# Сделка

Марина Суржевская

Чтобы спасти от гибели единственного брата, я, граф Дмитрий Волковский, вынужден пойти на бесчестную сделку: отправиться в женский пансионат в далекой тайге и найти там девушку. Ее зовут Катерина, она сирота и всю жизнь провела в глуши. Вот только вокруг пансионата творятся странные и страшные дела, а меня все сильнее мучает вопрос: кто и зачем платит золотом за сомнительную сделку, а главное – что за тайну скрывает сама Катерина?

Внимание! Перед вами художественное произведение в жанре фэнтези, написанное для развлечения автора и читателей. Действие происходит в альтернативной Российской империи! Несмотря на некоторые совпадения имен, названий, статусов и прочего, это произведение ни в коем случае не может считаться достоверной исторической хроникой.

Все персонажи, имена и события являются плодом воображения автора, а все совпадения лишь случайность.

## Пролог

– Простите, что я должен сделать?

От ярости в голосе своего гостя стряпчий слегка поежился. Он окинул стоящего посреди кабинета молодого мужчину неприязненным взглядом. Нищий, как дворовый кот, а все гордец! Этот взгляд прошелся по носкам давно не новой, но чистой обуви. Неужели граф нашел медяк на чистильщика? Столицу который день заливает холодный и совсем не летний дождь, а у этого чистые туфли! Сразу видно, что готовился к визиту. На что, интересно, он надеялся? На ссуду? Вот глупец…

Почему-то облик гостя изрядно раздражал стряпчего, и он снова окинул его взглядом. Поднялся по штанам из дешевого сукна, впрочем выгодно подчеркивающим длинные мужские ноги и крепкие бедра. Дошел до некогда бархатного, а теперь просто лысого жилета и белой рубашки, выглядывающей из его горловины. Отметил тяжелый и давно не модный плащ, который гость так и не снял. Шелкового шейного платка, положенного любому дворянину, у гостя не было. Как не было карманных часов, булавки, запонок и даже приличной шляпы. Голова гостя оставалась непокрытой – какое непотребство, – и с темных волос падали дождевые капли. Прямо на дорогой бежевый ковер.

Хотя что взять с обнищавшего провинциала, пусть и наделенного по какой-то нелепой прихоти судьбы наследным титулом!

Единственное, чем все еще мог похвастаться гость, – это тяжелым родовым перстнем из темного серебра. На нем скалился черный волк – символ утраченного могущества. И стряпчий с усмешкой подумал, что этому зверю тоже пора захлопнуть раззявленную пасть, – ему давно обломали клыки. Но потом взгляд стряпчего достиг лица мужчины и напоролся на темно-зеленые глаза. Могущества и силы у семьи Волковских давно не было, а все туда же – хорохорятся! И все же усмешка вмиг слетела с тонких губ стряпчего. Он даже едва не перекрестился, уж очень тяжелым оказался взгляд гостя. С трудом сдержался. И на всякий случай шагнул за преграду в виде дубового стола. Оружия у визитера не было, но судя по виду и биографии, обнищавший граф Дмитрий Волковский вполне мог свернуть шею стряпчего и голыми руками! Потому что ему уже нечего терять. И даже если потом наглеца отправят на виселицу, это станет слабым утешением для стряпчего со свернутой шеей.

Поэтому хозяин помпезного кабинета на одной из центральных улиц Петербурга придержал усмешку и указал на кресло. Снова.

– Ваше сиятельство, прошу вас, присядьте. И выслушайте меня спокойно.

– Я уже услышал достаточно! – Красивое лицо гостя исказилось от едва сдерживаемой злости. – Что вы мне предлагаете? И за кого меня принимаете?

– Вероятно, это прозвучало не совсем… мм… этично…

– Не этично? – процедил темноволосый мужчина и сделал несколько шагов к стряпчему.

Стала заметна легкая хромота, которая, однако, не мешала гостю двигаться весьма быстро.

Стряпчий испуганно вжался в спинку кресла и подумал, не позвать ли охрану. Но тогда сделка точно сорвется… А заключить ее нужно непременно.

Не подозревая о моральных мучениях хозяина кабинета, граф шагнул еще ближе.

– Вы хотите, чтобы я соблазнил какую-то девицу! Вы перепутали меня, графа Дмитрия Волковского, с продажной девкой, которая торгует своим телом? И это вы называете – не этично, господин Карчеев?

