала забито…

– С нами звезды, Тима! Место найдем, – смеется она в голос, взмахнув рукой. Да так заливисто, что я не узнала бы в ней смущенную до красных щек девочку, какой она только что была рядом с Савельевым.

С этими ребятами она совсем другая. Не просто милая и дружелюбная, какой была со мной, а бойкая и веселая. Надеюсь, что настоящая. Мы летим по коридорам и вниз по лестнице – разве что не по перилам спускаемся, но так же едва не сбивая с ног огромными сумками встречных студентов. Мы спешим! Так оправдывается Лиза, в очередной раз толкнув кого-то в плечо. А я на автомате передвигаю ноги, едва поспевая за ней, и не перестаю улыбаться. Все так быстро! Еще недавно у меня не было ни друзей, ни фальшивого компаньона в афере десятилетия, ни даже особой надежды на свет. А сейчас меня слепит ее лучами.

Чувство эйфории, возникшее столь внезапно, не отпускает и когда мы заходим в столовую, где уже на входе у аппарата с закусками толпится народ. Очень много народа! Вряд ли здесь можно где-нибудь приткнуться. Так думаю я, но столик в углу, куда обычно сбрасывают одежду и сумки, в считаные секунды оказывается пустым и свободным. Не успеваю сообразить, что происходит, как Лиза уже протирает его влажными салфетками, а Раф с веселым другом притаскивают из ниоткуда материализовавшиеся стулья. Сесть за стол в буфете, где я всегда ела на ходу или максимум перекусывала на подоконнике, оказывается проще, чем я предполагала, и мне становится немного (очень даже много) обидно. Да что там – я в легком шоке, учитывая, что меня здесь никто не замечал, когда топтались в очереди по ногам.

– Возьми мне круассан. С шоколадом. Много круассанов, – говорит Рафу. – Я Тим, кстати, – он протягивает мне ладонь, – а то нас невоспитанные люди даже не представили.

– Тимур? Тимофей? – перечисляю я.

– Тим.

– Ладно, а я… – собираюсь пожать ему руку, но он быстро и крайне неожиданно целует тыльную сторону моей кисти, как самый настоящий джентльмен.

– Все знают, кто ты, Лилит, демоница-соблазнительница. Совратила нашего золотого мальчика.

– Ты сейчас договоришься и без круассанов останешься, – замечает Раф, нависнув над другом и сестрой, как серая грозовая туча. И как они его терпят? Улыбнулся бы хоть. Или они за него отрабатывают улыбки?

– А ты останешься без зарплаты, – подмигивает ему Тим.

Странно, но все, что я видела в чате об этом парне, не соответствует правде. Там о нем говорили как о скучном ботанике и занудном приложении к красавчику Рафу. В реальности же они с Романовым общаются на равных, а Тим создает впечатление болтливого забавного парня. Да он сказал в десять раз больше слов, чем его популярный друг, так что если кто тут и испытывает проблемы с общением, то это Раф.

Отвлекшись, я теряю нить разговора и не совсем понимаю, что обсуждают ребята, а Романов просто молча переводит взгляд дальше. Лиза отмахивается от брата, мол, поела уже, и он теперь смотрит на меня. Я еще не знаю наверняка, но чувствую это.

– Что? – стараюсь говорить с сережкой в его ухе, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Тебе взять что-нибудь?

И снова ступор. Соображай быстрее, он хочет взять тебе… что? Паника-паника-паника, его руки, спасающие меня от травмы, запах – сладкий, как от аппарата сахарной ваты. Чего он от меня хочет? Лиза сказала, что ела, Тим заказал круассаны… а!

– Салат. Любой. С помидорами. Цезарь лучше, – чеканю с паузами. Звучит странно, но ладно уж. Язык не проглотила – хоть это уже хорошо.

Раф пялится на меня. Явно пытается понять, все ли в порядке у меня с головой, но, к счастью, кивает и уходит. Судя по очереди, ждать мы его будем до самого конца перерыва, но это ничего. Перекушу после – сэкономлю на пончике в кафе. Целых сто пятьдесят рублей в копилку не лишние.

Чтобы меня не поймали на слежке за Рафом, чью макушку я не теряю в толпе, потому что он выше девяноста процентов студентов, я смотрю на ребят, а те дурачатся. Тим зажимает шариковую ручку между носом и верхней губой, Лиза всеми силами пытается до нее дотянуться и сбить на пол. Они то и дело хватают друг друга за руки, без конца касаются друг друга. И это, пожалуй, могло бы умилять, если бы в голове не кричала сирена, которая пытается напомнить, что все летит под откос, пока я притворяюсь, что нет. Я вру сама себе и оттягиваю момент неизбежного осознания. Но да, вот так – не верю, что идея с конкурсом выгорит, и мысленно готовлюсь к тому, что придется идти учиться в строительный колледж, как пророчила мама.

– Эй, ты чего? – Лиза щелкает пальцами у меня перед носом.

– А? Что? Ничего, задумалась просто. – Судорожно пытаюсь вспомнить какую-нибудь из последних тем, что обсуждали за столом. – А вы работаете вместе? С Романовым?

Спрашиваю у Тима первое, что приходит в голову, а он ухмыляется, скулы на худом лице выделяются сильнее. Этот парень очень даже обаятелен, не пойму, почему все внимание достается Романову, если эти двое друзья. Разве что Тим предпочитает оставаться темной лошадкой по собственной инициативе. Лиза наклоняется ближе, почти ложась на стол, и шепчет заговорщическим тоном:

– Слышала о проекте «Неуч»?

А кто о нем не слышал! Это приложение, где можно за фиксированную цену скачать или заказать работу практически на любую тему – от эссе по проблематике произведений Достоевского до творческой композиции из пластилина про космос. Подружка Розы, одна из супермамочек-блогеров, рассказывала, когда мы были у сестры в гостях на «полуднюхе» (Лёве исполнилось полгода), что покупает школьные поделки только там. А тот же Рома закупается в «Неуче» чуть ли не оптом. Как и многие другие студенты с непустым кошельком. Я ненавижу такую помощь, потому что корплю сама над каждым словом и штрихом каждой работы, а кто-то… просто… нажимает кнопку, платит и получает качественный продукт без лишних усилий.

– Видимо, слышала, – заметив недовольство на моем лице, Тим стреляет бровями вверх, и я догадываюсь, что…

– Не-е-ет! Только не говори, что это ваших рук дело!

– Их самых, – смеется он, поднимая ладони вверх.

– Тима гений, – с неподдельной гордостью выдает Лиза, пожав его плечо. Она не видит, как он вздрагивает от ее прикосновения.

– А Раф? – спрашиваю, прежде чем думаю.

– Кто? – Они меня не понимают.

– В смысле, Данил.

Я-то полагала, что он просто прикарманивает папины колбасные денежки. Не стыкуется у меня это с заявленным в змеином чате образом популярного мальчика. Популярные мальчики не ведут собственные проекты. Они могут быть крутыми спортсменами, которых все хотят видеть в высшей лиге. Они могут делать вид, что работают на папочку, прохлаждаясь в собственных кабинетах. Да они в принципе могут ничего не делать!

– На Даниле в принципе все держится. Но он больше отвечает за… ну, типа, связи с общественностью, наверное, – с умным видом выдает Тим, а Лиза тут же заливается смехом, будто услышала самую смешную шутку в мире.

