# Тайна Гуччи. Правда, которая ждала своего часа

Аллегра Гуччи

Трагическая история Маурицио Гуччи (внука основателя империи Gucci) и его супруги Патриции Реджани вновь вернулась на сцену средств массовой информации. Их знакомство, брак, развод и смерть Маурицио стали одной из самых обсуждаемых тем в мире моды и не только, благодаря фильму «Дом Gucci».

Наконец, после молчания длинною в жизнь, пришло время выступить и их дочери Аллегре Гуччи, которая решилась пролить свет на то, что произошло на самом деле. Ее искренняя и полная отчаяния книга, рассказанная через воображаемый диалог между дочерью и отцом, раскрывает правду и погружает в мир, в котором она родилась и выросла. Откровенно говорит об отношениях с отцом до и после случившегося, с матерью, которая долгое время находилась в заключении, с деспотичной бабушкой, а также со множеством стервятников, спекулирующих на семейной драме. Это невероятно личная, но яркая история женщины, которая спустя 30 лет пытается собрать свою жизнь воедино и впервые поведать правдивую историю: во имя отца, дочерей и семьи Гуччи.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

> Мужчинам моей жизни.

> Тебе, кто привел меня в этот мир, кто всегда слушает и защищает меня, где бы ты ни был.

> Тебе, кому хватило мужества стать для меня отцом и осветить мой путь.

> Тебе, любимый, тому кто открыл мне глаза и наполнил легкие воздухом, а мои паруса – ветром.

> Тебе и тебе, мои сокровища, мой смысл жизни, моя надежда, мой вечный стимул двигаться вперед.

> От меня, ведь я, в конце концов, все еще люблю жизнь.

> «…образы, которыми наполнен этот фильм, позволяют не только рассказать о каком-то событии, но и раскрыть душу главных героев, дать четкое ощущение реальности, которая с каждым днем все сильнее ускользает от нас…»

> Родольфо Гуччи – о своем фильме «Кино в моей жизни», посвященном сыну Маурицио

> «Если бы я встретила Маурицио сейчас, то попросила бы у него прощение за то, что произошло».

> Патриция Реджани

> «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.»

> Лев Толстой, «Анна Каренина»

## Предисловие

Мой отец Маурицио Гуччи был убит 27 марта 1995 года. Но после того проклятого дня несправедливость жизни убила его еще раз.

Эта книга – наш с ним диалог (думаю, не стоит уточнять, что воображаемый). Дневник моей жизни, прошлой и настоящей, в которой самые сладостные воспоминания переплетены с моментами невыносимой боли и ярости. Я писала, представляя, что рассказываю отцу – будто он жив, но далеко – о той части меня, которую ему не довелось увидеть. В 1995-м мне было 14 лет. Сегодня я взрослая женщина, мать двоих детей.

Со дня преступления я много чего видела и слышала. Ложь и клевету, одну замысловатее другой. О нем, о нас – моей сестре Алессандре и обо мне. К небрежной реконструкции исторической правды и отсутствию должного уважения к людям недавно прибавился голливудский блокбастер из того самого вымышленного параллельного мира. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. В течение многих лет я придерживалась правила «молчание – золото», если меня не вынуждали говорить через адвокатов. Когда я почувствовала необходимость взять слово, то неожиданно начала писать: не просто короткий комментарий, который потом еще и истолкуют неверно, а всю историю. Время пришло. Ради чести моей семьи. Ради того, чтобы мои дети знали правду. Чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. И если это не чересчур, то и ради собственного спокойствия.

Но перед тем как начать, мне хотелось бы кое-что уточнить. Мой отец был единственным ребенком, как и моя мать. Это моя семья, в горе и в радости. У меня нет ни тетей, ни дядей, ни двоюродных братьев или сестер. А те, кто кичится близким родством с Маурицио, Патрицией или со мной, за исключением моей сестры Алессандры, – просто наглые самозванцы, даже если носят ту же фамилию, что и я.

Мне казалось, прошлое недоступно, неуловимо, неразборчиво, скрыто. Но я ошибалась. Нужно было просто отправиться на поиски, чтобы найти его у себя под носом. Все видно, а главное – прозрачно.

Я думала, мне больше не придется сталкиваться с тем прошлым. И снова ошиблась. У меня было несколько нерешенных вопросов в душе: эта книга помогла мне разобраться с ними. В каком-то смысле она стала для меня терапией. Помогла мне по-новому взглянуть на себя. Прошлое есть прошлое: невозможно стереть неудачный кадр. Но если удастся поставить все в ряд, смонтировать пережитое в осмысленном порядке – это уже много. Это испытание сделало меня сильнее: персонажи прошлого больше не пугают меня. Как ни странно, воспоминания о них позволили мне их забыть. Тепло от дружеского участия (прежде всего моего отца), которое я ощутила на своем пути, закалило меня.

Пусть эта книга станет символом начала новой жизни. Книга, чтобы помнить, чтобы забыть, чтобы снова начать мечтать. Честно и искренне я сказала все, что хотела. Все токсичные тени и ядовитый туман старых связей и вражды я оставила позади. Теперь мои глаза и сердце устремлены в яркую и многообещающую даль.

Я благодарна всем, кто поддерживал меня на этом пути. Это прежде всего Энрико (осознанно) и мои дети (неосознанно). А еще – друг Роберто Ясони, мой верный спутник в этом приключении.

Спасибо моим друзьям за то, что всегда были рядом.

## 1. 27 марта 1995 года – день, когда все изменилось

Дорогой папа,

пришло время поговорить с тобой начистоту, обсудить те вопросы, которые копились во мне непрерывно с 27 марта 1995 года – с того дня, когда все изменилось. Они больше не должны висеть в воздухе. Некоторые из этих мыслей с тех пор с навязчивой частотой прокручиваются у меня в голове: несправедливость, безумие, абсурд, дикость, боль… Другие, как плоды, которым нужно созреть, появились позднее – им потребовалось время, чтобы обрести форму. Но одно, очень простое и, возможно, многими – но не мной – затертое до дыр, неизменно: мне тебя не хватает.

Настал момент поделиться своими мыслями не только с тобой. Мне есть что сказать. Моя правда, твоя правда – наша правда. История, которая слишком долго ждала своего часа.

Держать в себе то, о чем нужно сказать – не просто произнести вслух, а прокричать, – это болезнь. Некоторые называют это конфиденциальностью, считая, что облекают неловкое молчание в элегантный наряд. На самом деле держать все в себе больно. Благоразумие, сдержанность, границы – я слышала эти слова с детства даже от тех, чье поведение противоречило этим благим заветам. И все же: у всего, что мы говорим и делаем или не говорим и не делаем, есть своя цена. Нужно всегда быть начеку, предельно осторожным, думать, прежде чем делать. Это цена славы, говорили мне. Разумный совет, подкрепленный опытом: я не раз замечала, что импульсивные действия не приносят ничего хорошего. Наоборот, в большинстве случаев они только все усложняют. Алессандра, моя сестра, твой первенец, в точности такая. Мы никогда не бросались под колеса сплетен, чтобы привлечь к себе внимание: это природная сдержанность, отточенная жизненной необходимостью защищаться. «Сопротивление», которое можно принять за высокомерие, надменную отстраненность – так было, так есть и сейчас. Но ты знаешь, что это не так. И в итоге что остается, кроме молчания?

Тем временем на общественную сцену стали выходить различные истории, выдаваемые за правду. В такие моменты душа под щитом конфиденциальности начинает задыхаться, болеть.

Сегодня я думаю, что брать слово – просить, чтобы тебя услышали, кричать, если нужно, – это хорошо и правильно. Словно удар током, который приводит ритм сердца в порядок. Поэтому к невысказанным словам (тем, что я не могу и не хочу вытаскивать на свет из наших тайных бесед, тем, что останутся между нами даже после того, как я закончу писать) я решила добавить несколько мыслей вслух. Пришло время выйти из тени и поделиться кое-чем из наших секретных диалогов. Рассказать мою и твою историю.

27 марта 1995 года тебя убили.

Я помню, это был понедельник. Ясное, может, даже солнечное утро. Накануне вечером ветер завывал так сильно, что оконные ставни громыхали и мешали мне спать. Но это не нарушало моего умиротворения – я играла с ритмом и свистом ветра, придумывая вокруг этих звуков песню. Сегодня слишком просто было бы счесть это голосом, который хотел что-то сказать мне, предостеречь, подготовить. Ветер сметает облака с неба, шлифует и сжимает время, придает глубину пейзажу: в моем случае все было бы иначе. Этот ветер растянул бы ночь до предела. Вместо того, чтобы разогнать облака, он бы нагнал их над моей головой. Вместо того, чтобы открыть горизонт, закрыл бы его, положив конец только что начавшейся истории. Мне было 14, на пять лет меньше, чем моей сестре Алессандре. До того дня я была очень счастливым ребенком. Я не понимала вашего развода, как не понимают миллионы детей, которые одновременно тоскуют по разрушенной семье и надеются, что буря пройдет и все наладится. Но, по крайней мере, у меня была комфортная жизнь.

