Алексей Жданов
В память о Тихоне

В память о Тихоне

Глава 1. Жестокие шутки

Одним чудесным весенним утром, когда снег, последний сын жестокой зимы, до сегодняшнего дня ещё таящийся в тени могучего ельника, растаял под натиском новой поры, на дороге, у самого въезда в Вареновку, показался некто, закрытый в чёрное пальто, старые тёмно-синие джинсы и шарф. Последний предмет его туалета был совсем уж не к месту, потому что шарф был тёплый, вязаный, большой и белый, к тому же на нём настырно бросался в глаза орнамент снежинок из чёрной пряжи. И чем ярче горело весеннее солнце, тем глупее казался этот несвоевременный наряд. Руки идущего были спрятаны в глубокие карманы, а на плечах крепко держался средних размеров чёрный рюкзак.

Шёл он быстро, но неуверенно, о чём мог бы сказать любой, удостоившийся хоть раз в жизни видеть этого человека, потому как уверенность не была ему присуща совсем. Но ходить он правда умел очень быстро, всегда будто бы стараясь от чего-то убежать. Быть может, ему казалось, что все вокруг его ненавидели, и именно от этих косых взглядов он хотел скрыться, или, возможно, в действительности ни одно место в мире не было ему ни капли ни дорого, ни любо. Обычно такие, как он, люди, каждую минуту провожающие взглядом в краткий путь стрелку часов на нелюбимой работе, срываются с места и бегут без оглядки.

Его звали Тихон. Нельзя сказать, что он был уродлив или красив, потому что лицо его, осмысленное, худое, с высоким лбом и ясными глазами, было испорчено россыпью угрей. Телом же он, несмотря на свои пятнадцать лет, минувшие три месяца тому назад, не напоминал ещё мужчину, но и на мальчика уже не походил. Чёрные кудри свои он держал без ухода.

Варёновка собой представляла маленькую деревушку, непонятно когда и кем основанную. Ни в областных учебниках по истории родного края, ни в исследованиях местных учёных, ни в разговоре стариков, таких же древних, как сам мир, не было памяти о начале Варёновки. Менялись люди, сёла, владыки земли русской, а деревушка так и стояла, непоколебимая пред ликом самого сильного и беспощадного над всеми смертными – времени. Этот последний рудимент, быть может, исконно славянского мира, никому не нужный и всеми забытый, скрывался от людей за тремя стенами высокого старого ельника, а с четвёртой стороны был защищён небольшим озерцом, за которым чернело уже готовящееся к пашне поле. От основной трассы, по которой едва ли раз десять за день проезжали чьи-то колёса, к Варёновке вела отдельная ветка потрескавшегося асфальта, продавленного не под тяжестью машин, а скорее ставшего ещё одною жертвой многолетнего теченья жизни. По этой дороге Тихон и шёл.

Шаг его был быстр, а взгляд замутнён, как, впрочем, бывает часто с молодыми задумчивыми людьми. С неба на землю парня опустил звонкий и чистый голос, откуда-то сбоку заливший собою всю лесную тропу от края и до края. Тихон был так растерян, что не понял слов, но сказано было следующее: «Тут редко бывают гости. Ещё реже сюда заезжают новые хозяева». Парень, резко оглянувшись в сторону голоса и встав столбом, начал как-то глупо и нелепо, будто только проснувшийся котёнок, смотреть на оратора. Хотя подобное и для него, и для любого другого в таких обстоятельствах было бы простительно.

Прямо сбоку от него по левой стороне стоял старинный стул, и ножки, и спинка которого были украшены вырезанными цветами тончайшей работы. Верх стула служил тем местом, с которого грозный дубовый орёл свирепо озирал просторы. На нем сидела девушка лет пятнадцати-шестнадцати на вид, невысокая, худенькая, с ямочками на щеках. Цвет волос её был светло-русый, брови густые и ровные, губы чуть-чуть припухлые, а ресницы длинные. Она была выражением природной чудной красоты, если бы не её взгляд – пустой и холодный, не умеющий улыбаться, неправильно смотрящийся на лице, которое словно создано было для улыбок. Одета она была в чёрное платье, явно парадное, на шее ее красовалось колье из алых рубинов; однако смущало одно обстоятельство: девушка была босая. Тихон, пытаясь собраться с мыслями, хотел было сказать что-то вразумительное, но странный вид незнакомки так его удивил и даже испугал, что он смог выдавить только:

– Что? – Это «что» захлебнулось в лесной тишине. Тихон, до этого ничего не замечавший, только сейчас понял, что лес был абсолютно нем. Девушка, закрыв книгу, от которой раньше не отрывала взгляд, наконец посмотрела на пришельца и с надменным видом, громко и чётко, с пробелами, сказала:

– Несчастье, говорю, быть глухим и пугливым. Что привело в мои края? – Она была миниатюрна, будто фарфоровая кукла, но бойка и нагла, что Тихону показалось странным и необычным сочетанием. Важно сказать, что таких девушек он в своей жизни пока не встречал. Тихон, сконфузившись, не смог найти в себе слов ни лживых, ни грубых, а потому сказал правду:

– Я в деревню к бабушке жить приехал. Тут у вас место спокойное, а мне врач вроде как запретил волноваться. – Едва ли парень сам понимал, почему вдруг он отвечал так серьёзно, но ему отчего-то было неуютно и как-то неприятно в обществе неизвестной. Она, переложив ногу на ногу и посмотрев насмешливо, чуть подняв подбородок, ответила:

– Покоя, значит, ищешь. Огорчу, не найдёшь. Но края тут чудные. Весна тёплая, метели можешь не бояться. Видимо, если человек одевается так в апреле-месяце, ему правда нужен отдых. Зовут тебя как, человек в футляре? – Она была сурова, горделива и весела.

Тихон, как один из великого множества тех, кто и в школе, и в жизни получал в адрес издёвки, был с одной стороны немного смят таким обращением, но с другой – приятно удивлён. Несмотря на страх и неловкость, он, по какой-то странной причине, в шутках незнакомки не чувствовал злобы. Да, конечно, это было кокетством той, которая, возвышаясь через боль других, смеялась, но умела она это как-то делать без злобы. Парень, выдохнув болезненно и громко, не проговорил, а скорее промямлил:

– Тихон. – Имя это ему никогда не нравилось, отчасти из-за созвучия и нелепых ассоциаций. Люди, окружавшие его, видели в этом имени своеобразное пророчество: «Тихон» – «тихий». И, подчиняясь своим предрассудкам, смотрящие на Тихона и правда видели в нём тихого и скромного, словно зажатого в тиски мальчика, который часто не находил в себе силы для простого разговора. Непонятно лишь то, что его злило больше: то ли, что все его считали тихоней, то ли то, что, по правде говоря, он таковым и был. Девушка, читавшая ранее в лесу, посмотрела куда-то вбок, вероятно, в сторону деревни, и задумчиво ответила:

– А имя то начало берёт в Греции. И назван ты был в честь Олимпийской богини Тихеи. Златокудрая, она, восседая на троне и из кратеры вкушая смесь вина и нектара, управляет течением жизни. Римляне Тихею называли Фортуной – богиней судьбы и удачи. Сильное имя, хорошее. Моё же встречается реже, я его тебе не открою, но назову первую букву – «Г». Попробуй угадать. – Незнакомка посмотрела на Тихона, и его проняло от её пустого и отстранённого взгляда. Она будто прочитала это на его лице и улыбнулась. Тихон встречал в своей жизни великое множество странных людей, отчасти потому, что только те, кого записывали в «странные», не стеснялись с ним говорить, но такую девушку он встречал в первый раз. Причём если глаза её его просто пугали, то необычная манера речи вместе с тревогой будила ещё и любопытство. Тихон, как любитель всего древнего, такую Грецию любил до глубины души. Загадочная и старая, эта мифологическая колыбель, поднявшая из своего лона чудесные истории об Ахилле и Одиссее, Геракле и Тесее, ему представлялась волшебным сказочным краем. И мальчик, с каждым годом всё сильнее увлекавшийся сказаньями о славных героях, отчаянно искал собеседника, но не находил его ни в школе, ни дома. Впервые он видел человека, который хорошо разбирался в древнегреческой культуре, причём знал её лучше самого Тихона, так как об ответе на загадку происхождения своего имени он и не догадывался. Речь её – необычная и поэтизированная – ему представилась своеобразной шутливой стилизацией под те архаичные песни, прочтённые им в переводе Гнедича и Вересаева. Он с интересном и оживлением, но не без нотки стеснения спросил:

– Ты читала мифы? – Тихон чувствовал, как быстро у него бьётся сердце, как в голову ему проникают странные и пренеприятные мысли. Не на поверхности сознания, а где-то там, на периферии, на грани осознанного и бессознательного крался вопрос: «Почему она так красиво и празднично одета при том, что сама пошла в лес?». Следом, как гром после молнии, выскочил второй вопрос: «Если она хотела одеться красиво и изысканно, то почему сидит босая?». Третий вопрос, самый грубый и отрезвляющий, прорвался через злополучную границу и почти рывком проник в мякоть сознания. Он заставлял кричать, вопрошая: «И какого чёрта притащила она этот тяжёлый и дорогой стул в лес за километр от деревни?». Однако Тихон, уже не слышавший голос разума, едва ли улавливающий странность сей ситуации, отогнал все вопросы и нервно ждал ответа. Неизвестная, играясь, сделала голос тише и, состроив серьёзный вид, продолжила так, будто собиралась поведать великую тайну:

– Я не читала, но мне рассказали всё те, кто лично всё видел. Истории то были интересные, но я не вижу смысла в особом увлечении ими. Миф есть лишь реальность, в которую уже не верят. Миф – и не сказка, и не быль. Может быть, мы тоже с тобой уже чьи-то мифы, просто пока ещё не знаем. А когда умрём и разложимся, остатки наши будут жить в сказках потомков, подобно тому, как из трупа рождается червь, из смерти – жизнь. – Девушка, произнося эту речь, говорила спокойно и тихо, без радостей и печалей, но под конец, при словах о трупе и черве, её лицо просияло милой улыбкой, а пухленькие губы, чуть-чуть приподнявшись, едва показали кончики небольших и ровных зубов. Тихон, переставший на всё, кроме своих любимых сказок, обращать внимание, хотел было возразить, оборвав эту глупую и наивную речь, ответив, что всё это – чушь, что миф – это только выдумка старых и глупых людей, боящихся дождя и грома и ищущих защиты у Богов. Он даже начал, говоря с долей насмешки:

– Правда в том… – Он чувствовал себя таким правым, таким уверенным, когда дело касалось его любимых историй, о которых, как он думал, он знал всё, что разгорячился и даже чуть-чуть покраснел. Внутренний мир его – чуткий и направленный на самого себя в этот момент – рухнул, обратившись в пыль, когда незнакомка, не дав ему развить мысль, оборвала его и, подхватив его мысли, сама начала управлять течением:

– Правда в том, что мифы – чушь, что это лишь выдумка глупых дикарей, что боялись и смерти, и болезней, и грома. И конечно, они, как и все слабые люди, а замечу, что все люди по натуре своей слабые, искали защиту у Богов, ведуний, духов. Им создавались целые культы, из дерева или камня вырезались идолы. Но это только правда – она у каждого своя, потому что каждый волен верить в то, во что он захочет. Истина же гласит, что тонкая грань между реальностью и нереальностью для человека почти не ощутима. И пока одни, увековечивая себя, с приходом смерти из людей перерастают в мифы, другие пытаются доказать себя через свидетельство других. Я предпочитаю лишь два весомых аргумента – наслаждение и боль.

