Виталий Чепиль
Шлях

Предисловие

      Уходит поколение детей войны. Сказать, что это те, кто в младенчестве, детстве, ранней юности пережил ужас бомбежек, голода, потери родителей, близких, родного очага, значит – не сказать ничего. Вернее, это стало бы очередной банальщиной, к которой мы, к сожалению, уже привыкли. Это поколение наших родителей, для кого-то дедов и уже прадедов.

    С малолетства нахлебавшись таких бед, что нам, их потомкам, и не снилось, это были, в массе своей, люди мудрые и очень надежные. Это они стали впоследствии шестидесятниками, это они развивали нашу науку, работали на производстве и в прямом смысле крепили мощь и престиж нашей Родины. Нам остается только учиться у них искусству смотреть на жизнь с юмором, везде искать позитив, не предаваться унынию. Мы – иные. Они были последними настоящими. И они уходят один за другим…

  Перед вами книга моего недавно умершего отца, Чепиля Виталия Томовича, Заслуженного работника высшей школы Российской Федерации, профессора Костромского государственного университета, в котором он проработал 43 года своей жизни, при этом, одиннадцать лет был деканом факультета иностранных языков, затем почти двадцать лет заведовал кафедрой политологии и социологии.

   Упоминаю это не для того, чтобы похвастаться, а чтобы показать, что человек он был очень яркий, неординарный и по-своему, для своего времени, успешный. Костромской госуниверситет, а в то время, пединститут, стал для него тихой гаванью, в которую он прибыл уже сложившимся, 33-летним человеком. Жизнь же его до этого напоминает увлекательный роман с элементами драмы и трагедии, ибо это была жизнь реальная, а не высосанная из пальца придумщиком писателем. Здесь все правда, подчас, в самой голой неприглядности и здесь, как в призме, отразилась эпоха, в которую ему довелось жить, трудиться и бороться.

   Можно назвать эти воспоминания мемуарами, можно – философским осмыслением действительности. Папа был философом не только по своей ученой степени, но и по отношению ко всему происходящему. Возможно, кому-то эти записки покажутся занимательными, а кому-то, надеюсь, очень полезными.

   Я взяла на себя смелость разобрать ворох неоформленных записей, ибо папа, по скромности своей, не помышлял ни о каком их опубликовании, а писал исключительно "в стол".

    Также присовокупляю сюда сборник его стихов, по моему мнению и по мнению его друзей, очень талантливых и также проникнутых философским взглядом на мир. Они тоже никогда не печатались.

    Чепиль Виталина Витальевна, кандидат социологических наук, доцент.

    Кострома. Февраль 2025 год.

                     Всем ушедшим детям войны

                         посвящается

   Подобно стремительной реке, не имеющей конца и начала, течет, в объятиях вечности, время. Ничтожные песчинки в этой реке – мы. По воле необъяснимых случайностей выныриваем мы в узком промежутке, именуемом "жизнь" с тем, чтобы тотчас нырнуть обратно и навсегда исчезнуть. И остается нам, убаюкиваемым временем, только гадать: а был ли тот промежуток в действительности или он нам только приснился…

   Говорят, что до меня были революции… Оставляя рваные борозды, прошли по стране беспощадные лемехи коллективизации. Мощная кувалда индустриализации вздыбила гигантские плотины, подняла ввысь новые города и села… Не знаю. Может, так оно и было. Меня тогда не было.

     Не было меня и тогда, когда в далекие предвоенные годы, в небольшом украинском городке Крыжополь, что утопал в душистых садах Винницкой области повстречались молодой заведующий районным здравотделом Томаш Артемович Чепиль и еще более молодая практикантка акушерского отделения Одесского медицинского училища Агриппина Семеновна Бурдейная . Своего ветхозаветного, полученного при крещении имени "Агриппина" голубоглазая практиканточка со слегка вьющимися волосами, всю жизнь мучительно стеснялась и предпочитала называться Евгенией. Можно предположить, что именно так и представилась она своему суженому.

    Их судьбоносная для меня встреча предопределилась тем, что Томаш Артемович был уроженцем села Жабокрыч Крыжопольского района, а Евгения Семеновна родилась и выросла в соседнем селе Вильшанка, что и побудило ее пристроиться на практику поближе к родным пенатам.

   Высокий и, судя по сохранившимся фотографиям, представительный, а главное – что по тем временам играло немаловажную роль – человек при галстуке, отец был видным мужчиной.

   Определенно сказать не могу, но думаю, что родители отца были крестьянами и я, таким образом, имею все основания причисляться к тем, которые "вышли все из народа" и считали себя "детьми семьи трудовой". Правда, чтобы быть до конца честным, нужно признаться, что по линии отца мое социальное прошлое вызывает некоторые сомнения в своей безупречности: в семье постоянно бродили отголоски не то, чтобы каких-либо сведений, а скорее, шуток о том, что венгерские предки отца были дворянами и даже, кажется, графами. Кто его знает… Как писал Гоголь: "что только не скажет хохол после кварты хорошей горилки"… У актрисы Гурченко дворянкой неожиданно оказалась мать, так почему бы таковым не быть моему отцу?

   Что касается моей матери, то ее отец, а мой дед, был фельдшером. Эту профессию он получил в русско-японскую войну, окончив, кажется, какую-то военную школу на Дальнем Востоке, доблестно сражаясь в действующей русской армии, отчаянно проигрывающей войну японцам. Правда, здесь оказались виновными всякие прогнившие царские правительства и проворовавшиеся Куропаткины, а не мой дед.

     Следует признать, что фельдшерство деда явно потягивает в мою сторону гнилостным душком хоть и сельской, но, все же, интеллигенции. Этот феномен существенно усиливается оттого, что сестра матери и один из ее братьев были – по примеру деда – фельдшерами, а два других брата, после окончания учительского института в городе Тульчине, уверенно приступили – как того и требовала Родина – к сеянию "разумного, доброго, вечного". Кстати, мама была самой младшей в семье.

    Как бы то ни было, но 2 апреля 1939 года компанию потенциального потомка венгерского графа Томаша и застенчиво улыбающейся на старой фотографии Агриппины, известной в миру как Евгения, пополнил и я, в результате чего из дуэта мгновенно образовалось достаточно тесное трио, а человечество получило возможность увеличиться еще на одну человеко-душу. Это знаменательное для него (для человечества) событие я оповестил, по рассказам матери, диким криком. Искусственно вскармливаемый – у матери не оказалось молока – я вошел во вкус роли крикуна и прокричал долгие месяцы, в результате чего изнуренная и постоянно недосыпающая мама стала падать в обмороки. К счастью, как ни стараюсь, всего этого я никак не помню и, следовательно, по причине моей полной невменяемости, никакой ответственности за все случившееся, как и за сам факт моего рождения, нести не могу.

   Боязнь обидеть родную партию и ненароком рассердить товарища Сталина надежно удерживала моих родителей от каких-либо альянсов с церковью, поэтому в качестве нехристя, я не стал ни Варфоломеем, ни Пафнутием, а был назван Виля, что было – по моде того времени – аббревиатурой слов: Владимир Ильич Ленин Я. Вот так. К счастью, моим родителям хватило, все-таки, здравого смысла и я был зарегистрирован в метрике, в отличие от известного писателя Липатова, не как Виль или Виля, а как Виталий.

    К слову, годы моего будущего студенчества совпали с хрущевской оттепелью и мои ленинградские, слегка диссидентствующие друзья ласково называли меня Билли или Билл. Некоторые из них, теперь уже маститые московские и Петербургские профессора по привычке предпочитают эту европеодную транскрипцию до сих пор. Однако, я отвлекаюсь…

   Наше так удачно сложившееся, благодаря моему появлению, семейное трио вскоре, увы, распалось. Как тоскливо запела потом Клавдия Шульженко: "Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началась война"… Отец отправился защищать Отечество. Мать, из-за наличия на руках маленького ребёнка – меня, то- есть – на войну, как медика, не мобилизовали и мы отправились с ней коротать лихолетье к ее родителям: моему деду Семёну и бабушке Наде, которую я стал панибратски называть просто "баба" и, кстати, называл так всю ее жизнь.