1995-й должен был стать для меня годом больших перемен. На день рождения мне подарили мопед, красивый Suzuki ZZ Sepia, серый металлик: единственное, чего мне не хватало в то время. Я была самой счастливой девочкой на Земле. Наконец-то я могла передвигаться самостоятельно. Больше никаких поездок в лицей Гонзага и обратно с родителем. В классе я была единственной, кого сопровождали. Меня это не устраивало. Я хотела быть как все: без проблем остановиться на входе у школы, чтобы поболтать с друзьями, погулять, подышать воздухом. И с мопедом я наконец-то могла себе это позволить. Suzuki цвета серый металлик перевернул всю мою жизнь. Обретение самостоятельности (не только в поездках из дома в школу) стало важным шагом к независимости в управлении своим временем, насколько это было возможно.

Но в тот день, 27 марта, я осталась дома. Скорее всего, мне нездоровилось. Алессандра поехала в лицей[1]. Квартира, которую ты оставил нам с мамой после развода, находилась на последнем этаже здания Галереи Пассарелла. Оттуда открывался великолепный вид на центр Милана, а с улицы можно было увидеть растения на нашей террасе. Окна моей комнаты выходили на площадь. Я не помню, что делала, когда вошла мама и без прелюдий сказала: «С папой случилось несчастье… Папа умер». Не помню, заплакала ли я тогда. Мама ушла, оставив меня одну.

В тот момент время остановилось. Сегодня, когда вспоминаю об этом, то все еще вижу себя неподвижно стоящей у окна, скрестив ноги, и смотрящей на улицу. Люди на площади сновали туда-сюда. В магазинах было битком народу. Уезжали и приезжали желтые такси. Жизнь Милана продолжалась на его привычной высокой скорости, в то время как моя жизнь внезапно и бесповоротно изменилась.

К горлу подкатывала тошнота. В голове безостановочно, словно не находя выхода, не находя ответа, крутился только один вопрос: что случилось? Я слышала звуки дома, они были непривычными. Голоса, телефон – все было другое, но вместе с тем узнаваемое. Вокруг царила атмосфера приглушенной суеты.

Я не помню подробностей. Может, сработал какой-то внутренний механизм. Я словно находилась внутри прозрачного пузыря: он тормозил ход моей жизни и размывал контуры всего происходящего снаружи, отдаляя и ограждая меня. Видимо, в тот момент я начала строить преграду одновременно для изоляции и защиты, за которой я пряталась все эти годы: стена, убежище, опора, надежное укрытие, из которого можно смотреть на мир. Щит для меня и для всех, кто мне близок и дорог. Конструкция, защищающая от боли. Что уж говорить о боли… Всеобъемлющее слово, вместившее в моем случае годы тяжких испытаний. Сначала боль от потери (больше чем потери – кражи) отца, затем боль от ареста матери, но она хотя бы уравновешивалась верой в ее невиновность. Затем, после того, как она вышла из тюрьмы, когда казалось, что худшее уже позади и можно думать о возвращении к «нормальной» жизни, настал черед боли, вызванной, как мне в тот момент казалось, жестоким, грубым признанием вины (об этом я расскажу позже). И наконец, постоянная боль, порожденная бесконечной чередой несправедливых нападений, которым мы подвергались в залах суда и на страницах газет.

Пока я одиноко стояла в своей комнате перед окном, уставившись в пустоту, моя бабушка по материнской линии Сильвана забирала Алессандру из школы. Моя сестра узнает о том, что произошло, по дороге, в машине, которая по необъяснимым причинам не поехала в сторону дома. Бабушка решила сначала поехать – и это один из безумных моментов, которыми переполнена эта история, – на виа Палестро, 20, где тебя убил киллер. Каждый раз, когда я думаю об этом, у меня кровь стынет в жилах. Можно представить себе восторг фотографов, операторов, журналистов и просто зевак, когда на месте убийства оказалась одна из дочерей жертвы. Центр Милана был перекрыт, в городе царил хаос, а бабушка направлялась в эпицентр бури. Я так и не поняла, почему она решилась на этот бессмысленный шаг, а вспоминая, через что прошла Алессандра, еще и такой жестокий.

Чем для меня тогда была смерть? Абстрактным понятием. Никто из тех, кого я хорошо знала, с кем была близка, никогда не умирал. Дедушка Родольфо, твой отец, умер в 1983 году и жил в семейных легендах, потому что, будучи любителем кино, оставил так много о себе в фильме «Кино в моей жизни», который заканчивается как раз моим крещением. В 1990 году не стало Альдо, брата Родольфо, но я не могу сказать, что знала его или что он был мне близок. И вот 27 марта 1995 года настоящая, чудовищная, всепоглощающая смерть стремительно ворвалась в мою комнату: убили моего отца. Тебя убили.

На тот момент ты уже не жил со мной, мы лишь виделись время от времени. Наша связь, скажем так, была «шаткой». Ваш с мамой развод все усложнил, этот вопрос все еще был болезненным. Когда люди разводятся, порой случается так, что их дети становятся разменной монетой, заложниками ситуации – оружием, которое используют, чтобы причинить боль другой стороне, виновной в том, что ушла. С нами произошло именно это. Ты ушел из дома десять лет назад, мне было четыре. Иногда были выходные, ужины в ресторанах, но мы проводили мало времени вместе. Ты был в тисках между бесконечными рабочими делами, из-за которых тебе часто приходилось уезжать, и уклончивой тактикой мамы. Я не могла осознать всего этого.

Теперь, став взрослой, женой и матерью, я понимаю: в определенные моменты чувствуешь жизненную необходимость отключиться, уехать, глотнуть воздуха, не отравленного стрессом от работы и войной с бывшей супругой. Так я объясняю себе твое эпизодическое присутствие, когда ты не показывался неделями, а потом приезжал, полный энтузиазма, не признающий отсрочки и возражения с нашей стороны. Ты понимал, что отдаляясь от мамы, ты отдаляешься и от нас. Осознавать это было невыносимо, и ты бежал к нам, заполняя все собой. И, увы, сталкивался с нашим недоверием, которое за твоей спиной подпитывала наша мать. Настоящая война. Это видно из писем, которыми ты и мама обменивались после расставания (фактического, но не оформленного в суде) и перед разводом в 1992 году: сколько раз ты упрекал свою бывшую жену в том, что она не дает тебе видеться с детьми.

Интересно, помнишь ли ты эти два письма? Твое, напечатанное на машинке, датировано: Санкт-Мориц[2], 29 мая 1987 года. В шапке «Доктор[3] Маурицио Гуччи» ты росчерком пера избавился от регалии «доктора», которая требовалась согласно этикету, но мешала показать свою открытость. Письмо адресовано «уважаемой синьоре Патриции Гуччи» и ее адвокатам.

> Дорогая Патриция,

> в рамках наших отношений как фактически разведенных супругов происходят серьезные нарушения. Во-первых, я не могу иметь даже ограниченных отношений со своими дочерьми, и это, очевидно, связано с препятствующей деятельностью, которую ты ведешь. Во-вторых, ты совершенно безответственно распоряжаешься семейным бюджетом, нанося мне огромный ущерб и создавая реальные экономические трудности из-за неразумных трат.

> В этой ситуации я намерен покончить с таким положением дел и прошу установить размер причитающейся с меня финансовой помощи. С этой целью я поручил своим адвокатам, которые в курсе нашей переписки, связаться с твоим юристом, чтобы он смог немедленно заняться этим вопросом.

> Я также обязан сообщить, что с сегодняшнего дня не намерен более оплачивать никакие твои долги, разумеется, не уклоняясь от обеспечения нужд семьи. В связи с этим я приму меры по аннулированию всех кредитных карт на твое имя.

> Надеюсь, ты понимаешь, что мне очень горько писать тебе это письмо, но прошу учесть, что я уже несколько месяцев не получаю даже редких телефонных звонков от своих дочерей и мои отношения с ними свелись к чистой формальности. Я терпел эту ситуацию в течение стольких месяцев в надежде увидеть хотя бы малейшую зацепку, которая позволит нам договориться полюбовно. И, на мой взгляд, это необходимо сделать не только ради наших дочерей, но также из уважения к тринадцати годам, которые мы провели вместе.

> Подписано твоей рукой: Маурицио.

Ты был в бешенстве. Тебе нужно было пресечь «препятствующую деятельность» Патриции и ее «неразумные» траты. Но больше всего тебя ранила потеря связи с дочерьми. Под завесой официального стиля письма можно было увидеть и услышать взрыв эмоций.

Ответ мамы датирован 5 июня 1987 года. Письмо написано от руки ее круглым каллиграфическим почерком и занимает четыре страницы. Она была и остается такой: вызов принят, и биться я буду с открытым забралом, перебарщивая, разрушая все на своем пути, иногда даже бросаясь в огонь. «Пусть адвокаты отойдут в сторону, а все, что хочу тебе сказать, я скажу прямо, без лишних формальностей» (если не считать «дорогой Маурицио» в обращении). В шапке ее бланка, где написано «Патриция Гуччи», зачеркнута фамилия, которая должна была намекать на дружелюбие, как бы сообщая: я говорю с тобой как Патриция, без щита.

> Дорогой Маурицио,

> с сожалением отмечаю, насколько ты труслив. На мою просьбу встретиться и поговорить ты в очередной раз отвечаешь письмом, продиктованным консультациями с теми, кто не имеет никакого отношения к нашему делу. В своем более скромном положении я пишу тебе без помощи адвокатов, о том, что вот уже более двух лет тщетно пыталась тебе рассказать.

