# Медвежий край

Дарья Кузнецова

Альтернативная Российская империя с магией и легендами Чукотки.

За лёгкую работу большого жалованья не положат! Эту простую истину Антонина Бересклет вспомнила слишком поздно, когда её уже направили из Петрограда в самое сердце далёкой Чукотки. Впереди её ждёт год в деревенском доме, среди странных нравов и суровой красоты тундры. Антонине предстоит расследовать таинственные смерти людей и использовать свой дар, чтобы раскрыть преступление. Вместе с ней по следу убийцы идёт уездный исправник, хмурый Сидор Березин, которого чукчи не просто так называют Умкы – белым медведем. Выдержит ли городская девушка или сбежит сразу, как сойдёт снег?

© Кузнецова Д.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

## Глава 1

Етти! Гым тыпкиргъэк Петроградгыпы. – «Здравствуйте! Я приехал из Петрограда»

(чукотск.)


Ах, эта безбрежная, неиссякаемая, живая и текучая романтика дальней дороги! Неумолчный перестук вагонных колёс, станции и полустанки, высоченные арки мостов, горы и долины, реки и озёра… Удивительная Сибирская железная дорога – позвоночный столб огромной страны, её вены и нервы. Могучие и величественные цеппелины – небесные киты, раздвигающие боками облака. Упрямые пароходы, перекатывающиеся по волнам, дерзко плюющие в облака дымом и пеплом из высоких труб, бросающие вызов холодным ветрам и штормам. Прекрасное, ни с чем не сравнимое, чудесное чувство.

Так думала Антонина Фёдоровна Бересклет два месяца назад, когда простилась с семьёй на Московском вокзале родного Петрограда и отбыла в дальнюю дорогу: почти в половину кругосветного путешествия к месту будущей службы.

И в первом поезде, который вёз девушку из столицы в Первопрестольную, она всё ещё лелеяла эту юношескую мечтательность, рождённую прочитанными книгами и больше приличествующую нежной институтке, а не молодому специалисту, каковым Антонина полагала себя вполне правомерно. Стоило бы проявить немного сдержанности, но предвкушение чего-то большого, интересного и важного застило глаза и бередило разум, рисуя будущее яркими красками.

Осознание настигло девушку где-то за Челябинском, когда позади остались несколько дней пути и Европа, а впереди расстелились неизвестность, неопределённость и бескрайняя Азия. Романтики паровозной дороги, даже с приличным купейным билетом, хватило лишь на пару-тройку ночей, и растянуть её на две с лишком недели не вышло.

Стук колёс тревожил и мешал спать. Невозможность принять ванну нагоняла тоску. А понимание, что всё это только начало, окончательно вводило молодую путешественницу в грех уныния.

Будь у Бересклет возможность и мужество, она бы сошла с поезда уже в Омске и возвратилась домой, но чувство долга и ответственность, которые, взамен погибших в пути мечтаний, вели вперёд, не позволили так просто принять трудное решение. Дорога продолжала влечь Антонину, впервые в жизни покинувшую родной город, всё дальше и дальше на восток. Короткие передышки и дни отдыха на перевалочных станциях, в ожидании пересадки или улучшения погоды, достаточно восполняли силы, чтобы их хватало вновь и вновь подниматься на ноги.

По иронии судьбы или божьему провидению, минуты наибольшей слабости, когда порыв мог бы столкнуть её с избранного пути, приходились на те отрезки дороги, свернуть с которых просто не было возможности, разве что выпрыгнуть в окно, но Антонина так и не дошла до нужной степени отчаяния.

Опаснее всего приблизилась Бересклет к грани невозвращения в самом конце дороги, когда пароход от Петропавловска до Ново-Мариинска попал в жестокий шторм. И без того мучимая морской болезнью, здесь девушка всерьёз допустила мысль, что смерть – единственное возможное избавление от страданий. В её утомлённом качкой сознании не осталось уже ни страха гибели, какой обуял непривычную к морским прогулкам Антонину в первые часы на борту почтового парохода «Северный», ни надежды на лучшее или хотя бы уменьшение ветра. Отчего-то сильный дар жiвницы[1], обеспечивавший ей отменное здоровье, пасовал перед морской качкой.

На удивление, пароход с самого начала страшил её куда больше цеппелина. Там высота вызывала лишь восхищение и приятный трепет, а здесь от одного только вида сине-зелёных волн, совсем не похожих на серую жатку родного залива, делалось не по себе. Как знать, может, за то и мстило ей море? Спросить кого из бывалых, – он бы, несомненно, подтвердил, что в этом причина бед, стихия не прощала пренебрежения. Но Антонина не спрашивала, только корабельных суеверий ей не хватало! Спасибо, не ворчали про беду, которую приносит на борт женщина.

Первой от рокового шага сдержала досада: обидно сдаться на самом излёте пути, когда позади тысячи вёрст, а впереди – всего несколько часов. Второй – мысль о том, что нужно выбраться из крошечной пассажирской каюты и одолеть путь к палубе, трудный не столько морально, сколько физически: стены и пол то и дело менялись местами, и Антонина не представляла, как в подобных обстоятельствах вообще можно ходить.

Потом, конечно, и иные резоны вспомнились, но уже позднее, когда минута слабости осталась позади: буря, терзавшая «Северный» без малого трое суток, в какой-то момент внезапно стихла. Не прекратилась вовсе, но волны столь заметно уменьшились, что Антонине в первое мгновение почудилось: морская гладь перестала удерживать крошечную металлическую скорлупку, и та прямо сейчас идёт ко дну. Нахлынувшую было панику спугнул гудок парохода, от которого вздрогнули стены. И Бересклет запоздало осознала: стихла одна лишь качка, а прочие признаки жизни корабля – гудение, пощёлкивание, мелкая дрожь – остались. Облегчённо выдохнув, девушка решительно отправилась к выходу – выяснять, что случилось.

И на пороге своей каюты она едва не столкнулась с помощником капитана. Тот спустился предупредить немногочисленных пассажиров о скором прибытии: от ветра «Северный» укрылся в Анадырском лимане, отсюда уже виднелись берег и конечная цель путешествия – Ново-Мариинск, сердце далёкой и загадочной земли Чукотки.

Бересклет не нашла сил по-настоящему обрадоваться. После изматывающей дороги она ощущала себя выжатой и вымотанной, словно клок сорванных гребным винтом водорослей, вынесенный на берег и выбеленный солнцем. Мало того что последние несколько дней Антонина провела без еды, так ещё и почти без сна – это стало последней каплей. Наверное, ещё пара дней, и девушка умерла бы прямо на своей койке от усталости и безнадёжности.

Савченков Александр Александрович, строгий и сдержанный мужчина с седыми усами и светло-серыми, глубоко посаженными глазами под козырьком форменной фуражки, стал для Антонины спасением в сложном пути на пароходе. Он взял неопытную и заметно вымотанную долгой дорогой девушку под крыло, едва услышав, что она впервые на корабле, и, больше того, едет аж от самого Петрограда. Без его мягкого отеческого упорства Антонина не нашла бы в себе воли хоть иногда что-то есть и выбираться подышать. Студёный, крепкий морской ветер насквозь пробивал её плащ, но на свежем воздухе становилось легче.

Сан Саныч, как его называли решительно все, в дороге ворчал о безалаберности и горячности молодёжи, делился мыслями о том, как бы воспитывал Антонину, будь та его дочерью, но это выходило столь беззлобно и сочувственно, что девушка даже не пыталась объясниться и оправдаться, а лишь смиренно благодарила за заботу.

В шторм Бересклет не видела Савченкова, команда была слишком занята, и отчасти поэтому из еды обходилась лишь сухими безвкусными галетами, осиливая хорошо если пару в сутки. Впрочем, даже упорство этого достойного во всех отношениях человека не заставило бы её съесть больше.