Тихон отшатнулся. Он не знал, что именно било ему в виски, кипело в венах с кровью, заставляло по телу бегать волну мелкой, едва заметной дрожи. Он знал только то, что новая его знакомая слишком уж причудлива, знал, что в воздухе повисла гробовая тишина, невозможная для такого густого леса, в котором и птиц, и белочек, и всякого другого зверья всегда было навалом. В голове его с пульсирующей от волнения болью выстрелила мысль: «Я где-то встречал это чувство… Почему мне неприятно с ней? Нет, не то. Мне страшно». Тихон и ещё кое-что заметил. Как только в сознании его возникла эта странная, жуткая и почти безумная мысль, незнакомка снова растянулась в какой-то неприятной улыбке. Ему даже показалось на секунду, что лицо её было словно в меду, который смешивался со слюной и пузырился на губах. Его затошнило, и, хотя он и попытался это скрыть, краски с юношеского лица спали, пришла болезненная зелень и муть в глазах. Незнакомая засмеялась и, сказала:

– Хватит с тебя, не собираюсь я тебе читать о Пилате. Мне грядущие сказки не нравятся. Там потом забывали Богов и ведьм жгли. Иди в деревню, пока завтрак не оставил на дороге. Волков тут и медведей не бойся – я попрошу, тебя не тронут. Рыбачить можешь в деревенском озере, в лесное не суйся и туда не ныряй. На охоту, если позовут, не ходи – головы и потрохов лишишься. Покоя тебе тут не будет. Засим отпускаю. Пока что. – Незнакомка с самодовольным и жестоко-насмешливым видом вернулась к книге. Тихон, ничего не понимая, встал столбом и, пытаясь собраться с мыслями, старался в целую картинку собрать ту невообразимую мозаику бреда, который только что услышал. Он попытался спросить:

– Ты честно скажи, ты на травке? – Вид его – жалкий и растерянный – был печален. Незнакомка же как сидела, взглядом водя по страницам, так и осталась в этом состоянии и позе почти без движения. Разве что редкое слабое дыхание могло в ней выдать жизнь. Тихон постоял какое-то время, бесполезно выжидая если не ответа, то хотя бы капли внимания, а затем, ничего не добившись, уже больше себе, нежели девушке, выдал обиженное и разочарованное:

– Ну и псих…

После этой маленькой и слабой попытки выместить обиду он подтянул лямки рюкзака и пошёл по дороге в деревню. Впереди она постепенно брала влево так, что пройденный путь закрывался после этого поворота плотной еловой стеной. Тихон и сам не заметил, как в нос ему ударил приятный дымок, что сонными облачками поднимался от старых закопчённых труб. Топили бани. Слышались отовсюду приятные стрекот и щебет птиц – крылатых вестников тепла, которые вот-вот окончательно скинут Зиму с ледяного трона.

Дорога к домику – небольшому, порядком обветшалому, но всё ещё сохранившему красивую деревянную резьбу оконных рам и крылечка под навесом – не заняла много времени, во-первых, потому что сам дом находился почти на окраине деревни. Во-вторых, деревня уже давно была не деревней, а скорее, деревушкой – маленьким ответвлением остальной, тоже запущенной, но не настолько забытой сельской жизни. Даже когда Тихон маленьким приезжал сюда и оставался на один-другой месяц лета, место это в тени лесов прятало только домиков сто тридцать. Мшистые у своих деревянных и кирпичных оснований, древние, они, казалось, родились на этом свете на целые века раньше нынешних хозяев и были колыбелями и дедам их, и прадедам.

Калитка в домик его – узкая дверца в косом заборе, исцарапанном гулящими по всей деревушке котами – была не закрыта на толстый железный засов, её запирал только простой замок, открывающийся от поворота ручки, которую Тихон ещё с детства запомнил красной, большой, круглой и серьёзной, как вентиль на шлюзе подводной лодки. Только теперь, по прошествии многих лет, увидев ручку ещё раз, он понял, что это была действительно самая настоящая ручка, только не от двери, а от старого советского крана. И ржавую эту баранку дед Тихона – человек весёлый, но запомнившийся плоховато – незадолго до кончины своей почистил и ввинтил в старое дерево калитки, покрасив вместе с досками в красный. Только деда нет уж как десятый год, дерево чуть погнило и потрескалось, а ручка, показав тёмный металл из-под трещин в высохшей и кое-где облезшей краске, снова начала рыжеть.

Тихон странно метался. С одной стороны, ему хотелось поскорее зайти домой, снять с себя надоевшие тяжелые и немного налитые потом вещи, так не по погоде напяленные на худое и хилое тело, с другой же он мялся. Внешне он снова, как и во всякий момент волнения, застыл столбом, но внутри колыхался и бился, как малый листик чахлой берёзы на сильном ветру. Было что-то, что он не мог ни объяснить, ни понять, но приблизительно, если б его попросили, назвал то гнетущее чувство волнением или, быть может, сомнением. Тихон был человек молодой и, как часто бывает с особами столь юными и неопытными, обладал крайней нерешительностью. Всё его волнение, до этого гуляющее по мягкому телу одною волною, всё-таки собралось и выразилось в одну чёткую мысль: «А правильно ли я поступил? Может не стоило так вот их слушать? Сидел бы сейчас дома, играл бы в приставку. Может, обошлось бы?». Вопросы эти, сколько бы он ни задавал их себе, не рассеивались бесследно, ровно как и не получали себе в пары ответы, а потому всё, что мог сделать Тихон, он сделал. А именно, с громким и печальным вздохом открыл калитку и вошёл внутрь.

Дворик, пред ним представший, вид имел запущенный и печальный. Всё, ровным счётом, что в нём было: от ржавой сеточной завалившейся оградки между одним огородом и соседним, и до самого дальнего угла, в котором дремал полуразрушенный гнилой сарай, даже в жаркие часы лета меж половицами своими держащий сырость, всё носило печать слабости. Любой, кто прошёл бы мимо и в щели заборных досок увидел бы хоть малую часть этого хаоса, тотчас бы сказал, что земля эта когда-то была почитаема, что дом и небольшой огород уважались и возделывались своими хозяевами безмерно, но сейчас, когда молодость их и силы, как песок в часах, упали на дно, когда некому стало перекапывать заросшую сорняками землю, красить дом, перестилать доски в трухлявом сарае, запустение опустилось на дом и садик пред ним.

Путь к двери Тихон прошёл медленно, внимательно озираясь по сторонам. Место это он запомнил цветущим раем, в который хотел вернуться, но который теперь был ему будто бы недоступен. От этого сильно щемило сердце, а у уголков глаз уже наворачивались слёзы. Нельзя было сказать, что Тихон плакса, потому что никто так сказать не мог, ведь на людях он и не плакал. Но, поскольку человек это был одинокий и затравленный, он часто нуждался в поддержке, однако получить её ни от кого не мог. И, как почти все подобные ему люди, Тихон часто в минуты сильных стрессов и тяжелых невзгод обращался к единственному, как ему казалось, средству, помогающему в таких ситуациях – к жалости к самому себе. Она, эта самая жалость, как чудодейственная пилюля, приходила лавиной слёз по ночам в подушку и забирала с собой все печали. Он знал, что сейчас, в столь сокровенный момент, когда на него никто не смотрит, он мог бы снова окунуться в этот скверный омут, но, взяв себя в руки, откинул ностальгическую грусть и вошёл в домик.

Он встретил его запахом свежих блинов, пробуждающих бурную память по детству – такому счастливому, иногда даже нереальному. Вход с этой, быть может, иной стороны бытия, начинался небольшим коридорчиком, который служил как бы прихожей, но так её никто, конечно, в русской деревне не звал. Прихожую тут называли верандой. В ней хранили и зимой, и летом, куртки, включая старую дедову, которую нередко использовала бабушка для дождливых весенних дней и в холодное летнее время. Тихон снял ботинки, повесил верхнюю свою одежду на крюк, шапку закинул на верхнюю полку и прошёл дальше. Его ждала кухня – небольшая комнатка, в которой, впрочем, умещалось всё, что только могло быть нужно на кухне: шкафчики с посудой, квадратный аккуратный столик с клеёнчатой скатертью, духовка, уже разваливающаяся на части и кое-где сильно затёкшая жиром, дешёвая жестяная раковина, корзинки, набитые луком и картошкой, которую, видимо, только вчера достали из подпола. Был там и старый советский ковёр, и газовая печка, которой больше никто и нигде не смог найти места, а потому и поставлена была она на кухне. На столе паром и жаром заходилась стопка свежих блинов, а по дому расходился волнами мерный громкий храп, начало берущий в зале. Тихон знал ещё с детства, что там, в большой и тенистой комнате, закрыв шторы, на диване прилегла отдохнуть его любимая бабушка – Елена Алексеевна.