   Думается, что мои первые воспоминания относятся к годам трем-четырем, периоду начала войны, когда я проживал у бабушки с дедушкой в деревне Вильшанке. Странно, конечно, но эти воспоминания, хоть и фрагментарные, носят настолько яркий и отчетливый характер, что мама, когда я, уже в зрелом возрасте, упоминал о них, не верила мне и утверждала, что обо всем этом мне кто-то рассказал. Последнее исключается начисто хотя бы потому, что запечатлевшиеся в моем детском сознании подробности были настолько личными, что никак не могли быть известны никому из окружающих.

    Я хорошо помню Вильшанку. Это было утопающее в зелени село у подножия каменистых холмов. Известковых камней было везде очень много, из них делали все: от кладбищенских крестов до жилых построек. Видимо, это были последствия ледникового периода.

    Село пересекала, протекая как раз рядом с бабушкиной садыбой, то есть, усадьбой, маленькая речушка, густо поросшая с обеих сторон ольхой – по-украински: "вильха", что и определило, видимо, его название. По-русски оно обозначается как Ольшанка, что является, на мой взгляд, переводом неточным. Правильнее было бы, думаю, говорить "Ольховка".

   Перед сном мама или баба регулярно тащили меня к этой речушке мыть ноги, а по ночам в ней устраивали громкие концерты лягушки.

    Жили мы в аккуратно выбеленной, с маленькими окошками, крытой камышом или – по-украински, "очеретом" – хате. Ее заботливо подмазываемые глиной полы всегда посыпались травой или – зимой – душистым сеном. Особенно обильно украшалась хата всякой зеленью в летний праздник Русалы. Я сильно его недолюбливал, поскольку баба Надя, дабы пресечь мои возможные отлучки, постоянно страдала меня тем, что меня защекочут до смерти, именно в этот день, русалки.

    Со всех сторон хата была окружена выкрашенной в черную сажу призьбою, то есть, завалинкой. На этой призьбе, в большой миске, подогревали летом на солнце воду, в которой я купался. Однажды, войдя во вкус, я не утерпел и сильно желая принять ванну, забрался в миску самостоятельно. Результат был плачевный в прямом смысле этого слова – я тут же опрокинулся на землю и разразился ревом на всю округу.

    Рядом с хатой стояла шопа – то есть, сарай, а точнее, хлев, в котором находились корова и, кажется, несколько овец. Зимой ягнятки жили прямо в хате, бодались, прыгали, чем доставляли мне много радости.

    Вся садыба была огорожена сложенным из крупного, поросшего зеленым мхом камня, муром. Вокруг хаты – иначе, что бы это была за Украина – густо росли фруктовые деревья. Но настоящий садок находился внизу, в долине, в которой протекал источник с необычайно вкусной и холодной водой, им пользовались все в округе. Садок был достаточно большой, с кустами бузины и огромными папоротниками. Все это тоже было обнесено замшелым муром, через который нужно было перелезать. Зеленые большие камни в изобилии присутствовали и в саду, а в целом, он носил диковатый и слегка пугающий вид, особенно для меня: я постоянно любил забираться в наиболее сырые и укромные его участки, мучительно преодолевая страх перед клятвенными бабушкиными заверениями, что обязательно буду укушен гадюкой, которая там живет. Садок, вместе с такими же соседскими, был на пологом месте, вверху он упирался в сельскую улицу, по внизу опускался прямо к реке.

    Удивительно остро помнятся, до сих пор, запахи: упавших ночью и подгнивающих плодов, мокрых от дождя или ночной росы травы и лопухов, бузины, зеленого мха на камнях, улиток, за которыми я постоянно охотился, запах самой земли и свежего воздуха. Особенно вспоминаются запахи осени: в каждой садыбе коптились, в специально выкопанных углублениях, на деревянных решетках, крупные, будто покрытые синеватым инеем, сливы – готовился на зиму чернослив. Только что схваченный с решетки, он представлял собой удивительное лакомство. С годами ощущение запахов постепенно утрачивалось и теперь мне кажется, что мир вообще перестал пахнуть. Очевидно, это не следствие каких-то экологических катаклизмов, а просто притупление способности обоняния, той способности, которая тоже служит в детстве одним из действенных средств познания мира.

    Бегал я, осуществляя это познание, когда было холодно – в маминой кофте, а в теплую погоду – в белой сорочке и всегда без штанов. "Вилька, заходь, побалакаем", – радушно пригласил меня как-то, завидев в таком прикиде, добродушнейший, с нахлобученным на самые брови соломенном брыле, соседский дед Опанюк. А потом повернулся и крикнул: "Ганю, а ну, принеси ножик, я вiдрiжу цьому байструку…" и назвал по-украински то, что нынешние Шварценегеры стыдливо называют мужским достоинством. Потрясенный до глубины души безмерным коварством проклятого деда, я в панике бросился на улицу и чуть не попал под ноги задумчиво бредущей лошади… Долго пришлось потом деду улещать меня, чтобы достичь необходимого консенсуса.

    Гуляя по всей округе пешком или гарцуя, подобно лихому кавалеристу, на хворостине между ногами без штанов, я вовсе не был каким-то исключением. Так одевались почти все мои сверстники.

    Я допускаю, что все здесь написанное может показаться слишком безоблачным и идиллическим. Но ведь это – память ребенка, память надежно защищенная самой природой от восприятия всего тяжелого и мрачного. А тяжелого и мрачного было, конечно, предостаточно. Вряд ли современные украинцы сами помнят украинские села тех времен. Взрослое население одевалось во все домотканное и по внешнему виду ничем не отличалось от персонажей "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Разве что у стариков отсутствовали красные пояса и каракулевые шапки с зашитыми дьявольскими золотыми червонцами, а у молодичек не было ярких монист и цветастых плахт.

    Все, за редким исключением, ходили в сыромятных постолах – сшитой из говяжьей кожи обуви, отдаленно напоминающей русские лапти, а те, которые, подобно моему деду, имели сработанные местным умельцем чоботы, то есть, сапоги, одевали их только по случаю и усиленно мазали дёгтем. Не было нигде даже спичек и огонь добывали или с помощью кремниевых камней-кресал или, завидя над какой-то из хат дымок, бегали туда за "вугликом". Трудное было время…

    Вильшанка, как и вся Украина, находилась в оккупации, однако, не представляя, в силу своего захолустного положения никакого стратегического значения, она особо не испытала ее последствия. Да и кому, действительно, нужно было затерянное в ярах село с его дедами, женщинами и бесштанными, как я, детьми? Лишь по ночам, за темным горизонтом полыхали далекие зарницы – то бомбили крупную узловую станцию Вапнярка. Бомбили, с переменным успехом, и наши, и немцы.

    В самой же Вильшанке была небольшая "инвалидная команда" из румын и нескольких немцев. С оккупантами у меня наладились довольно сложные отношения. Я хорошо помню, как выбежав однажды с "подвирья", я столкнулся внезапно с пожилым немцем и что-то сказал ему. Он поднял меня на руки, поцеловал и заплакал. Помню, как я, в свою очередь, горько плакал, провожая взглядом натужно гудящие, поднимающиеся на крутой холм грузовики с отступающими немецкими и румынскими солдатами… С другой стороны, я страстно мечтал быть партизаном и определённо проводил в стане врага подрывную идеологическую работу: по вечерам у нас собирались украинские "молодычки" и дружно плакали – я пел им жалобную и, безусловно, глубоко патриотическую песню о партизане, который лежит, умирая, на опушке леса…

    Пока я вел такого рода, оправданную глубоким детством двурушническую политику с супостатом, мои дяди – мамины братья – воевали. Из всех троих воюющих дядей наименьшее опасение за свою судьбу вызывал дядя Артём: он служил при штабе и, как я понимаю, напрямую в боевых действиях не участвовал, тогда как дяди Левко и Семен были на передовой.

    Известно, что на Украине – это хорошо подметил еще Гоголь – в большом почёте всякого рода гадания. Естественно, что в годину особых потрясений потребность в гаданиях резко возрастает. Не удивительно, что в тревожные военные вечера именно за этим занятием коротали время беспокоящиеся за судьбы своих близких заплаканные хохлушки. Собирались у кого-нибудь, ставили на стол лист бумаги с нарисованными на нем – как я помню – черепом, крестом и всеми буквами алфавита, подогревали тарелочку с обозначенной на ней стрелочкой и, держась за нее пальцами, водили по бумаге. На одной из таких сходок баба Надя погадала о своих сыновьях. Результат был категоричен и неожидан: погибнет дядя Артем, причем, "погибнет ложно".