> В ответ на твои обвинения в отсутствии возможности иметь «даже ограниченные отношения» с девочками я прилагаю сочинение Алессандры, которое она написала в школе. Надеюсь, ты признаешь тот факт, что я не препятствовала ей писать его! А заодно поймешь, какую боль причинил маленькой девочке своими незрелыми чувствами, когда «сбежал» (я говорю о первом случае) из дома навстречу тому, что называл «свежим воздухом» и «новообретенной свободой без ответственности за семью».

> Как отец ты почти пропал из их жизни на несколько месяцев. Если не считать редких телефонных звонков, ты все это время был занят Italia[4] и своей новообретенной свободой. Ожидать, что две маленькие девочки спустя столь долгое время смогут ответить взаимностью на твою внезапную потребность в тепле, – это ребячество и гордыня с твоей стороны. Это отец должен компенсировать свое решение разбить семью телефонными звонками и встречами, но никак не дочери, которые вынуждены звонить в офис и разговаривать с двумя секретаршами, прежде чем услышать голос отца! Кстати, у других на этот случай есть твой прямой личный номер. Ответственность за то, что ты бросил семью по чисто эгоистическим причинам и своим безответственным поведением нанес огромный ущерб семейному благополучию, полностью лежит на тебе.

> Я осталась одна с двумя маленькими девочками, травмированными твоим бесчувствием (его, если хочешь, могу описать подробнее: время, факты, частота телефонных звонков), ошеломленная последствиями твоих действий: обыски дома в 6 утра, обыски в школе, мой позор, позор девочек, низкие и подлые инсинуации, звонки журналистов, пока ты радостно носился с яхтой Italia, и многое другое!..

> Возможно, и я, мой дорогой, отреагировала с некоторой долей незрелости, но я всегда понимала, что обладаю финансовыми возможностями, которые ты сейчас, наверное, пытаешься пересмотреть. Себе и своим дочерям я создала прекрасную атмосферу, обеспечила путешествия и все то, что могло бы нас сделать счастливыми, пока ты резвился, как спонсор, наконец реализовавший свои амбиции.

> Я много месяцев терпела хамство, которое ты позволял выливать на меня и на девочек, – от водителей, официантов, оплачиваемого персонала. Я дала отпор всем шакалам, которые хотели меня опозорить, без какого-либо вмешательства с твоей стороны. И намерена продолжать поддерживать этот имидж, который необходим Гуччи, особенно сейчас.

> Поэтому призываю тебя действовать с осторожностью, даже если тот факт, что мы с девочками окажемся в зале суда, может оставить тебя равнодушным.

> С наилучшими пожеланиями, Патриция.

В письме матери я нахожу причины, по которым в то время она казалась мне жертвой: твоей жертвой. Легко увидеть соотношение сил на поле. Ты противостоишь ей с точки зрения закона, защищая свои права вместе с адвокатами. Она защищается сама, защищает нас, одна, с голыми руками, реагируя в преувеличенной манере (трусливый, незрелый, ребячество, лицемерие…) и ставя себя выше тебя в вопросах защиты доброго имени семьи.

Папа, я не собираюсь набрасываться на тебя. Человеку свойственно ошибаться и мне не за что тебя судить. Просто хочу понять. В крайнем случае задаюсь вопросом – дело, может, и напрасное, но, если порассуждать в теории, интересное, – что бы ты мог сделать иначе, учитывая твой характер. Твоя работа не была измерением, отдельным от жизни: она полностью сливалась с ней, причем самым страстным образом. Компания имела приоритет над всем, даже над нами, твоими дочками, но в глубине души ты чувствовал себя отцом. Реализация твоих проектов была моральным долгом, потому что ты видел в них и наше благополучие. Можно ли винить тебя за то, что ты по-своему пытался сделать для нас что-то хорошее? «Ошибка» – двусмысленное, высокомерное, глупое слово: я не люблю его, потому что оно наспех стирает все непонятное. Так называемые «ошибки», мои или чужие, меня уже не пугают: я научилась не отвлекаться на слова. Было ли «ошибкой» хотеть свободы, страстно желать испытать судьбу? Нет, не было. Дедушка Родольфо был командиром. Наверное, нелегко было работать с ним, отбросив мечты, которые хотелось бы реализовать. Но ты делал это, зная, что рано или поздно твое время придет. Видимо, это произошло и с нами: наверное, нелегко было оставлять нас почти под полным контролем матери, в то время как тебя тянули в разные стороны тысячи обязательств. Но ты не бросал нас: сегодня я уверена в этом, когда вспоминаю твои нерешительные, боязливые, неуклюжие попытки реабилитироваться.

Тогда я была на стороне матери. Она была со мной, тебя не было. Я заразилась ее враждебностью. Но, несмотря ни на что, мы продолжали жить. Отец и две его дочери: в отношениях соблюдались законы динамики человеческих чувств и обид. Ничего необычного.

Позже все должно было бы наладиться по нескольким причинам. Во-первых, я была уже не ребенком, а подростком. Связь между нами была еще слабой, но мои ожидания росли. Затем на «фронте» между бывшими наступило небольшое затишье. Ты был щедрым с мамой (много денег, пользование разными домами), чтобы довести до конца этот изнурительный спор. Он начался с «фактического развода» («побега», по словам мамы), продолжился швейцарским разводом в 1992 году и достиг финальной точки 14 октября 1994 года, когда развод был зарегистрирован апелляционным судом в Милане. Мама к тому времени успокоилась и устранила все препятствия для твоего приезда к нам. Ты стал чаще бывать с нами, а я – открываться. Начинался новый цикл, который, к сожалению, вскоре прервался.

Перед той дверью на виа Палестро все было кончено. Тебя больше не было. Я никогда больше не увижу твою смешную кривозубую улыбку. Твою самодовольную мальчишескую походку. Не услышу твоего голоса. Не смогу задать вопросы, которые крутились у меня в голове. Не смогу ощутить тех, похлопываний по спине, которыми ты выражал свою радость и привязанность. Бесцеремонных похлопываний твоими огромными, как у гигантского шута, ладонями. Ты делал так со своими друзьями и с нами. Разве что мы, Алессандра и я, были маленькими, и эти шлепки, которых мы ждали и немного боялись, были словно частью уморительной игры. Они на мгновение перебивали дыхание, но не могли заставить нас перестать громко смеяться. Мальчишеская забава, немного дикая, первобытная, с помощью которой мы словно устанавливали физический контакт. Но теперь игра окончена.

Все, что у меня осталось о тебе, – это воспоминания. И немного, по правде говоря. Все они могли бы поместиться в ящике стола. Но одно из них в этом ящике сияет ярче других, драгоценное и прочное, как бриллиант, потому что в нем есть рассветный луч, новая глава наших отношений. Это воспоминание о поездке в Париж в 94-м году. Вдвоем, только ты и я. Я тщательно выбирала места, которые хотела бы посетить – Лувр, чтобы увидеть Амура и Психею вблизи. Ты с энтузиазмом поддержал меня, даже с некоторым трепетом. Впервые я почувствовала себя главным героем события, в котором не было никого кроме нас. Раньше, когда мы ходили куда-нибудь вместе, ты больше общался с Алессандрой, которая на пять лет старше, чем со мной. Я понимаю, и тогда понимала это. Но в этот уик-энд не было никаких оправданий. Я чувствовала себя взрослой и хотела, при всей неуверенности в себе, взять то, что принадлежало мне: твое исключительное внимание, твою заботу.

Мы прилетели регулярным рейсом и остановились в отеле «Георг V». Он так тебе нравился, в двух шагах от Триумфальной арки и Елисейских полей. Париж, который я и не могла себе представить. Конечно, не все прошло гладко: ты забронировал два смежных номера, а нам по ошибке достался люкс. Одна кровать плюс раскладной диван. Ты устроил сцену, потому что хотел, чтобы все было идеально. Чтобы у меня, взрослой, была своя комната. Эта деталь тоже должна была стать частью парижского пакета, который ты хотел подарить нам обоим. На самом деле, было бы здорово иметь собственную комнату, но мне нужно было успокоить тебя, сказать, что все в порядке, и самое главное, что я с тобой. К тому же номер, который нам достался, был потрясающим: большой, сказочный… В конце концов, ты сдался.

Я чувствовала, что ты волнуешься и не знаешь, куда себя деть. Ты в спальне, я в гостиной. Мы шпионили друг за другом, не веря в происходящее, взволнованные хрупкостью этого момента. Кожу покалывало от смущения. Я переодевалась, чтобы выйти на улицу, не в силах сосредоточиться на выборе одежды, и думала: как странно, нелепо, нереально то, что мы никогда не жили вместе. Ты не представляешь, какое впечатление произвели на меня твои ноги: я никогда не видела их вот так, голыми, свободно разгуливающими по дому. Конечно, все это глупости маленькой девочки, но, если задуматься, именно из таких мелочей, из этих подсознательных образов и состоит повседневное сосуществование. Красивые обеды, потрясающие ужины: и я говорю не о пышности, меня это не интересовало. Я даже не помню, где мы ели. Но помню атмосферу, близость, бабочки, которые летали у меня в животе. Счастье. А потом апофеоз Лувра. Мы понимали, что пары дней не хватит, чтобы осмотреть его сверху донизу, но, по крайней мере, достигли цели. Вот мы перед Амуром и Психеей Кановы, оба потеряли дар речи, окаменевшие от красоты этой скульптуры, ослепленные белым мрамором объятий, таких нежных и чувственных. Мы ушли много часов спустя, нагруженные книгами: ты взял все, на что я положила глаз.