– Собирайте вещи, барышня, час-другой – и пристанем, – подытожил Савченков короткое объяснение. – А как соберёте – пришлю кого-нибудь из матросов, чтобы помог с чемоданом. Хоть он у вас и маленький, но не вздумайте ещё своими руками таскать!

– Спасибо большое, Сан Саныч! – Антонина вымучила улыбку, и помощник капитана, конечно, заметил это усилие.

– И понесла же вас нелёгкая на край земли! – Он укоризненно качнул головой, но задерживаться дольше не стал, постучался в следующую каюту.

Бересклет, увлечённая своим возмутительно упорным и не поддающимся лечению недугом, так и не познакомилась с четырьмя попутчиками и слышала о них только от Савченкова. Кажется, мужчина средних лет из соседней комнаты был учёным и плыл в эти глухие места по исследовательским делам. Помимо «верхних» пассажиров, занимавших отдельные каюты, на «Северном» плыли ещё два десятка человек – рабочие на шахту, но жили те с матросами где-то внизу, и никого из них девушка даже не видела.

Геройствовать и тащить на палубу громоздкий чемодан Антонина вряд ли стала бы даже без строгого внушения Сан Саныча: самой бы пробраться по узким крутым лестницам без потерь! Так что она со всей возможной аккуратностью сложила немногочисленные пожитки, которые успела достать за время пути, неожиданно долго провозилась с приведением в порядок одежды и в попытках аккуратно прибрать волосы, не мытые с самого берега, и всё же двинулась к выходу, чтобы взглянуть на место своей будущей жизни.

Шторм закончился, отчего перемещение по коридорам парохода перестало требовать ловкости и проворства опытного эквилибриста, палуба лишь едва заметно покачивалась под ногами, и это принесло громадное облегчение. Удручающий мучительный недуг отступил и затаился, Антонина вздохнула почти свободно и на открытый воздух выходила с чувством облегчения и вновь проклюнувшейся робкой надеждой на лучшее: долгий путь почти окончен, и впереди если не благолепие и успешная интересная работа, каковые она рисовала себе в самом начале, то хотя бы отсутствие необходимости куда-то ехать и твёрдая почва под ногами. И тогда эти мелочи казались достаточными условиями для счастья.

Ветер бил в корму, «Северный» шёл малым ходом, так что на баке, передней части палубы, было почти неплохо, если оставаться недалеко от надстройки и прятаться за ней. Ближе к носу наверняка дуло куда сильнее, но Антонину это не заботило, она бы и в штиль не отважилась сильнее приблизиться к борту.

Дождь оставил свои следы на мокрой палубе, заполнив лужицами каждую мелкую ямку и щёлку, но теперь перестал. И небо, хотя и хмурое, выглядело высоким и достаточно светлым, что давало надежду на скорое прояснение. Привычная к такому в родном Петрограде, сейчас Антонина тем не менее разглядывала пейзаж с растущей тоской, а вера в лучшее зачахла, так и не сумев толком проклюнуться.

Ближний берег, докуда хватало глаз, был мокрым, плоским, ржаво-зелёным и серо-бурым, если не считать невнятных белых проплешин, отсюда больше похожих на остатки лежалого снега. В отдалении, в дымке, равнина вспухала одинокими кочками холмов. «Сопки» – всплыло в голове подходящее слово, почерпнутое невесть где. Дальний берег впадавшей в лиман реки был горист и обрывист, но едва ли по-настоящему высок.

Может быть, окажись путь менее долгим, его последняя часть – более спокойной, а погода сегодня – солнечной, Антонина сумела бы оценить суровую и сдержанную красоту этого места. Может быть, но вряд ли, потому что от вида Ново-Мариинска хотелось одновременно рыдать и смеяться: назвать это поселение городом мог лишь уроженец дальнего скита, отродясь не видевший больше десяти домов рядом.

Путешественница насчитала пять или шесть каменных зданий в два-три этажа, над одним из которых возвышалась металлическая мачта – неужто беспроволочный телеграф в этакой глуши? Блестела куполами пара церквей – ближняя, побольше, с малой звонницей, тоже из камня, и дальняя крошечная часовенка, отсюда только купол и видать. Всё остальное – неширокая россыпь чёрных избушек на курьих ножках. На дальнем берегу тоже стояли постройки, но совсем немногочисленные.

Сколько человек здесь жило? Тысяча? Едва ли больше.

И сразу стала понятна щедрость, с какой ей положили не только жалованье, но и согласились оплатить дорожные издержки. Потому что кто в здравом уме поедет на этот край мира? Только святой подвижник, вдохновенный энтузиаст-бессребреник или тот, кто отчаянно нуждается в деньгах. Первых двоих, очевидно, найти не сумели, пришлось раскошеливаться.

Но теперь Антонину занимал иной вопрос: кому вообще в этой глуши мог понадобиться специалист её профессии?! Разве что какому-то чиновнику для галочки и для порядка, поскольку – положено…

Обошлось, однако, без слёз, девушка напомнила себе о цели и о сроке. Продержаться бы год, и уже недурно выйдет. А она продержится. Живут же тут как-то люди, и она проживёт. Работы не будет – так и что, уж какое-то занятие найдётся, хоть бы даже исследовательское. Для большинства прежних планов материала не найти, но что-то иное наверняка подберётся!

За время, пока «Северный» лавировал и шёл к пристани, Антонина успела озябнуть и пожалеть, что осеннее пальто покоилось в чемодане, а сама она ограничилась плащом, рассудив, что на берегу будет и теплее, и меньше ветра, нежели в море. Поспешила, не подумала, что все эти манёвры занимают столько времени. Антонина изнемогала от нетерпения: слишком хотелось наконец ступить на твёрдую землю. В трудном, кажущемся бесконечным пути самыми тяжёлыми оказались последние минуты ожидания.

Замёрзнув, она ушла в кают-компанию, где дожидались причала прочие попутчики из «верхних». Появление единственной представительницы прекрасной половины человечества на корабле, да к тому же миловидной и молодой, вызвало среди скучающих мужчин оживление. Все участливо интересовались её самочувствием, целью путешествия и прочими подобными вещами, которые в пути обычно быстро становятся достоянием небольшого тесного общества.

Мыслями Бересклет находилась уже на суше, в уютном доме, а лучше всего – в горячей ванне или уж хотя бы в тёплой постели, и пусть она искренне старалась никого не обидеть, но разговор поддерживала с трудом, отвечала порой невпопад и пропускала вопросы мимо ушей. Почти полное отсутствие качки, не чета штормовым валам, добавило Антонине к накопившейся усталости страшную сонливость, и путешественница начала неприлично клевать носом.

К счастью, один из мужчин, этнограф, бойкий и деятельный рыжий с проседью усач жилистого сложения, заметил неладное и отвлёк общее внимание неожиданным заявлением о том, как он тоскует по парусникам и жалеет, что нынче в Ново-Мариинск курсирует пароход. Дескать, не стало романтики, не стало красоты. На этих словах Антонину пробрало мелкой дрожью: дорожной романтики она накушалась полной ложкой, настолько, что нынче даже перспектива возвращения в родной Петроград вызывала не надежду и ностальгию, а оторопь на грани ужаса.

Собравшееся же в кают-компании просвещённое общество в едином порыве постаралось переубедить ренегата, прежде казавшегося своим, и о загадочной попутчице временно забыли. Как это водится в таких случаях, первоначальная тема беседы быстро оказалась потеряна, разговор выплеснулся на безбрежный простор столкновения прогресса с моралью. Так что оставшиеся минуты до пристани Антонина пусть и не проспала, как мечталось, но хотя бы не вслушивалась вынужденно в шумный разговор и не пыталась участвовать в нём. К счастью, никому не пришло в голову спросить её мнения о предмете.