    Я бы не стал столь подробно распространяться об этом, если бы не поразительный факт: так и случилось. Похоронка пришла именно на него и лежит он навечно где-то в румынской земле. А слово "ложно" обрело для бабушки роковое значение: несмотря на свидетельства очевидцев, на документальные подтверждения, она никогда не хотела верить в его смерть и до конца своей, в общем-то, долгой жизни, ждала его возвращения. Вот и задумаешься после этого поневоле: а стоит ли, действительно, приоткрывать человеку завесу будущего?

    Моя мама работала в местной сельской больнице фельдшером-акушеркой. Дедушка Семён тоже работал фельдшером, но в соседнем селе Янкуловке. Там он, в основном, и находился, а если был дома, то ему всегда приходилось вставать рано утром и еще затемно добираться пешком на службу.

    Однажды поздней осенью он заблудился и, увидев впереди кого-то с горящим фонариком, вежливо поздоровался и спросил у встречного: не укажет ли тот ему правильный путь. В ответ раздался протяжный вой: бравый унтер-офицер антияпонской армии поприветствовал волка.

   Может быть, из-за его частых отлучек, но  в эти года я деда представляю плохо. Помню лишь, что баба Надя, перед тем, как покормить меня сметаной, нередко говорила: "Пiдем скорiше до комори, щоб дiд не бачiв"… В чем причина такой конспиративности? Не знаю. В сущности, как я убедился позднее, это был вовсе не жадный человек.

    В хате, кроме бабы, постоянно находилась тётя Феня. В действительности, ее звали Агафья, но как и ее сестра, то есть, моя мама, она сильно комплексовала в этой связи и приспособилась именно к этому, более, видимо, благозвучному, на ее взгляд, имени. Это была чернобровая и очень миловидная – как обычно и представляют хохлушек – женщина. До войны она тяжело заболела туберкулезом кости. Не помню, толи в Одессе, толи в Виннице, ей успели сделать операцию коленного сустава, после чего ее разбил паралич. Недвижимая – ей подчинялись только руки и поворачивалась голова – она круглосуточно лежала, укрытая одеялом, у подслеповатого маленького вiконця. Я только теперь могу представить, какое тяжкое бремя легло на плечи ее близких. Но в то время и это прошло мимо меня. Я воспринимал ее как само собой разумеющееся и должное. Более того, как нечто очень целесообразное и удобное: в страхе перед возможным щекотанием на празднике Русалы или спасаясь от хворостины осерчавшей бабы, я всегда мог надежно спрятаться у неё под кроватью.

    Постепенно, благодаря стараниям деда, бабы и мамы, ей становилось все лучше и через несколько лет она выздоровела, но одна нога у неё так и не сгибалась и она прожила всю свою недолгую жизнь – всего 44 года – хромоногой и одинокой калекой.

    Стоически боролась она с туберкулёзом и победила его, а умерла от рака поджелудочной железы. Смерть, как говорят, без причины не бывает.

    Понятно, что бегающий во внешнем мире мальчик был для нее единственной с этим миром ниточкой связи, а постоянно находящаяся на своем месте тяжело больная женщина – благодарной для него возможностью поделиться переполнявшими детскую душу впечатлениями, получить ответы на многие очень важные и очень непонятные вопросы. В результате, между мной и тетей скоро возникла и быстро наростала тесная духовная близость и привязанность, трогательная взаимная любовь. Эта любовь прошла через всю мою жизнь, я всегда считал и считаю ее своей второй мамой. Мир праху твоему, моя бедная тетя… Она стала для меня первой учительницей и нежной наставницей, сумела не только осторожно ввести меня в жизненные реалии, но и – главное – пробудить во мне как мыслительные, так и творческие начала. С каким удивлением наблюдал я, как из-под ее рук возникали, на обрывках старой бумаги или газет, нарисованные, за неимением карандаша, обожженными в печи палочками, захватывающие дух изображения домиков, деревьев, живых существ… Как поразительно живыми и похожими выглядели вырезанные ею ножницами из тех же газет, изображения лошадок. Сующий, как Буратино, к великой досаде бабы, во все возможные щели свой нос, я мог часами приобщаться к творимым тетиными руками волшебствам, формируя в себе ощущение прекрасного. Конечно, сейчас я понимаю, что все, что она делала, было примитивно и бесхитростно, но до сих пор мне кажется, что ничего более прекрасного и недостижимого я никогда не видел и никаким творениям Рубенса и Рембрандта с ним не сравниться…

    В душные майские вечера кровать с тётей выносили во двор, я забирался к ней под одеяло и мы оставались одни в украинской ночи. Слегка шелестел ветерок, пахли цветущие деревья, натужно гудели в ветвях хрущи, а в садах заливались соловьиные хоры. Тетя рассказывала мне о Луне, о звёздах, а эти самые звёзды яркой и бесконечной россыпью сверкали над нами. Я внимательно слушал ее, напряжённо всматривался в ночное небо и крепко держался за кровать, чтобы не провалиться и не улететь в бесконечную бездну. Так приобщался я к таинствам мироздания, трепетно и робко прикасался к глубинам вечности.

    Перспектива улететь была для меня отнюдь не беспричинной. Однажды я заметил у взрослых под мышками волосы и с удивлением обнаружил, что у меня их нет.  Мое недоумение быстро развела тётя, объяснив, что когда у меня появятся такие волосы, из них тотчас начнут вырастать крылья. С тех пор, с крепнущей надеждой, я постоянно заглядывал к себе под мышки. Крылья, увы, так и не выросли и по сей день…

    А в общем-то, философские проблемы бытия меня волновали, конечно, мало. Высоко на холме, против нашей хаты, был расположен цвынтар – сельское кладбище с покосившимися и лежащими на земле каменными крестами – куда, по извилистой пыльной дороге, периодически медленно поднимались, с хоругвями и заунывными причитаниями, погребальные процессии. Они оставляли меня безучастным, если не считать панического страха перед мертвецами. Мне трудно было понять тогда, да и – по правде – не ясно сейчас, почему и зачем полный жизни человек превращается в безобразно неподвижную восковую куклу… Не ясно, хотя я легко могу объяснить этот вопрос любому своему студенту.

    Возле цвынтара пестрым ковром раскинулись окутанные острыми запахами полыни и чабреца, как мне тогда казалось, бескрайние россыпи полевых цветов, в зарослях которых я, довольно сноровисто, ловил огромных зелёных кузнечиков – коникiв – и, что являлось моей истинной охотничьей страстью, деловито жужжащих пчел.

    Дома я лепил из глины небольшие коробочки – "ульи", тщательно закупоривал в них этих несчастных тружениц, страстно рассчитывая получить на другой день так любимый мною мед. Трудно даже представить, сколько было загублено мною таким образом пчелиных жизней.

    У обвитых повиликой и поросших мхом полуразрушенных кладбищенских стен стояла небольшая, с облупившимися иконами, церквушка, в которой меня, принаряженного, все-таки, в сшитые бабой штанишки, наконец-то, окрестили. Я, нисколько не тяготея тогда к атеизму, отчаянно сопротивлялся, недвусмысленно заявляя громким плачем о своем нежелании участвовать в этой торжественной процедуре. Не знаю, толи по причине этого сопротивления, толи из-за того, что я уже был снабжен соответствующими, выданными в крыжопольском ЗАГСе документами, мне удалось одновременно приобщиться к православию и сохранить доставшееся мне от родителей, отнюдь не церковное, имя.

    Все воспоминания этого периода моего раннего детства связаны, в основном, с впечатлениями лета. Зимнюю Вильшанку, видимо, из-за того, что с наступлением холодов я сидел безвылазно в хате, я представлял достаточно плохо. Помню лишь запах холодного воздуха да, режущую в солнечном свете глаза, белизну снега. А еще рождественские колядки, в которых я принимал посильное участие, барахтаясь в сугробах, вместе с более старшими хлопчиками, от хаты к хате, наполняя выданную бабой торбу скудными подношениями соседей.