– Ага, пиар-менеджер! – Она вытирает слезящиеся глаза и продолжает хихикать.

– Без него ничего бы не было.

Друг Рафа говорит о нем с таким благоговейным трепетом. Видно, что он уважает его, насколько можно уважать головореза, который дерется с кем попало и портит жизнь примерным студенткам вроде меня. Теперь я знаю, что объединяет этих двоих непохожих друг на друга людей, но все равно не могу понять, что может заставить их дружить, – а они не просто коллеги по мутному делу, это заметно невооруженным взглядом даже по манере их общения. Острый, хрупкий подбородок щуплого парня Тима похож на фарфоровую чашечку для эспрессо, в то время как Раф…

– Мы банда, – пожимая плечами, заключает Тим. Звучит почти серьезно. И с тем же серьезным видом он, будто решая поломанный программный код, слишком трепетным жестом поправляет воротник Лизиной кофты.

– А как же ваш отец? Я думала… если Данил и занимается чем-то, то… не знаю, помогает ему. Семейный бизнес, все дела.

– О не-е-ет! Даня денег у отца не берет. Это его принципиальная позиция. Они вообще не очень ладят. – Лиза говорит об этом спокойно, как о чем-то обыденном, тогда как в моем мире все переворачивается с ног на голову. – Слушай, а в чате вовсю обсуждают твой фееричный полет, – хихикая, переводит тему.

– Что? Что именно? – Я заглядываю в экран, но сообщения так быстро сменяют друг друга, что не успеваю уловить суть.

– Пишут, что ты чуть не погибла, что у тебя чуть ли не открытый перелом.

Тим от смеха едва не выплевывает воду, которую только что набрал из бутылки в рот.

– Кто-то даже видел скорую рядом с универом. Что тут еще… Как всегда, когда говорят обо мне, не забывают напомнить, что я толстая, но… О-о!

Открыв на своем телефоне чат, я успеваю поймать сообщение, которое Лиза имеет в виду, – о том, что она вроде как встречается с Тимом, чтобы тот из-за своей худобы не улетел на ветру. Мол, она его заземляет, как якорь. Ну что за сволочи! Выделяю и собираюсь гневно ответить, но Лиза отвлекает, притянув меня за локоть к себе:

– Тут уже пишут, что вы с Даней живете вместе!

– Ага, в его пентхаусе?

– Где? – не понимает меня Лиза, пока Тим, хмурясь, наблюдает за ней.

– И с чего они так решили? – не продолжаю тему.

– Кто-то видел вас вместе в его тачке.

И дорогую тачку приплели. Конечно, должна же я воспользоваться всеми богатствами, предложенными Рафом, или нет?

– Но этого не было! – с распахнутыми глазами возмущаюсь я.

– Скажи это им. – Тим садится ближе и кивает на телефон. – Они про всех пишут глупости. Правда, мне везет. Обычно меня просто называют скучным другом Данила или дрыщом. На большее у них фантазии не хватает.

– Или они боятся, что ты взломаешь их. За компьютерными гениями, знаешь ли, в наше время вся сила.

Лиза явно не специально льстит Тиму, но тот очень натурально краснеет в ответ, будучи все же польщенным.

– Между вами что-то есть? – шепчу ей на ухо, когда выдается момент. Она быстро мотает головой и вдобавок одними губами несколько раз повторяет «нет», а я снова отвлекаюсь на чат. – О, кто-то припомнил мне эргономику. Теперь я не только нищая колхозница, но и тупица.

– Зато все уже ставки делают, когда и чего в первую очередь лишится Герман. – Лиза пытается меня отвлечь.

– Кто? – Я не понимаю с полуслова, как эти двое, между которыми ничего нет.

– Ну, тот, что сбил тебя. Здесь уже открыли голосование…

– Говорю же, твой брат пугает людей, – не сдерживаюсь я.

– На этих фотографиях он совсем не выглядит пугающим, скорее обеспокоенным и взволнованным. – Она показывает мне наши снимки на экране ее телефона. Могу поспорить с ней, но лучше промолчу. – А вот ты и правда напугана. Даня будет прав, если…

– Если что?

Раф появляется так же внезапно, как и исчез в толпе. С двумя забитыми до отвала подносами. И за десять минут до конца перемены, что настоящая удача, потому как мой желудок получит порцию еды и не свернется в трубочку на паре по рисунку.

– Ничего. Лучше расскажи Тиме, что вы с Лилей будете участвовать в конкурсе, который спонсирует наш папа! Так что я верю в вашу победу, ребят!

– Вот как? – Тим не кажется удивленным. – Это будет интересно.

– Почему? – вырывается у меня. Я искренне не понимаю. – Почему мы всем так интересны?

– Да это проще простого, – отвечает Тим. – Потому что никто практически ничего толком о вас не знает.

– Ну, я бы так не сказала, – ухмыляюсь, кивая на телефон. – Там уже все за нас придумали.

– Так придумывают как раз потому, что никто правды не знает. Вы же по факту оба молчите, наплевав на всех. А чем меньше ты хочешь поведать этому миру, тем настойчивее этот мир лезет к тебе в душу, – сообщает Лиза.

– Или в трусы, – добавляет Тим, и все трое взрываются хохотом.

Да-да, и Раф тоже. Не могу поверить, что приземленные шутки могут его рассмешить. Это похоже на самую простую вещь и восьмое чудо света, замешанные в одном флаконе.

– Чем меньше говоришь, тем больше у других к тебе вопросов, – произносит он с уже привычным мрачным видом и холодной интонацией.

А мне все равно не верится, что мы ведем диалог. Еще вчера я облила его кофе, а сегодня… Ну, не вчера и… да! Ладно, сознаюсь: это была я. Но я не повторю это под присягой.

– Когда ничего не объясняешь, люди додумывают сами, – продолжает он.

Это потому, что я на него смотрю? Что-то не так с моим взглядом?

– Ага, а когда ничего не отрицаешь, они уверены, что правы! – добавляет Лиза. – Вспомни, как тебя определили в хакеры из-за Тимура, когда обыскивали вашу квартиру…

– Давай без подробностей, – это уже Тим.

– Но я обожаю жуткие слухи про твой шрам! – Она тычет пальцем в лоб брату.

– Значит ли это, что он получил его не в перестрелке и не в бою на ножах? – Я говорю не напрямую с Рафом, от этого в принципе легче говорить.

– О-о, пусть он сам расскажет эту прелестную историю, не хочу портить момент.

– А помнишь те сплетни про порно?

– А про нижнее белье?

Чтобы не чувствовать себя лишней в этом разговоре, я выдавливаю из упаковки заправку в салат и начинаю уминать его за обе щеки, пока Лиза болтает.

– Ты представь, змеюки несколько недель подряд писали какой-то популярной испанской модели, думая, что это Даня! У того парня все фотки были без головы, а Тима и рад стараться – запустил слух, чтобы над всеми поржать.

– Но почему-то ни одна адекватная леди не написала этому Хорхе. Что? – Тим весь в шоколаде, но продолжает кусать круассан и без смущения облизывать пальцы. – Да, я вскрыл его переписку. А для чего я вообще все это затевал?

– А мне нравились те дни, когда меня считали отпетым негодяем и просто не трогали, – как итог заключает Раф и, в один присест съев бутерброд, ворует половину круассана у Тима.

– Ну, теперь тебя считают милой, влюбленной в Лилю булочкой, так что смирись.