Не став её будить, Тихон вернулся на кухню, поискал по шкафчикам чего-то сладкого и нашёл небольшую баночку мёда. Поставив на газовую плиту круглый старый и железный чайник с кусочками накипи на дне, Тихон наскоро принялся за угощение, запивая все вкусным травяным чаем, от которого шёл освежающий аромат засушенной мяты. Человек Тихон был нежный, но скрытный. И, как все скрытные люди, он не хотел как сам быть замеченным, так и не хотел, чтобы его чувства люди видели насквозь. Любви к родителям он стеснялся, и, хоть с бабушкой можно было бы стать чуть ясней, Тихон не смог преодолеть этот высокий порог, и сердце доброе спрятал глубже в сухую и слабую грудь. Хорошенько наевшись, он из рюкзака достал свой блокнот, вырвал оттуда страничку, на ней быстро нацарапал огрызком карандаша: «Привет, бабушка. Поел. Устал, сейчас пойду спать. Тихон». Едва докончив фразу, Тихон подхватил большую свою сумку и пошёл с ней в старую детскую комнату. Собой она представляла нагромождение воспоминаний. Там было всё: и старые игрушки, и оставленные тут специально, и забытые; и школьные исписанные какими-то чёртиками тетради, и книжки сказок, и неинтересная школьная литература пятиклашек, как-бы случайно оставленная на полке, и плюшевый большой и пыльный медведь, израненный в битвах, но подшитый и подлатанный Еленой Алексеевной, и одежда, уже потёртая, заплатанная и маленькая, сохранённая под глупым и странным предлогом «а вдруг Тишка наденет ещё. Вещи то хорошие…»

Бросив рюкзак на пол, Тихон достал телефон, распутал крепкий морской узел наушников и, надев их, плюхнулся на кровать. Была она обычных размеров, во-первых, потому что в деревушке мебельных магазинов не наблюдалось, а потому решили поставить взрослую койку в детскую, а во-вторых, потому что бабушка Тихона женщина была дальновидная и всеми правдами и неправдами уговорила всё-таки всех, что обычная кровать вместо небольшой детской в тысячу раз полезнее – она на вырост будет.

Тихон не был светочем науки, и кроме мифов и литературы, вообще-то, больше интересов особо не имел, однако подростком всё-таки был не глупым. Зная, что в глуши, которая и на картах-то не обозначается, интернета не будет точно, он сохранил музыку на SD-карту, чтобы наслаждаться любимыми песнями всё своё свободное время. Теперь, понимая, что его никто не потревожит, Тихон включил случайный номер в своей подборке и, закрыв глаза принялся за самое драгоценное его жалкой душонке дело – за бесконечную жалость к себе и сахарно-ватные грёзы.

Часы проходили медленно, но Тихон был вовсе не против, хотя, пожалуй, любой другой бы человек взвыл от такой тягомотины. И только он мог с утра до вечера, оставаясь в кровати, тихонько ныть в подушку о своей печальной судьбе, об одиночестве, о пустой жизни и несчастной любви, которую, как ему казалось, он испытал. Может, конечно, и любви-то в той глупой истории не было. По существу, она настолько мала и коротка, что, без всяких преуменьшений, умещается в одно предложение: «Он подошёл поговорить, а его отшили». Но Тихон, играя на струнах своей души, любил исполнять грустные мотивы. Весь этот концерт ему нужен был лишь для одной бесконечно долгой и нудной песни, начинаемой раз за разом – «они все дураки. И дура та, которая меня послала. И почему же только они такие злые и тупые? А были бы нормальные – я бы сам с ними дружил со всеми».

Как он и думал, никто его не тревожил, всё было спокойно в тихом старом доме. Один только раз деревянные двери его комнаты чуть приоткрылись, и бабушка аккуратно через щель посмотрела на любимого внука, но он лукаво прищурил глаза и, расслабив тело, сделал вид, что спит. Елена Алексеевна была женщина добрая и хитрая, а потому непонятно, поверила ли она в ложь или сделала только вид, что верит, но только беспокоить Тихона она не стала.

Ел юноша обычно мало, поэтому, набив желудок ещё с утра медовыми блинами, больше желания к обильным кушаньям деревенского полузабытого мира не выказывал. На ручку своей деревянной закрытой двери он повесил бумажку, на которой всё тем же карандашом жирно и сильно вывел: «Не входить! Я очень занят. Читаю». Будни он предпочитал проводить в одиночестве, а читать обожал исключительно тогда, когда яркое солнце садилось за горизонт. Бабушка, приготовившая большие и сочные котлеты с нежным картофельным пюре, хотела было войти, но от этой идеи отказалась сразу, как только увидела надпись. Она ничего не придумала лучше, чем накрыть тарелку, приготовленную для внука, салфеткой и оставить её на столе. Знала Елена Алексеевна и о проблемах Тихона в школе, и о его закрытости, замкнутости. Там, где обычно она бы попыталась схитрить, ей пришлось отступить. Немного погодя, попив чаю с блинами, она пошла в свою небольшую комнатку и легла спать, готовясь к раннему подъёму. Тихон же, часов до десяти пытаясь в своём блокноте вывести красивые поэтичные строки, так ничего составить и не смог, а потому бросил, не закончив едва начатое, и решил почитать.

Так уж сложилось, что десятый свой класс Тихон покинул крайне неожиданно. Хотя, в действительности, ему и было нужно сразу по приезде в деревню заявиться в местную школу и перевестись туда, делать это, конечно, никто не спешил. Юноша, любви не питающий к большинству наук, не сильно переживал по поводу некоего отставания своего. А родители его были люди простые. И, как многие другие простые люди, быть может, слишком рано ставшие родителями, то есть, неопытные, часто желали блага и, несмотря ни на что, гораздо чаще совершали зло. Своеобразное мефистофелевство в них проявлялось – это безусловно. Однако они совершали глупости лишь по неопытности, невнимательности, быть может, от излишней гордости. Конечно, обмануть таких, сказав, что «нужно время, надо подождать», проще простого. Этим Тихон и пользовался, чтобы пропустить неделю или две учёбы, кое-как дотянуть до майских праздников, а там уже, придя пару раз на урок-другой, закончить год без хлопот и проблем. Но, всё-таки, любовь к чему-то школьному в его сердце щемилась. Он обожал читать и, как многие в его возрасте, стремился прочитать «Мастера и Маргариту». Во-первых, это было бы полезно, потому что изучение романа как раз приходилось на начало одиннадцатого класса. Во-вторых, среди этих самых «воздушных» подростков-романтиков, строящих себе облачные замки из сладкой ваты и грёз, о романе ходили своеобразные легенды, так что книга эта стала притчей во языцех.

Тихон достал из рюкзака книгу и, отойдя к письменному столу, который тоже был поставлен в комнате будто бы «на вырост», включил старую настольную лампу и принялся читать. Начало юношу сразу увлекло за собой, и он, обладая от природы гибким и сильным воображением, начал представлять пред собой и небывало жаркий закат, и Патриаршие пруды, на которых, кстати, никогда не бывал, и двух мужчин, неспешно гуляющих по тротуару и рассуждающих об Иисусе. И, стоило только ему поудобней усесться на стуле и, голову поймав за щёки, навалиться над книгой с чувством умиротворения, как что-то его передёрнуло, встряхнуло. И сам Тихон не понял, что испытал на себе, но уют, им созданный и выдуманный, резко куда-то исчез. Он взглянул по сторонам, и комната его, освещённая только настольной лампой, ему показалась мрачноватой. Вернув глаза к книге, Тихон снова перечитал слова, на которых остановился: «Ведь говорил я ему тогда за завтраком». Его снова немного перехватила дрожь, и, тем не менее, он всё же продолжил чтение. И хоть разговоры о судьбе и жизни человеческой его привели в чувства, Тихон всё же с какой-то осторожностью и даже затаённым страхом стал подходить к книге. Размеренный строй чётких букв на жёлтой бумаге ему казался индийской мантрой. И, когда даже, как он себе вообразил, тьма из уголков комнаты куда-то отступила, в сердце же его что-то кольнуло, а на лбу выступил пот. Он протёр рукой мокрую кожу – пот был холодный.

Тихон внимательно посмотрел на последние прочтённые слова: «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус!». Оставив книгу, Тихон немного подумал, почему его так тревожит написанное почти сотню лет назад. В голову ему пришли только две мысли. Первая была разумной и успокоительной пилюлей: «Это просто стресс, он пройдёт, я переволновался немного». Вторая же мысль удивляла своей странной глупостью: «А она ведь также мне ответила там, в лесу. Знала откуда-то, что я скажу ей». Конечно, Тихон имел некие несерьёзные проблемы с восприятием реальности, но сумасшедшим он не был и себя таковым не считал, а потому бред о чтении мыслей отбросил, смахнув всё на совпадение и случайные игры своих расшатанных, как зубы старухи, нервов. Через какое-то время он снова продолжил читать. И, конечно, как и любого другого, его весьма позабавила и необычность разговоров о комсомолке, что рубит головы писателям, и глупость Берлиоза, который в порыве наивности не смог признать в психе Сатану, и дикость Бездомного, который так грубо посмел обойтись с незнакомцем. Закончив минут за двадцать первую главу, Тихон перевёл глаза на строчку ниже и побелел. На жёлтой бумаге с серой карандашной пометкой в углу большими жирными чёрными чёткими буквами было отпечатано: «Понтий Пилат».

Та спасительная пилюля, обманчивая панацея – тот последний спасательный круг рациональности был в дребезги разбит железным именем с кровавым подбоем. Тихон почуял дрожь, ощутил тряску молодых ещё рук с источенными, искусанными и искромсанными ногтями. В голове его – пустой, но тяжёлой теперь, танцевали в хороводе две мысли: «Она знала» и «Она издевалась». Он закрыл книгу, судорожно-припадочно её как-то откинув на деревянный подоконник, аккуратно встал и, едва дойдя до кровати, рухнул без задних ног. Хотелось плакать – до того ему было страшно. И страшнее было то, что он ничего не понимал, не осознавал даже источника своего собственного страха. Кого ему бояться? Девочки, которая босиком читает книги в дремучих лесах? Той, которой о мифах рассказывают те, кто лично всё видел? Местной сумасшедшей? Или, быть может, Воланда в обличии девчонки? Но сильнее всего этого бедного, уставшего, замученного и напуганного подростка волновал иной вопрос: «Неужели она читает мысли?».