   Время шло… Сельская дорога наполнилась краснозвездными советскими танками и машинами. Однако, они находились здесь недолго. Взамен румыно-немецкой команды, в Вильшанке остался взвод советских солдат, а войска ушли громить врага дальше. Село продолжало дремотную жизнь…

   Нас навестил тогда папин брат – дядя Петя. Военный летчик, он щедро накрыл стол всякими гостинцами, а в мои, дрожащие от сладостного волнения, руки вложил свой армейский пистолет, разумеется, незаряженный. После войны этот дядя скоро умер, "сгорел", по словам мамы, от водки с перцем. Впрочем, может, и не по этой причине – у мамы, что станет понятно из дальнейшего повествования, позже сложилось стойкое предубеждение к папиной родне. Дедушку перевели в село Севериновку, соседнего Ямпольского района и мы все перебрались туда. Через несколько лет баба продала вильшанскую садыбу и больше я там никогда не был.

    На новом месте мы поселились в ветхом казенном домишке, в котором, кроме нашего жилья, находилось еще и помещение, где дед исправно осуществлял свои исцеляющие функции. Из-за постоянного дефицита простейших медикаментов, ему нередко приходилось прописывать своим пациентам порошки из обыкновенной питьевой соды. Это вынужденное шарлатанство приносило, однако, поразительные результаты: попринимав их, больные быстро, как правило, выздоравливали, а авторитет деда как искусного целителя или, как сейчас бы сказали – его рейтинг – неуклонно рос. Да… Велика сила самовнушения…

    Наш казенный дом разместился в самом центре села, неподалеку от школы и небольшого подобия парка с растущими в нем, остро пахнущими хвоей, ярко-зелёными соснами. Эти, поразившие меня, душистые деревья я увидел здесь впервые. Рядом с селом находился, тоже впервые увиденный мною, лес с кустами цветущего шиповника, зарослями каких-то ярко-красных ягод, пересекаемый глубокими оврагами. Я не просто бродил, забираясь в самые укромные его чащобы, но и выполнял важную для семьи работу: в выданный бабой огромный мешок я собирал шуршащие, в неописуемом количестве, под ногами сухие осенние листья, которыми дома топили плиту и печь.

    Жили мы, пожалуй, даже беднее, чем раньше, хотя, может быть, мне теперь просто реальнее воспринимается то, чего, по малолетству, я не понимал раньше. Спал я на самодельном, сложенном из неструганных досок, положенных на кирпичи, топчане. Осенью и зимой ходил в пестрой, из-за многочисленных разноцветных заплат, кацавейке – телогрейке, то есть.

   В этой кацавейке я предстал перед первой в своей жизни новогодней елкой. Баба поскребла по сусекам и сварила из черной муки вареники с картошкой, которые и стали для этой елки праздничным украшением, а для меня – праздничным, которого я не мог дождаться – ужином…    Ярким солнечным днем начинающегося лета впервые вышла на улицу моя тётя. Одетая в желтую шёлковую блузку и, кажется, белую, тщательно отлаженную юбку, она, с широкой радостной улыбкой, бодро хромала рядом со мной по просёлочной дороге, любуясь цветами, травой, бескрайним солнечным миром. Более счастливого лица, чем тогда у нее, трудно, пожалуй, представить. Через некоторое время тётя уехала в Одессу и устроилась медсестрой в одном из санаториев в Куяльнике.

   Вернулись к мирной жизни два моих уцелевших в пламени войны дяди: перенесший контузию Левко и раненый в Австрии Семен. Удивительно, как могли родиться у бабы два таких совершенно не похожих сына.

    Широкоплечий, высокого роста и, поэтому, слегка сутулый, дядя Левко был от рождения поразительно скромным и застенчивым. Он смущался всех, даже краснел при разговоре с детьми. Рассказывали, что до войны он ездил поступать в Одесский медицинский институт, однако, пообщавшись с такими же как и он, но городскими абитуриентами с портфелями, застеснялся до такой степени, что даже не начав сдавать вступительные экзамены, позорно капитулировал и сбежал домой. А жаль… Был это очень умный человек и широко эрудированный медик, который, будучи обыкновенным фельдшером, разбирался в лечебном деле, по общему мнению, намного лучше врачей. Удивительная скромность и медицинское искусство всегда гарантировали ему уважение и почёт у его пациентов. Я думаю, что сложись все иначе, из него вышел бы настоящий медицинский ученый…

   Естественно, что в силу особенностей своего характера, он панически избегал какого-либо романтического общения с женщинами и не женился до сорока лет. Мне самому в это с трудом верится, но доведенная этим до полного отчаяния баба колотила за такое отшельничество сорокалетнего, легко поднимавшего пудовые мешки, гиганта, крючковатой палкой.

    Дядя устроился фельдшером в находившееся в трех километрах от Севериновки, небольшое сельцо Франкиевка. В результате очень сложных и комбинированных интриг бабы и ее подружек, его удалось таки познакомить с проживающей здесь, вместе с маленькой дочерью, польской красавицей, на которой он, все же, наконец, женился. С ней, с тетей Вицей, он прожил долгую и, думаю, счастливую жизнь. Сейчас тетя Виця доживает свой век в Одессе, в уютном собственном домике на Большом Фонтане. В Одессе живёт вышедшая замуж за молдавана Ивана – сейчас украинского предпринимателя – ее дочь Валя, а также дядин и тетин Вицин совместный сын Эдуард, мой двоюродный брат.

    По примеру дяди, я, в свою очередь, завязал в Севериновке знакомство с польской красоткой Марцысей. Белокурая, голубоглазая девочка, моя ровесница, владела необыкновенным чудом – цветными карандашами. Затаив дыхание, с изумлением, я, позовавшийся до этого только обугленными веточками, наблюдал, как под этими карандашами появлялись на бумаге красные яблоки на зеленых деревьях, как зажигалось огненное солнце на синем небе. В ответ на мои горячие мольбы дед выдал мне простой карандаш – на цветные не потянули. Да в сущности, они и не нужны были: такого удивительного мастерства, с каким пользовалась ими Марцыся, я не достиг, кажется, до сих пор…

    Дядя Семён был полной противоположностью дяде Левку. Я бы сказал, противоположностью абсолютной. Невысокий, худощавый, с голубыми глазами – он отличался предприимчивостью высочайшего класса и был неизменным дамским и любимцем, и угодником.

    Свои постоянно меняющиеся романтические похождения он последовательно заканчивал, как правило, женитьбой. Жениться он начал еще до войны, в бытность свою сельским учителем и с тех пор проделывал это поистине бесчисленное количество раз. Диапазон его жен был бесконечно разнообразен: от молдавской художницы до киевской артистки, от, с горящими глазами, жгучих брюнеток до, с горящими волосами, рыжих кокеток… Видимо, только присущие ему изворотливость и предприимчивость помогали избегать при этом конфликтов с достаточно недвусмысленными на этот счёт пуританскими коммунистическими законами. Со своей последней женой, тётей Верой, он прожил, думаю, более тридцати лет, но и живя с ней, он умудрялся жениться и разводиться с другими… Сейчас она эмигрантствует, живя у их с дядей дочери, моей двоюродной сестры Тани, в Нью-Йорке. В США Таня выехала в результате своего замужества.

      Близкие так старались определять дядины художества: "что ж, не повезло ему в жизни…"  Может, и так…

     Разнополярные и такие индивидуальные особенности дядей непостижимым образом экстраполировались на меня. Присущую мне от природы болезненную впечатлительность и застенчивость, в семье объясняли: "это у него от Левка", а в случаях, когда я допускал в своем поведении какие-либо прохиндейства, говорили: "ну вылитый Сема!"

    Дядя Семён устроился на работу в расположенном на крутом берегу Днестра в двенадцати километрах от Севериновки молдавском городе Сороки и познакомился здесь с веселым жгучим брюнетом, лихим баянистом и танцором Петром, который работал заместителем директора Сорокского педучилища. Подобно дяде Семёну, он тоже был жизнелюбом и покорителем женских сердец, однако, особым стремлением жениться не отличался. Оно и понятно: двух абсолютно одинаковых выдающихся личностей не бывает.