Когда сам капитан заглянул сообщить, что «Северный» прибыл в порт назначения, всё тот же усатый этнограф вызвался помочь Антонине. Не слушая возражений, подхватил её саквояж с инструментами и ценными склянками, который Бересклет не доверила матросам, и строго велел своему товарищу и помощнику – ровеснику Антонины или даже вчерашнему студенту – помочь девушке сойти на берег.

– Ну что вы, не стоит! – смутилась та.

– Антонина Фёдоровна, не спорьте, – улыбнулся он. – Я отчётливо помню своё первое путешествие через всю империю, помню с трепетом и не без содрогания, а вы юная девушка, одна, в такую даль – уму непостижимо!

– Действительно, не обижайте нас! – поддержал его младший этнограф. Белобрысый и долговязый, восторженно-тревожный, он напоминал молодого пса, неожиданно для себя сорвавшегося с поводка.

Бересклет было невообразимо стыдно оттого, что она даже не помнила их имён, но сил на споры не осталось.

Её матушка, только услышав, на что подписалась старшая дочь, едва не слегла, в красках вообразив все ужасы, которые могла бы пережить в пути Антонина, и саму будущую путешественницу застращала так, что первое время та пугалась всякой тени. Опасения были тем более страшны, что вполне оправданны: дорога не шутка, и с одинокой девушкой действительно могло приключиться всякое. Но благодаря везению или тому чиновнику, который не пожалел выделить денег на дорогу в размере жалованья за затраченное на неё время, что позволило не экономить на билетах, путешествие проходило в целом безоблачно, если не брать в расчёт усталость и погодные злоключения, которые даже в самый просвещённый век остаются вне человеческой власти. Симпатичная, благовоспитанная и стойкая путешественница неизменно будила в попутчиках благородные порывы, и даже если вставала на пути некрасивая сцена или возникал неприятный субъект, поблизости непременно оказывался кто-то, кто помогал избежать не только беды, но и самых различных неприятностей.

Устало оглядываясь назад, Антонина ощущала стыд и неловкость за свою слабость, пораженческие мысли и несамостоятельность. И то обстоятельство, что она девушка, а не сильный мужчина, совершенно не оправдывало: требуя к себе равного отношения в соблюдении прав, лицемерно уклоняться от обязанностей.

Но стыд не прибавил решимости и отказаться от помощи не заставил. И к лучшему, потому что вымотанная качкой, бессонницей и голоданием Антонина непременно растерялась бы в порту среди незнакомых лиц и непривычных пейзажей. А так достаточно было стоять там, где велел оставаться Георгий Кузьмич – именно так рыжего усача называл ученик Алёша, – и ждать.

Зала ожидания тут, конечно, не водилось: весь порт состоял из нескольких складов, крытых ржавой жестью и оттого страшно обшарпанных на вид, облезлой и закопчённой угольной гарью избушки – управления порта, куда не пускали посторонних, и пары кранов на могучих бетонных тумбах, напоминавших усталых бурых птиц неведомой породы. Укрыться от непогоды и согреться оказалось негде, но многоопытный этнограф выбрал место возле глухой стены одного из строений, защищавшей от ветра.

Вскоре рядом с Бересклет поставили её же собственный чемодан и пару дорожных сундуков, принадлежавших этнографам. Следом возник направленный охранять помощник, а там подоспела и найденная где-то поблизости от порта телега. Георгий Кузьмич не впервые оказался в Ново-Мариинске, знал местные порядки и городок, так что у него поиски транспорта не вызвали затруднений.

Вид этого транспорта стал очередным потрясением для Антонины, которая на несколько мгновений лишилась не только дара речи, но забыла даже о холоде и усталости. Грубую дыроватую телегу тянул за собой приземистый косматый зверь, в котором девушка не столько опознала, сколько угадала оленя, и пока мужчины вместе с извозчиком грузили багаж, пыталась договориться с собственными глазами и поверить им. А поверив – не пялиться слишком уж откровенно на извозчика и постараться привыкнуть к его невнятному говору. Болтал он на русском, отдельные слова и короткие реплики разбирались без труда, но в беглой речи из-за акцента сливались в сплошной неразборчивый поток.

Рыжий усач-этнограф, однако, всё отлично понимал и с удовольствием поддерживал оживлённую беседу. Он не был здесь пару лет и теперь увлечённо расспрашивал обо всех изменениях.

Выглядел местный житель тоже очень непривычно, но подобных лиц тут хватало – с раскосыми глазами, широкими скулами и тёмными волосами. Он охотно улыбался, показывая тёмные от табака, но крепкие зубы, и Антонина никак не могла понять, какое впечатление производит это лицо. Оно не казалось неприятным или отталкивающим, но было настолько чуждым, что воспринималось не принадлежностью обыкновенного человека другой расы, а казалось удивительной диковинкой.

– Антонина Фёдоровна, а вам-то куда? – опомнился Георгий Кузьмич.

– Адмирала Лазарева, тридцать шесть. – Этот адрес Бересклет за время пути затвердила как Отче наш, мысленно повторяя его про себя, словно заклинание, будто эти слова имели силу ускорить путь и помочь в тяготах пути.

– Какомэй! К Умкы? – ещё больше оживился извозчик.

– Погодите… Умкы? Это в полицейское управление, что ли, к исправнику Березину? – понятнее удивился этнограф, помогая девушке взобраться на телегу.

– Да, я там служить буду, – ответила Антонина, устраиваясь на сундуке и пряча ладони в рукава. Она очень надеялась, что у малого размера города найдётся немалое достоинство: недолгий путь до полицейского управления.

– Служить? Постойте, я и не спросил, а вы для чего в эти края-то? Неужто следователем?!

– Я судебно-медицинский эксперт, – постаравшись умерить гордость, ответила Бересклет.

– Метсисына? Корошо! – обрадовался извозчик и невоспроизводимым звуком подбодрил своего оленя. Тот до сих пор плёлся нога за ногу, а теперь зашагал бойчее. – Врач помер кытур, врач нушен! Хила только, но нушена…

– Но я не… – растерянно пробормотала Антонина и вдруг осознала другой, куда более важный смысл сказанного. – Здесь что, нет ни одного врача?!

– Лаврентьев умер? – расстроился этнограф. – Как жаль, умнейший был человек, добрейшей души и большого ума! Кытур… В прошлом году то есть, – перевёл он для себя. – Знаете, Антонина Фёдоровна, боюсь, будет очень трудно объяснить вашу специальность местным жителям… Бог мой, зачем вас вообще сюда прислали?!

– Надеюсь, всё как-нибудь образуется. – Бересклет наскребла остатки мужества и воспитания на спокойный и вежливый ответ. – А что это за слово странное? «Умкы». Это должность по-чукотски? Или вообще – полиция?

– А, это. – Этнограф улыбнулся. – Местные так белого медведя называют. Я думаю, вы как Сидора Кузьмича увидите, сразу все вопросы отпадут. Но не волнуйтесь, он хороший человек. Я близко не знаком, так, наслышан, видел. Он тут не очень давно, явно из армейских, только не больно-то разговорчивый… Святые заступники, да вы же замёрзли совсем!

Не дожидаясь ответа Антонины, он обратился к извозчику, и тот, что-то недовольно бормоча, приподнялся на месте и отдал шкуру, на которой сидел.

– Не надо, Георгий Кузьмич! – запротестовала Бересклет, взглянув на то, чем её собирались укрыть.