Пытаясь преодолеть панику и порыв внезапного безумия, Тихон отбросил чушь о Воланде и начал рассуждать: «Нет. Мысли она не читает, потому что я не думал тогда ни о каком Пилате, я о нём даже не знал до сегодняшней ночи. Но она хитрая. И злая какая-то, будто насмехается вечно. Наверное, она меня разыграла. Сама просто книжку читала, вот и решила подшутить. Они же тут, в деревне, городских не любят. А эта тварь ещё и прикалывается…». Конечно, как и в каждой бочке сладкого мёда обязательно должна быть ложка дёгтя, так и в этом постулате разумности зияла маленькая, но очень противная заноза. Заноза эта была мыслью – глупой, странной, но всё-таки тревожной. И заключалась она вот в чём: «Если она разыграла меня, решив притвориться Воландом или ещё каким Сатаной, то откуда она знала, что именно эта книжка в моём рюкзаке?» И, конечно, Тихон, который, как ранее было написано, юноша был вовсе не глупый, он, чуть не дорвавшись до истины, до какой-то страшной тайны, отскочил от занавеса, оставив его только слегка колыхаться от несбывшегося прикосновения. Идею эту он для себя обозначил запретной и, привстав с кровати, дотянулся до телефона, попытался снова забыться в музыке.

Едва ли открыв любимый свой список и, даже не вставив наушники в раковины ушей, Тихон услышал неясный грохот, от которого сотрясались стёкла в деревянных иссушенных рамах. Грохот этот был, как ему показалось, громче всего, что он слышал. Ни один грузовик, поезд или самолёт, даже все вместе взятые из тех, которые он лично видел на своём веку, не издавали столь сильного и дробящего бытие звука. Тихон вжался в подушку и, закрыв глаза и уши, стал смиренно ждать окончания ужаса. Звук – беспощадный и неукротимый, рвался через ладони, давил на голову, больно бил даже сердце, не способное выдержать вибрации. И внезапно это всё прекратилось. Дом, деревня, мир, поеденный ночью – всё это смолкло в одно мгновение. Только лишь за тем, чтобы, как гром после молнии, после этих секунд десяти тишины, пришла новая волна чьего-то безумного не то крика, не то воя. Тихон, не в силах терпеть это, решился на смелость – он выбежал со всех ног из дома и взглянул в глаза ночной тьме. Он пытался увидеть воочию сумасшедшего кричащего, понять, кто или что заставляет его вжиматься в постель. Но увидеть ничего юноша так и не смог. Опять закрыв уши, он почувствовал слёзы, накатывающиеся на глазах, а потому быстро забежал в комнату и… зарыдал. Всё, пережитое им в школе, и днём, и даже этой ночью – всё казалось мелочью в сравнении с тем ужасом, что он увидел. И страшнее всего было то, что и ужас тот увидел его. Через окно на него смотрели и весело смеялись дети. Мальчик и девочка лет семи – оба маленькие крохотные шатены, почти близнецы. Они широко раскрывали большие рты в диком хохоте, ладонями и кулачками били по стеклу, кричали что-то глупое и неразборчивое. В их речах – сумасбродных и невыносимых – можно было разобрать только что-то вроде «Лгун» или «Лжун». Они кричали без умолку, а, когда умолкали, разевали рты, больше напоминающие пасти животных, и издавали тот самый оглушающий рёв или рокот. Но достаточно скоро дети, разом, будто по команде, посмотрели куда-то в сторону и убежали на неслышимый зов. Тихон же, быть может, тронувшийся теперь уж точно немного умом, уселся у стенки и, поджав колени руками, стал неотрывно смотреть на чёрную пустоту, видимую из окна. Елена Алексеевна, способная ненадолго оставить внука в покое, но не способная бросить его одного, утром приготовила пирожки и, управившись с готовкой быстро и энергично для своих лет, вошла в детскую, надеясь увидеть бодрого и только-только проснувшегося юношу. Увидела она иссохший и вялый сорняк, который, спиной опираясь на стену, всё ещё неотрывно смотрел на спокойный мир, радостно встречающий солнце.

Глава 2. Нездешние звёзды

Дневной сон всегда настойчив, крепок и тягуч, словно осенняя грязь. Гораздо реже бывает он ясен, потому что образы, в нём видимые, часто слипаются в вязкую противную кашу. Тихон, мучаясь долго таким сном, открыл глаза только к вечеру. Себя он обнаружил всё так же сидящим у стенки прямо напротив окна, через которое хорошо было видно закатное небо. Облачка, коих на небосводе было немного, будто застыли на месте и ждали, когда последние лучи заходящего солнца окрасят их нежные бока в розовый и золотой. Тихон встал, чуть шатаясь от сильной головной боли, будто раскалывающей не только череп его, но и само сознание на две половины. Он едва ли мог сейчас что-то припомнить о сегодняшнем утре, но, если бы постарался, быть может, в ноющем его уме всплыли бы нечёткие наброски того, как он, уставший и дрожащий от страха, сперва даже показался бабушке безумным из-за глупых попыток своих объясняться. Впрочем, домыслы её были недолги, потому что потом, когда этот заплаканный ребёнок абсолютно умолк и неотрывно уставился опять в оконные стёкла, она перестала сомневаться и точно подвела итог: мальчик серьёзно болен.

Тихон, осторожно проходя к двери, старался не издавать лишнего шума. Он аккуратно открыл скрипучую дверь и, высунув сначала голову, несколько раз прежде внимательно осмотрелся, а после уже прошёл к кухне. Из окна небольшой кухоньки Тихон увидел свою бабушку, которая стояла в огороде, забавно утопая старыми галошами в чёрной плодовитой земле, размытой совсем недавно растаявшим снегом. Она о чём-то громко через забор говорила с соседкой – такой же точно заботливой и трудолюбивой женщиной, каких, впрочем, много в старых, забытых миром деревнях.

Тихон, не беспокоясь более, что его кто-то увидит, снял с вешалки старую дедову куртку тёмно-зелёного цвета. Чёрный мягкий воротник, да пятна на ней – окрас солдата – чуть ли не единственное, что правда ещё напоминало о деде. Так бывает иногда, когда человек умирает. Самого его давно уж нет, но сухие в слякоть и даже в зиму будто бы тёплые всё ещё его вещи почему-то остаются. И конечно, стоит тебе только дотронуться, ты тут же поймёшь, что никаким теплом от них не веет, что тебе просто грустно, и что ты выдумал всё это сам. Но, хотя и ломается эта приятная сладость о горькую жизнь, всё-таки кажется, что даже тогда, когда уходят люди, ещё долго остаются их неясные тени. И с каждым днём они, как следы на песке, смываются волнами времени. Тихон нос спрятал в пушистый ворот и вдохнул пару раз запах старого, ещё, наверное, советского одеколона и пота, скатывавшегося не раз и не два по большой загорелой шее, когда Борис Ильич – крепко сшитый мужик из деревенских – чистил снег в этой самой куртке и высоко закидывал старую деревянную лопату. И Тихон, никогда не тяготевший к работе руками, почуял даже не аромат, а будто бы ту самую душевную ноту силы, свежести, свободы и размаха. Размах духа, размах лопаты, размах отворотов куртки, оголявший рваную майку-тельняшку. Будто бы по венам его сама кровь побежала быстрее, как резвый боевой конь. И головная боль, и тяжесть дневного противного сна, и голод ушли. И мышцы его – от природы малые и слабые – наполнились почему-то силой. Он накинул куртку и, тихонько открыв дверь, выскользнул наружу. Проспав весь день, этот больной и измученный ребёнок только к вечеру смог выйти наружу. В шесть вечера тут ещё светло, но весеннее солнце грело не сильно, поэтому гулять в старой куртке Тихону было приятно, она обнимала его, пахла родным дедом и детством и всё ещё давала силу. Ветер дул с севера, редкими порывами только иногда приходя c северо-запада. Был он ещё по-зимнему игрив и как-то суров, но в столь приятный вечер не гнал домой случайных прохожих, а только немного обдавал прохладой. И, как и принято в такую погоду, на улице веселились соседские мальчишки. Жившие тут с рождения, закалённые, по-деревенски бешенные, даже первобытные в своём задоре, они сняли куртки и шапки и, закинув их гурьбой на подтащенное к облезлому забору бревно, играли в футбол старым, ещё лет пять назад кем-то купленным в городе мячиком. Шестигранный узор на нём, обычно чёрно-белый, совсем истрепался и теперь походил на какое-то чёрно-серое месиво, но детвору это совсем не пугало. Наоборот, даже и не зная об этом, все они испытывали подобие гордости. Шрамы украшают мужчину не потому, что они красивы, а потому что говорят с одной стороны о богатом его опыте и множестве опасностей, с которыми он столкнулся, а с другой – о силе и стойкости, благодаря которым он в тех самых опасностях выстоял. И, быть может, древние мудрецы, что так говорили, были глупее деревенских мальчишек, если не поняли, что такое благородство есть не только в потрёпанных людях, но и в изношенных вещах.

Тихон, никогда не любивший шум и задор уличных мальчишек, думал уже осторожно пройти по полю битвы двух команд, но окостенел. Он сам не понял, почему. Будто дуновение нежного ветра с юга, оборвавшее прохладу севера, принесло откуда-то запах ванили и почему-то клубники. В ушах его застыл визг ребятни, которая кричала: «Ржаной, бей». И слово это – «ржаной» – скучное, вялое, серое – почему-то то резало, но и вместе с тем любя гладило сердце. Тихон медленно повернулся к ребятам, которые, казавшись ему ещё мгновеньем ранее безынтересной мелюзгой, теперь его тянули. Он сел на облезлое бревно и пристроившись у кучи курток, стал смотреть за игрой. Самый взрослый из игроков – распалённый блондин, от пухлых румяных щёк и дерзкого взгляда которого веяло деревенскими силой и здоровьем – был лет на пять младше Тихона. И всё же, хотя толпа и впрямь была детворой, что-то в них Тихона волновало, что-то билось внутрь, пытаясь разбить барьер одиночества и гордости, в этом одиночестве утопавшей. Гордостью бы это назвал сам Тихон, но он, впрочем, веря, что хорошо себя знал, часто говорил глупости. На деле же это было обычное чванство ребёнка, который, чувствуя себя одиноким, всегда искал спасения и, не додумавшись завести друзей, решил, что он из всех людей самый умный и сильный, и, что, конечно же, одинокий он как раз из-за своих выдающихся качеств. Музыка и романтическая поэзия, которой Тихон увлекался, но в которой мало что понимал, укрепили его взгляды на мир как на ту злую и жестокую массу, которой он – одинокий, никем не признанный гений, холодный и расчётливый снаружи, но нежный и романтически настроенный внутри, должен дать отпор. Конечно же, ни расчётливым, ни романтичным в полной степени Тихон не был, как не был полностью и лишён того или иного. Более того, все качества даже той «толпы», того «стада», которое он от себя отделял и в которое записывал целый мир, ему были также присущи. На самом деле Тихон был обычным ребёнком, который, как и все остальные дети, хотел отличиться хоть чем-то от других. И верил в свою особенность.