    Ясно, что между хоть слегка и отличающимися, но все же, такими родственными, по целым параметрам, душами возникла тесная дружба. Два завидных – тем более, в послевоенном, с невысоким процентом мужского населения, молдавском городке – жениха стали на общую на двоих квартиру. И – берегись, Сороки! – практически весь высокий его женский процент оказался у их ног. Действовали по отработанной схеме: дядя принимал знаки внимания многочисленных поклонниц, норовя при этом периодически жениться, а его друг по-простецки крушил их сердца, играя при этом на баяне. Причем, такая "метода" давала гарантированную возможность подхарчиться в голодные, тяжелейшие годы разрухи: официантки из имеющихся в Сороках коммерческих ресторанов были всегда готовы накрыть для двух друзей, на бесплатной основе, подлинные, по тем временам, скатерти-самобранки. Чем они и пользовались… Чуть позднее, используя в корыстных целях родственные связи, к щедротам этих скатертей приобщался и аз, грешный.

    Донжуанствуя таким образом со своим другом в молдавском городке, дядя имел неосторожность переманить туда мою маму. Она устроилась акушеркой в городской больнице, поселилась у брата и участь ее была, как и следовало ожидать, предрешена. Однако, черноглазый баянист изменил на этот раз своей обычной линии поведения и перенял, неожиданно, дядину: в один из осенних вечеров он, с мамой и с баяном, пришел в Севериновку. Из принесенных гостинцев был накрыт стол, играла музыка, пелись песни, гость улыбался и подмигивал мне, а я, сидя на топчанчике в своей латаной кацавеечке, буквально млел от радостного восхищения всем виденным и слышимым. Вскоре гости возвратились к себе в Сороки и поженились. Так вошел в мою жизнь отчим Пётр Яковлевич Малиновский, добрый и простой, как оказалось, человек, который навсегда заменил мне отца. Я легко впустил его в свое ребячье сердце и сразу же стал, идя навстречу уговорам матери, называть его папой.

  История набирала, однако, обороты и вскоре после этого события в Сороки вернулся мой настоящий отец. Находясь в Севериновке, я не принимал во встрече этих людей никакого участия, но по рассказам хорошо ее представляю: увидев случившееся, отец заплакал, затем они выпили с Петром Яковлевичем бутылку водки и он ушел навсегда из маминой судьбы. Что поделаешь… Жизнь вносит всегда и во все свои коррективы, а браки, что ни говори, совершаются на небесах. Мать не дождалась своего мужа и всю жизнь чувствовала вину за это, не подавала из-за этого на алименты, а чтобы избежать возможных упреков, постоянно работала на полторы, две ставки… Но ведь было ей немногим больше двадцати лет… Не судите, одним словом, да не судимы будете. Тем более, что и сам я, в будущем, вольно или невольно повторил судьбы своих родителей. Жизнь, повторяюсь, всегда несет коррективы.

   По прошествии многих лет, когда я закончил девятый класс, мать, видимо, по совету Петра Яковлевича, предложила мне поехать к отцу. Чтобы узнать его адрес, я сначала навестил его мать – бабку Марию – и дядей по отцовской линии в селе Жабокрыч, а уже оттуда поехал в Хмельницкую область, где он проживал. Предупрежденный дядиными телеграммами, он встречал меня на мотоцикле, поздним лунным вечером, на одной из тихих станций. Обгоняя огромную луну, мы неслись потом темной лесной дорогой.

    Дома у него уже был приготовлен накрытый стол и встречала нас его молодая еще жена. Она с тревожной настороженностью поглядывала на меня, сильно, как я впоследствии понял, опасаясь: не прислан ли я для того, чтобы возвратить его к моей маме. К моему глубокому ужасу, я, сильно взволнованный и обрадованный при встрече, вдруг понял, что говорить мне с ним вовсе и не о чем и что никаких чувств, кроме тягостной неловкости из-за этого, я к нему, по существу, чужому для меня человеку, не испытываю. Он, очевидно, чувствовал то же самое.

    Поэтому радушная, поначалу, встреча стала постепенно принимать все более безобразный характер. Налегая вдвоём на водку, мы превратили ее, обоюдными усилиями, в обыкновенную попойку, с обычными для молодого организма, последствиями: меня рвало, а в хмельном сознании все более вызревало стремление уехать домой. Утром, сославшись на что-то, я поделился с ним своим намерением и особых возражений не встретил.

   Вскоре, опять-таки, на мотоцикле, он отвез меня обратно на станцию. После взаимного обмена пустыми и ничего не значащими фразами, неловко поцеловал меня и усадил, к своему и моему облегчению, в поезд. То была встреча, увы, чужих людей, ибо права народная мудрость: не тот отец, кто родил, а тот, кто выкормил. Больше своего отца я никогда не видел.

    Но будет все это еще не скоро…

    У проживающей в приднестровском селе Великая Косница, того же Ямпольского района, матери Петра Яковлевича, бабки Маланьи, его неожиданная женитьба особого энтузиазма отнюдь не вызвала. Оно и понятно. Молодой и сильно востребованный холостяк взял в жены, пусть такую же молодую, но все же, с ребёнком, женщину. По тем временам, это был нонсенс. Точно так же, достаточно прохладно, отнеслась к этому событию баба Надя. Воспитанная на старорежимных началах, она никогда не могла понять и принять предательский по отношению к первому, "настоящему" мужу, шаг дочери. Откровенное жизнелюбие нового зятя, его нескрываемая готовность выпить и закусить, а при случае, и гульнуть, были ей также отнюдь не безразличны. Особенно раздражала бабу простодушная привычка Петра Яковлевича похлопывать себя, после сытной еды, по животу. "От свыня", – тихо шептала она при этом. Ай, баба Надя… А еще бывшая тёща, вроде бы, графа…

    А я, между тем, продолжал оставаться у бабушки и пошел в Севериновке в первый класс. Мое вступление на тернистый путь познания был крайне тяжелым и мучительным. Соседские ребята клятвенно заверили меня в том, что как только я появлюсь в школе, они тут же меня убьют. Ничуть не сомневаясь в искренности их намерений, я, на протяжении двух недель, скрывался где только можно. Скрывался, разыскиваемый не только бабой с ее хворостиной, но и своей будущей пожилой учительницей. Возвращаясь, заплаканным, домой, я вынужден был претерпевать острые, как моральные, так и чисто физические – бабка была скорая на расправу – страдания. Всему, однако, приходит конец и в один из черных для меня дней я, как на эшафот, уныло побрел к месту своей погибели. Никакого кровопролития, между тем, к моему радостному изумлению, не случилось. Напротив, я был обласкан опытной учительницей, оказался единственным, кто умеет правильно держать ручку и карандаш и так ловко и сноровисто рисовать палочки. Жизнь повернулась ко мне, наконец, светлым ликом и школьные дни потекли своим чередом.

    Но недолго… Однажды, промозглым зимним утром, дед усадил меня, укутанного до самых глаз, в запряженные понурой, заиндевелой конягой, сани и отвез, по настоятельным просьбам матери, в Сороки. Вскоре после своего возвращения, дед скоропостижно умер, видимо, он простудился во время нашей с ним поездки.

     Через многие годы его дети, вдохновленные организационными стараниями дяди Левка, относительно дружно объединили свои материальные возможности и заказали на его могилу памятник: большой, имитирующий корявый дуб, каменный крест. Однако, найти, с достаточной определенностью, место его захоронения уже не удалось. Крест установили, поэтому, приблизительно, "на авось"… Так и стоит он, наверное, до сих пор, если не свалился от времени, на заброшенном деревенском кладбище, заросшем душистым разнотравьем и овеваемом ветрами, как единственное напоминание о человеке, который жил на этой земле, человеке, которого – исключая, разве, меня – не представляют, по сути, внуки и абсолютно не знают и не стремятся знать правнуки. Где они, дни и дела твои, где след на земле твой, дед Семен?.. Лишь легкий посвист напоенного полевыми ароматами ветра да шелест пожухших листьев…

    Город ошеломил меня невиданными раньше двухэтажными домами. Потрясение было столь велико, что я не решался выйти в туалет из класса своей двухэтажной школы, опасаясь заблудиться в коридоре. Последствия не заставили себя долго ждать: к своему глубочайшему ужасу, я, на одном из уроков, описался, о чем моя соседочка по парте, черноглазая Сарочка, тут же радостно оповестила класс. Спасибо нашей учительнице Вере Степановне, она быстро взяла ситуацию под контроль и убедительно "отмазала" меня, объяснив, что это – не что иное, как пролитые чернила.