– Да бросьте, ну что за ребячество? Простудитесь, кто вас…

– Я сказала нет! – отшатнулась Антонина, стараясь дышать неглубоко, чтобы не вдыхать стойкого кисло-горького духа и не всматриваться в облезлый мех. Она смутно чуяла там какую-то жизнь и знакомиться с ней ближе не желала.

– Антонина Фёдоровна…

– А настаивать станете – я лучше пешком дойду! – резко осадила его девушка. – Верните, пожалуйста, господину извозчику его вещь. Я не так сильно замёрзла, просто устала. Спасибо вам за заботу, но, право, не стоило, – попыталась смягчить она резкие слова.

– Ну как знаете, – вздохнул этнограф. – Упрямица. Да оно, может, и к лучшему, эта земля бесхарактерных не любит. – Он улыбнулся, вроде бы не обидевшись, а извозчик со смешком принял шкуру обратно, одобрительно покивав. Он-то был одет в одну тёмную рубаху и явно не мёрз в ней.

Антонина перевела дух. Кажется, подлинной причины, почему она отказалась от накидки, никто не понял, и к лучшему. Не хватало ещё начать новую жизнь ссорой! Или подцепить от этой подстилки какую-то заразу с блохами вместе…

Ещё раз покосившись на шкуру и её хозяина, Бересклет, после происшествия слегка взбодрившаяся, крепко задумалась о важном и насущном. А именно, о выдержанном несколько лет назад экзамене по паразитологии и способах борьбы с педикулёзом. Однако усталость брала своё, ничего полезного в голову не приходило, кроме единственной печальной мысли: подстригаясь коротко, по последней столичной моде, Антонина и не думала, какие ещё нежданные плюсы отыщутся у этой смелой причёски. В самом крайнем случае будет не столь досадно обрить наголо.

Замёрзла путешественница изрядно, настолько, что едва сдерживала зябкую дрожь и непроизвольно пыталась сжаться поменьше, свернуться и спрятаться от пронизывающего ветра – не сильного, как в море, но сырого и стылого. Этнограф это заметил, но больше помощи не предлагал – то ли решил не навязываться, то ли отказ его всё же задел.

Телега мерно поскрипывала, перекатываясь по ухабистой укатанной дороге. Сундуки покачивались на дне, и Антонина поглядывала на них в тревоге, ожидая, когда подломятся редкие тонкие доски, между которыми зияли щели – руку просунешь. Но телега держалась, а хозяева остальных вещей проявляли изрядное легкомыслие к их судьбе.

Достопримечательностями и красотами Ново-Мариинск не баловал, особенно на взгляд уроженки столицы, привычной к классическим линиям дворцов, статуям, мостам и великолепным паркам. Каменные дома оказались позади, в другой части города, золочёные купола тускло поблёскивали на малом островке по правую руку, а вокруг горстями рассыпались почти чёрные домики, поднятые над землёй на сваях.

Немного привыкнув к этому виду, Антонина отметила, что избушки кажутся утлыми только в сравнении с привычными городскими пейзажами. Одни и правда маленькие, жалкие даже, перекошенные, проседающие, неуклюже подпёртые жердинами, но другие – почти хоромы. Кое-где в два этажа, с пологими сходнями от запертых ворот, большие, крепкие и надёжные, пусть и потемневшие, и с маленькими подслеповатыми оконцами.

– А для чего нужные такие скаты? – обратилась Бересклет к этнографу. Первым в голову пришёл гараж, но она не сомневалась, что там держат нечто куда более древнее. Вряд ли в этих краях видали такого диковинного зверя – автомобиль.

– Под лодки, нарты, телеги, всё подряд, – охотно ответил тот. – Тут, когда полвека назад обживались, с умом к делу подошли. Многое от поморов с Беломорья взяли, другому у чукчей научились, до чего-то своим сами дошли, по опыту. Это же не первое поселение здешних краёв; если выше по реке подняться, несколько посёлков будет, и дальше на запад. Только сто лет назад в этих краях больше ссыльные жили, тяжело и худо, по зиме голодали страшно. Сейчас-то и ссыльные тоже есть, – он кивнул в сторону дальнего берега, – но всё же не они одни.

– Ссыльные? – насторожилась Антонина. – И вы притом удивляетесь, зачем я здесь со своей специальностью?!

– Ссыльный ссыльному рознь, душегубов лютых нет, ворьё да дурьё, как оно себя называет – политическое. Да и посёлок их на том берегу своими порядками и своим умом живёт. К тому же ну обчистит кто дом того же градоначальника, и куда с добром награбленным подастся? В тундру? Я тут два раза зимовал уже, всякое было, не стану врать, как в любом людском городе. И воруют, бывает, и драки, с поножовщиной даже. Чукчи – народ горячий, подраться любят, да и горожане не тетёхи, суровый люд. Но это же другое.

– Отчего же? Мёртвому разницы нет, в драке ему голову разбили или яду подсыпали.

– Мёртвому – да, а живому – есть. Исподтишка тут не убивают, кошель на базаре не подрежут – не только базара, но и ловкачей таких нет. Всё… проще как-то, что ли. Если и случится что, почти сразу ясно, кто виноват. Может, не всегда, но у полиции не много работы… Так, вот мы и прибыли!

Поскольку каменные дома сразу остались позади, Антонина не надеялась всерьёз, что полицейское управление обнаружится в каком-то солидном, достойном строении. Да она вообще не задумывалась о том, куда именно едет! Но, видимо, в глубине души оставалась некая робкая неоформленная надежда, потому что при виде очередной тёмной избы, неотличимой от соседних, девушку настигло глубокое разочарование.

Сравнительно небольшой, но крепкий домик не имел даже таблички, и если бы телега не остановилась возле него, Антонине и в голову не пришло бы искать здесь рабочее место служащего в солидном чине – всё же полицейский исправник, не городовой. Те же сваи, те же маленькие оконца, тот же скат, ведущий к воротам, распахнутым настежь. На маленьком и пустом дворе возился единственный мужчина, который лопатой грузил в тачку уголь из большой груды.

При виде этого человека Антонина не могла не отметить остроумия данного местными прозвища: и правда, белый медведь. А вот мысленно примерить к нему полицейский мундир оказалось затруднительно.

Белоснежно-седой, с растрёпанными недлинными волосами и короткой густой бородой, Сидор Кузьмич Березин имел к тому же крупное сложение, больше приличествующее былинному богатырю или уж на худой конец – кузнецу. Рослый, с могучими плечами, на которых натягивалась при движении потрёпанная льняная рубашка, мокрая на спине от пота и чёрная впереди – от угольной пыли. Закатанные рукава открывали перевитые венами предплечья, а в широких ладонях черенок лопаты казался прутиком.

Извозчик зычно крикнул что-то гортанное, медведь выпрямился и лёгким движением вогнал лопату в угольную груду, окинул внимательным взглядом приехавших.

– Что случилось? – спросил он спокойно. Голос его оказался под стать наружности: низкий, густой, хрипловатый.

Исправник подобрал лежавшую на краю сходней грязную тряпицу и, пытаясь обтереть ею руки, двинулся к телеге, откуда спускались этнограф с помощником.

– Добрый день, Сидор Кузьмич. Мы вот вам нового сотрудника привезли, – сообщил Георгий Кузьмич, помогая девушке сойти на землю.

Замёрзшие ноги ещё и затекли, оттого едва держали, но Антонина постаралась улыбнуться и выпрямиться.

– Зд-дравствуйте, – еле слышно сумела выдавить она: от холода челюсть почти свело.