После этих слов Лизы те самые помидорки встают у меня поперек горла. Раф тоже давится, покашливает, пьет из бутылки воду, чтобы не умереть. Тим косится на Лизу, я ковыряю вилкой в тарелке, накалываю в напряжении большую порцию листьев салата и… точно! Время! Смотрю на часы на экране телефона, наспех и вопреки этикету запихиваю в себя остатки цезаря, затем сразу вскакиваю на ноги и хватаюсь за пристроенную к стене сумку, будто за спасательный круг.

– Мне пора. Нельзя опаздывать. Снова. – Я не тычу невоспитанно пальцами и не смотрю в сторону Рафа, но надеюсь, он чувствует, куда клоню. – Я побегу.

– Подожди, побежим вместе, – подскакивает Лиза.

Я еще не успела запомнить, а уже забыла, что мы учимся в одной группе. Столько всего произошло.

– Ага, с меня кофе. – Встречаюсь с Рафом глазами всего на секунду, но стараюсь улыбнуться. Эта улыбка – что-то вроде «налью стаканчик бесплатно и даже не переверну его тебе на голову».

– И с каких пор ты пьешь кофе? – спрашивает Лиза у брата и бьет пять Тиму, который протянул руку, чтобы помочь ей обойти стол.

Раф шепчет сестре тихое «отстань», а я не лезу в семейные разборки. Уже собираюсь протискиваться через толпу, которая волшебным образом расступается, завидев меня, когда вспоминаю о главном.

– Кстати, завтра собрание. Насчет конкурса, – сообщаю Рафу. – И раз уж ты… мы… ну, ты понял, и я…

– Во сколько?

Краткость – сестра таланта.

– В четыре.

И неважно, что пока я не представляю, как все это организовать, учитывая, что мне завтра на смену в кафе. Как и сегодня. Ужас какой.

– Ну, тогда до завтра, – произносит он тише обычного. Гортанным, вибрирующим тоном.

Народ вокруг шепчется, хотя я и не слушаю. Они точно пытаются разобрать его слова по губам, но увы и ах. Ответное «до завтра» так и оседает горьким привкусом на языке. Кивнув, сбегаю, чтобы продолжить день и не циклиться на незначительных мелочах вроде тех, что гроза университета теперь помогает мне заработать на обучение.

## Глава 9. Он. Слишком порочный ангел

Мозг проснулся, а тело еще спит. Нет ни сил, ни желания шевелиться, но точно придется. Попытки с третьей заставляю себя поднять руку и посмотреть на умные часы, которые показывают полную ерунду. Не мог же я проспать четверть суток, когда по ощущениям лишь на пару минут закрыл глаза? К сожалению, видимо, мог. Черт.


Щурюсь, глянув в окно – солнце слепит, четвертый час как-никак. Дня. На самом деле уже скоро закат, а у меня только «доброе утро». Пары я пропустил (не помню, что там по расписанию), но повод был серьезный: я спал. Потому что до утра решал с Тимой проблемы «Неуча» – нашего совместного проекта, на доходы от которого мы, в принципе, и живем. В последнее время он пользуется популярностью, а это накладывает дополнительную ответственность. И жрет больше времени и сил. Вчера навалилось сразу многое: помимо мелких технических проблем сработал человеческий фактор. Мы были на грани провала, но сумели все разрулить – ценой сна, молодости и преждевременных морщин, как вечно с укором твердит Лиза, повторяя за мамой.

Наспех освежившись под душем, я беру из шкафа последнюю глаженую футболку. Ищу штаны, которые висят на двери, одеваюсь, закидываюсь жвачкой, потому что из-за недосыпа курить хочется особенно сильно – ночью две пачки сжевал, – и спешу на кухню. Если не успею перехватить горячего чаю, совсем разбитым буду. А по пути проверяю телефон и нахожу в личке от Алины очередную свалку файлов, из которых я должен буду смонтировать сто́ящий ролик.

Включаю один наугад и поначалу радуюсь, что это не сто пятое видео про тинты и кушоны, о которых я знаю уже больше любой девушки, так как собираю видео из десятков бесконечно монотонных огрызков. Но потом понимаю, что Алина вещает про пупки, которые бывают выпуклыми и, по ее словам, впуклыми, и меня неожиданно разбирает бодрящий смех. Она точно когда-нибудь сведет меня с ума своими идеями, но, признаться, у нее чуйка на весь этот бред.

Мы познакомились с ней года два назад через маму. Та попросила меня помочь ее выпускнице с творческой работой для портфолио. Наверное, мама хотела как-то взбодрить меня после отказа канадцев, но меня ее попытки сильно бесили. Я отказался. Правда, Алина сама написала мне. Она объяснила задумку, заговорила мне зубы и подкупила… наверное, своей безбашенностью. По итогу мы сняли трешовый контент макияжа с мертвыми мухами и рыбками, который с учетом отличного монтажа взорвал интернет.

Виделись мы только раз. Потом Алина со своими безумными идеями уехала в Москву, но, посчитав меня талисманом, что принес ей удачу, настояла на продолжении сотрудничества. Сказала, что не хочет расставаться с таким волшебником, а по факту ей, скорее всего, нравилось скидывать на меня тонны мегабайт беспорядочного контента, из которого я от скуки создавал что-то более-менее стоящее. Поначалу почти на добровольных началах – Аля сама перебивалась от заказа к заказу. Но как только вышла на достойный заработок, оценила мои усилия в приличную сумму, оказавшись девушкой совсем не жадной.

Мы стали работать на постоянной основе, привыкли друг к другу. Я примерно понимал теперь, какой результат она хочет видеть, а она позволяла мне творить и практически не вносила правки. Разве что просила какую-то ерунду – сделать ей худее лицо, затереть прыщ или подкрасить губы. Эта подработка стала для меня сродни хобби, по которому я скучал. Наверное, поэтому я и сейчас продолжаю делать для нее видеоролики.

Иногда я даю указания, как в следующий раз на съемке выставить без меня свет или с какого ракурса снимать Алю, чтобы сделать картинку красивее, а она меня «балует», как любит говорить, в ответ. Когда залетает какое-нибудь очередное бредовое видео про губы-базуки и ей предлагают новую рекламу, кидает мне на карточку бонусы, которые я пускаю в оборот «Неуча», и сообщения с благодарностями и кучей восклицательных знаков.

Смахнув видео, отвечаю ей, что посмотрю материал на днях, если не горит, потому что сегодня буду вне зоны доступа. Она присылает большой палец и сердце, когда захожу на кухню. В нашей с Тимом съемной квартире кухня граничит с гостиной, поэтому сразу за барной стойкой расположен длинный желтый диван со столиком, где мы часто собираемся, чтобы посмотреть кино: телевизор висит напротив на бетонной стене, подходящей для лофта. Козырное место и сейчас занято завсегдатаями. Лиза, вытянув ноги, как раз переключает пультом каналы и время от времени тычет Тима под ребра ногами в смешных носках, проверяя, живой ли он. А тот, окруженный пустыми чашками из-под эспрессо, которые не стоя́т разве что у него на голове, ритмично выбивает пальцами дробь на клавиатуре ноутбука. Всё как всегда, привычная картина.

– Эй, ты почему не в универе?