А карты? Помнишь игральные карты? Однажды вечером, после ужина, в номере отеля нам захотелось поиграть. Карты были одним из наших развлечений. Я подкинула эту идею, скорее, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь: пойдем, найдем их? Вызов принят. В том ночном Париже, который был страшно загадочным для меня, поиски привели нас в переходы метро к одному из тех киосков, в котором продавали все, включая карты.

В самолете обратно в Милан, я смотрела в иллюминатор и подводила итоги, пока ты читал газеты. Я думала: как же здорово провести выходные с папой. Это были последние наши выходные вместе.

## 2. Паола Франки, волк в овечьей шкуре и трясина жадности

Дорогой папа,

нам нужно еще немного поговорить о том дне: 27 марта 1995 года. Твоя смерть стала страшным ударом не только для нас, твоей семьи и самых близких друзей, – она потрясла весь мир. Такой жестокий конец невозможно было представить: этот эпилог был не только преждевременным – он будто вообще не имел к тебе никакого отношения. Это можно было объяснить лишь трагической ошибкой: кто-то просто перепутал. Конечно, ты был известным человеком, но ты также был добрым, жизнерадостным здоровяком, который любил жизнь (тебе было 47, чуть больше, чем моему мужу сейчас). Ты был предпринимателем с суматошной жизнью, но открытым и без врагов. Это было хорошее время: развод уже позади, а продажа доли акций семейного бизнеса позволила тебе наконец-то заняться тем, что тебе было близко, во что ты верил, во что ты вкладывал душу. Но…

Милан чувствовал, что ему нанесли удар в одном из самых изысканных и тихих мест: виа Палестро, в двух шагах Дуомо, на другой стороне улицы – только что пробудившиеся весной сады Порта-Венеция (спустя несколько лет их назовут именем Индро Монтанелли), Музей естественной истории и Планетарий, виднеющийся за воротами.

На виа Палестро, 20, находился твой офис. Когда ты был в Милане, то всегда ходил до него пешком, выходя из квартиры на корсо Венеция, 38. В таких случаях обычно говорят: «Это было ничем не примечательное утро». Прошло немало времени, прежде чем я решилась взять в руки газеты и выдержать все, что там написано. Когда это случилось, я с удивлением поняла, что эти вырезки до сих пор причиняют мне боль: яд тех часов все еще бродит во мне.

У меня перед глазами страница газеты. Она датирована двумя днями после убийства. В ней приводится свидетельство швейцара на виа Палестро, синьора Джузеппе Онорато: «Возле кровати бутылка с капельницей, одеяла натянуты до подбородка, выдержка железная». Швейцар рассказывает с больничной койки госпиталя Фатебенефрателли, где его днем и ночью охраняет карабинер в штатском. «Любой, кто решил убить такого известного человека, как Маурицио Гуччи, вполне может прийти сюда и заставить замолчать неудобного очевидца. Первые шаги следователей зависят от памяти главного свидетеля».

Как бывший сержант, он запомнил каждую деталь. «Я занимался уборкой листвы. Было, кажется, около 8:30. Дверь еще не была открыта. Я увидел, как по лестнице поднимается доктор Гуччи. За ним вошел человек и выстрелил. Он приехал на зеленой машине, возможно, [Renault] Clio, с сообщником за рулем. Автомобиль был припаркован перед зданием. В 8 часов утра убийца уже был на месте».

Киллер выстрелил дважды, не сказав ни слова. Выстрелил даже в швейцара. Онорато, которого ранили в руку, описал его так: «Около 45 лет, рост примерно 170 см, короткие черные волосы, смуглая или, возможно, загорелая кожа. Круглые глаза, высокий лоб и маленькие уши. Крепкий парень в куртке бежевого цвета, светлом джемпере и темных брюках. У него был автоматический пистолет с большим глушителем». 32-го калибра, как мы узнаем позже.

Рядом с этой статьей еще одна с трагикомическим названием «Война вдов. Паола уже съехала с квартиры на корсо Венеция». Папа, ты тоже чувствуешь нездоровый и издевательский цинизм, который породил эти слова? А фривольный тон, призванный разукрасить произошедшее элементами мыльной оперы? После убийства прошло всего несколько часов, а структура повествования на последующие десятилетия была уже очерчена. «Война вдов»: твоя бывшая жена и женщина, с которой вы какое-то время были в отношениях.

Говорят, дьявол кроется в деталях. Возьмем слово «вдова»: если обратиться к словарю, это женщина, у которой умер муж. Если умирает бывший муж, он не оставляет вдову – он оставляет бывшую жену. Невеста, переживающая смерть жениха, – это несчастная женщина, а не вдова. Но это все смысловые мелочи, которые затмевают собой обретающую форму мелодраму с ее шаблонами и клише. Вот богатый бизнесмен с беспорядочными связями, вот загадочное преступление в мире элиты, вот «она», «другая», «бывшие», уже воюющие за то, чтобы завладеть тем, что осталось от «него». Сработал морализаторский прием, подтверждающий худшие предрассудки, это можно прочесть между строк: пространство, в котором произошло преступление, полно шика и лоска, но напрочь лишено человечности. «Труп востребованного мужчины только что поступил в морг» (цитата из статьи), и трагедию уже обратили в шутку.

На фото, иллюстрирующем вторую статью и эмоционально усиливающем новость, изображена Паола Франки. «Другая женщина», в слезах, на месте убийства, куда она прибежала, как объяснит позже, чтобы узнать новости о тебе. Подруга напугала ее, сообщив об аномальном скоплении народа у дома № 20. Твоя невеста, женщина, с которой ты прожил всего несколько месяцев в квартире на корсо Венеция, дом, который журналисты описали в деталях: «роскошная обстановка, изысканно собранная Гуччи, как пазл по кусочкам, восхитительная коллекция сине-белой керамики из Древнего Китая, старинный бильярд, паркет, специально заказанный в Санкт-Петербурге…» – Паола увековечена в этом образе. В нескольких шагах от места «казни», немного в стороне, но в пределах досягаемости фотографов, она прячет свои слезы под солнцезащитными очками, пока ее обнимает близкий друг. Образ сопутствующей жертвы, второй после главной – тебя. Образ или изображение женщины, чья жизнь резко потеряла смысл после смерти партнера. Символ сожительницы без правовой защиты, брошенной на произвол судьбы. Объект обиды бывшей жены…

Стереотипы, клише, но коллективное воображение всегда было без ума от этого мусора. Ему нужна женщина, которая противостояла бы другой женщине. Добро (блондинка, новая любовь) и зло (брюнетка, бывшая). Белое и черное. Нелегко говорить тебе об этом, касаться этой стороны твоей личной жизни. Но я должна это сделать. Сегодня я зрелая женщина, и знаю, что одни отношения могут кончиться, а другие – завязаться и стать только сильнее. Жизнь непредсказуема. Ваш развод, если говорить о причинах сердечных (столь важных для тебя и для меня), касался только вас двоих. Я не говорю, что не страдала из-за этого в детстве. Но потом я поняла, что не имею права осуждать тебя (тем более выносить приговоры) за то, что ты разворошил семейное гнездо. Мы можем примерить на себя роли жены, мужа, родителя, но под ними мы голые, просто обычные смертные люди. Понять всегда лучше, чем осудить. В общем, я бы тоже приняла «других женщин». Когда я произношу резкие слова о Паоле Франки, во мне говорит не обида уязвленной дочери, а рассудительность женщины и матери.

В тот проклятый день, 27 марта 1995 года, ужас и абсурд боролись за то, кто окажется в центре внимания. Первый, ужас, уже забрал тебя и разверз бездну перед моими глазами. Второй, абсурд, проявлялся в два этапа.

Первое проявление случилось через несколько часов после убийства и возникло у дверей квартиры на корсо Венеция. Именно этот момент попадет в новости, адаптированный специально под скандальный формат «войны между бывшими» как «выселение сожителя». На самом же деле синьора Франки спокойно покинет это помещение 17 июля, спустя почти четыре месяца, и вернется в свою квартиру на виа Виттор Пизани, где она периодически оставалась и во время совместного с тобой проживания.

Алессандра была в отчаянии, как и я. Из всех непреложных фактов, которые у нас были до недавнего времени (впрочем, все они были хрупкими, ведь мы типичные дочери разведенных и конфликтующих родителей), остался только один: мы больше никогда тебя не увидим. В квартире в Галерее Пассарелла не было ничего твоего: ты жил в другом месте. Твои вещи, те, что дети тоже считают немного своими, были в Санкт-Морице или на корсо Венеция.

Алессандра и адвокат Пьерджузеппе Пароди вышли и направились к корсо Венеция.

Моя мать осталась дома, лишь попросив Пароди сопровождать сестру. Мы не знаем, думала ли она о том, чтобы свести счеты с соперницей. Но то, что она не поехала с дочерью, – факт. Как и то, что из гордости она никогда не постучала бы в дверь сожительницы бывшего мужа. Третий, и последний, факт – она знала, что, как бывшая жена, не имеет права выгнать Франки из дома, ни тогда, ни потом. Но мы не знаем, какие мысли роились в ее голове. Я уверена, что Алессандра думала только том, чтобы «вернуть» тебя: иметь что-то твое, что-то, что напоминало бы о тебе, что-то, что пахло бы тобой, твоим парфюмом, что-то, что могло бы заменить тебя – иногда человек просит невозможного – и привязать к себе в тот момент навсегда.