К окоченелости и усталости добавились ещё и растерянность, и неуверенность, и страх даже, словно она не с человеком рядом стояла, а вправду – с медведем, которому надо объяснять что-то про своё направление на службу и право здесь находиться. Он успел приблизиться и возвышался сейчас не только над Антониной, но и над остальными мужчинами. Большой, хмурый, грозный…

Предательскую мысль, что пароход ещё не убыл и простоит тут несколько дней, девушка поспешила отогнать.

– Бересклет? – слегка нахмурился Березин, окинув её внимательным взглядом. Та только кивнула, но от сердца немного отлегло: если знает фамилию, то наверняка в курсе, кто она и зачем приехала. – В дом идите, там поговорим. Который из сундуков ваш?

– Вот… – Почему-то ощутив от этого смущение, Антонина кивнула на свой чемодан и потянулась за саквояжем.

Березин ничего на это сказал, даже бровью не двинул, лишь молча подхватил все пожитки, опередив нерасторопную от холода хозяйку. На узкой ручке небольшого чемодана его рука целиком не поместилась, только три пальца.

– Провожу. Спасибо, – кивнул он извозчику и остальным, двигаясь в сторону дома.

– Спасибо! – повторила за ним Антонина, улыбнувшись попутчикам.

– Удачи вам на новом месте! – ответил этнограф, и вскоре телега заскрипела, разворачиваясь в обратную сторону, а девушка поспешила за своим новым начальником на лесенку из прибитых мелких дощечек, которая тянулась вверх посреди ската.

Что ж, гостью не прогнали с порога и увели с продуваемой всеми ветрами улицы – не самый дурной поворот!

Хотя снаружи небо хмурилось тяжёлыми серыми облаками и не радовало солнцем, внутри после улицы всё равно оказалось слишком темно, Антонина не потерялась лишь благодаря белеющей впереди рубахе Березина.

Они миновали пахнущее сеном и травами помещение, похожее наполнением на обыкновенный сарай, поднялись на несколько ступеней по крутой лестнице. Через низкий проём – Антонине низкий, а хозяину и вовсе приходилось сложиться в три погибели – прошли в первую комнату, узкую и тесную, а оттуда, ещё через одну дверь, шагнули в тёплую и светлую горницу.

Глаза уже вполне привыкли к сумраку, так что света пары небольших окон вполне хватило, чтобы спокойно осмотреться.

Свободные стены завешаны оленьими шкурами, на которые девушка глянула с подозрением, но они казались достаточно пристойными и насекомыми как будто не кишели. Слева в углу большая печь, сейчас холодная, – странная, сложная, с металлической топкой, выполнявшей роль плиты, и каменной стеной позади, в которой прятался дымоход. На полках и на печи – всяческая утварь, половине которой городская девушка не знала точного названия. Рядом с печью небольшая закрытая дверь в соседнюю комнату или ещё один чулан.

В простенке между окнами стол с четырьмя массивными стульями – без скатерти, но чисто выскобленный. В красном углу пара тёмных икон без лампадки – набожностью хозяин дома явно не отличался, но традиции уважал. Под ним небольшая бочка на четырёхногом табурете, под которым белело блюдце – кошку он, что ли, держал? Пара сундуков под окнами, ещё один угол занимал книжный шкаф, заставленный очень плотно и явно собранный с тщательностью, не для красоты. Четвёртый и последний угол занимала большая кровать на высоких ножках, аккуратно убранная и рассчитанная, верно, на супружескую чету, но, с учётом размеров хозяина, не казалась излишеством и для него одного.

В доме пахло кисловато и резко, но не противно, просто – странно. Шкуры, дерево, отголоски приготовленной еды – не сейчас, давно, – смутно ощущалось что-то дразняще-приятное. Запах жилого дома. Неплохого, наверное, если не вспоминать, что ожидалось на его месте полицейское управление.

– К столу садитесь, чай согрею, – велел хозяин, поставив сумки при входе, и Антонина решила не спорить. И раздеваться пока тоже не стала.

Стол оказался высоковат, а стулья – совершенно неподъёмные, только волоком и двигать. Ясно, что всё под хозяина справлено, чтобы ему было удобно, но она ощутила себя непутёвой Машенькой в жилище трёх медведей.

Очень подходящее ему придумали прозвище, во всех смыслах.

А Сидор уже снял с полки примус, поставил на холодную плиту, не тратя времени на возню с растопкой, блестящим медным чайником зачерпнул из бочки воды и поставил кипятиться. Задумчиво смерил взглядом гостью и достал из буфета накрытую льняным платком тарелку с нарезанным сыром. Вскоре на столе появились и серый хлеб, и блюдо с сухим печеньем, и розетка с вареньем, и старенький расписной фаянсовый чайничек со сколом на носике и трещиной на ручке, и пара толстостенных кружек из простой обожжённой глины.

Антонина почувствовала, как краснеет от стыда: это что же Березин подумал, если первым делом кормить начал? Но мысли не помешали ей потянуться за кусочком подсохшего, со слезой сыра и проглотить его за пару мгновений, почти не жуя.

Отвлекая и себя, и хозяина от этой неловкости и своего жадного взгляда, девушка поспешила заговорить, тем более что в доме она хоть и не отогрелась ещё до конца, но уже достаточно оттаяла, чтобы не запинаться из-за дрожи.

– Здесь же нет полицейского управления, да? – спросила она то, что заподозрила при виде избы снаружи и в чём убедилась теперь, оказавшись внутри. – И морга, конечно, тоже. Да бог с ним! Сколько вообще человек служит в полиции?

– Теперь – двое, – коротко ответил исправник, выставив на стол кружки.

Уездный исправник! Какой он исправник, начальник полиции целого уезда, если во всём хозяйстве одна печь… да эксперт теперь будет. Дипломированный. С отличием!

Антонина проглотила вздох и закусила губу, чтобы не расплакаться от обиды. Жалованье жалованьем, но… она хотела работать! По профессии, а не как деревенская хозяйка хлопотать у печи! Да, матушка их всех приучила следить за домом, так что и готовить Бересклет умела, и шить, и вышивать, но… Господи, стоило ли столько стараться, учиться, чтобы вот так?!

– У вас тёплых вещей нет? – спросил Сидор, заставив девушку вздрогнуть и очнуться от драматических мыслей. И обнаружить, что хлеб уже порезан толстыми, но ровными ломтями, да ещё появилась солёная икра в розетке. Своеобразное лакомство, на любителя, но с хлебом – отличная замена нормальному обеду.

– Отчего же? И пальто есть, и шинель, и сапоги… В чемодане. Что-то не так? – Антонина вопросительно подняла брови, потому что мужчина поглядел на неё очень странно.

– Ясно.

Замечания своего Березин не развернул, а гостья постеснялась уточнять, тем более что ей всё больше мерещилось в его отношении нечто неодобрительное, насмешливое, словно он уже составил неприятное впечатление и лишь подтверждал его с каждым словом и жестом Бересклет. Казалось бы, когда мог успеть? Она ведь не сделала ничего дурного и держится не так уж плохо… Как минимум не ревёт и странного не требует, как бы ни хотелось!

Пока мысли Антонины металась, хозяин поставил саквояж на сундук под окно и скрылся с чемоданом за неприметной дверцей, да так быстро, что заглянуть туда не удалось. Но подозрения Бересклет отогнала до того, как они сумели оформиться и накинуться на неё, усиливая смятение: очень нужны этому медведю её пожитки!

Вернулся он быстро, опять прикрыв за собой дверь. Чайник уже пыхтел и плевался брызгами на примусе, так что к столу Сидор подошёл во всеоружии. Разлил кипяток по чашкам, плеснул заварки.

Антонина обхватила свою ладонями и не сдержала блаженного вздоха: толстая глина не успела прогреться настолько, чтобы обжигать, но отлично отогревала пальцы. И пах чай изумительно. Не чаем вовсе, а вешним лугом и мёдом – сладко, ярко, так, что захотелось ткнуться носом в горячий пар и дышать только им.