Лиза подпрыгивает от моего голоса и тотчас демонстративно закатывает глаза, будто я сморозил глупость. Расслабленно облокачивается на спинку дивана и продолжает листать фильмы из раздела новинок. Она в зеленой пижаме с эмблемой змеи из Слизерина[8], который так любит, не накрашена и с кривым хвостом на голове – явно никуда не выходила.

– А ты почему не там? – дерзит в ответ.

Это, конечно, хорошо, что ей лучше, она стала больше улыбаться и вообще, но… совсем расслабляться тоже нельзя. Ее будущее важнее моего, поэтому я не могу смотреть, когда она ведет себя глупо и добровольно отказывается от него. С ее-то талантом.

– Я старше, мне можно, – говорю, открывая ящики в поисках чая. Покупал буквально на днях целую упаковку – почти ничего не осталось. И когда эти двое успевают сметать все, что есть?

– Ты должен подавать мне пример.

Ответить бы ей словами отца, но я молча включаю электрический чайник, бросаю пакетик в чашку, добавляю сушеную мяту и кубик рафинада. Тим все это время не подает признаков жизни, поэтому я, приблизившись, толкаю его в плечо. Он поворачивает голову и смотрит на меня блуждающим взглядом, явно продолжая про себя выстраивать алгоритмы программ.

– Ты спал вообще?

Вряд ли меня можно назвать заботливым, но тут уже вопрос жизни и смерти. Тим на вид завершает трансформацию в зомби.

– Ага, – бездумно кивает он и снова утыкается в экран, пряча нос в теплом воротнике очередного свитера цвета вырвиглаз. Сегодня на нем (тошнотно-яркий) зеленый, Лизе под стать. – Тут почти… решил уже.

– Кофе не буду предлагать. – Собираю за ним пустые чашки.

– Ага, эспрессо, пожалуйста. Если не сложно.

Мне, конечно, не сложно, но доводить его сердце до тахикардии нет никакого желания. Балансируя пирамидой из посуды, делаю несколько шагов к мойке, но верхняя чашка резко сдвигается в сторону, и… остальные за ней. Чудом не роняю всю стопку, только от двух противных кофейных пятен мою белую последнюю глаженую футболку это не спасает.

– Черт, Лиза! – рявкаю я со злостью, но тут же, глянув на ее торчащую из-за спинки дивана голову, смягчаю тон: – Где постиранные шмотки? Нужно погладить футболку, я опаздываю.

Лиза поджимает губы, будто борется с тем, что хочет мне сказать, Тим вдруг поворачивается к ней, и… эти двое прыскают от смеха! Совсем обнаглели? Бесит, как они спелись.

– Они в сушилке, – летит мне вслед, когда уже захожу в ванную комнату. – Прости!

Не понимаю, о чем идет речь, если в сушильной машине сейчас крутятся розовые вещи. Доходит до меня одновременно с тем, как Лиза переступает порог.

– Ну извини, правда! Я не знаю, как в стиралку попали мои красные носки.

– Замечательно! – Останавливаю программу и достаю из барабана еще теплую розовую футболку. Выхода нет – натягиваю ее. Пофиг. Главное, что не мятая, разглаживается прямо на мне – время сэкономлю. Если не оставлять вещи надолго в барабане после завершения цикла, как у нас часто бывает, они и так нормально выглядят.

Смотрю на часы: опаздываю. Видимо, сегодня без чая. С четверга забрать машину со штрафстоянки не могу – не успеваю. Не хочу думать, какая сумма набежит (может, лучше оставить тачку там умирать?), тем более что думать мне будет нечем, если я опоздаю на это собрание по поводу конкурса (кое-кто точно голову оторвет). Вызываю такси.

– Так, я пошел, – говорю, когда назначают водителя.

Двенадцать минут. Два глотка кипятка в дорогу.

– Мне нужно будет, чтобы ты до завтра добил две работы по менеджменту, – ловит меня на полпути к двери Тим. – Алисе хуже, слегла с ротавирусом. Там немного осталось – выводы и чекнуть их. Заменить реально некем. Если на эту сессию такой прирост пошел, к лету придется еще кучу народа искать, иначе не справимся с потоком.

– Ок, без проблем, после нее там обычно проверять нечего.

Алиса, наш куратор по социальным наукам, в «Неуче» почти с самых истоков – с тех пор, когда мы все делали сами, пока не разрослись до масштабов города.

– И почему ты так плохо учишься, если пишешь крутые работы? По ним же всегда зачеты, да? Я проверяла, – возмущается Лиза, лишь бы поговорить. – А сам пересдаешь предметы по пять раз.

Я пожимаю плечами, хотя знаю ответ. Мне неинтересно. Как будто, не уехав в Канаду, я сдался. Диплом-то получу в любом случае, мама для этого сделает все. Какая разница, буду я для него стараться или нет. А для «Неуча» стараться приходится, потому что это наше все: трехкомнатная квартира в хорошем районе, плазменный телевизор, бензин, роллы и прочая ерунда, на которую уходит куча денег. На днях вот сушилка сдохла, пришлось покупать новую, потому что хозяйка квартиры полгода тянула бы ремонт, а у нас шмотки нон-стопом стираются, и развешивать их негде (а еще, единожды подсев, ты никогда не сможешь носить джинсы, высушенные без сушильной машины, потому что, по ощущениям, они будут сдирать с тебя кожу).

Ну и, наконец, «Неуч» – это наш проект, ради которого хочется стараться. Потому как, что таить, гордость берет, когда я вижу, во что вырос давно придуманный чат-бот, задания которого мы с Тимом выполняли сами. Вдвоем. Теперь мы имеем приложение с целой кучей примочек. Я иногда сам зависаю с ответом на вопрос, как мы справляемся. Недавно вот у нас появилось почасовое сопровождение студентов на экзаменах, и это помимо основного направления на курсовые, рефераты и эссе. Есть бот «Домашка без забот». Тима как-то настроил его так, что мы туда и не суемся: он сам выдает ответы из решебников, забитых в базу. Вроде копейки, а по итогу тридцать процентов прибыли дает. Для работы над дипломами у нас вообще отдельная команда знатоков. Мы с Тимом время от времени можем подхватить что-то несложное, чтобы не нарушить сроки. Сегодня ночью, например, он решал первокурсникам высшую математику, потому что у нашего Пифагора, который ведет этот раздел заданий, в прямом смысле сгорел комп, а имидж превыше всего. Тим еще и сам проверяет все работы на плагиат какой-то модифицированной программой и часто возвращает с правками, чтобы к заказчику попал идеальный материал. Поэтому к нам все и бегут. Даже те, кто пишет «дорого», по итогу, побродив вокруг да около и спустив деньги на более дешевый, но некачественный контент, все равно возвращаются к нам. Вот такие дела.

– Как могу, так учусь. Тиму вон вообще из МГУ предложение о переводе прислали, а он откисает с нами.

Друг оживает, только когда Лиза подпрыгивает на диване.

– Чего? – визжит она и толкает его ладонью в плечо, а тот зачесывает вечно мешающие ему волосы назад и хмурит брови. – И ты все еще здесь? Почему?

– Ты о чем? – Ничего не понимает.

– Эм-гэ-у! – Лиза проговаривает каждую букву звонко и четко.

– А, это… – отмахивается Тим и снова падает в пучину кодов, которые меняются на экране.

– Это же МГУ! Соглашайся, зачем тебе наш универ? – не унимается мелкая.

– Самому интересно, – шепчу я, представив, что получил бы приглашение из Канады, где мечтал учиться. Да меня бы здесь уже не было.