На корсо Венеция их приняла незнакомая женщина: Франки так и не появилась. Желание Алессандры смутило ее. Незнакомка огляделась и на подлокотнике кресла в холле заметила твой белый джемпер.

Твои шкафы ломились от рубашек и нарядов. Коллекции часов (твои любимые – прямоугольные с двумя маленькими циферблатами) и булавок для галстуков. Десятки пар очков. Все исчезло. Пусть расчетливые умы думают о продажной стоимости этих «ценностей»: они правы, но они должны обращаться не к нам. Вещь – ничто и в то же время все: это след, свидетельство, доказательство существования. Сегодня мне было бы приятно, если бы один из твоих шарфов обнял меня. Было бы приятно увидеть твое любимое пальто на плечах моего мужа. Обнаружить твои галстуки рядом с улыбкой моего сына, когда он станет достаточно взрослым, чтобы оценить их. Вновь стать той девочкой, которая играла с тобой в футбол, заботливо складывая твою футболку. Думать о тебе каждый раз, проверяя время, и видеть твое запястье.

Кроме джемпера от тебя мало что осталось. Среди найденных вещей был кожаный портфель Gucci, с которым ты обычно ходил в офис. В то утро он тоже был с тобой. Его сначала забрала полиция, а затем сохранил человек, который очень любил тебя, и поэтому спас от варваров. Фабио Франкини Бауманн, твой адвокат, твой самый близкий друг, передаст его мне много лет спустя со словами: «Теперь ты готова открыть его».

Даже сегодня, когда смотрю на портфель, меня охватывает дрожь. Это словно вспышка: я вижу всё, собранное в один кадр. Всё. Я стою у окна в то утро, в пузыре боли и неверия. Семейный переполох за дверью моей комнаты. Сообщения в новостях. Обрывки наших встреч, словно снимки, которые взрываются и разлетаются по комнате. Но прежде всего твоя фотография, твое безжизненное тело, лежащее в холле здания на виа Палестро… «на одной руке покоится голова, а другая рука сложена под телом, будто ты спишь»[5]. Эта проклятая фотография, которую газеты, не стесняясь, публиковали тысячи раз – черно-белую и цветную, всех размеров, – и которую продолжают легкомысленно публиковать до сих пор. Как снимок, сделанный на съемках фильма. Она останется самым уродливым шрамом, выжженным в сознании 14-летней девочки, которой я тогда была, и остается до сих пор в голове женщины, которой я стала.

Это портфель безупречной работы, продуманный до мелочей, сделанный на века. Таких больше не делают. Он был для тебя, словно сумочка для женщины: придатком души, самым сокровенным домашним ящиком, тайным архивом. Смотри, твои инициалы рядом с ручкой: М. Г. Давай поиграем в игру – вытащим все, даже если будет больно. Кожаный блокнот Pineider, в который ты записывал любые мысли, кожаный ежедневник Gucci, ручки, диктофон… Сколько времени прошло, сегодня этими диктофонами почти никто не пользуется. Есть смартфоны – как бы тебе понравились современные технологии. В отдельных карманах лежат запасные очки и солнцезащитные. Все, как ты оставил, за исключением конверта – он появился позже. Внутри него кое-что другое, собранное рядом с твоим телом в тот день. Эти темные пятна, видишь их? Они твердые и сухие. Их тоже раньше не было. Это кровь: твоя кровь. Но давай на этом закончим, ладно? Потому что видения не заканчиваются. Последняя сцена, которая связана с портфелем, всегда одна и та же, и в ней есть своя радость. Я вижу себя ребенком в твоем домашнем кабинете в Санкт-Морице, нашем раю. Ты работаешь, портфель рядом, а я с тобой, локоть к локтю, рисую на листе бумаги то, что в моей голове должно стать Gucci. Мы оба сосредоточены, но при этом чувствуем друг друга: ты изредка заглядываешь в мои «проекты» и улыбаешься мне. У тебя красивая, светлая улыбка, и я до сих пор чувствую отголоски того спокойного, абсолютного счастья. Потом все исчезает, и я возвращаюсь в реальность.

Вскоре после этого случилось второе проявление абсурда. Предоставив газетным архивам образ безутешной женщины, Франки нашла в себе силы организовать вынос мебели и других предметов из квартиры на корсо Венеция. Как бы немыслимо это ни звучало, но именно так и произошло: в тот самый день, когда тебя убили, твой дом вычистили. Около тысячи квадратных метров жилой площади расчистили с рвением и мощью тяжелой техники, что не осталось незамеченным в центре Милана. Как следует из описания на следующее утро, из квартиры было вывезено то, что считалось «наследственным имуществом». Предупрежденная о юридических последствиях такого безрассудного маневра, Франки вынуждена была смириться и вернуть почти все на свои места.

Когда зимой 95-го по решению матери мы вступили во владение квартирой на корсо Венеция, то сразу же увидели пробелы в обстановке. Наши адвокаты указали на это Франки, которая ответила, что ничего об этом не знает. Позже выяснится, что некоторые вещи – чаши, статуэтки, предметы мебели, – заняли свое место в ее квартире на виа Витторе Пизани. Об этом свидетельствовал фоторепортаж, появившийся в одном из журналов. Еще больше предметов появится во время телевизионного интервью.

Синьора Адриана Натали работала поваром в твоей квартире. Это разоблачительное заявление написано ее собственной рукой 22 мая 1995 года:

> В день смерти доктора Гуччи синьора Паола Франки, что жила с ним в последнее время, вернулась домой, вызвала своих родителей и вместе с ними во второй половине дня организовала вывоз и вынос практически всего движимого имущества, находившегося в квартире. Перевоз осуществлялся в течение вечера и ночи, поэтому к утру 28 марта квартира была практически пуста. Позже синьору Франки предупредили о серьезных последствиях, которые ей грозили за вывоз не принадлежащего ей имущества. Тогда, во второй половине дня 28 марта, вместе с родителями они договорились о возвращении мебели, что и сделали в тот же вечер. Затем адвокат Пароди пришел в квартиру вместе с судьей для составления описи, не включающую лишь кухонную утварь. В последующие дни синьора Франки, опять же с помощью родителей, вывезла наиболее ценные вещи, такие как хрустальная посуда и изысканная керамика.

В те дни семья Франки была очень деятельной. Разобравшись с квартирой на корсо Венеция, они отправились в наш дом в Санкт-Мориц. Они должны были опередить швейцарские власти, которые могли в любой момент опечатать его. Кто-то заметил, как мать и дочь надевают на себя кашемир, вещь за вещью, дабы облегчить «процесс».

Дорогой папа, прошло много лет с тех пор, как появились те факты, о которых я рассказываю тебе: документально подтвержденные факты, а не домыслы или сплетни. Я бы соврала, если бы сказала, что ваши отношения с Франки были абсолютно не важны для нас, хотя бы потому, что они влияли на наши отношения.

Тогда я еще любила Санкт-Мориц, но по решению, принятому тобой и нашей матерью, я училась в Италии. Как и моя сестра. Вы хотели, чтобы мы не потеряли ощущение наших корней. Мое стандартное расписание на неделю: пять дней в Милане и выходные в Санкт-Морице. Ты колесил по свету в деловых поездках. Пересечься с тобой было нелегко, но хотя бы раз в месяц мы обедали или ужинали вместе. Отношения с Франки добавили новые переменные в твой и без того сложнейший график. Не считая того, что не все шло гладко. Однажды Алессандра, приехав в Санкт-Мориц чтобы побыть с тобой, была вынуждена провести ночь в отеле, потому что Франки не выносила присутствия нашей собаки – кокер-спаниеля, которого ты нам подарил. Еще со времен дедушки Родольфо эти собаки считаются частью нашей семьи. Несколько поколений кокер-спаниелей – маленькие, дружелюбные, энергичные. И на этот раз тебе пришлось смириться с ее капризом.

Принять твою спутницу было бы непростой задачей – это знает каждый, кто прошел через подобное, и дети, и родители. Но я уверена, что вместе мы бы справились. Прошли бы весь путь, нашли бы необходимые компромиссы, чтобы уберечь друг друга от боли и насладиться лучшими моментами в полной мере. Именно так поступают любящие друг друга люди, а мы друг друга любили.

Но этот путь был сметен лавиной, и мы остались посреди развалин. Нескончаемая серия подлостей, совершаемых Франки. Ее жажда денег, которые она вымогала из нас любыми способами, возможно, породила бесконечные судебную и медийную травлю.

Ох уж эта беззащитная жертва… Давайте покончим с этой наивной картинкой раз и навсегда. Когда вы сошлись, Франки, бывшая модель, ставшая дизайнером интерьеров, уже имела за плечами два золотых брака. Оба с двумя ключевыми бизнесменами Милана. Первый – в 1974 году с Джампьеро Джельмини, владельцем текстильной компании Vestor, второй – в 1983 году с Джорджио Коломбо, «королем меди». Во втором браке родился их единственный сын Чарли. Он покончил жизнь самоубийством в возрасте 16 лет, через пять лет после твоего убийства.