– Для чего вы согласились на эту работу? – нарушил молчание хозяин, усевшийся напротив, через стол.

– Почему нет? – увильнула Антонина, открыв глаза.

И только теперь обнаружила, что у седого мужчины очень тёмные брови и ресницы, и глаза тёмные, а ещё – странно – почти нет морщин. Поначалу она подумала, что ему уже далеко за шестьдесят, а теперь засомневалась. Или просто он хорошо сохранился, засолился тут на морском ветру?

– Потому что это край мира, – не принял такой ответ Сидор, отвлекая от посторонних размышлений. – Сюда так просто не едут.

– А вы? – вырвалось отчасти из упрямства, но больше из искреннего любопытства.

– Тут тихо, – непонятно ответил он. – Так что?

Бересклет опустила взгляд в кружку и всё же призналась, рассудив, что начальник имеет право услышать, чего ожидать от подчинённой, и ничего постыдного в её резонах нет:

– Мне просто нужны деньги, а за здешнюю службу хорошо платят.

– На что? – искренне удивился он.

– Хочу помочь матери и сёстрам, – пожала она плечами. – Отец погиб в конце войны, а я аккурат учиться пошла. Мы не бедствовали, матушка шьёт очень хорошо, благородным дамам, но хотелось помочь ей и сёстрам.

– Не лучший способ.

– Ну уж какой есть. – Антонина упрямо нахмурилась, хотя сейчас, оглядываясь по сторонам, склонна была согласиться: место она и впрямь выбрала неудачное. Но не поворачивать же теперь назад! – Зато честно и с пользой.

– Вышли бы замуж, – предположил он. – Муж бы и обеспечил.

– А вы, Сидор Кузьмич, свою честь в какую сумму оцениваете? – Антонина выпрямилась – словно аршин вдруг проглотила. Слишком резко поставленная кружка глухо цокнула донцем о стол.

– Вы о чём? – озадачился он.

– О том самом. Вам лично какое месячное содержание положить надо, чтобы вы честью поступились? Себя продали? Отчего же сами не женились на мешке с деньгами? – вспылила она, и голос зазвенел громко, негодующе.

– Не кричите, сударыня, не глухой, – покривился он так, словно Бересклет не просто заговорила с излишней горячностью, а в голос завопила прямо в ухо. – Нет и нет.

Березин повёл могучим плечом, зачерпнул деревянной ложкой варенья, задумчиво размешал его в кружке, не отводя взгляда не то от резного узора на черенке, не то от кружащихся в чае разваренных, незнакомых Антонине ягод.

Девушка тут же сдулась и ощутила себя очень глупо. И с чего она взъярилась так? Не насмешничал, не ругался, сказал только…

– Простите, – через несколько мгновений отважилась она заговорить. – Я изрядно наслушалась всякого о месте женщины от разных людей. Не в институте, конечно, но не все благосклонно принимают происходящие в мире изменения. Вы-то в этом точно не виноваты.

Сидор поднял на собеседницу задумчивый взгляд и кивнул, давая понять, что извинения принял.

– Отец офицером был? – спросил о другом, медленно отхлебнул сладкого чая.

– Нет, полевым хирургом.

В отличие от сестёр, Антонина помнила отца прекрасно и очень по нему скучала, но лет с тех пор минуло немало, и воспоминания не причиняли боль, а будили привычную светлую грусть.

– Бересклет? – вдруг вскинулся собеседник, и теперь его кружка резко стукнула по столу, так что девушка вздрогнула от неожиданности. – Фёдор Иванович твой… ваш отец? Я думал, совпадение.

– Да, – растерянно призналась она. – Это плохо? Вы с ним… не в ладах были? – осторожно предположила худшее. Ещё не хватало, чтобы у её нового начальника имелись старые незакрытые счёты с покойным отцом!

– Напротив, – утолил её беспокойство Сидор. – Я ему жизнью обязан. Не знал, что он погиб…

– В самом конце уже. Санитарный поезд разбомбили, прицельно, караулили. Со злости, верно, – предположила Антонина. Других идей, за что враг ополчился на раненых, нарушив все христианские законы и светские договорённости, она не имела.

Впрочем, нет, имела. Матушка, вспоминая Великую войну, всегда серела и называла тех, с кем империя воевала, нелюдью. Сама она на фронте не бывала, но наслышалась всякого и от мужа, и от своего старшего брата-кавалериста, который прошёл плен и чудом выжил, остался калекой – больше душой, а не телом. Но Антонина старалась, по заветам отца, избегать столь общих суждений и не развешивать ярлыки. А ещё малодушно старалась вообще не думать о той войне, пусть и получалось с трудом.

Некоторое время они молча пили чай, но в мыслях у обоих было одно: как причудливо переплетаются порой человеческие пути.

– Отчего вы не пошли по стопам отца?

– Хирургом? – уточнила Антонина. Весть о том, что новый начальник знался с покойным доктором Бересклетом и был у того пациентом, приободрила и успокоила, отчего заговорила она более откровенно. Кажется, Березин был из тех людей, которые помнят добро, и уж хотя бы в память об отце не станет ссориться. – Струсила. Мертвецов я отродясь не боялась, да и навредить им уже нельзя, а живого человека резать и шить – нешуточная отвага нужна. У отца была, а мне не досталось… Что смешного? – нахмурилась она, потому что собеседник на этих словах хмыкнул в бороду, одарив девушку откровенно насмешливым взглядом.

– Вы выучились на врача и преодолели такой путь. И отваги нет?

– Это совсем другое, – смутилась Антонина, но похвала всё равно согрела.

До того, конечно, согрел чай, и девушку уже заметно разморило в тепле. Она расстегнула плащ, стянула косынку и вообще подумывала о том, что нужно снять верхнюю одежду, но ленилась.

– Ступайте спать, – заметил Сидор её состояние. – Я бельё вам положил, постелите сами.

– Мне бы умыться с дороги, – с надеждой посмотрела на него Бересклет, хотя по виду избы было очевидно: о водопроводе и горячей ванне тут заикаться не стоит.

– Да вон чайник возьмите, там ещё осталось.

– А… как тут вообще моются? – уточнила она не без стеснения. С одной стороны, узнать надо, да и как врач она иначе смотрела на принятые в обществе приличия, а с другой – незнакомый мужчина не казался лучшим собеседником для подобных деликатных вопросов, даже если он уже в почтенном возрасте. Как ни крути, всё одно – неловко.

– Баня есть, покажу. Понедельник и четверг – женские дни, сегодня среда, так что придётся потерпеть.

– Понедельник… и четверг? – севшим голосом переспросила Антонина, надеясь, что ей послышалось. – Дни?.. А остальные? Погодите, но как же… Общественная баня – и всё?!

– Не Петроград. – Сидор поднялся из-за стола, достал большой медный таз, зачерпнул ведром из всё той же бочки и, пока Антонина ошалело хлопала глазами, отнёс всё это вместе с чайником в соседнюю комнату. С большим ведром мужчина управлялся с той же лёгкостью, с какой Антонина – с кружкой. – Умывайтесь и ложитесь отдыхать, вы едва на ногах держитесь. Да, погодите, отхожее место покажу и нормальный вход, ворота я закрою, как закончу с углём.

Девушка механически поднялась и пошагала за ним, чтобы осмотреть дом внимательнее, а мысли в и без того утомлённой голове побежали по безрадостному кругу.

Общественная баня два раза в неделю. Удобства на дворе. Вода в бочке, и ещё предстоит выяснить, как она туда попадает, а вернее – откуда таскает её господин уездный исправник. А что со всем этим будет зимой, даже подумать страшно!