Три тридцать, а я все еще жду такси, которое должно было приехать пятнадцать минут назад. Навигация в нашем районе работает плохо, поэтому я не имею четкого понимания, на каком этапе пути машина, водитель которой не отвечает. Пробую вызвать вторую на всякий случай, так как уже изначально пишут, что время ожидания больше двадцати минут. Подпираю стенку в коридоре и каждый раз, когда ловлю отражение в зеркале, смеюсь над самим собой: розовая майка под светлые брюки и кроссы смотрится так же ванильно, как раф, который делала мне одна бариста. Она меня, кстати, точно убьет, потому что вовремя я уже никак не приеду. И от этой мысли становится отчего-то веселее.

Еще за десять минут ожидания я успеваю-таки допить остывший чай, спуститься вниз и… попасть под обстрел из лужи от проезжающего мимо мопеда с крупным логотипом известного сервиса доставки. Чтоб тебя!.. Никогда больше не буду заказывать из этой лавки. И Тиму с Лизой запрещу.

На то, чтобы вернуться и переодеться, времени нет, поэтому сажусь в такси, надеясь, что успею обсохнуть. Успеваю, потому что на дорогах меня встречает получасовая пробка, которая тянется, тянется и тянется… В главный корпус университета я забегаю в двадцать минут пятого и уже на входе сталкиваюсь с толпой девчонок, которые болтают о предстоящем конкурсе, поглядывая в мою сторону. С тех пор как в университете рядом с плакатом, сообщающем о наборе кандидатов на шоу талантов, повесили рекламный баннер отцовских колбасных изделий, все только и говорят о шоу и моем участии в нем, пророча победу. Да и плевать.

– Ты опоздал! – как только поднимаюсь, с ходу у лестницы нападает на меня разгневанная блондинка, не оценив одышку, которую заработал, пока спешил к ней.

Ну, о’кей. Просто киваю ей, а она уже осматривает меня с головы до ног. Я не отстаю – делаю то же самое. Девчонка явно подготовилась: локоны лежат волосок к волоску, губы аккуратно накрашены ядовито-красным, на ней идеально выглаженная блузка с бантом, полосатый жилет сверху, черная по колено юбка в складку и до фига невинные белоснежные гольфы, которые заканчиваются выше колена и смотрятся очень даже… Короче, похожа она на порочного ангела.

– А что за вид? – Девчонка скрещивает руки на груди. Не нравится ей моя модная грязь на брюках. – На нас все пялиться будут, что скажут?

Не все ли равно? Но вижу, что ей нет. Дрожит аж от злости, топает своей миниатюрной туфлей на низком каблуке и, откинув яростно волосы, уходит вперед, чтобы все равно замереть у дверей в концертный зал. Волнуется? Да. Скоро съест всю помаду. Пристукивает носком по паркету. Незаметно (она так думает) вытирает ладони о юбку. Ну, раз это много для нее значит… я протягиваю ей руку. Она смотрит будто на нечто радиоактивное и опасное.

– Не кусаюсь.

– Это слишком, – шепчет, хотя нас никто не слышит. – Достаточно того, что мы придем вместе.

С этими словами она шагает вперед, распахивает дверь и… тут же спотыкается о высокий порожек. Мои инстинкты рядом с ней работают на пределе: уже знаю, что чего-то подобного можно ожидать, поэтому ловлю ее за секунду до падения. Получается, что девочка-катастрофа сама виснет на моем плече.

– Определись уже, слишком это или нет, – говорю ей тихо на ухо. Плевать, что на нас все смотрят.

– Отстань, – цедит сквозь зубы. Неблагодарная.

В сети точно появятся наши новые фотографии, судя по мелькающим телефонам в руках присутствующих. И у мамы определенно будет повод мне опять позвонить. Да, она та еще сплетница. Каким-то образом всегда первой узнает обо всем, что впоследствии обсуждается в курилках и записках на парах. Наверное, надо было Лариной подсказать выкупить у матери обучение на бюджете за порцию слухов. Возможно, сработало бы.

– Данил, Лилия, не могли бы вы занять свободные места. Мы как раз вас ждали, не начинали еще, – обращается к нам очень деловым тоном какая-то рыжая из тех, кто зовет себя студенческим правительством. Понятия не имею, для чего они существуют и чем занимаются. Видимо, подобной ерундой.

– Конечно-конечно, – пищит девчонка под боком и нервно улыбается, будто удивлена, что ее тут кто-то по имени знает, а затем тянет меня в угол на пустые кресла, где слышен треп сидящих перед нами девчонок.

– А вы знаете, что спонсором будет Романов-старший?

– Ага, сразу понятно, кто победит.

– Тогда зачем мы все здесь собрались?

– Да какая разница! Из конкурса собираются устроить шоу! Говорят, снимут самый крутой клуб для финала и съемки будут!

– А они милые. Кроме них, все равно не за кого болеть.

– Не знала, что они встречаются.

– Ты что, они с детства влюблены! Там такая история…

Понятно, и эти туда же. Отключаюсь от фонтанирующего информационного потока, а через десять минут начинаю засыпать из-за монотонного голоса вещателей. Одно и то же по кругу: неоспоримая ценность конкурса, сжатые сроки подготовки, новогоднее чудо, торжественная часть и прочее. Цепляюсь за ключевые слова, чтобы уловить смысл: фотосессия, интервью, спонсоры, призы, спонсоры… съемка, баллы, шоу, видеовизитка, жюри, «Олимпийский»… Моргаю, чуть не заснув: кто сказал «Олимпийский»?

– …зрелище, сравнимое с ним по масштабу! – упиваясь собственной важностью, напыщенно продолжает рассказывать рыжая. – Вы должны понимать всю ответственность и подойти к конкурсу с умом. В конце недели мы соберем всех для проведения фотосессии, которая поможет спонсорам ознакомиться с кандидатами, и конкурсного интервью – оно будет оцениваться по балльной системе. Помните, что на первом этапе происходит самый крупный отсев кандидатов. Ваши видеовизитки покажут на предновогоднем балу – за них будут голосовать зрители. Третий этап с оценкой жюри – конкурсный финал с исполнением индивидуальных номеров – состоится двадцать седьмого января, после окончания сессии. Помимо множества утешительных призов будет разыгрываться денежная сумма и съемки в рекламе!

– Колбасы?

– Она говорит про рекламу колбасы?

Из разных углов зала доносятся смешки, но это никоим образом не останавливает поток речи со сцены.

– Все этапы конкурса будут засняты и доступны в группе университета, а также в специальном разделе на сайте спонсоров. Заявки на участие принимаются до завтра. И пусть победит сильнейший!

А это уже попахивает бойней, но меня происходящее в какой-то степени даже забавляет. Пока все не освобождаются от гипноза, не приходят в движение, обсуждая, что участие в конкурсе – это какая-никакая возможность засветиться в телике, и я не поворачиваюсь к Лариной. Вид у нее до смерти перепуганный: глаза распахнуты, бледная, будто стошнит вот-вот.

– Привидение увидела? И оно сообщило, что тебя исключат?

– Не смешно, – шепчет еле слышно, глядя перед собой, пока все расходятся по домам и делам. А потом мотает головой: – Ничего не получится, нет.

– Глупости, – прыскаю я, и она смотрит так, будто я ее предал в час икс. До костей пробирает взгляд. – Эй, ты поверила во всю эту чушь?