Бесполезно. Всё было бесполезно: сколько бы он ни смотрел, как бы ни пытался, он не мог понять, что же так кольнуло его в этой глупой кличке «Ржаной», принадлежащей, как он понял, одному из наименее удачливых игроков. Да и, если подумать, прозвище это даже по деревенским меркам было никчёмным, потому что серое, тёмное слово «Ржаной» никак не подходило маленькому беленькому щуплому мальчику, которому на вид было лет семь. И вдруг его настигло прозрение! В его детстве был в деревне такой же почти мальчик, тоже его звали все Ржаным. Почему-то Тиша подумал, что это, должно быть, младший брат того забияки, которого он встречал когда-то очень давно. Тихону тяжело было сознаться, но он очень хотел бы однажды снять клеймо одиночества и тоже стать младшим или старшим братом.

За время игры, которая, несмотря ни на что, Тихону казалась всё равно скучной, он успел выучить почти все прозвища, которые между детворой были в ходу. Но сильнее всего его привлекали два мальчика: Ржаной и Ухо. Ухо – мальчик лет восьми или девяти, ещё менее сильный и рослый, чем Ржаной, казавшийся не мальчиком, а, скорее, крохотным воробушком, случайно залетевшим в разгар игры, часто падал, часто рвался за мячом, как сумасшедший сумасброд. Старые штаны его были протёрты в коленях, на которые он падал, а руки и лицо в ссадинах, грязи и ушибах, потому что мяч он отражал так, как будто в этом состояла вся его жизнь, как будто если этот чудо-вратарь, не жалеющий живота своего, не поймает хотя бы раз брошенный ему снаряд, то сердце его остановится в то же мгновение. Но приковывал он взгляд не тем, как был побит и помят, а тем, что каждый раз вставал. Тихон долго бы ещё сидел так, пожалуй, до самого захода солнца, если бы тот самый Ухо, уши которого, кстати, никак не выделялись, не подбежал к Тихону. Мальчик сверкнул, как молния, глазами, кивнул и секунду стоял молча. Тихон же сидел неподвижно, ошеломлённый. Никогда и ни у кого ещё он не видел таких прекрасных глаз. Нежно-голубые, как чистейшее мелководье Индийского океана, они смотрели ясно и спокойно, но, как тихий омут, в себе скрывали искру безумного азарта, мальчишеского разбоя, хулиганства, пакости, ехидной улыбки, колкости, какой-то затаившейся шутки. А Ухо всё смотрел испытующе, любопытно и сурово, по-волчьи, так, как не мог бы смотреть на что-либо ребёнок. Подняв левую руку и указав куда-то, мальчик сказал так тихо, чтобы услышать мог его только Тихон:

– Она ждёт тебя на холме у погоста. Опять царица будет звёзды считать. – Мальчик говорил серьёзно и легко, так, будто такие фразы ребёнку восьми лет было произносить привычно. Тихона это удивило, но смысл сказанного он всё равно не понял и, как-то боязливо посмотрев на мальчика, в полголоса как бы самому себе сказал:

– Бред… – Тихон, как мальчик впечатлительный, ощущал, что слишком много этого «бреда» клокочет вокруг. Ухо, ничуть не смущённый странным ответом, продолжил спокойно и расслаблено:

– Я ей так и сказал, а она всё равно не хочет в лес уходить. Говорит, в эти дни мертвечики по царствам гуляют, а сейчас много звёзд нездешних выглядывает, их с холма видеть приятно. Ты не пугайся меня, я врать не стану – меня она попросила быть с тобой честным, ты ведь из наших. Она сказала, ты умрёшь, ты нашим станешь. – Ухо – этот воробушек – пугал теперь Тихона до мурашек, особенно последние его слова как-то сильно кололи. И, наверное, ребёнок этот, лет в шестнадцать только столкнувшийся с какой-то неведомой дрянью, с сущей чертовщиной, сейчас же бы и распрощался с сознанием, а то и с рассудком, если бы не дедушкина куртка, дающая почему-то силу. Он спрятал нос в воротник и сам на мгновение съёжился, уходя в глубь здоровой старой куртки. Пару раз вдохнув сильный дедов аромат, Тихон осмелел и, всё-таки выпрямив скрюченную до этого спину, ответил чётко:

– Кто ты такой? – Хоть голос его ещё был и молод, и слаб, но буйную деревенскую удаль будила в нём эта изношенная зимняя куртка. Ухо, горделиво улыбаясь, сказал в порыве хвастовства:

– Я ученик чародейки. Меня сама Гниль своим племянником кличет. – Ухо – этот мальчонка, даже раскраснелся от сказанных слов. Он мог бы часами нахваливать себя, но, казалось бы, не сказал бы в привычных комплиментах и половины того, что выразил в этих двух фразах. Тихон, не поняв ни единого слова, сначала замолк, но в сознании его смутно начали крутиться беспокойные мысли: сначала он вспомнил о безумной незнакомке в лесу, которая несла ему такое же туманно-тревожное чувство, как и Ухо. Потом он догадался, что этот мальчик говорил о ком-то, кто ждёт его, Тихона, на холме у погоста. Но главное, что волновало юношу, скрывалось в загадочном имени: «Гниль». Само оно уже вызывало неприятное бурление где-то между желудком и горлом, но ко всему этому примешивалось ещё и то, что та самая девушка, читающая книги посреди леса, сказала о своём имени. Первая буква, ею названная, эта «Г», не дающая взбудораженному уму покоя – вот что действительно пугало Тихона. Он снова задал вопрос:

– Это что ещё за Гниль? Кто она такая? – Тихон говорил, а в крови его с каждым словом закипал гнев. Он злился, потому что в этом водовороте чертовщины и ужаса, окутывающего деревню, ему уготована была лишь роль маленькой палочки, которую можно было крутить и вертеть, но с которой абсолютно никто не хотел считаться. Ухо же наоборот, услышав это имя, произнесённое устами Тихона, почувствовал, как само тело его забилось дрожью от страха, как уходят краски, оставляя лишь болезненную бледность на лице и руках. Ухо хотел что-то сказать, даже открыл было рот, но нижняя губа только бессильно дёргалась у него вверх-вниз, на ней вскоре запузырилась слюна. Из красивых, нежно-голубых глаз мальчика вышли ручейки слёз. Он сквозь слюну вымолвил что-то совсем невнятное: «орежет» или «ошешет», а после, не желая показывать безумную свою горечь и обиду, развернулся и побежал прочь.

Тихон, едва ли что-то действительно понимающий, долго ещё смотрел ему вслед даже тогда, когда сам мальчик уже скрылся за хлипким деревянным забором. Часто бывало такое, что Тихон в момент опасности или тревоги замыкался в себе и, как личинка жука, сидел в своей скорлупке с тем лишь единственным различием, что каждой личинке суждено рано или поздно скинуть плотный покров кокона и отдаться бурному течению этого мира. Такой рост, хоть и скрытый, говорил об одном – под крепкой защитой жука кипела работа. Тихон же просто сидел без дела, без слова, без мысли. Он как бы «засыпал», подобно попугаю, который погружался в тишину всякий раз, когда на его клетку накидывали чёрную ткань. Новый ветер с юга подул тепло и нежно, что вывело Тихона из его безвольного бесполезного равновесия душевных сил, того самого момента, когда абсолютно все силы в нём заточены. Почему-то возникла странная мысль: гость из пустыни, говорит что-то, воет, шепчет, но не понятно. И сам не разгадав неясную загадку своей мысли, Тихон поднялся с бревна и, оглянувшись, увидел, что дети, ещё недавно игравшие в футбол, уже разошлись по домам, что ясно горевшее солнце теперь всеми оттенками от нежно-золотого до по-королевски алого освещало деревушку. И каждая трещинка в старой древесине забора, каждая тоненькая иголочка мха на шиферном сколе крыши сарая, каждый черненький камушек, попавший ещё быть может лет сто назад в кирпичную кладку печной трубы и торчащий там, в сероватом растворе, меж кирпичей, почти обратившихся в прах – всё это преклонялось пред закатом – прощанием великой звезды, охраняющей спокойный тихий мир. Тихон понял, что ему пора было идти к холму, на котором его и ждала девушка из леса.

Пока он шел к ней, думал о многом. Тихон не понимал кто она: царица, считающая звёзды или местная сумасшедшая, живущая в лесу. Всегда в глухих деревнях были и юродивые, и убогие, и умалишённые. Быть может, она пришлая, быть может чья-то дочь, а где-то тут, в деревне, в обиталище человека, а не зверя, живёт её мать – больная старушка, ни ноги, ни руки которой не позволят ей угнаться за безумной дочерью.

Тихон, для которого эта деревня не была ни в коем случае домом, но всё-таки не была и в полной мере местом чужим, легко, будто ведом был самим своим детством, нашёл холмы, начинавшиеся аккурат метров за сто от последнего домика. Были они вроде всё ещё пустые, склизкие от весенней сырости и мертвые. Но среди этого апрельского буйства грязи немного возвышался один холмик, покрытый ярко отливавшей зелёным травой. Вот на этом клочке лета и лежала незнакомка – укутанная самой природой в нежно-малахитовое одеяло. Подушкой ей служила тёплая заросшая земля. Она повернула голову к нему и молча выжидала. Когда он только подходил к ней, когда смотрел издали и чуть снизу-вверх, то мог бы поклясться в двух противоположных по природе своей вещах. Во-первых, она была невероятно красива и притягательна. Во-вторых, она чем-то совершенно точно напоминала труп. Только тогда, когда он подошёл к ней и сел рядом на корточки, девушка поднялась, молча, даже не дыша смотрела ему в глаза недолго, но достаточно, чтобы смутить мальчика, а потом залилась злым, издевательским смехом. Тихон про себя подумал, что, хоть он и не знал наверняка, потому что никогда их не слышал, но он точно был уверен, что именно так «смеются» гиены. Незнакомка, стоило ей только прерваться от шутовской своей истерики, тут же кричала звонкое и острое «дурак», после чего заливалась её полнее хохотом. Резко она остановилась, пробила пять ударов: «Дурак! Дурак! Дурак-дурак-дурак!», а затем расплылась в какой-то хищной улыбке и заговорила расслабленно, глубоко втягивая свежий вечерний воздух:

– Ночь будет тихая. Такие ночи обычно полны настолько, что аж по швам трещат от загадок и звезд. Спрашивай то, что хотел. – Она, довольная, опять улеглась на траву и, казалось, не обращая никакого внимания на Тихона, выпрямила взгляд на апрельское темнеющее небо, как бы предвосхищая звёзды, о которых говорила. Тихон, по природе своей боязливый, сейчас и вовсе как-то весь обмяк, задрожал, будто сильно у него скрутило живот. Но, собрав всю свою даже не юношескую, а скорее пока ещё только мальчишескую волю в кулак, он задал самый тревожный вопрос:

– Ты откуда знала, что я буду о Пилате читать? – Он выглядел настолько зажатым и испуганным, что напоминал раненного воробушка, которого могли бы разве что дети найти в траве и спасти от неминуемой смерти. Взрослые бы такого предпочли сразу убить, а поэтому Тихону повезло, что девушка, с которой ему посчастливилось или не посчастливилось встретиться, себя считала ребенком. Она без тени насмешки сказала:

– Мне Артёмка рассказал, что у тебя в сумке лежало. Он мой хороший друг в отличии от того вон ублюдка. Чего ты, сука, прячешься?! Через лес подкрался и в гнилой листве сидишь… Кто просил тебя имя моё называть? Я за такие шутки тебе язык отрежу! – Девушка с дикой, безумной какой-то даже злобой смотрела в лес. Тихона поразила её удивительная способность в одно почти что мгновение переходить в голосе, во взгляде, в манере и даже в дыхании своём от выражения покоя и удовольствия до гнева. Словно она была в этом хрупком теле запертая буря. Но ни слов её, ни цели Тихон решительно не понимал. Ему только все сильнее казалось, что незнакомка его, должно быть, сумасшедшая.

И тут случилось одно происшествие, которое его представления о ней изменили. Подняв как будто из самой травы горсть бледно-жёлтых угловатых и неровных жемчужин, девушка с размаху и с силой кинула жемчуг в лес, в черноту, в тлен гниющей листвы, опавшей с целой россыпи невысоких кустиков. Всё это произошло так быстро, что вот именно в ту секунду Тихон этого не понял, но, думая обо всем позже, мог бы поклясться, что в руке у девушки были человеческие зубы. Снопы листвы от такого пришли в буйство, оттуда с криком и почти что с плачем выскочил Ухо. Он встал на четвереньки и понёсся в деревню. Когда пробегал Ухо мимо Тихона, тот имел только мгновение, чтобы увидеть то, что потрясло его. Но он увидел ясно: окровавленного и испуганного голого мальчишку, в руки, ноги и тело которого вонзились человеческие зубы. Вонзились они не «корнями», а именно по-обычному, так, как зуб привычно вонзается в мясо, попавшее в рот. Только посидев какое-то время молча и полностью осознав то, что видел, Тихон с чувством полного потрясения в голосе произнес:

– Ты ведьма что ли?.. Чудеса… – Тихон потерялся. Незнакомка поглядела на небо и как-то задумчиво зашептала вполголоса:

– То ли чудеса ещё будут. В такие ночи, как эта, чудес можно увидеть больше, чем и за иную жизнь люди не видят. С ведьмой ты не угадал, но колдовством я балуюсь. Хотя этим все молодые девицы грешат. – Девушка была как-то особенно задумчива и погружена в себя, словно на душе у неё было неспокойно. Она молчала, но довольно недолго, затем повернулась к Тихону и резко спросила:

– Что выбираешь: сладкая правда или горькая ложь? – Вопрос, казалось, был какой-то очередной нелепой шуткой, но ни в голосе, ни в лице смеха не было. Напротив, теперь девушка была не просто спокойна, но даже строга. Тихон, который от малого жизненного опыта своего был трусоват, снова нос положил на воротник дедовой куртки, вдохнул крепкий аромат. Ещё. Ещё. Глубокие вдохи разносили по его телу какую-то странную, не свою, но всё-таки родную силу. Напитавшись ею, он посмотрел в пустые и безжизненные глаза своей незнакомки, после чего твёрдо сказал:

– Сладкую правду давай. – Тихон и в плечах был узок, и в мышцах слаб, но сейчас, когда как бы в поисках подмоги обратился он к дедову духу, он получил и осанку, и мощь предка, так, что спина выпрямилась и напряглись мускулы вплоть до желваков под щеками. Незнакомка, поняв суть этой перемены, могла бы снова рассмеяться как целая стая гиен, но удержалась. Она серьезно и чётко начала говорить:

– Зовут меня Гниль. Для твоего мира имя глупое, но там, откуда я родом, суть вещи важнее её формы. Форма у меня красавицы, а суть моя – труп. Помнишь, что я тебе говорила о мифах? Мы с тобой тоже чьи-то мифы. Ты о мертвечиках ничего не знаешь ещё? Нет? Ну давай расскажу тебе сказку.

Тихон улёгся головой на летнюю траву, сочностью бушующую в апрельской природной голытьбе, а Гниль, гладя его волосы, начала рассказ:

– Давным-давно жили-были люди. То были крепкие и сильные люди, не то, что сейчас. Но и мир ведь был тогда жестче. И люди гибли от голода и холода. Но даже в смерти не могли они найти покоя. Звери и птицы растаскивали трупы. Темные твари забирали их души в черную ночь и уходили бесследно. И тогда люди – живые и мёртвые – взмолились о помощи. Но никто не пришел. Никто не услышал. И только старый распутный бес, вылезший из могилы, откликнулся на зов. Выслушал он горе людское и вот что ответил: «Берите мой нож из человечьей кости. Найдите мне деву самую красивую из живых или мертвых, а затем в сердце воткните остриё. Мертвый от него оживет, а живой омертвится. Нарядите мою невесту в свадебное белое платье и облейте ушатом звериной крови, да так, чтоб всё платье красным стало. Мы так природою самой скрепим союз. Уложите нас в большой дубовый гроб и с почестями похороните. И скоро будет вам и опора, и защита». Не хотели люди идти на поводу у беса, но деваться было некуда. Выбрали они самую красивую из всех дев, которую только найти могли, да отец её – мельник – не хотел отдавать дочку в жены бесу. Убили. Отняли. Украли. Красавицу ту закололи и в красном от крови звериной платье уложили в гроб, да так с бесом и закопали. А через девять месяцев живые увидели, что на месте могилы как бы нора. И глубоко-глубоко уходила она в глубь земли, туда, где собиралась самая густая тьма. И с тех пор звери на кладбище ходить перестали. Даже птицы над могилами больше не пели. Даже стихли ветра. Но злые духи ещё будили и тревожили мёртвых и живых. Как-то раз, лет через десять после свадьбы беса и трупа, в лесу потерялась девочка. Днём её искали-искали, но найти до заката не смогли, а ночью развернулись и пошли обратно в деревню. Думали уже, что с концами, но на утро потерянная сама из лесу вышла – довольная, выспавшаяся, с корзинкой грибов и ягод, которые и в мае-месяце то не растут. Когда зарёванная мать девочку ту расспросила, ей дочь рассказала, что правда потерялась в лесу, что напали на неё мрачные твари вроде многоножки с тысячью лиц, надетых на длинное тело. Но мальчик, которого никто никогда в деревне не видел, зарезал нечистых костяным ножом, который ему отец в подарок оставил. Затем он девочку в нору у себе пригласил. Она спустилась, а там целый городок был и все-все деревенские теперь под землёй жили. И деда она там своего увидала, который лет уж пять как в гробу покоился. Накормили её всем, что только мог лес дать, напоили водой ледяной из подземных ручьёв и вывели к деревне. На прощание мальчик сказал, что зовут его Потрох, что он – мертвечик – всех мертвых защита и опора, что он – местных лесов теперь царь и кладбища Бог, и что больше не будут покойники страдать. Деревенские в тот же день к вечеру собрали мёду, молока и мяса и много ещё добра. И отнесли к могилам. И сбросили в нору. С тех пор мертвечики по кладбищам ходят и, если кто обижает мёртвых, они жестоко тех наказывают за грехи.

Тихон слышал голос Гнили, который даже звучал теперь мягче, как-то по-матерински. Он уходил по волнам в баюкающую его обычно страну воображения, ту самую, в которой оживали и юношеские любовные капризы, и детские мечты о мифах древних греков, и взрослое тяготение к сказке. Ноги устали, руки ленивы, а веки его стали тяжелы-тяжелы. Медленно, сонно, как-то нехотя даже голова повернулась налево и пошла вниз, к вороту куртки. Там, за стеной бытия, уже кружились в хороводе и Гераклы с Добрынями, и мертвечики с бесами, в унисон отбивая ритм танца ногами и копытами, маня с собой, в туманные дали… Запах пота – резкий, как звонкая пощёчина – пробудил Тихона. Он быстро поднял голову и сел, с недоумением и страхом посмотрел на девушку. Если раньше она казалась ему симпатичной, в чём он, конечно, никогда бы не сознался, то теперь её красивые алые губы и румяно-розовые щёчки сливались с пустыми бледно-белыми глазами в одно неестественное месиво, пытающееся походить на человека, но уж точно им не являющееся. Глаза. Особенно пугали эти глаза. Такие бывают у рыбы, дня четыре лежащей на берегу моря. Тихон так грубо, как только мог, сказал:

– Ты чего от меня хочешь, паскуда? – Тихон, возможно впервые за жизнь, был свиреп и сам даже как-то страшен. Он не верил раньше ни в мифы, ни в мистику. Не верил и в ту вечернюю минуту, но все эти безумия, происходившие вокруг уже вторые сутки, плотной пеленой ужаса затмевали рассудок. Что-то древнее, что-то, что ещё изредка просыпается в людях, когда на них из тёмного леса смотрят ночью чьи-то большие и хищные глаза, кричало Тихону: «беги». Но он не бежал. Вместе с этим желанием в нём проснулось и второе. То была какая-то неясная тяга, которую Тихон не мог даже сам себе объяснить. Гниль на него смотрела дерзко. Сдержав свой буйный смех, она ответила:

– Дитя машин, небоскрёбов и городов! Не забывай, что ты теперь в моих владениях. Я царица. Если увидишь дерево, то знай, что оно тут живёт по моей воле и по моей воле умрёт. Если увидишь звёзды, то помни, что это я разрешила им посмотреть на мой край этой ночью. А следующей могу не разрешить. Я уж думала, что ты совсем дурак, что тебя убаюкать и убить будет просто. Только не ждала я силы такой от твоей куртки. – Гниль в своей речи была, как показалось Тихону, искренна. Но он понимал, что рассудок его скоро совсем помутится, а потому встал и молча, спиной вперёд, не отворачиваясь от Гнили пошёл к деревне. Гниль обиженно и зло смотрела на него молча, но потом добавила:

– Ты останешься со мною на ночь. – Голос её звучал уверенно, что Тихону не понравилось, а потому он и нескрываемой иронией отозвался:

– Почему? Потому что ты так приказала, «царица»? – Тихон даже сейчас был дерзок, хотя первоначальный заряд злобы этот обычно тихий мальчик уже почти потратил. Гниль с ядовито-противной насмешкой ответила:

– Нет, потому что ты сам так захотел. Потому что тебе только шестнадцать лет. Потому что мир, в котором ты живёшь, тебе кажется серым. Потому что ты в жизни встречал людей, у которых глаза мертвее моих были от их жизни – унылой и скучной. Потому что ты читаешь мифы и, ни разу в них не веря, иногда в тайне представляешь себя всё-таки Гераклом. Твоя жизнь скудна, игемон. Оставайся на эту ночь со мной, я тебе буду всю ночь сказки рассказывать. – Гниль, хоть и была и страшна, и опасна, но теперь, когда ласково и нежно играла на струнах души Тихона, она казалась такой волшебно-притягательной, что он просто не мог ответить «нет». Но запах, всё время его отрезвляющий, дающий сил, будил разум каждый раз, когда просыпалось горячее юношеское порывистое сердце. Тихон ответил:

– Сначала ответь, зачем хотела убить и почему не смогла? – Он теперь был уже не мальчик, а скорее мужчина. В голосе его была строгость, но не злоба. Она отвечала спокойно, даже без тени издёвки:

– Я ведь мертвечка. Мне по нраву живые, но мёртвыми управлять всё-таки привычней. А убить я тебя не смогла из-за куртки. Дедушку твоего знаю, хороший был человек. И зачем тебе все эти мифы и сказки, когда у тебя под боком всё детство жил этот богатырь? Боря крепок был и телом, и душой. От него и в предмет сила пошла. Она, конечно, просто осколок жалкий силы твоего деда, но тебе вон хватает. Потому что сам ты душою слабый. Считай, что куртка часть души дедовой в себе носит. Буквально в ней души нет, но сама куртка потом пропахла, потому что он в ней работал без устали. А его мечты, надежды, мысли – всё это наложило на предмет отпечаток. Так и делаются обереги. Я научу, если ты ко мне в лес будешь ходить. – Тихон слушал её и понимал, что уже почти готов согласиться. Но, поправив воротник куртки, он всё ещё строго, но уже гораздо мягче, ответил:

– Давай без обмана: то, что ты обо мне сказала – всё правда. Мне скучно здесь, среди людей. Поэтому я хочу к тебе в лес, но сегодня на ночь никак не останусь. Приду я завтра, но приду в этой куртке и с ножом. Ты не сказала, зачем я нужен тебе. Значит, как я думаю, нужен сильно. Теперь я пойду домой. Если хочешь, чтоб я завтра пришёл, то не подпускай даже близко к моему дому этих двух уродцев или хотя бы Ухо. Этой ночью я не хочу даже знать вас всех. Завтра приду, но ночью этой меня не тревожь. – Тихон был сейчас так решителен, что Гниль, раскрыв широко глаза, немного приоткрыла рот и удивлённо сказала:

– Да тут не одна куртка! Чую, что тебе кто-то сил придаёт. Ну ладно – на то его воля. Возьми на прощание лист. Завтра я бал соберу, туда нельзя без билета. Дорога через кладбище к деревянному мостику. Заблудишься – позови Артёмку, он завтра будет гостям помогать. Отпускаю тебя спать, желаю доброй ночи и обещаю, что ночь будет доброй. Уродцы – Галчатки – тебя не побеспокоят. А тихой ночью, такой, как эта, сны всегда снятся сладкие-сладкие.

Гниль откуда-то достала желтый кленовый лист и протянула его Тихону. Тот взял осенний, уже мёртвый листок, убрал его в карман куртки и пошёл прочь. Солнце давно село, так что на почти безоблачное небо с каждой минутой прибывали звёзды. И, что странно: Тихон, читая мифологию греков, изучал и созвездия, но, сколько бы он ни силился, он не мог отыскать на небосводе привычных созвездий. Вместо них выходили абсолютно другие черты и силуэты. Как будто там, над Вареновкой, светили совсем нездешние звёзды.

Дорога к дому была тиха и спокойна. Не лаяли собаки, не кричали озорные дети, не бормотали что-то своё таинственное и неясное старухи на лавках. Одни только птички тихо-тихо чирикали, словно ночь не хотели тревожить. Тихон мог бы поразиться спокойствию этой деревни – древней архаики, оставшейся ещё от первых дней нашего мира, но он был уже так взбудоражен и поражён, что мало что понимал. На самом деле, ум его – слабый, внушаемый – был бы уже давно сломлен. Сломлен и сумасшедшим Ухо, и зубами мертвецов, и чарующими историями мёртвой царицы, и самой ночью, действительно полной загадок и звёзд. Единственное, что спасало его от падения в небытие – запах дедовой куртки. Но запах тот был лишь рациональной маской, под которой пряталось нечто гораздо более сильное. То не запах, нет, то гораздо больше – дух.

Тихон дошёл до дома своего и, немного дрожащей рукой открыл калитку. Шаги до крыльца ему казались вечностью, а, поскольку их было три, он словно бы прожил три вечности, пока не открыл дверь заветного своего убежища. Если обувь он снял грязно, с шумом, ногой свободной цепляясь за ботинок другой ноги, то куртку снял с каким-то почтением и даже благоговением. Он аккуратно повесил её на крючок в веранде, пару секунд посмотрел на неё, затем поцеловал в воротник и прошептал «Волшебная!» с чувством воодушевления. Что интересно, прошептал так, как прошептал бы на ушко, если бы у курток были ушки. Сам он почему-то подивился этой мысли, улыбнулся и про себя подумал: «А интересно: если бы были у курток ушки, какие бы они носили серьги?». И непонятно было, то ли Тихон сам внезапно открыл в себе тягу к таким шуткам, то ли вспомнил выдумки деда, а Борис Ильич был по природе своей сказочник. Любил он, немного выпив самодельного вина, рассказывать маленькому внуку какие-то иногда совсем уж невразумительные истории, которые и выдумывал совершенно на ходу, но рассказывал так, что не только у ребёнка, но часто и у взрослого выступала на лице улыбка.

Тихон прошёл на кухню, где сидела со старой, уже пожелтевшей книгой его бабушка. Она читала какую-то молитву, но, увидев Тихона, прервалась и, неожиданно быстро для своего возраста, подорвалась, побежала к внуку. Она щеки его охватила руками и, смотря ему в глаза, от волнения открыв рот и дыша через него, задыхаясь, быстро тараторила:

– Тиша, ты где же был-то так долго? Я уже думала искать идти. – Если бы только хватило ей нервов, она могла бы только посмотреть, только взглянуть. И одного взгляда этого – родительского, мудрого – хватило бы, чтобы всё понять. Понять, что Тихон попал в беду, что был он сегодня и напуган, и взволнован, что был в смертельной опасности, и что, набравшись сил, выбрался из ловушки прямо перед тем, как та захлопнулась, что дошёл он домой сам, без волнения и страха. Но она не поняла. Тихон протянул к ней руки свои, обхватил, притянул к себе, обнял неожиданно сильно и крепко, затем поцеловал в щёку и прошептал: «Я люблю тебя, бабушка. Ты меня прости, прости за всё».

Как ни пыталась бабушка, разговорить Тихона у неё не получалось. Внук её был всё-таки не «Идиот» из романа, хотя и немного наивен. На вопросы он отвечал складно, врал, что играл с мальчишками на улице. Она, конечно, могла бы увидеть правду, но предпочла закрыть глаза пеленой доверия. Разумеется, необщительный и закрытый Тихон пошёл играть с сельскими мальчиками. Разумеется, неспортивный и телом, и духом Тиша играл с ними именно в футбол. Разумеется ему – немного высокомерному и гордому уже почти юноше было так интересно с деревенскими мальчишками, которые его лет на пять младше, что он проговорил с ними до самой ночи. Разумеется, что Тишечке они показались так интересны, что он называл их исключительно как: Ржаной и Ухо, а имена спросить просто забыл. Всё так и было.

Всё грядущее, радостное или печальное, всё, что случилось уже и случится ещё только, могло бы не произойти. Правда. Могло бы, если бы Елена Алексеевна, схватив меч, надев волшебные доспехи и куртку мужа своего повязав вместо плаща на шею за шнурки капюшона, на белом коне бы бросилась прямо в лес, на скаку разрубая крючковатые ветви и лапы чудовищ, добралась бы до логова тьмы и в смертельном бою отстояла б любимого внука. Или если бы бесконечная любовь её, тяжёлой пеленой закрывшая глаза, спала, то хватило бы мудрости Елене Алексеевне на Тихона надеть до утра свой собственный крестик, уложить его на свою старую, советскую ещё кровать спать под образки, а утром первым же автобусом выехать из Вареновки. Но любовь помешала увести Тихона с его пути. Так что и сам Тихон позднее не раз ещё думал над тем, существует ли другая судьба, кроме той которая избирает нас.

Глава 3. Вакханка

Тихон спал. Ему снились корабли, книзу заросшие полипами, бороздящие дальние страны. Сотнями они проплывали мимо. А он всё стоял на причале и чего-то судорожно, нетерпеливо ждал. Тихон, Тишечка, Тиша – этот маленький мальчик, который, казалось, миллиард бы лет простоял на той вечной пристани и так и был бы миллиард лет мальчишкой. Он знал, что каждый из тех бессчётных кораблей проплывал там, куда на небо ночью поднимаются другие, нездешние звёзды. И Тиша верил, что однажды он оставит свою колыбель, резные игрушки и детские вещи. Он соберёт чемодан, конечно, чего-то забыв положить в саквояж. А потом и его бросит, впопыхах запрыгнув на один из кораблей. Этот деревянный верный конь на волнах его понесёт через сотни миров. И вот ему показалось, как далеко-далеко на горизонте выросла мачта того корабля. Его корабля. И Тихон проснулся.