    Я много, впоследствии, видел в своей жизни больших городов и жил в них, но, слегка перефразируя Энгельса, можно сказать, что страх дикаря перед городом так прочно вошел в глубины моего подсознания, со времен того школьного конфуза, что мне не удалось преодолеть его до сих пор. И сейчас, когда моя дочь собирается в командировку в далекий Будапешт, я с удивлением ловлю себя на мысли: "до чего же отчаянная нынешняя молодежь"… Впрочем, это у меня от дяди Левка.

    Вначале мама с Петром Яковлевичем снимали небольшую комнатку в частном доме, где я спал прямо на плите, а потом мы получили небольшую, опять-таки, квартирку, в центре города, на улице Котовского, в домике с верандой, на которой мама стряпала на примусе слегка попахивающую керосином снедь. Рядом с домом был установлен на столбе, безусловно, соответствующий своему назначению, громкоговоритель и мы, как и все наши соседи, неизменно засыпали и просыпались под торжественно громыхающие звуки государственного гимна.

    Сороки находился в той части Молдавии, которая до войны принадлежала Румынии и служил чем-то вроде курортного центра для румынских бояр. Свидетельством былого феодально-буржуазного прошлого были уютные, с колоннами и башенками, особнячки, превратившиеся в советские учреждения и утопающие в буйной зелени, а потому всегда загадочно тенистые, асфальтированные улицы.

    Цепляясь за каменистые террасы, эти улицы, извиваясь, карабкались вместе с обнесенными верандами домиками – с одной стороны города – на возвышавшуюся над ним гору. На ней росли колючие грабовые кусты и привольно зеленели поляны, на которых молдавские чабаны пасли отары под звуки протяжно-тоскливых мелодий "Дойны". С другой стороны, улицы, постепенно опускаясь, упирались в крутой берег Днестра, где вдали, окутанная в легкое туманное марево, была уже Украина с прячущимся под густыми вербами, селом Цыкиновкой и начинающейся здесь двенадцатикилометровой дорогой до нашей Севериновки. Крутой глинисто-песчаный берег Сорок был весь усыпан черными, как оспинки, небольшими дырочками. То были гнезда, в которых жили, в неисчислимом количестве, хлопотливые береговые ласточки – постоянный предмет моих охотничьих мечтаний и безуспешных попыток воплотить эти мечтания в реальную действительность. На берегу стояли старые корпуса городской больницы, где и работала акушеркой моя мама.

   Город, таким образом, напоминал удивительно уютную, как бы зажатую с двух сторон горами и рекой, пеструю и поразительно ярко расписанную – если смотреть сверху – гигантскую чашу.

     Именно таким – прекрасным, зелёным и огромным – он всегда представлялся мне до тех пор, пока, уже будучи аспирантом, я не посетил его с Петром Яковлевичем и с удивлением обнаружил, что гор там, оказывается, вовсе и нет, а есть лишь небольшие холмы, а романтические румынские особняки – это просто обычные домишки заштатного молдавского районного центра. Вот уж, действительно, деревья бывают большими только в особой стране – стране детства.

    Правда, приметы нового времени не обошли его стороной. На месте убогих, обнесенных верандами, халуп, самодовольно устремились ввысь двух- и трёхэтажные коттеджи цыганских баронов – новых финансовых воротил. Почему-то именно здесь цыгане заявили о себе как об удачливых поборниках рыночных отношений и городишко постепенно, но уверенно достигает гордого статуса их неофициальной, по крайней мере, пока, столицы. Возникшие на территории бывшей единой страны пограничные кордоны отнюдь не препятствуют этому…

    Недалеко от больничных корпусов, среди бесчисленных ласточкиных гнезд, таилась, скрытая густыми кустами, небольшая укромная пещерка, которая стала для меня местом первой и последней попытки приобщения к табачному зелью. Прикупив, с моим закадычным другом Володей Коршиковым, по пачке модных тогда папирос "Беломорканал", мы, укрывшись в ее таинственно-гостеприимном углублении, выкурили их одну за другой. Что называется, за один присест. Результат оказался плачевным. Стараясь удержаться за качающуюся и куда-то уплывающую землю, бледно-зелёные и дрожащие, мы едва не потеряли сознание.

   Жалкие результаты нашего эксперимента имели для меня далеко идущие последствия: за свою жизнь я постепенно обзавёлся достаточно живописным букетом того, что называется дурными привычками, но стойкое отвращение к никотину так и не преодолел и курильщиком не стал. А Володя… Через год, примерно, он умер от менингита…

    В конце одной из центральных, упиравшися прямо в гору, улиц, стояло здание педучилища, недалеко от которого находилась моя школа. Их в городе было две: русская, в которой учился я и молдавская. Они отличались, пожалуй, лишь тем, что в моей школе мы усердно изучали – в качестве второго – молдавский  язык, а в той школе – таким же образом – русский. Певучий и, как мне показалось, легкий, молдавский язык мне как-то сразу дался без труда и скоро я вполне сносно мог на нем объясняться с местным населением. Вообще, в этот период я, хоть и не состоял в списке отличников, но учился без каких-либо заметных трудностей и к списку неуспевающих тоже не принадлежал.

     В конце больших праздников мы долгими часами выстаивали, казалось, бесконечные очереди в древних подвалах молдавской школы, чтобы получить полбаночки тоже древнего, белого от засахаренности, но все же, необычайно вкусного мёда. Получить бесплатно. Преодолевая разруху, в условиях какой-то особенной, видимо, усугубленной доставшейся по наследству еще от Румынии, молдавской нищеты, страна, как могла, все же, старалась поддержать мое хрупкое поколение.

    Начинавшаяся от педучилища улица была излюбленным местом ежевечерних прогулок для местного бомонда. В этих прогулках принимали участие и мы с семьёй, а то и в компании с нашими соседями по квартире – семьёй добродушнейшего капитана-кэгэбиста. С его женой мама, увы, ладила плохо: видимо, разместить два примуса на крохотной совместной веранде было отнюдь не простым делом.

   При случае, во время такого променада, мужчины не отказывали себе в кружке доброго молдавского пива, а Петр Яковлевич неизменно ставил искрящийся бокал и для меня. Вообще, если по правде, то с алкоголем я свел знакомство еще, пожалуй, в Вильшанке, где деды в соломенных брылях не упускали случая поднести мне стопочку мутноватого самогона, приговаривая: "А ну, випий, Вiлько, ти ж справниiи мужчина"… К выпивке тогда относились совсем не так, как сейчас: самого понятия "алкоголизм" не знали, а пьяниц просто не существовало. Выпить сто грамм "для аппетиту" считалось признаком хорошего тона и делом, очень полезным для здоровья.

   Что касается нищей, как уже было сказано, Молдавии, то здесь обычным распространенным блюдом была, я бы назвал, молдавская тюря: обутые в рваные постолы молдаване хлебали из глиняных мисок вино с накрошенными туда кусками мамалыги.

    В некотором отдалении от центра, неподалёку от шумной цыганской слободы, высилась над рекой древняя, почти не тронутая, однако, временем, толи турецкая, толи еще генуэзская, очень таинственная и живописная крепость. Если бы речь шла о символах, то я бы сказал, что символом Сорок она как раз и была, да и до сих пор остаётся. Стараясь сохранить свое былое величие, она поглядывала на украинский берег, четко отражаясь в днестровских волнах и была для нас, юных тимуровцев, – излюбленным местом наших героических заморочек, а для ближайшей округи – сколь ни прискорбно это признать – ее романтические казематы с бойницами служили не более чем удобным и потому широко используемым – отхожим местом. Сейчас там создан действующий городской музей.

    За другой, противоположной от крепости частью города, начинались буковые и дубовые чащобы – лесной массив, где мы тоже любили слегка попартизанить, но делали это, наверное, по причине дальнего расстояния, нечасто.