– Ничего не получится, как ты не поймешь?

К концу фразы ее голос срывается на крик. Задержавшиеся в зале студенты оборачиваются на нас в дверях, но, как только я киваю им, подбирают задницы и сваливают.

– Почему ты так решила? – говорю спокойно.

– Потому что! Там будет чертово жюри! Если мы и можем понравиться студентам, то жюри… это слишком серьезно.

– И «слишком» у нас сегодня слово дня? – Видимо, да, потому что шутки мои не проходят. – Мой отец будет в жюри.

Эта новость должна бы ее успокоить, но производит обратный эффект. Девчонка скулит, руками накрывает лицо и, согнувшись пополам, утыкается носом в колени.

– Ну, что не так? – не понимаю я. – Тебе нужно выиграть этот конкурс, мы его выиграем.

– Как? – мычит в ладони.

– Просто.

– У тебя все так просто! – взрывается она и, выпрямившись, размахивает руками. – Ты слышал, что они сказали? Специальный столичный фотограф на фотосессию! Интервью не парами, а поодиночке! И, о-хо-хо, – кривляясь, смеется она, – целая чертова викторина, как хорошо мы знаем друг друга! А если ты не забыл, мы с тобой НЕ ЗНАЕМ!

– Подготовимся. – Все еще не вижу большой проблемы. – Ты никогда не готовилась к экзаменам в последний момент, как все?

– Нет! А ты смотрел фильм «Вид на жительство»?

– Нет.

– Оно и видно! Там пара решила, что фиктивная женитьба – отличная идея, чтобы получить визу. А потом на собеседовании у них спросили, какими щетками пользуется их любимый человек, и знаешь, чем все закончилось?

– Нет.

– Тюрьмой! – Она снова отворачивается от меня, пытается что-то решить в голове, которая явно закипает – сейчас пар из ушей пойдет. – Ну, не совсем тюрьмой, но…

– Если меня посадят, можем публично расстаться, чтобы тебе не пришлось ждать моего освобождения.

– Не смешно!

– Почему же? – пожимаю плечами. – Ты воспринимаешь все слишком серьезно. Мой отец любит шоу. Но никто не выгонит тебя из университета, если ты не ответишь вдруг на вопрос, какого цвета трусы я ношу. Максимум мы не пройдем в следующий этап по баллам…

– И меня выгонят из университета, потому что мне нечем за него платить! – шипит на меня девчонка, а я выдыхаю, понимая, что ее не пробьешь.

– Повторяю – мы подготовимся. И всегда можно выкрутиться. Скажем, что не знаем про… щетки, ты говорила? Потому что не спим вместе, ходим за ручку на свидания…

Что не так-то?

– Ага, и храним верность до свадьбы? Да кто в это поверит! С тобой! Да я даже в твоем дурацком пентхаусе ни разу не была! И в тачке, про которую все говорят, не сидела! Я и про «Неуч» случайно узнала!

– А вот про него лучше не распространяться…

– Я. Тебя. Не знаю!

Она не плачет, но на грани. А я по-прежнему считаю, что она зря предсказывает нам проигрыш. Мне нужно участвовать в этом конкурсе, ей нужно победить – задача понята и принята. И вполне выполнима.

– Эй, – зову, но она не реагирует, поэтому заставляю ее посмотреть на меня, взяв ее лицо в ладони. – Все получится, слышишь? С фотосессией ты лучше других справишься – выглядишь на все десять баллов. К интервью подготовимся, выберем день. Ты же хорошо вроде бы учишься? Не думаю, что это доставит тебе много труда. Видеовизитку беру на себя. С номером… вот тут надо подумать, но есть время и… опять же – мой отец в жюри. Давай постепенно. Мы справимся. А даже если нет – будешь знать, что сделала все возможное. Рано сдаваться.

Сказал бы мне кто такую речь пару-тройку лет назад, глядишь, сейчас бы занимался чем-то дельным, а не прогуливал менеджмент, но что поделать. А делаю я ошибку, когда опускаю взгляд на губы, которые Лиля чуть приоткрыла, не зная, что мне ответить. Не могу отвести глаз. И не пытаюсь. Пальцы чешутся стереть ее помаду, размазать большим пальцем четкий контур. Она не то чтобы ей не идет, но…

– Ага, – невпопад произносит Ларина.

Я резко бью себя по карманам, отмерев, как будто ничего и не было.

– Ну что, пойдем провожу?

## Глава 10. Он. Воспитание джентльмена

Предлагаю проводить Лилю, и на ее лице снова отражается вселенский ужас, как будто я сделал ей непристойное предложение. Не понимаю ее реакции, но девочка вся за гранью.

– Тебе сегодня в кафе или…

– Меня отпустили, – говорит, отведя взгляд, и силится улыбнуться. – Подменили то есть… В общем… мне домой.

– Тогда пошли домой, – вырывается легко.

Согласен, звучит странно, но не настолько, чтобы впадать в ступор. А она застывает. Что так? На улице темно, скорее всего, подморозило и скользко. Там носит по земле придурков вроде Савельева, а мама воспитала меня джентльменом, чтобы на папашу не был похож. Только некоторые здесь заставляют чувствовать себя неловко за малейшее проявление вежливости.

– Как раз обсудим интервью… или что ты там хотела обсудить.

– Я живу тут недалеко. Но у меня допоздна никого не будет. Сестры с мамой поехали за город бабушку поздравить с днем рождения и вернутся электричкой на девять вечера. Папа где-то должен праздновать – у него юбилей службы в МВД, правда, он уже второй год на пенсии, но… В общем, можем позаниматься у меня.

Она выдает все это на одном дыхании, без запинки, и тут же краснеет, догадываясь, что выдала много лишних подробностей. Мне бы промолчать, но не могу удержаться, чтобы не переспросить:

– Позаниматься? – приподнимаю левую бровь, а Ларина опускает подбородок ниже и смотрит на меня исподлобья. Выглядит устрашающе, но меня забавляет ее… колючесть? Или как это еще назвать. – И чем таким мы будем заниматься?

– Я, например, буду очень стараться не отрезать тебе язык, а ты посмотришь, как я живу и…

Она прячет глаза, тушуется и отталкивает меня, чтобы пройти мимо. Натягивает красную куртку с заостренным капюшоном, в котором похожа на гнома – с ее-то ростом. Ну правда, она едва достает мне до плеча. Если подпрыгнет. Макушкой. Девчонка берет у стены огромную сумку метр на метр, которую, как и Лиза, вечно таскает с собой, но я перехватываю ношу за ручки и вешаю себе на плечо. Пропускаю Лилю вперед, а она едва ли не в полную силу утапливает педаль газа в пол.

– И часто ты зовешь к себе незнакомых парней?

Я равняюсь с ней и пытаюсь подстроиться под ее шаг. Проблема в том, что мой один как ее три: получается идти либо быстрее, либо медленнее.

– Каждый день. Это мое хобби. – Она стреляет бровями вверх и спешит по лестнице вниз. – Заманиваю к себе, а потом консервирую в банках.

– Уф, – смеюсь я, потому что говорит Лиля слишком серьезным для шуток тоном. Будь это триллер, я бы точно поверил, что она главный маньяк.