Франки рассказала, что познакомилась с тобой еще девчонкой в Санта-Маргерита-Лигуре и случайно встретила тебя снова на вашей с мамой свадьбе в 73-м году. Потом потеряла тебя из виду на долгие годы и вновь нашла в 90-м в Санкт-Морице, когда ваш второй брак переживал кризис, а ты уже несколько лет как разошелся с мамой, пусть и неофициально. Она рассказывала о зимах в Швейцарии, о лете на Creole, нашей яхте, о путешествиях во все уголки мира. Франки рассказала и о поисках дома в Милане: так прошло четыре года, согласно ее рассказам. Но это ее версия – свою, к сожалению, ты уже не расскажешь.

Планировал ли ты снова создать семью? Думал ли о новом браке? Все может быть, но нам и остальным ты говорил, что у тебя есть («есть» в настоящем, а не в прошедшем времени) только одна семья. Это очень важный момент. Вы с мамой сначала разошлись, а потом развелись, но семья – и в твоей голове, и в твоем сердце – не распалась вместе с расторжением брачных уз. Вне всяких бюрократических и юридических формальностей семья осталась. Мы с Алессандрой по-прежнему были – и всегда будем – связаны с тобой неразрывными узами, кровными и тем, что мы вместе пережили. Странная, непостоянная, измученная, но настоящая семья. Новые отношения, сожительство – да, конечно, это было. Как говорил поэт Жак Брель, «нужно было как-то жить, и чтобы тело ликовало». Но другая семья – это нонсенс.

Как еще объяснить «Соглашение о сожительстве», которое ты составил вместе со своим адвокатом Фабио Франкини Бауманном, чтобы расставить все точки над «i» между тобой и Паолой Франки? Это соглашение, оставшееся неподписанным из-за преступления, но хранящееся у Франкини Бауманна, недвусмысленно.

Привожу его здесь полностью.

> СОГЛАШЕНИЕ О СОЖИТЕЛЬСТВЕ между доктором Маурицио Гуччи и синьорой Паолой Франки

> Стороны пришли к обоюдному согласию жить вместе в долгосрочной перспективе. Условия своего фактического союза они намерены урегулировать следующим образом.

> Ст. 1 – Общее жилище

> В качестве своего общего жилища стороны выбирают недвижимость, расположенную по адресу: Виа… и принадлежащую только д-ру Маурицио Гуччи, как и вся мебель и предметы интерьера, находящиеся в ней.

> Ст. 2 – Распределение расходов

> Д-р Гуччи берет исключительно на себя все расходы, связанные со зданием, которое указано в ст. 1.

> В частности, д-р Гуччи возьмет на себя все расходы за техническое обслуживание и ремонт, будет нести единоличную ответственность по всем обязательствам, вытекающим из контрактов на поставку газа и электроэнергии, телефонных счетов и расходов на домашний персонал, а также по всем налогам и сборам, относящимся к вышеупомянутому имуществу.

> Кроме того, д-р Гуччи берет на себя все обычные расходы, связанные с повседневным содержанием дома.

> Ст. 3 – Управление и распоряжение имуществом

> Каждая сторона сохранит за собой исключительное право собственности, управления и свободного распоряжения всем своим движимым и недвижимым имуществом.

> Ст. 4 – Движимое имущество и вещи личного пользования

> В недвижимости, которую стороны выбрали в качестве совместного места проживания, уже имеется движимое имущество и личные вещи, принадлежащие исключительно д-ру Маурицио Гуччи.

> Синьора Паола Франки, в свою очередь, вносит в общее жилище другое движимое имущество и личные вещи, принадлежащие исключительно ей.

> К настоящему соглашению прилагаются два списка (которые могут обновляться) наиболее важных движимых и личных вещей, принадлежащих исключительно каждой из сторон.

> Ст. 5 – Покупки, сделанные во время совместного проживания

> Товары, приобретенные во время совместного проживания, – за исключением совместной собственности в любой форме, – считаются исключительной собственностью д-ра Маурицио Гуччи, сохраняя за синьорой Паолой Франки возможность заявить о своем праве собственности в отношении отдельных объектов.

> Ст. 6 – Денежные выплаты, подарки и другие блага

> Любая выплата, при условии, что она не является случайной или эпизодической, которую синьора Паола Франки могла бы принять от д-ра Маурицио Гуччи, рассматривается как имущественное присвоение, осуществляемое в качестве естественного обязательства. Как таковая, она не может служить источником возникновения каких-либо обязательств для д-ра Маурицио Гуччи и каких-либо прав для синьоры Паолы Франки.

> Подарки, которыми стороны обменялись во время совместного проживания, подлежат возврату в случае разрыва отношений, если только в отношении какого-либо из активов не будет прямо выражена воля об обратном.

> Возможность пользования синьорой Паолой Франки любыми благами в период совместного проживания с д-ром Маурицио Гуччи – автомобилями, летней и зимней резиденциями, расположенными в туристических местах, или другим жильем, прогулочными катерами и т. д., – будет немедленно прекращена после завершения сожительства. При этом синьора Паола Франки не будет претендовать на дальнейшее пользование этими благами.

> Ст. 7 – Использование имени

> За исключением специального разрешения приобретение товаров синьорой Паолой Франки, а также все сделки и декларации, связанные с выплатой денег или принятием на себя обязательств любого рода, должны осуществляться синьорой Паолой Франки исключительно от своего имени и под свою личную ответственность.

> При отсутствии специального распоряжения возможное использование имени д-ра Маурицио Гуччи и заявление о том, что она действовала от его имени, не влечет за собой для д-ра Маурицио Гуччи принятия на себя каких-либо обязательств, в результате чего синьора Паола Франки будет нести прямую и единоличную ответственность своим собственным имуществом.

> Ст. 8 – Продолжительность

> Каждая из сторон имеет право прекратить совместное проживание в любой момент и по любой причине.

> Ст. 9 – Отношения после прекращения совместного проживания

> В случае прекращения по какой-либо причине совместного проживания каждая из сторон сохраняет исключительное право собственности на свою мебель, недвижимость и личные вещи, заявляя о своем отказе от любых притязаний на имущество, принадлежащее непосредственно другой стороне.

> В частности, ни одна из сторон не будет предъявлять другой никаких претензий, вытекающих из прекращения по какой-либо причине отношений совместного проживания.

> Ст. 10 – Смерть

> В случае смерти одного из сожителей другой отказывается от претензий на имущество покойного, признавая все права законных наследников и обязуясь не чинить им никаких юридических или материальных препятствий в соответствии с законодательством, регулирующим порядок наследования.

> Ст. 11 – Внесение изменений

> Стороны оставляют за собой право изменять настоящее соглашение по взаимному согласию и в письменной форме.

> Далее следует это приложение:

> В рамках соглашения о сожительстве, подписанного (дата) между д-ром Маурицио Гуччи и синьорой Паолой Франки, стороны договорились о следующем: в случае, если д-р Гуччи решит прекратить совместное проживание, он, чтобы позволить синьоре Паоле Франки справиться с материальными нуждами, возникшими в связи с прекращением фактического союза, заявляет о своей готовности обеспечить сожительнице единовременную выплату в размере … лир. Выплата этой суммы не влечет за собой для синьоры Франки какого-либо «права на содержание» или на периодическую выплату пособия со стороны д-ра Маурицио Гуччи.

> Вместе с настоящим соглашением синьора Паола Франки подписывает документ, в котором подтверждает, что в случае выполнения условий для выплаты вышеуказанной суммы она больше не имеет претензий к д-ру Маурицио Гуччи.

Будем честными, от документа совсем не веет романтикой. «Тщательное соблюдение строгих мер предосторожности в отношении имущественного положения д-ра Маурицио Гуччи», как определит кассационный суд. О нем можно говорить что угодно, но тот простой факт, что ты почувствовал необходимость составить это соглашение, говорит все о твоих чувствах и показывает, насколько ты был опытным, трезвомыслящим и дальновидным.

11 июня 1998 года в Миланском суде присяжных адвокат Фабио Франкини Бауманн, твой лучший друг, рассказал о существовании соглашения. «Маурицио Гуччи не хотел жениться на Паоле Франки, – писали газеты с его слов. – Он задумывался о соглашении о сожительстве». Договор, который так и не был подписан: убийца появился раньше. «После развода с Патрицией Реджани, – продолжал адвокат, – он не хотел ничего слышать о браке».

Франки часто говорила о «настоящем сожительстве, more uxorio (как муж и жена), которому суждено длиться долгое время». Соглашение, как мы видели, смотрело на будущее отношений более реалистично: оно остановилось на «жить вместе в долгосрочной перспективе». «В долгосрочной перспективе» – здесь слышится возможность, надежда, но не уверенность.

И потом, соглашение не было ad personam (персональным). В суде Франкини Бауманн скажет, что, попросив его составить этот документ, ты подразумевал «как отношения с синьорой Франки, так и любые другие отношения». Это шаг, пояснит судьям твой адвокат, был предпринят, чтобы «защитить его имущество в рамках любых личных отношений, которые могут возникнуть».