Напрасно Березин наградил комплиментом, не отважная она, а глупая, про город этот ничего не знала и совсем не думала, куда именно едет. Чиновник уж больно сладко заливался соловьём, и с жалованьем всё в бумагах честно было, так что она согласилась почти не глядя. И к отбытию приготовиться следовало быстро, не до просиживания в библиотеках. Глянула только в сестрицын учебник географии, что Ново-Мариинск немногим севернее родного Петрограда, а больше там об этом медвежьем угле и не было ничего толком. Не подумала она, что не просто так за эту службу столь большое жалованье полагалось, на которое, однако, не находилось желающих…

Но Сидор Кузьмич в другом прав, не надо думать об этом сейчас, а то она только и сумеет, что расплакаться от отчаяния. Немного освежиться и поспать, а утром уже решать, как жить.

Дальше всё было как в тумане. Антонина осмотрелась, наскоро ополоснулась над тазом, махнув рукой на то, чтобы вымыть голову. Воды на это уже не осталось, а ждать, пока согреется ещё, не хватило бы терпения. Всю утварь, как и велел Березин, она выставила в большую комнату, пока он ушёл обратно на двор таскать уголь. Ведро с трудом доволокла двумя руками, Сидор Кузьмич всё же силён был, как… медведь.

Комната за дверью оказалась маленькой, но чистой. Высокая постель с пышной периной пристроилась изножьем к задней стенке печи. В углу старый сундук, перед ним квадратный стол, аккурат под единственным окном, по другую сторону его – табурет столь же тяжёлый и массивный, как остальная мебель. Позади него в углу притулился почти пустой основательный шкаф – не то книжный, не то посудный, что поставишь – то и будет. На стенах всё те же шкуры, но как будто более свежие, чистые. Здесь, в отличие от большой комнаты, кто-то даже попытался создать уют: постелил у кровати пёстрый половичок, положил на сундук не только шкуру, но и небольшой коврик в тон к половику, украсил стол вязаной салфеткой, а окно – занавесками в мелкий цветочек.

Только оценить эти старания пока было некому. Бересклет с горем пополам застелила постель чистым – действительно чистым, даже слегка накрахмаленным и пахнущим неведомыми травами бельём, и утонула в пышной перине, укрывшись толстым и невесомым пуховым одеялом. Она ещё успела подумать, что одно неоспоримое достоинство у этого дома есть: он не качается. А после провалилась в глубокий сон.


## Глава 2

Гым нымигчирэтигым инэнмэлевэтыльын. —

«Я работаю врачом»

(чукотск.)


Антонина пробудилась в странном настроении и потерянном состоянии в неясное время суток неизвестного дня и несколько мгновений молча и неподвижно лежала в этой потерянности, не решаясь пошевелиться и не отваживаясь подняться навстречу новой жизни.

Всё то, что обрушилось на девушку по прибытии, за время сна не пожелало исчезнуть, и будущее здесь рисовалось только серыми красками. Быт сложный, очень неустроенный с точки зрения горожанки, которая выросла, может, и не в дворянской семье, но в хорошо обеспеченной и не знала нужды. До смерти отца его любимые девочки получали всё, что хотели: Фёдор Иванович, конечно, не мог позволить себе одаривать их драгоценностями и редкими шелками, но и запросов таких прекрасная половина семейства Бересклет не имела. После трагедии стало тяжелее, но и тогда оставалась хорошая, просторная петроградская квартира, и пусть они не могли позволить себе по-прежнему баловаться шоколадом или другими изысканными лакомствами и поумерили иные траты, но всегда были сыты, пристойно одеты и обуты, а в доме было тепло, чисто и имелись удобства, включая водопровод и электрическое освещение.

Бересклет никогда прежде не видела деревенского дома и мало интересовалась подобными вещами, и сейчас, стараясь сохранять беспристрастность суждений, напоминала себе: могло быть гораздо хуже. Вспоминалось пугающее и драматическое из книг – о нищете, голоде, щелястых стенах и заколоченных гнилыми досками окнах. Да и этнограф что-то такое говорил, вспоминая прошлые попытки обжить эти неприютные места. В свете всех подобных соображений дом уездного исправника следовало считать не просто пригодным, но даже и очень устроенным, хорошим.

Но при мысли об уборной на улице и общественной бане беспристрастность давалась Антонине с огромным трудом. И это ещё неизвестно, в каких условиях ей предстояло работать! И даже кем, тоже не вполне ясно…

И вроде бы оставался другой выход, «Северному» предстояло несколько дней простоять в порту, чистя пёрышки после дороги, разгружаясь и заполняя трюмы в обратный путь. Пароход наверняка сможет взять на борт одного лишнего пассажира.

Но стоило об этом задуматься, и беспристрастность Антонины взбодрилась и повеселела. Слишком свежи ещё в памяти были мучения, перенесённые в бурю, и добровольно обречь себя на них снова девушка просто не могла. Не говоря уже о том, что долгий утомительный путь в этом случае окажется проделанным напрасно.

А стоило припомнить, что дополнительных денег на обратную дорогу никто не выделит, вариант побега оказался окончательно отброшен вместе с тоской и сомнениями, и Бересклет решительно села на постели.

Только теперь она вдруг заметила: в комнате почти жарко, не то что перед сном. Сначала подумалось, что во всём вновь виновата дорога и усталость, исказившие вчерашние ощущения, но быстро стало ясно, что тепло шло от печной стенки. Это и мысль о груде угля, которую таскал Березин, а ещё о том, что уголь тут не привозной, а добывается совсем рядом, приободрили. Возможно, хотя бы мёрзнуть не придётся.

Первым делом, радуясь толстому и чистому половику, Антонина встала и взялась за чемодан. Нужно было достать домашние туфли, свежую смену белья, чистое платье и разложить прочие вещи, собранные в дорогу, а главное, пальто. Она очень надеялась, что погода сегодня наладилась, но всерьёз на это не рассчитывала и предпочитала учитывать прежние ошибки.

Платяного шкафа в комнате не было, а может, и во всём городе их не водилось, так что девушка двинулась к сундуку и решительно, хотя и не без труда, откинула тяжёлую крышку. Внутри нашлась пара пуховых подушек, чистое бельё, перина и изрядно свободного места. По всему выходило, именно оно предназначалось для пожитков новой обитательницы комнаты, но от кавалерийского наскока Антонина удержалась и решила сначала спросить у хозяина.

Однако в большой комнате его не обнаружилось, зато у печи хлопотала невысокая дородная женщина с убранными под светлую косынку волосами, одетая в простую полотняную рубаху с закатанными рукавами, открывавшими полные белые руки, тёмную юбку и застиранный старый фартук.

– Доброе утро, – растерянно поздоровалась Антонина.

– Добренько, барышня! – улыбнулась та. – Умываться подать? У меня вота и водица согрелася.

– Спасибо, да я сама всё сделаю! – смутилась от предложения девушка, которая к прислуживанию не привыкла и подобного не ожидала. – А вы?..

– Костенкова я, Дарья Митрофановна, соседка. Сидор Кузьмич велели за вами приглядеть да помочь. Вы барышня вона городская, к нашим порядкам непривычная… Да и вона, гляжу, тоненькая какая, беленькая, хорошенькая! И впрямь, чего у печи-то валандаться? – Говоря, женщина оттеснила Антонину от чайника, к которому та потянулась, подхватила и его, и ведро с водой и смешала горячую с холодной прямо в медном умывальнике, который висел у печи сбоку. Девушка его вчера даже не заметила. – Вота, пожалте, сейчас я, суконце ещё подам, отереться.

– Спасибо, – сдалась Антонина. – А где сам Сидор Кузьмич?