Университет ко времени, когда мы спускаемся, кажется совсем опустевшим. Все слова отражаются эхом от стен и звучат гулко. Я перехожу на нормальный шаг, чтобы обогнать ее, открываю дверь, а она косится на меня так, будто за моим элементарным жестом кроется какой-то подвох. Рыцари, видимо, ныне не в почете. По крайней мере не у Лариной. И ладно. На улице меня сразу обдает ледяным порывом ветра, я поднимаю теплый воротник куртки и застегиваю ее на среднюю пуговицу.

– Давай я вызову такси? – предлагаю Лиле.

– Если принцесса замерзла в своей модной джинсовке, она может ждать карету. Я пошла.

И она правда меня не ждет.

– Я всего лишь хотел как лучше. Ты совсем не умеешь принимать помощь?

– И быть потом должной? Не мой вариант.

– Значит, все сама?

Здесь, на открытом пространстве, где перпендикулярно встречаются две дороги, ветер бушует особенно сильно. И бьет в лицо. И, забираясь за ворот, холодит позвоночник, сковывает движения. Я настырно иду вперед, поворачиваюсь к нему спиной – так и мне лучше, и девчонку прикрою.

– Не боишься, что плечи не выдержат такого груза? Может, стоит хотя бы иногда позволить себе…

– Стой ты! – Вижу испуг в ее глазах, не договариваю, когда она хватает меня под локоть, потому что руки спрятаны в карманах, и резко тянет к себе.

Я чуть не сношу ее своим весом. Мы несколько шагов балансируем на грани падения, но все-таки удерживаем равновесие. Быстро оборачиваюсь назад – там дорога, и только что мимо на полной скорости промчалась машина, под колесами которой в теории я мог бы испустить последний вздох. Девчонка спасла меня, как мило.

– Просто скажи, что хотела пообниматься.

– Мне больше нравилось, когда ты молчал и смотрел на всех этим своим взглядом, – поправляя куртку, говорит она.

– Каким взглядом?

Я внимательно оглядываюсь по сторонам, стоя на тротуаре, вижу вдалеке тусклый отблеск фар и, схватив девчонку за руку, быстро перебегаю дорогу, пока ее сумка сильно бьет в бок и по ногам.

– Больной, – запыхавшись и вырвав ладонь, шипит на меня. – Зачем бежать? Нам горел зеленый!

– Не заметил. И как ты таскаешь этот телевизор с собой?

Поправляю лямки на плече, но лучше не становится. Издевательство. Не надо мной – над девчонками вроде нее и Лизы, которых обделили ростом.

– Еще и слепой. – Она игнорирует мои слова. – Прекрасный мне достался сообщник. Какой сделаем конкурсный номер? Прогноз погоды с сурдопереводом?

– Сурдоперевод – это же для глухих?

– Не важно, – отмахивается от меня. – Что ты вообще пристал ко мне? Там кто-то из второкурсниц праздновал, что ты вдруг попросил ее отойти с прохода в вестибюле, а мне за что столько слов в минуту? Я от тебя уже устала.

– Читаешь чат?

Я сам не читаю и не состою в нем, но мне обязательно обо всех новостях докладывает мама. Или Тим. Или Лиза на крайний случай.

– Нет. Если ты так много болтаешь, лучше расскажи, зачем надел розовую футболку? Никогда не видела тебя в них, обычно белые же. Почему обыскивали вашу с Тимом квартиру? Откуда у тебя на лбу этот шрам?

– Я мало общаюсь с посторонними людьми, но не вижу смысла молчать, если мы с тобой повязаны одним делом.

– Ложью, ты хотел сказать?

Неприятно слышать это слово, я сознательно его избегал. Потому что ненавижу лгать, но по факту… мы с Лариной никому же не врем, они сами додумывают. Ложь для слабаков вроде моего отца, и я обещал себе, что не стану уподобляться ему.

– Вот почему я разговариваю с тобой, – будто не слышу ее замечаний. – Это нормально.

Она так не считает, поэтому я продолжаю говорить:

– Футболку испортила Лиза, ее нельзя подпускать к технике. Квартиру обыскивали, чтобы изъять ноутбук Тима, потому что он влез туда, куда не следовало…

– Значит, это не ты хакер, а твой друг? Уже легче.

О, неужели я вижу улыбку? Блондинка с покрасневшим носом и румяными от злого ветра щеками пытается не улыбаться, но ее явно что-то веселит. Я, что ли?

– По секрету… Тим тоже предпочитает другие источники заработка.

Она знает, что я шучу, толкает меня в плечо.

– А шрам? – Распахнув глаза, начинает с воодушевлением перечислять: – Это была перестрелка? Кастет? Ножевое ранение? Кот?

– У меня никогда не было кота.

– Ах да, ты же собачник. Лиза рассказывала насчет твоего питомца. Мне жаль.

Невольно трогаю место под сердцем, где осталась татуировка на память.

– Лили́, да. Волшебное было создание. Никого преданнее в жизни не знал.

– Ну ладно, если ты так любишь животных, совсем пропащим человеком быть не можешь. Здесь направо. – Лиля указывает в узкий переулок.

Я, признаться, думал, она живет в одной из высоток, к которым мы направлялись: хороший район, одинаковые дома, множество детских площадок и фонарей, подсвечивающих дорогу. Там, куда мы идем сейчас, почти кромешная темнота. По крайней мере луна и редкие столбы с мигающими лампочками точно не справляются с задачей осветить нам путь.

Резкий контраст от смены картинки меня удивляет. Мы вроде бы все еще в центре города, лишь свернули с главной аллеи, а здесь… ну, скажем так, идеальными окрестностями, которые показывают чиновникам, катая их по красивым проспектам, и не пахнет. Покосившиеся заборы, неровный асфальт, оборванные электрические провода, заброшенные на вид дома, в которых горит свет и даже можно разобрать двигающиеся силуэты. Если она живет где-то здесь…

– Нам туда, – кивает прямо из-под капюшона чуть дальше. Уже лучше.

– И как ты собиралась идти домой одна?

– Как и всегда. – Она пожимает плечами, не понимая вопроса.

– Не самый лучший район для прогулок в одиночестве, тебе так не кажется?

– Принцесса испугалась? – Слышу тихую ухмылку, потому что… только сейчас замечаю, что здесь нет ветра и вообще как будто теплее. – Не переживай за свою задницу, ты со мной. Со мной не тронут.

Смелое заявление. Особенно в подобных декорациях. Потому что, когда мы наконец заходим во двор, где, по всей видимости, она живет, я будто попадаю в сериал про бандитские девяностые. Три трехэтажных дома, время вокруг которых застыло. На первых этажах выбиты стекла, фасады зданий разрезают широкие трещины. В том, что ближе к нам, расположился магазинчик с кривой вывеской, в котором за двести рублей можно еще и стрижку сделать – так написано ручкой на тетрадном листке, что приклеен к входной двери.

– Не суди по одежке, – без улыбки говорит девчонка, что-то считав с моего лица. Она скидывает капюшон, потому что здесь и правда безветренно, оглядывается вокруг, будто пытается посмотреть на все моими глазами. Тяжело и с щемящей грустью вздыхает, а потом говорит: – Лет двадцать назад здесь и правда был опасный район. Но в начале нулевых сюда стали селить сотрудников милиции – приезжих, без связей и с желанием служить Родине. Родители с моей старшей сестрой перебрались из области, чтобы «у детей было больше возможностей», – папа так считал. Им выдали здесь служебные квартиры – не хоромы, но хоть что-то.