   Такой вот и был он, далекий сейчас от меня и в пространстве, и во времени, мой первый город – город Сороки.     Мы по прежнему поддерживали с дядей Семёном родственные связи, но его былая молодецкая дружба с Петром Яковлевичем, по понятным причинам, разладилась. Жил он в домике, обнесенном садом с очередной своей женой, черноволосой и сильно смахивающей на цыганку или, даже, на Кармен, как мы ее представляли, молодой и беспечной женщиной. Она рисовала акварельками какие-то кукольные личики и, кажется, этим и зарабатывала. Сами эти рисунки, видимо, по причине их профессионализма, особого на меня впечатления не произвели, я просто воспринимал их как обычные книжные иллюстрации. Толи дело бессмертные и очень понятные шедевры тети Фени…

    Работал дядя тогда почему-то главным бухгалтером – вот оно, прохиндейство – уездного отдела народного образования или, сокращённо, УОНО. Находилось это учреждение неподалеку от нашей квартиры, а поскольку ни в нашем доме, ни во дворе почему-то не было туалета, мы вынужденно его постоянно навещали, благо, там туалет был. Скоро наши, вошедшие в привычку, визиты, приобрели нарицательное значение. Вместо того, чтобы сказать: "хочу в туалет", у нас говорили: "хочу в УОНО" или "сбегаю сейчас в УОНО". Эта сакраментальная фраза долго еще была в нашем лексиконе, даже тогда, когда мы уже в Сороках не жили.

    Спустя некоторое время у меня родилась моя единственная сестричка Томочка. Ее появление в этом мире произвело на меня сильнейшее впечатление и я, чрезмерно растроганный, написал, в этой связи, первое своё стихотворение, которое, помню, начиналось словами: "По небу полуночи ангел летел и тихую песню он пел"… Это стихотворение мне очень понравилось, но гораздо позже я неожиданно обнаружил, что точно такими же словами начинается одно из произведений Лермонтова… До сих пор не могу понять: толи это совпавший результат творчества двух гениев, толи невольный, с моей стороны, бессовестный плагиат – скорее всего, второе: я использовал то, что прочитал раньше, но успел забыть об этом.

    С рождением сестры – тоже, как и я, искусственницы, хлопот у мамы сильно прибавилось. Ей помогала баба Надя, которая приходила к нам пешком из Севериновки. После смерти деда туда был переведён фельдшером, вместе с семьёй, которая, в свою очередь, пополнилась Эдиком, мой дядя Левко, у которого баба, в общем-то и проживала.

    Вместе с мамой они постоянно что-то готовили, чтобы угомонить плачущую сестру. Особенно мне запомнилась манная, на молоке, каша, да даже не каша, а то, что мне доставалось: слегка пригорелые на дне и стенках кастрюльки, ее остатки, которые я долго и самым тщательным образом выскребывал. Да, доложу вам – такой вкуснятины я не пробовал больше никогда в жизни. Вообще, похоже, люди тогда были какими-то особо выдающимися мастерами в кулинарии: разве найдешь сейчас хоть где-нибудь такие поразительные картофельные котлеты, не говоря уже о каше. Все стало хуже и всё не то…

    Обретение мною сестры совпало по времени с другим знаменательным событием: моим вступлением в пионерскую организацию. В торжественной обстановке, на школьной линейке я и, как говорил А. Райкин, "все мои товарищи" дали торжественную клятву, получили горящие кумачом галстуки и наше звено тут же, не теряя времени, приступило к делу: мы взяли шефство над старой и убогой женщиной, родной теткой Сергея Лазо. Действовали не мудрствуя, строго по гайдаровской науке: бегали за продуктами в магазин, носили воду, пытались колоть дрова, опекали, одним словом, старушку, как могли.

    Время моего сорокского пионерства – это, говоря уже словами не А. Райкина, а Э. Хемингуэя – "праздник, который всегда со мной"… Два раза в год, на 1 мая и 7 ноября меня одевали в удивительно свежую, тщательно отктюженную белоснежную рубашку и новые, тоже тщательно для таких случаев хранящиеся, штанишки и я, аккуратно подстриженный, весь новенький, в алом галстуке, маршировал вместе с дружиной, в радостном предвкушении чего-то необычного, на стадион, где проходила демонстрация. Подувал лёгкий, по-южному тёплый, ветер, развевались знамена, гремела музыка, приятное возбуждение переполняло грудь. Ну, разве это не праздник?

    А регулярно проводимые в школе пионерские костры и линейки? А душераздирающие истории о подвигах пионеров-героев, которые читала нам где-нибудь под деревом, на берегу Днестра, наша пионервожатая, а мы, затаив дыхание, слушали их и дружно плакали – разве это не праздник?

    Сейчас, когда общество борется с прошлым, у нас – я абсолютно убеждён в этом – вместе с сорняками бездушно выкорчевываются и действительно ценные плоды. Разве следовало уничтожить пионерское движение? Разве не оно научило нас уважению к другим народам, святым патриотическим принципам, привило нам чувство семьи единой? Родину, как и родителей, не выбирают, но, как и родителей, ее всегда нужно любить, независимо от того, как она называется: Российская Федерация или Советский Союз – а разве не этому нас учили в пионерии? И как понять моих учёных коллег, которые предлагают на место десятилетиями укоренявшегося пионерского движения внедрить совершенно непривычное для нас скаутство? Не правильней ли было бы очистить все нами достигнутое от устаревшего, наполнить его лучшими качествами нового, пусть, того же скаутства, и, совершенствуясь таким образом, идти дальше? Что за удивительная рассейская ментальность: разрушить храмы до основания, а затем – на пустом месте – воздвигать их имитации и радоваться при этом – как в случае с Храмом Христа Спасителя или "реконструкцией" нашего Костромского Кремля?..

    То обстоятельство, что городок находится на реке, уже само по себе предполагает, что главным местом пребывания населяющей его детворы, как раз эта река и является. Однажды, бродя холодным пасмурным днём, по берегу, мы, с моими школьными друзьями, обнаружили лодку, отвязали ее и, не заметив в днище дыры, отчалили от берега. Лодка сразу стала тонуть, а мы – благо, было неглубоко – по горло оказались в холодной воде. Боясь идти в затрапезном виде домой, мы попытались разжечь костерок, чтобы обсушиться. Я сильно, при этом, промёрз и уже плохо помню, что было дальше, потому что добрел я домой или довели меня – с температурой 40. Я заболел тяжелейшим воспалением лёгких.

    Невыносимая боль угнездилась в голове. Огромные камни, с грохотом перекатываясь, накрывали меня и тут же падали новые, не давая мне ни минуты передышки. Призывно тянул свои исхудавшие ручонки мой друг Володя Коршиков.

    Я умирал. Умирал пионер и, стало быть – по-пионерски – с думой о своём гражданском предназначении. "Бабо, – шептал я обгорелыми губами, пытаясь укрыться от проклятых камней, – Вы знаете, на кого я выучусь?" "На кого?" – спрашивала та, прикладывая к моей пылающей голове холодную тряпку. "На кролика"… – отвечал я. А Володя хохотал в ответ и по-прежнему тянул руки.

    Однажды я почувствовал на лице солнечный луч и открыл глаза. Стояло ясное утро, стучали в окно ветки кустов сирени, куда-то девался Коршиков, а вместо тяжёлых камней были кровать и подушка. Началось выздоровление: долгое и мучительное. Когда, через несколько дней, я вышел на веранду, то тут же, вдохнув свежего воздуха, упал в обморок. И повторялось это не раз.

    Но и выздоровев, я продолжал чувствовать себя плохо: не хотелось ничего есть, даже остатков подгорелой манной каши, начался кашель, пришла какая-то непонятная слабость. Обеспокоенная мама показала меня врачам, повела на рентген, после которого долго и горько плакала: в правом лёгком у меня обнаружили туберкулёз. По тем временам, это был приговор.

     К счастью, в больнице оказался старенький, работавший ещё при румынах, хирург, который предложил сделать мне операцию: перерезать на шее какую-то артерию, полностью отключив, тем самым, больное лёгкое от работы. По мере взросления, организм должен был, по существу, заменить его новым, здоровым и постепенно включить его деятельность. "Ничего, перерастёт," – заверил доктор. Я забыл, как называется эта операция.