Ты не раз проявлял благоразумие, даже в условиях неоднократных просьб твоей спутницы управлять твоими счетами по доверенности. «Два или три раза Гуччи говорил мне о настойчивых просьбах синьоры Франки выдать ей доверенность на совершение операций по его счетам, – расскажет Франкини Бауманн на слушании 6 ноября 2001 года. – И тогда же Гуччи говорил, что совершенно не желает этого делать». Лилиана Коломбо, твой секретарь, на слушании 5 ноября 2002 года поддержала его: «В начале совместного проживания доктор Гуччи сказал мне, что синьора Франки попросила выдать ей доверенность на право управления банковским счетом доктора Гуччи, чтобы контролировать расходы по ведению домашнего хозяйства. Доктор Гуччи сказал, что предпочитает оставить все как есть». В тех же показаниях синьора Коломбо пояснила окончательную причину твоих опасений: «Доктор Гуччи сказал мне, что поручил адвокату Франкини Бауманну подготовить договор, чтобы в случае разрыва отношений между доктором Гуччи и синьорой Франки доктор Гуччи мог договориться с синьорой Франки. Он сказал, что все, что у него есть, в любом случае будет принадлежать его дочерям».

Трудно поверить, что при такой расстановке барьеров, отстранении от твоих счетов, твоего движимого и недвижимого имущества, твоих дел, сожительница Франки действительно была «как жена», но на этот счет может быть и другое мнение.

Это были отношения двух сознательных и (поскольку мы оба любим море, надеюсь, ты поймешь, как нельзя более подходящий и положительный смысл этого слова) опытных моряков. Два человека решили идти по жизни вместе, причем один из них (ты) был больше наделен здравым смыслом. То, что твои убийцы нанесли удар и по женщине, с которой ты прожил шесть-семь месяцев (Франки и ее сын переехали в твою квартиру на корсо Венеция в конце лета 1994 года), бесспорно, но не до такой степени, чтобы оставить новоиспеченную сожительницу на улице. Речь все же идет о предприимчивой женщине из высшего общества с высокооплачиваемой работой, двумя удачными браками и квартирой на виа Витторе Пизани, оплаченной бывшим супругом Джорджио Коломбо. Она содержала ее и бывала в ней во время вашего совместного проживания. А если я скажу тебе, что в этой квартире она развлекалась с другими мужчинами? Это то, о чем известно из прослушивания телефонных разговоров того времени. Но оставим это, так лучше. К тому же нет необходимости обращать внимание на этот «секрет», чтобы понять, из какого теста сделана Франки. Сокрытие таких деталей за обобщениями – оскорбление по отношению к действительно беспомощным и отчаявшимся женщинам.

Франки не придет на твои похороны: «Потому что там не было Маурицио», – скажет она, чтобы это ни значило. Она проводит тебя частной заупокойной службой. Но только после «взятия» дома на корсо Венеция и виллы в Санкт-Морице. Материальные интересы оказалась важнее боли. Сострадание, достоинство и любовь должны были бы заставить ее уйти, унося с собой разбитое из-за твоей смерти сердце. Вместо этого, как будто недостаточно было непорядочных и необдуманных поступков, она начала судебное разбирательство против нас, твоих дочерей. Долгая, безумная, изнурительная кампания, которая закончится только в 2020 году.

В результате твоей скоропостижной смерти, поскольку я (14 лет) и Алессандра (18 лет) были в то время несовершеннолетними по швейцарским законам, в дело вмешалось Управление по защите прав детей и взрослых из Верхнего Энгадина. Опираясь на мамино заявление, оно признало ее способной управлять нашим имуществом (то есть твоим, единственными наследниками которого были мы). А также, как единственному оставшемуся в живых родителю, ей было предложено составить опись всего имущества, кредитов и долгов, как того требует швейцарский гражданский кодекс, и ежегодно отчитываться о том, как она распоряжается имуществом. «Я совершенно точно не намерена прикасаться к активам своих дочерей или пользоваться ими, за исключением снятия средств, необходимых для ежедневных текущих расходов», – заявила она. Это была катастрофа: два года безумных и непрозрачных трат, списанных на нас, дочерей. Патриция легкомысленно распоряжалась нашими активами, как своими собственными, пользуясь невниманием швейцарских властей.

После двух лет расследования твоей смерти на рассвете 31 января 1997 года нашу мать арестовали по обвинению заказном убийстве. Очередное потрясение: сначала ты, теперь она.

В тот момент, поскольку я была еще несовершеннолетней, меня передали на попечение бабушки по материнской линии, Сильваны Реджани. Еще одно плохое решение. Бабушка дошла до того, что проворачивала какие-то операции со счетом Алессандры без ведома моей сестры.

Тем временем Франки попыталась вмешаться в уголовный процесс против твоих убийц, выдвинув себя потерпевшей стороной. Но Миланский суд присяжных отклонил ходатайство, и в мае 1998 года ее исключили из процесса.

3 ноября 1998 года суд первой инстанции признал нашу мать виновной и приговорил ее к 29 годам лишения свободы. Франки снова взялась за дело, и на этот раз ее мишенью стала я. В своем заявлении в итальянский суд по делам несовершеннолетних она утверждала, что я несовершеннолетняя, и мое наследственное имущество было в беспорядке. Она предложила себя в качестве опекуна. Предложение, в котором формально не было необходимости, поскольку мой наследуемый капитал охраняли швейцарские органы опеки, а личными счетами управляла бабушка по материнской линии. Инициатива не имела юридической силы: женщина, к тому же мать, осознающая, какие последствия для подростка может повлечь такой поступок, остановилась бы. Но Франки все равно шла вперед как танк. Мне пришлось предстать перед судом по делам несовершеннолетних в Милане в присутствии моего швейцарского опекуна – чтобы пройти собеседование с судьей, который, хоть и вежливо, но задавал вопросы, на которые я не хотела бы отвечать. В итоге судья по делам опеки отклонил прошение. Там, где совесть Франки промолчала, восторжествовала справедливость.

Оставалось открытым дело, возбужденное Франки в июле 1998 года против нашей матери и остальных членов банды (Джузеппины Ауриеммы, Бенедетто Черауло, Ивано Савиони и Орацио Чикалы). Целью иска было получить компенсацию за ущерб – имущественный (за упущенные возможности) и моральный (в связи с прекращением отношений), – который она и ее сын (который был не твоим сыном) понесли в результате преступления. Поражает то, с каким упорством эта мать втянула в дело собственного сына, – настолько, что у некоторых создалось впечатление, будто это действительно твой сын, а не ее бывшего мужа Джорджио Коломбо. Да, мы говорим о человеке, который обвинял нашу мать в манипулировании дочерьми против бывшего мужа. Как ни странно, эту битву она выиграет. В начале 2004 года суд Милана удовлетворил требование Франки о компенсации, признав ее сожительницей more uxorio, и приговорил «ответчиков, совместно и по отдельности, к выплате суммы в размере 692 758,30евро в текущей валюте, плюс проценты по ставке 4,6 % годовых с 27 марта 1995 г. до даты вынесения решения и законных процентов с момента вынесения приговора до остатка суммы, а также судебных издержек». Это один из приговоров, которые называют «историческими»: впервые было признано право сожительницы на отношение к ней, как к жене. Очередная победа, на тот момент, не принесшая удовлетворения.

17 марта 2000 года решение суда второй инстанции подтвердило первый приговор и срок в 26 лет тюремного заключения для нашей матери. Патриция Реджани утратила дееспособность. Ее опекуном стала мать Сильвана, наша бабушка, а я – заместителем опекуна. На тот момент у мамы не было ни собственности, ни ресурсов для возмещения ущерба.

Франки в ответ возбудила дело об «обязательстве третьего лица». По ее словам, дочери должны были выплачивать матери ренту, благодаря которой ее иск был бы удовлетворен. Она хотела обеспечить себе пожизненный доход, открыв двадцатилетний период судебных баталий. В то же время Франки потребовала и добилась ареста мебели в твоей квартире на корсо Венеция.

Первой и второй инстанции оказалось недостаточно: обе однозначно согласились с нами, установив, что право на пожизненную ренту (поскольку оно было связано с разводом и носило сугубо личный характер) утрачивается со смертью бывшего мужа виновной и не переходит к наследникам. Не сумев добиться желаемого результата, Франки лучше подготовила игровое поле, заменив участников: она подала прошение о замене законного опекуна Патриции. Да, мать не годилась, поскольку она действовала в интересах дочери и препятствовала бы требованиям кредиторов. Поэтому, вопреки закону, в июне 2008 года судья Миланези назначила стороннее лицо, которое будет удовлетворять интересы Франки, вместо того чтобы оставить эту роль матери Патриции. В 2017 году Апелляционный суд (председатель Мариано дель Прете, советник-докладчик Россано Тараборелли) отменил это решение. Соглашение между бывшими супругами было признано положением, не связанным с разводом, но имеющим наследственный характер. В результате на нас с Алессандрой легло немыслимое бремя: платить женщине (да-да, нашей матери, кошмар внутри безумия), окончательно приговоренной к 26 годам лишения свободы за убийство нашего отца.