Она много говорит, а я слушаю.

– Дома́ на самом деле старые, годов шестидесятых вроде бы. Родители, когда заселялись, с нуля делали ремонт. И не просто обои клеили: входные двери меняли, потому что те с щелями огромными были, куда можно кулак просунуть, в потолке дыры зияли – с соседями над нами каждое утро здоровались. Колдовали над домом как могли. Избавлялись от сырости, плесени и мышей. Здесь поначалу даже печки были – раньше топили ими. Их по итогу убрали, но во дворе, вон, – она указывает в сторону обветшалого деревянного сооружения, – сарай остался. Сейчас там устроили склад. Кто-то велосипеды хранит, кто-то санки – в общем, кто на что горазд. Папа мне из досок оттуда недавно мольберт сколотил. Я нечасто пользуюсь им, но все равно…

Она трясет головой и возвращается к теме:

– Первое время местные хулиганы пытались снимать колеса с автомобилей, крали магнитолы. У участкового угнали новую кредитную «десятку». Папа на каждом застолье вспоминает, какое шоу устроили: провели рейд, приезжал ОМОН. Хватали на улице всех подряд и объясняли, кто тут теперь живет. С тех пор и расползлись слухи, что это «ментовской район». Так что лет двадцать здесь уже тишина и покой: дети одни гуляют во дворе допоздна, пикники летом, на веревках между железными столбами сушат белье, которое никто не крадет. И со мной ничего не случится.

Я все это слушаю с четким ощущением, что история мне знакома.

– Точно, – вспоминаю я. – Тут недавно хотели торговый центр строить. Была демонстрация протеста, да?

Лиля не успевает ответить, потому что нас отвлекает звон разбившегося стекла: кто-то швырнул пустую бутылку в стену дома. Шуму-то наделали. Не нравится мне все это. На инстинктах хочу притянуть девчонку ближе, спрятать подальше, но хватаю лишь воздух, потому что она уже несется впереди планеты всей прямо в лапы шатающемуся мужику.

– Отработанный материал, значит? – кричит тот на весь двор, чуть заплетаясь языком в словах. – Тридцать пять лет отдал им и…

– Папа! – Голос Лариной, который разносится по двору, не узнать совсем. Если я и полагал, что со мной она говорила жестко, то ошибся. Сейчас в ее голосе одна сталь.

– Ляля… – Мужик смотрит расфокусированным взглядом на дочь, а я подхожу ближе, но держусь на расстоянии, готовый в любой момент прийти на помощь. – Ты как тут… они снова приходили, представь. Я только домой вернулся, а они у подъезда меня окружили. Сказали, устроят проверку и признают дом аварийным. Угрожали, что лучше не сопротивляться. Говорили, мы больше ничего не можем. Я больше не служу и… мы незаконно…

– Тише, пап, ты всех напугал! – Ее голос звучит так грозно и с таким укором, что у меня кровь в жилах стынет.

– Столько лет… и на улицу… Ляля, девочка моя.

Он обнимает ее. По небритой щеке скатывается скупая мужская слеза. Со стороны кажется, что практически висит на девчонке: она слишком сильная для хрупкого тела, в которое ее поместили.

– Помоги мне, – внезапно слышу тонкий хрип Лили.

На автомате делаю несколько быстрых шагов вперед. Не знаю, чего она от меня хочет, но успеваю подхватить ее отца под плечо, когда тот заваливается вбок.

– Сюда, – указывает она на подъезд самого старого на вид дома. – Он вообще-то не пьет. Не то чтобы часто. Нет. Мой папа не пьяница, но…

Я хватаюсь за ручку массивной подъездной двери, которая поддается со скрипом петель и скрежетом по асфальту. За ней вторая дверь, тоже без замка. Толкаю внутрь ее отца, от которого пахнет как от ликеро-водочного завода. Попадаю в подъезд: с потолка валится штукатурка, лестничные пролеты поросли паутиной, мутные лампочки ни черта не освещают, как и те, что на улице, поэтому я оступаюсь и едва не валюсь вместе с Лариным-старшим назад.

В квартиру захожу с ним, не глядя по сторонам, – и так слишком много информации, которая встает поперек желудка. Сначала эту бы переварить. Прохожу, куда показывают, помогаю уложить мужика в кровать, замечаю китель с наградами, висящий на ручке окна. Дома и правда никого нет, но сейчас это смущает даже меня. Не то место, не то время.

– Он вообще очень редко выпивает, – не замолкает девчонка под боком. – Сегодня праздник, и он… он скучает по работе, иногда расстраивается.

Хочется выйти, чтобы подышать. Как она там говорила? Это слишком.

– Значит, позанимаемся не сегодня, – выдает, возвратившись в коридор, уже у входной двери, когда я собираюсь уйти. На меня не смотрит, вымученно улыбается.

Ее можно оставить с ним наедине? Не знаю, но мне срочно нужно выбраться отсюда.

– Не сегодня, – с облегчением соглашаюсь я.

По лестнице со второго этажа я сбегаю так, будто за мной гонится сам черт. И дальше иду, не оглядываясь назад. Хотя уверен, что затылок жжет не просто так.

## Глава 11. Она. Хорьки и ромашки

Папа говорил, что, даже выйдя на пенсию и сдав табельное оружие, гражданским человеком он себя не ощущает. Разве что когда спит. А как только проснулся, услышал шум под окнами – сразу «оценивает обстановку». Нужно было ему, наверное, пораньше из профессии уходить, чтобы успеть и в другой сфере карьеру построить. Знаю, что кто-то из его бывших сослуживцев занялся розничной торговлей и сейчас неплохо себя чувствует. Кто-то, слышала, пункт выдачи заказов с маркетплейса открыл, а кто-то даже на фармацевта выучился и, довольный, в аптеке работает. Только думаю, если бы папа мог все обратно вернуть, то ничего не изменилось бы. Папа всегда горел своим делом.

Наверное, потому он один поддержал меня в решении пойти учиться на платное отделение дизайна, когда мне не удалось поступить на бюджет. Сестры крутили у виска, мама хваталась поочередно за сердце и голову и без конца причитала, что мне не справиться, а папа… он сказал, что верит в меня, и это было так кстати. Поэтому с утра после неприятного инцидента я спокойно принимаю его сухие короткие извинения – знаю, что это максимум, на который могу рассчитывать. Но мне достаточно. Более чем. Недостаточно мне было сна, потому что полночи я промучилась мыслями о чертовом Даниле Романове, который сбежал от меня, как от огня.

# Примечания

1

Дидактический термин, означающий введение в какую-либо науку, предварительный вводный курс, систематически изложенный в сжатой и элементарной форме. А также дисциплина, формирующая творческое мышление, абстрактное видение, развивающая способности к созданию новых визуальных форм.

2

Механико-математический факультет.

3

«Черный дрозд» (англ.).

4

Фильм «Как стать принцессой» (2001).

5

Техника рисования маленькими точками, на ней основана живописная манера пуантилизм.

6

Имеется в виду эпизод из фильма «10 причин моей ненависти» (1999) при участии Хита Леджера.

7

Микела́нджело Меризи да Карава́джо (1571–1610) – итальянский художник, реформатор европейской живописи XVII века, основатель реализма в живописи, один из крупнейших мастеров барокко.

8

Один из факультетов школы чародейства и волшебства Хогвартс из мира «Гарри Поттера».