Небо за окном было яркое и безоблачное, действительно весеннее. По комнате бродили лучики, в свете которых играло детство. На столе, забитом старыми книжками, на полу, где под кроватью до сих пор лежали пыльные покинутые и Тишей, и самим Богом детальки конструктора, на деревянном подоконнике, где когда-то любил развалиться давно уже почивший кот Барс, – по комнате носилось туда-сюда прожитое детство. Тихон встал быстро и бодро, рывком сбросил одеяло и бросился к стулу, к развешанной на спинке одежде. Он, быть может, впервые за свои пятнадцать лет, поступил по-мужски. Он наконец был с собою честен. Тихон точно знал с сегодняшнего дня две вещи. Во-первых, Гниль для него равна яду, равна смерти. Она сама спит в могиле и его заберёт с собою, спать уложит под холодную мёртвую руку, под дубовую доску. Во-вторых, это не он ей, это она ему нужна. Как хочет жаждущий пить, он – живой – он хочет жить. Чем ему прежняя жизнь мила? Друзей – тут он прав – нет. Родителям – тут он не прав, как не прав и каждый ребёнок – до него нет никакого дела. Одна только бабушка его – Тишку – греет и ждёт. И вот он – Тиша – решил, что больше он не мальчик. Бесспорно, ещё и не мужчина, уж точно не бравый муж из древних мифов. Но на корабль свой он запрыгнет. Он поплывёт в то далёкое, то неизвестное «туда», даже если никогда не вернётся «обратно», даже если не будет больше никакого «обратно». Ну не дурак ли? Чистый, не испорченный и каплей разума дурак. С чем он и сам согласен. Но, прежде чем судить его, надо задаться вопросом: а много ли среди нас, людей культурных, таких, которые не ушли бы в лес по первому зову? Много ли таких, кто не стал бы голышом до самого рассвета скакать по свежему, усыпанному росою полю в окружении милых трёх- или четырёхсотлетних дам под свирели фавнов? Кто, услышав пение сирен в тихом омуте, не бросился бы туда, в чёрную пропасть ко всем чертям? И скажи мне, дитя цивилизации, ребёнок города: магазинов, офисов, электрического света, не хотел бы ты хоть раз прыгнуть из огня да в полымя? Тихон вне всяких сомнений дурак, но здесь его если не от всех, то от многих, отличает то, что он хотя бы с собою был честен.

Свежая яичница и пирожки с молоком – плоды раннего подъема Елены Алексеевны – были съедены без остатка. Духом Тихон был твёрд в то утро сразу, а сытный завтрак наполнил силой тело, придав мощи. Одевался быстро, сумбурно, носки надел разные, кофту взял старую вместо новой, дырявую, надел её задом наперёд. Шапку набекрень, как-то даже по-залихватски, но не с умыслом, а больше случайно. Хотя, если подумать серьёзно, именно в то утро он действительно был хулиганом, был искателем сокровищ, расхитителем гробниц, спасителем миров и кавалером сотен милых дам. Вернее, так он себя чувствовал, а потому и неудивительно было бы узнать, что шапку набекрень Тихон вопреки своей поспешности всё-таки натянул специально, но без воли рационального разума, а по распоряжению чувств. Он так торопился, что почти забыл самое важное, но, уже коснувшись ручки двери, отдёрнул пальцы и, резко сняв с крючка в прихожей куртку деда, надел её на худые и узкие свои плечи.

Только накинув на себя куртку, Тихон остановился и оглянулся вокруг. Теперь он видел перед собой старенькую продолговатую комнату, которую называли в его семье верандой. Видел синий стол, потёртый, кое-где потрескавшийся, словно в морщинах. На этом столе Елена Алексеевна и готовила свои шедевры и, хотя ему и было всего-то лет тридцать, что не так уж и много по меркам древней деревни, для Тиши он казался таким же вечным, как и сама хранительница негаснущего очага. Да и сам дом Тише казался неприступной бессрочной обителью, хотя раньше он, если честно, никогда не задумывался о смерти и бессмертии. Нет, конечно, его, как и многих чувствительных мальчиков, посещали мысли о кончине. Он даже по заветам Гекельберри Финна иногда тешил себя мечтами о том, как будут горевать его близкие при его скоропостижной гибели. Но вот о конце кого-то или чего-то другого помимо себя он никогда не думал. И уж точно даже не мечтал о бессмертии. А между тем, что есть бессмертие? Дед, чью куртку Тихон сейчас носит как свою накидку, уже почил в мир иной. Почил и Барс. Елена Алексеевна, да и сам он – Тихон – однажды уйдёт туда, откуда нет возврата. А куртка, пропитанная потом и волей сильного человека? Она уйдёт? Конечно, истлеет, исчезнет. А дом? И дом однажды уйдёт: покинет печальный потомок – последний хозяин, навсегда ушедший туда, где его ещё не было, просядет крыша под тяжёлым снегом в суровую зиму, просочится в подпол вода, вымыв основу, покосятся стены и всё рухнет. Так что вечно? Вот окно – большое, но разбитое на квадратики белыми деревянными перегородками. И помутнеют когда-нибудь эти стёкла, как помутнеет взор мертвеца. Но солнце, что встаёт и заходит? Оно же много-много дней бежит по небу от одного горизонта к другому. Не бессмертие ли это? Наверное, нет, ведь и оно когда-то погаснет. Но если ни люди, ни вещи, ни даже небесные светила не бессмертны, тогда что же? Тихон не знал. Мысли эти ему были тревожны, казались лишними. Он отогнал их, как мог бы отогнать кошмар, зажмурил глаза так, как закрывают окна при надвигающейся бури. Тишечка вдохнул запах куртки. Глубоко. Спокойно. Затем вытащил кухонный нож из белого ящичка под синей столешницей и вышел прочь.

На дворе было прохладное апрельское утро, особенно приятное глазу. Снега уже не было, по земле бежали и игриво плескались на камушках и осколках кирпичей ручейки. Тихон вышел со двора и не оглядываясь бросился к лесу. Он нёсся быстро и бодро, словно дикий, неподвластный кнуту или прянику хитрого конокрада зверь. Его обдувал южный тёплый ветер, который, как и вчера, что-то неразборчиво бормотал. Тихон, вчера ещё узнавший о волшебной стороне реальности, тонкими нитями пронизывающей бытие, догадался, что и в ветре том был какой-то тайный смысл.

Деревню он покинул довольно быстро и уже скоро скрылся за деревьями. Тихон добежал до того места, в котором впервые встретился с Гнилью, но там уже совершенно сбился с пути. Царица дорогу предрекла через деревянный мост за старым кладбищем, но Тихон, сколько бы ни провёл здесь в глубоком детстве солнечных и радостных дней, никогда не слышал и не видел даже погоста, не говоря уже о мостике. Сколько бы ни силился он, Тиша не мог вспомнить, чтобы хоть раз он видал, как в последний свой путь отправляются деревенские старцы. Как бы ни старался, не мог рассмотреть среди плотного строя высоких елей тропу. Чем дольше он стоял без дела, без мысли, тем острее становился вопрос: что делать? Забыть о том пугающем, но чарующем чуде, которое само пришло к нему? Забыть обо всех своих мечтах и надеждах? Нет! Никогда! Попросить совета у Елены Алексеевны – шаг глупый и жестокий. Бедная, бедная-бедная бабушка! Седые волосы на её уставшей сонной голове поседели бы дважды, если только она узнала, куда и зачем её внук держит путь. И Тихон, прямо усевшийся туда, где ещё позавчера стоял резной красивый стул, снова закрылся в себе. Снова стал жуком, покрытым хитином. Он судорожно, рвано перебирал в голове варианты. Гниль – хитрая, хитрейшая тварь в этом мире. Ни единое слово, ей сказанное, не было сказано просто так. И, если вспомнить всё, что она сказала той волшебной ночью, то можно найти тот маленький, но очень надёжный крючок, который она забросила ловчее, чем мог бы самый лучший рыбак. Артёмка. Надо позвать Артёмку, который сегодня должен гостям помогать. Тихон, разумеется, никакого Артёмки не знал, да и, если честно, знать не очень хотел. Ну и, как успели уже заметить разумные дети города, сама мысль эта была чистым бредом. Но за последние два дня в рациональном уме юноши поселилась тяга к кое-чему, что всегда стоит выше правильной, но серой логики. Тяга к сказке.

Тихон сложил руки у рта и громко позвал: «Артёмка!». Ответом была тишина. Дурак? Тихон ещё раз крикнул: «Артём!». Тишина. Дурак. Обманули. Может смеются, может ржут над ним сейчас, как кони. Какой же дурак! Поверил. Эх, Тиша, ты Тиша. Взрослый ты вроде, а всё ещё дурак. Горькие его одолевали мысли тогда. Но, впрочем, не один же он был на всём белом свете. Его питали надеждой и верой в какое-то чудо и куртка, доставшаяся от деда, и ветер, даже сквозь лес несший своё бормотание. Непонятно только, о чём был тот таинственный шепот. Но даже так он придавал силу. Силу, чтоб собраться, чтоб, уняв горечь в сердце и сглотнув ком в горле, признать, что дурак. Признать, и всё равно повторить. И Тихон повторил. Он снова поднял уже опустившиеся руки, сложил их трубочкой и заорал. Его ор, отчаянный вопль, призывающий то скрытое таинство, что живёт в своём, ином мире, таком далёком и близком от нашего. Его оклик «Артёмка!» звучал так, как будто от неизвестного мальчика зависела жизнь Тихона, или его смерть.

Неожиданно откуда-то сзади, послышался бодрый и звонкий детский голосок. Тихону отвечали:

– Чего звал-то меня? – Голосок был нежный, ещё не огрубевший под тяжестью жизни, ещё не сломленный. Тихон резко развернулся и увидел перед собой мальчишку. Малец лет десяти, обычный деревенский парнишка. Такие на улице играют в футбол, такие на пасху идут славить, а потом десятками поедают окрашенные яйца. Волосы у него светло-русые, черты лица ещё аккуратные, не затронутые взрослением, отчего немного Артёмка даже походил на девочку. Слегка бледноват и худоват, как многие мальчики излишне болезненные от природы. Но если и было в нём что-то странное, то это, пожалуй, одежда. Апрельское солнце ласково лучами гладило землю, но не грело её, отчего на улице было довольно прохладно. Артём же стоял в летних шортиках и белой маечке, в летних сандаликах. Тихон несколько секунд внимательно осматривал мальчика, а потом ответил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.