В ноябре 2020 года Верховный кассационный суд отклонил нашу апелляцию на решение 2017 года. Судья Паоло Поррека даже не примет во внимание тот факт, что Патриция Реджани на момент совершения преступления и в течение последующих 14 лет никогда не претендовала на ренту. Но финальную печать сюрреализма на это дело поставит тот факт, что Паола Франки удовлетворила свои запросы к Патриции Реджани еще до вынесения приговора. Объект разбирательства исчез, но слепая «машина правосудия» двинулась вперед, не обращая внимания на аморальность этой ситуации. Потому что недостойно претендовать на получение прибыли от своей жертвы. Но пусть будет так. Тебя, папа, будто убили во второй раз. Кто-то сказал, что за грехи отцов (и матерей) не должны расплачиваться дети: как мы видим, этот принцип изжил себя.

После вынесения решения в 2020 году Франки получит компенсацию, запрошенную в 1998 году и признанную судьями в 2004 году. Она мечтала об этом 22 года, и вот, наконец, эта кругленькая сумма оказалась так близко, и она может ее ухватить. И не важно, если для этого ей придется растоптать твоих дочерей: настоящая любовь не знает преград…

Дорогой папа, мне хотелось бы сказать тебе, что история Франки на этом заканчивается. Но, к сожалению, не могу. С момента твоей смерти и до сегодняшнего дня она не отступала, не жалела сил и делала все, чтобы ассоциировать себя с твоей фамилией – нашей фамилией. Она никогда не могла похвастаться ею официально, но регулярно использовала ее для своего обогащения, а заодно чтобы бросить тень на нас. При этом ее действия говорят о чувстве глубокого сожаления, вызванного скорее утратой финансовых возможностей, а не человека, который был рядом с ней.

## 3. Фабио Франкини Бауманн, свет во тьме

Дорогой папа,

ты знаешь, некоторые люди похожи на лучи солнца. Они появляются и озаряют все, делают явным то, что еще мгновение назад было скрыто в тени. Они освещают путь. Если такой человек рядом с тобой, все становится проще, потому что он высвечивает препятствия, которые, будь уверен, тебе придется преодолеть. Это полная противоположность людям, несущим тьму: те приходят с недобрыми мыслями, и все исчезает из виду. Если ты впитаешь эти мысли, тьма поглотит все вокруг тебя, повсюду будет чудиться угроза. Все покажется злом.

Фабио Франкини Бауманн был выдающимся человеком. 17 марта 2020 года он тоже покинул нас. Фабио, твой адвокат, твой самый близкий друг в последние годы. Человек, который занял твое место. Второй папа, к которому можно было прийти с самыми сложными вопросами, с кем можно было отмечать дни рождения и делить все эмоции, хорошие и плохие. Мой наставник. Опытный, мудрый и заслуживающий доверия советчик, который поддерживал меня в самые сложные моменты моей жизни. Но прежде всего он учил меня – незаметно, без назидательности воспитателя, с типичной для него снисходительной и участливой улыбкой, – преодолевать их самой. Роль, на которую не претендуют по крови, но принимают свободно и по обоюдному согласию, на основе взаимной симпатии в самом широком смысле этого слова. Симпатия как сопричастность к тем же чувствам, удовольствию или огорчению, предрасположенность испытывать похожую страсть к чему-то. Потому это чувство так важно и выходит за рамки признательности и восхищения.

Фабио стал для меня маяком в самые тяжелые моменты моей жизни. Когда я – сначала подростком, потом взрослой женщиной – мирилась с твоим отсутствием, когда мне, как наследнице, пришлось столкнуться с вероломством, подлостью и неуёмной жадностью тех, для кого агрессия по отношению ко мне и Алессандре стала смыслом жизни.

Говорить с тобой о Фабио – все равно что раствориться в сладостном рассвете после того мрака, который мы пережили из-за недостойных деяний Паолы Франки. Было нелегко рассказать тебе «маленькую гадкую историю», главной героиней которой была и остается эта женщина. Знаю, что и тебе было непросто ее слушать. Но я должна была сделать это. А теперь, миновав тьму, давай наслаждаться светом: я хочу успокоить тебя, папа. Ты не мог оставить меня в лучших руках.

Фабио вошел в твою жизнь как адвокат, но с другой стороны: он представлял интересы оппонента в неизвестном мне деле, касающемся Гуччи. Ты, во всем позитивный, прагматичный и любопытный, оценил его качества. Под мантией строгого профессионала ты увидел человека, которого ситуация поставила по другую сторону, в ряды противника. Ты не был узником шаблонов и предрассудков: тебе понравилось то, что ты увидел, и поэтому ты не позволил ему уйти из твоей жизни. Он станет твоим доверенным лицом в компании и твоим адвокатом в деле о разводе. В пути, который начался в 1992 году в швейцарской Малойе и закончился два года спустя подтверждением приговора в Италии.

Честно говоря, в то время Фабио мне не нравился. Как я могла смириться с тем, что незнакомец может причинить боль моей матери? Я безоговорочно любила ее, как дочь любит свою мать. Он был постоянной угрозой. Безусловно, он был прекрасным адвокатом, но – или, может быть, поэтому – безжалостным. Например, он без колебаний отправил документы на развод, когда мама восстанавливалась после тяжелой операции на мозге. Лишь позже стало известно, что опухоль была не такой серьезной, как предполагали врачи. Сама операция прошла бы гладко, но документы, которые прибыли в тот момент, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Это безразличие к физическому и психологическому состоянию возмутило меня, и я переживала его как личное оскорбление. Логично, что я отнесла Фабио к числу «плохих парней». Моя мать поняла это и подлила масла в огонь, разжигая ненависть к тебе и твоему адвокату своими истериками.

После твоей смерти мать поручила решение сложного вопроса о наследстве миланскому адвокату Пьерджузеппе Пароди. Но они не сошлись характерами, и в начале лета Пароди заменили на Франкини Бауманна. Ненавистный Франкини Бауманн. Это не так странно, как может показаться. Фабио, выступая в роли твоего близкого друга и адвоката, как никто другой из профессионалов, знал о твоей и, соответственно, нашей ситуации с наследством.

Через несколько месяцев после твоей смерти в 1995 году отношения с Фабио стали более близкими, чем когда-либо. Наше общение становилось не только более тесным, но еще и поменяло знак. Он был уже не врагом, но союзником. Осадок обиды и определенного недоверия остался, но мы понимали, что вынуждены привлечь его на свою сторону.

Нас с Алессандрой, еще несовершеннолетних в то время, передали на попечение матери, которая, в свою очередь, находилась под надзором органа опеки. По согласованию со швейцарскими юристами и Фабио, он должен был проконтролировать процесс наследования. Так прошло два года, пока 31 января 1997 года наш привычный уклад не разрушило новое потрясение. Мою мать арестовали по обвинению в организации твоего убийства.

Мне исполнилось 16 лет, но я была еще несовершеннолетней, и поэтому на меня распространялось действие двух органов опеки. Один, в лице адвоката Гвидо Ладзарини, занимался административными и экономическими вопросами. Другой заботился – точнее, должен был заботиться – обо мне лично. Я имею в виду Сильвану Реджани.

Новая экстренная ситуация заставила нас сделать еще один шаг навстречу друг другу, но я оставалась холодна по отношению к Фабио. Вместе с тем ощущалось, что его участие в нашей жизни выходит за рамки служебного долга, поскольку Фабио был очень привязан к тебе. Так или иначе он всегда сопереживал нам, начиная с посещений памятных мероприятий и заканчивая поздравлениями с праздниками. В его знаках внимания я увидела искренность, которая заставила меня усомниться в своих чувствах.

Тем временем я взрослела, стала совершеннолетней и начала непосредственно заниматься нашей яхтой Creole – всем, что связано с управлением и администрированием судна. Но я пока не могла все решать самостоятельно. Поэтому Фабио сопровождал меня в Пальма-де-Майорку, где находилась Creole. Это были короткие поездки, на один-два дня, но хлопотные, потому что ответственность, которая лежала на мне, казалась огромной.

Из Санкт-Морица я отправлялась на машине в Милан, встречалась с Фабио, и вместе мы летели в Барселону или Мадрид (зимой прямых рейсов не было), откуда перебирались в Пальма-де-Майорку. На Creole мы были в компании капитана и команды, которые поначалу рассчитывали воспользоваться моей неопытностью. Но они не подумали о Фабио, который, не растерявшись, мог ловко поставить их на место. Это было чем-то вроде рабочих поездок. Фабио чувствовал мою настороженность, а я не пыталась ее скрыть: в конце концов, я переживала двойное горе. Но иногда, совершенно неожиданно, эти поездки принимали другой, почти дружеский характер. Они были похожи на комические этюды, разыгрываемые между актами основной пьесы: компетентный Адвокат и новоиспеченный Наследник. Любой, кто видел нас за столиком бара или ресторана, мог подумать, что мы отец и дочь. Пока однажды за ужином стена не рухнула окончательно.

1

В Италии подростки заканчивают обучение в старшей школе (лицее) в 19–20 лет. – Прим. пер..

2

Месторасположение поместья Маурицио Гуччи. – Прим. пер.

3

В Италии «Доктор» (dottore/dottoressa) – принятое обращение к людям с высшим образованием. Используют также при обращении к адвокатам, кем являлся Маурицио Гуччи. – Прим. пер.

4

Яхта итальянского яхт-клуба, которую спонсировал Маурицио. Участвовала в Кубке Америки 1987 года. – Прим. авт.

5

Carlo Lucarelli and Massimo Picozzi, Nero come il sangue, Solferino, 2021 (Карло Лукарелли, Массимо Пикоцци. «Черный, как кровь» – Solferino, 2021).