    Долго пришлось меня уговаривать, но победили корыстные, надо признаться, мотивы. Я давно любовался красующимся в магазине, ярко расписанным деревянным кинжалом. Взамен на моё согласие, мне был обещан не только он, но еще и маленький фильмоскоп и плитка шоколада. Интересно, мог ли кто устоять против этого на моём месте? Я лег на операционный стол.

    Я хорошо представляю себе ощущения Ихтиандра, выброшенного из водной стихии, в фильме "Человек-амфибия". Представляю потому, что нечто подобное испытал и я: наличие тяжёлого, недвижимого груза с правой стороны груди, непривычно чёткое восприятие  содержимого левой стороны и одышка. Правое лёгкое было отключено. Постепенно организм адаптировался, эти тягостные симптомы стали притупляться, а затем я совсем перестал их замечать. Прогноз опытного старого хирурга оказался верен. Как память о прошлом, у меня до сих пор остался шрам на шее и начавшая формироваться после операции лёгкая кривошея. Вкупе с присущими мне от рождения мнительностью и застенчивостью, она, чем старше я становился, все более отягощала моё существование, порождая чувство ущербности и всякого рода комплексы. Постоянная борьба с ними заняла все мои последующие годы и продолжается, пожалуй, и сейчас. Обо мне и в обществе, и в семье, давно уже упрочилось мнение о том, что я – весёлый и остроумный юморист, лёгкий и очень контактный человек, свой, одним словом, – и без всяких заморочек – парень. Я, пожалуй, и сам уже привык к такому имиджу и мне легко стало вести себя соответствующим образом. Но, тем не менее, только я знаю, как тягостно и трудно мне общаться с людьми, как стесняюсь я войти к студентам, как робок я с женщинами. Впрочем, – да, да – это, конечно, тоже от дяди Левка…

    Можно ли было потом устранить эту кривошею? Конечно, и мне постоянно это предлагали. Но я был уже стреляный воробей и на приманки, вроде деревянных кинжалов, не давался. Видимо, напрасно.

    Хотя прогноз сорокского врача подтвердился и я полностью избавился от недуга, но случилось это ещё очень и очень нескоро.

    А пока, после операции, меня не покидала субфебрильная температура, не исчезали на лёгком туберкулёзные очаги и лечившие меня врачи посоветовали мне сменить влажный сорокский климат на другой, более сухой и вообще поменять обстановку. К этому времени я окончил третий класс.

    Тётя Феня как раз переехала на работу, в должности акушерки, на находящуюся километрах в восьмидесяти от Одессы, небольшую железнодорожную станцию Весёлый Кут. К ней и решили меня отправить на нашем семейном совете, который прошел под председательством бабы. Тётя с радостью согласилась меня принять и, таким образом – как принято говорить – в один прекрасный день пришёл дядя Левко, забрал меня и отвёз к ней. Молдавский городок Сороки – место моих первых жизненных достижений и сокрушительных поражений – навсегда ушёл в мир воспоминаний.

    На станции Флорешты, от которой нам предстояло добираться к тёте, я впервые в жизни увидел железнодорожные рельсы и был так поражён этим изобретением человечества, что боялся ступить на них ногой, чтобы случайно не обвалить их. Вскоре вслед за мной,  к тёте приехала и баба и мы зажили втроём, дружным, направленным на моё выздоровление, коллективом. Для усиления эффективности процесса достижения этой цели, было решено в течение целого года не отправлять меня в школу.

    В это время небольшая степная деревенька Весёлый Кут представляла из себя вереницу расположенных на одной, достаточно протяженной улочке, чистеньких, утопающих в зелени вишневых садов, домишек. Эти домики, как и сама улочка, жались к двухэтажному зданию, которое и было железнодорожной станцией. На первом этаже располагались: небольшой зал ожидания, касса по продаже билетов и несколько служебных помещений, на втором: комнаты, в которых жили железнодорожный кассир, начальник станции и другие служащие, в том числе и моя тётя. Ее комната вмещала в себя плиту, стол, пару стульев, кровать и диван, на которых спали баба и тётя, а также приспособление из досок на кирпичах, на котором, на уютной перьевой перине, спал я. Буквально под окнами мчались, не останавливаясь, скорые поезда, на несколько минут задерживались пассажирские, круглосуточно тащили свой груз товарные. Здание тряслось от стука колёс, а в жилых комнатах стоял постоянный грохот и пахло паровозной гарью. Но человек, как известно, привыкает ко всему, скоро к станционной суматохе привык и я.

    В деревеньке тётя пользовалась уже большим уважением и авторитетом. Многие из населяющих ее женщин успели стать тетиными пациентками, а многие к этому готовились. Не удивительно, что узнав о причине моего приезда, охочие до слезы хохлушки тотчас приняли в моей судьбе самое живое участие. Прямо домой тете приносили – "для Вильки," – ведрами, огромные спелые вишни, банками – янтарный душистый мёд, мокрое, как бы покрытое каплями росы, домашнее сливочное масло.

    Разве можно было воздержаться от всего этого даже такому доходяге как я? В свою очередь, всю свою мизерную, в общем-то, зарплату тётя тратила на меня. Мне покупали любимую мною халву, печенье, из масла, какао и мёда варили удивительно вкусный и питательный шоколад, на столе не переводились фрукты, овощи, компот. Часто готовились вареники с вишнями, которые я ел, макая их в тарелку с мёдом. Все это, в сочетании с сухим степным воздухом, постоянными прогулками с тётей по окрестностям, достаточно скоро принесло свои результаты: я порозовел, округлились щёки, нормализовалась температура, я стал, одним словом, постепенно превращаться в полного жизненной энергии, здорового хлопчика.

    Напротив станционного дома, по другую сторону железнодорожного полотна, неподалеку от штабелей рассохшихся под жаркими лучами солнца бревен и остро пахнущих смолистым ароматом шпал, стояла больница с тетиным родильным отделением. Находясь везде и всегда при тете, я часто бывал и там и, конечно, очень  скоро стал среди обслуживающего персонала своим человеком. Бывало, в случаях, когда назревали роды и тётя уходила на ночь, я даже спал на кушетке в комнатке рядом с родильным отделением. Просыпаясь под крики рожениц, я спросонок интересовался, выказывая недюжинные акушерские познания, у снующих санитарок: "Что, воды уже отошли?" "Нет еще!" – на полном серьёзе, машинально отчитывались они и бежали дальше.

    Нередко случалось, что возникала необходимость поспособствовать прибавлению отечественного населения где-нибудь в семье путевого обходчика, живущего на небольшом глухом полустаночке, километрах в десяти-пятнадцати от станции. Вызовы такого рода поступали, чаще всего, по вечерам.

    На станции специально останавливали, пусть даже и скорые, поезда, мы с тётей торжественно поднимались в вагон, а потом, через некоторое время, к тревожному удивлению пассажиров, состав тормозил в безлюдной глухой ночи и мы высаживались, встречаемые тусклым светом фонаря непосредственного виновника всего произошедшего.

    Пока тётя трудилась, я, боясь заблудиться и потому стараясь не потерять из виду светящиеся окна огороженного огромными жёлтыми подсолнухами домика, исследовал, ступая по густой траве, заросли посадки: поросшей высокими деревьями и густыми кустами, широкой полосы, предназначенной ограждать дорогу от снежных заносов. Удивлённо пересвистывались, потревоженные моим присутствием, птицы, сонно шелестела листва, где-то вдали, чуть слышно, тарахтел трактор, а рядом совершалось великое таинство: появлялась новая жизнь. И творили его, это таинство, мы с тётей.

    А потом поезда вели себя уже описанным выше образом, только в обратном порядке и мы возвращались домой, к засыпанной и зевающей бабе.

    Став за сорокский период уже, вроде бы, городским человеком, я, поначалу, занимаясь медицинской практикой, трудно сходился со своими станционными сверстниками. Даже – если быть точным – очень трудно.

     На валявшихся, в изобилии, деревянных шпалах, а то и в зале ожидания, практически постоянно била баклуши группа оборванных, как уверенно называла их баба, бандитов, которыми, безусловно, верховодил худенький, горбатый, закованный как в боевые доспехи – а потому казавшийся квадратным – корсет, наглый и язвительный Когтейчик. Так прозвали его, очевидно, по аналогии с Кощеем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.