– Так он к Гавриле вона перебрался, тот всё одно в тундре днюет и ночует. И то вота верно, он бобылём живёт, а вы молоденькая, немужняя, нехорошо в одной избе-то! Вот ежели поженитесь, то оно и ладно…

– А гостиницы в городе нет? – уточнила Бересклет, чувствуя себя виноватой перед новым начальником. Не успела приехать, а уже доставила уйму неудобств. И ведь не поспоришь! В Петрограде бы и то на них косо смотрели, живущих вдвоём под одной крышей, а уж тут, в глуши…

Но, с другой стороны, он же согласился, чтобы прислали именно Антонину, наверняка в документах был указан и её возраст, и семейное положение. Да и комнату для нового жильца явно подготовили заранее, как бы не эта самая Дарья Митрофановна хлопотала. Так что виниться и просить прощения Бересклет быстро раздумала.

– Господь с вами, откуда! – засмеялась соседка. – Да и на кой она? Шахтёры вона в бараках живут, ежели кто учёный явится – так на постой кто возьмёт, оно вона проще… К столу садитеся, я сейчас и травки заварю, и еда уж поспела!

– Вы не знаете, я долго проспала? Какой сейчас день? И час? – уточнила Антонина, без возражений устраиваясь, где велели. – Сидор Кузьмич говорил про баню, а мне бы очень хотелось как следует вымыться после дороги…

– Четверг сейчас, к полудню, да только куда ж вы, барышня, да в общую баню? – Дарья Митрофановна всплеснула руками. – Да и какая там баня-тка? Ни парку, ни веничка хорошего…

– Но других вариантов всё равно нет. – Бересклет и сама не горела желанием знакомиться с означенным общественным заведением, однако деваться и впрямь было некуда. – Кроме того, я никогда не была в бане и понятия не имею, какой пар хороший, а какой – не очень. Мне просто нужно вымыться горячей водой.

– Батюшки, да как же вы там в своём Петрограде-то живёте-та?! – ахнула соседка с искренним ужасом, вновь всплеснув белыми руками, словно гусыня крыльями.

– Хорошо живём, с водопроводом, – вздохнула Антонина. – Вода прямо в дом поступает и течёт сразу горячая, сколько нужно. Вѣщевики[2] замечательный нагреватель придумали, очень удобный.

– Ой, вона радость какая, вода по проводу, эка невидаль! Вот что, барышня, я вам ввечеру такую баньку истоплю, пропарю хорошенько! Вота вы разницу-то и увидите, заново родитеся, вот вам крест. И не спорьте, не спорьте! Сидор Кузьмич велели за вами приглядеть, я и сделаю как надо.

– Не стоит беспокойства, Дарья Митрофановна! Не можете же вы каждый раз ради меня так утруждаться!

– Ничего, ничего, мы всё одно и сами будем мыться, так что и не спорьте даже, барышня. Вот лучше кушайте, кушайте…

Кушать Антонине предлагалось гречневую кашу с грибами – не бог весть какой изысканности блюдо, но до того ароматное, что в ход пошла добавка. Да и голод, как известно, лучшая приправа, а путешественница с самого Петропавловска толком не ела. У соседки это вызвало умиление, и женщина явно едва сдержалась, чтобы не погладить материнским жестом новую жиличку по голове.

– Кушайте, кушайте, барышня, ну что же вы тоненькая такая, чисто прутик!

– Ну вы скажете тоже, прутик, – улыбнулась Антонина. Она всегда считала себя достаточно плотной – всё же не белоручка, да и вся их порода отличалась крепостью. Однако слова Костенковой пришлись по душе: вкусы здесь явно были иными, но столичная гостья предпочла счесть их похвалой собственному изяществу. – Ой! Что это было? – вырвалось изумлённое, когда на краю поля зрения будто бы мелькнула некая тень.

– О чём вы, барышня?

– Будто прошмыгнул кто-то…

– Мыши проклятые, – отмахнулась та. – А ежели нет – может, суседка на вас поглядеть решил, – невозмутимо проговорила она и положила кусочек хлеба на блюдце под бочкой.

– Суседка? – с сомнением переспросила Антонина. Что-то такое вертелось в голове…

– Да дух домовый, нешто в ваших Петроградах не слыхали? – изумилась Дарья Митрофановна.

– В сказках разве что, – пробормотала девушка. – Стоит ли возмущаться мышам, если вы их так щедро подкармливаете?

– Ой, барышня, да ни одна мыша суседкиного лакомства не тронет, не выдумывайте!

Антонина порывалась высказаться о глупости подобных суеверий, но ругаться не хотелось, а переубедить Костенкову добром вряд ли получится. И к помощи и авторитету Березина не прибегнешь: блюдце тут и раньше стояло, теперь хоть понятно, для чего. Сложно поверить, что уездный исправник, да ещё отставной офицер, всерьёз принимает этакую ерунду. То ли соседка и здесь отметилась, то ли то была такая же дань уважения, как иконы в углу. Бересклет нашла это ироничным: святые образа, а под ними – призрак языческих обрядов, – и на том тему оставила.

Дарья Митрофановна оказалась не только хорошей хозяйкой, но и большим знатоком местных обычаев, порядков и обитателей. Конечно, всё это мог бы рассказать каждый житель Ново-Мариинска, в котором, как в любом другом маленьком городке, сложно было утаить нечто от соседей, и пусть поверхностно, но все друг друга знали, но зачем этого кого-то искать? Тем более соседка уже произвела приятное впечатление и к разговору была искренне расположена.

Антонина узнала, что лето здесь – короткое и холодное, и вчерашняя погода – обычное дело. Теплее бывает, но редко и ненадолго. А зима, напротив – снежная, морозная и очень длинная, так что на реке долго стоит лёд, и сообщение по морю возможно только несколько месяцев в году, тогда-то в город привозят продовольствие, какого в здешних краях не сыщешь, – консервы, крупы, муку.

Многие держали птицу, а вот скотина приживалась с трудом, так что местные переняли от чукчей оленеводство. Другие промышляли рыбной ловлей, рыбы хватало и в реке, и в лимане. А кто и в шахте работал – на угольной, на другом берегу реки, или на золотых россыпях чуть подале, или на заводе.

Но даже золото не привлекало к этим местам душегубов, это Антонина уточнила особенно. Соседка повторила мнение этнографа, что преступления случались, но больше – простые, бесхитростные, и редко когда полиции приходилось ломать голову. Из не столь давнего припомнилось два случая.

Первый произошёл зимой, сразу после появления в городе Березина. Охотник Маркелов порешил друга-приятеля из-за бабы, а говорил, будто они потерялись в буран и бедолагу задрали волки. Весь город судачил и гадал, как исправник отыскал мертвеца среди зимней тундры, да только нашёл и приволок вместе с его простреленной головой. Исправник, конечно, никому не отчитывался и ничего не говорил о том случае, только чукчи именно тогда стали называть его Умкы, а за ними и местные подхватили.

Второй приключился три года назад, когда рыбак Нелидов тишком задушил неверную жену да спрятал, пытаясь представить так, будто она к любовнику ушла, оленеводу из чукчей, но Березин быстро изобличил его безо всякого судебно-медицинского эксперта.

# Примечания

1

Жiвники – люди, наделённые даром непосредственно влиять на живых существ, чаще всего – других людей. Именно они являются целителями, способными лечить наложением рук.

Сохранено традиционное написание через i («и десятеричное», читается как «и»).

2

Вѣщевики – люди, обладающие способностью реализовывать особую “вѣщевую силу”, заложенную в любой неживой материи. Первые известные историкам вѣщи – разного рода обереги.

Сохранено традиционное написание через ѣ (ять, читается как «е»).