Стряпчий взглянул на разъяренное сиятельство с нескрываемым испугом и поднял ладони в успокаивающем жесте. Но гость лишь зыркал злыми зелеными глазами, не желая успокаиваться.

– Я объясню… – пробормотал делец, проклиная и этот день, и сделку, и самого графа, застывшего посреди его прекрасного кабинета.

– Позвольте откланяться! – рявкнул гость, разворачиваясь к двери.

Стряпчий нервно вытер со лба испарину. Как бы ни желал он распрощаться с недружелюбным визитером, но сделать этого не мог. Не раньше, чем они заключат сделку.

– Прежде чем вы уйдете, позвольте напомнить о вашем брате, ваше сиятельство. Том самом брате, который сейчас гниет в долговой яме в ожидании приговора. Вы знаете, каким он будет.

Безупречные пальцы гостя, достойные рук прославленного музыканта, но со сбитыми в кровь костяшками и шрамами, сжались на дверной ручке, угрожая ее выломать. Широкая спина напряглась под истертым нарядом. Но, к удовольствию стряпчего, Волковский так и не открыл дверь. Лишь оглянулся через плечо. Как зверь, попавший в капкан.

И в эту минуту стряпчий понял, что победил.

– Давайте оставим ненужные церемонии и поговорим начистоту, ваше сиятельство. Вашего младшего брата, единственного родственника, через три дня отправят на рудники, – негромко добавил он. – Семейное поместье Волковских будет продано, как и оставшиеся земли. За сущие гроши, заметьте! Потому что эти развалины и этот кусок земли, находящийся на рогах у дьявола, никому не нужны. Даже ваш фамильный перстень отдадут в казну государства, потому что старый, почти развалившийся дом и клочок горного перевала не смогут погасить ваши многочисленные долги. Вас лишат титула, от которого давно осталось лишь название, написанное на потрепанном родовом гербе. Род Волковских перестанет существовать. А для вас закроются двери всех приличных домов. Впрочем, о чем я? Они уже давно для вас закрыты. Не так ли? Все знают о вашем бедственном положении, сударь. У вас нет денег, нет прислуги, нет власти. Нет родственников, способных помочь. Вы разорены. А ваш брат Константин – преступник. Он совершил ошибку и попытался вернуть часть семейного состояния за карточным столом. Ужасное решение! Глупое. Ему не повезло. Очень сильно не повезло. Он не только проигрался в пух и прах, но и ввязался в драку с Владимиром Вяземским. Единственным сыном и наследником семьи Вяземских. Вы ведь понимаете, что это значит, ваше сиятельство? Благодаря вашему брату, у наследника древнего и очень, очень влиятельного рода куча ушибов, сломаны нос и ребра. Его отец требует для вашего брата десять лет каторги. Вы можете его спасти, выплатив Вяземским компенсацию в размере десяти тысяч.

Спина молчащего графа стала похожа на столетний камень. Казалось – тронь, и от сковавшего молодого мужчину напряжения по спине пойдут трещины.

– Но у вас нет денег, – почти нежно произнес стряпчий. – Лишь огромные, огромные долги. И ни один банк не даст вам заем. Вам просто нечего предложить взамен. И у вас уже нет времени. Ни на что. А значит, ваш брат отправится на рудники. А вы… Что станете делать вы, последний граф рода Волковских? Рода, которого вот-вот не станет? Насколько я помню, на вашем гербе написаны слова предка: «Семья – превыше всего». Что сказал бы основатель вашего родового древа, узнай, к чему пришли его потомки?

Гость резко обернулся, сжимая кулаки.

– А что бы он сказал, узнай, что его потомок стал продажной девкой и торгует телом? – угрюмо бросил граф.

Стряпчий замахал руками. Потом незаметно вытер о штаны вспотевшие ладони и тряхнул колокольчик, чтобы немного успокоиться. Через минуту на столе появился поднос с исходящим ароматным паром чайником, чашками и тарелкой с крошечными миндальными печеньями.

Правда, на угощение граф Волковский даже не взглянул. Он по-прежнему смотрел враждебно. На высокий лоб падали пряди волнистых темных волос. Дружелюбия или хотя бы принятия в глазах не было. Но, несмотря на волчий взгляд, потрепанную одежду и искаженные яростью черты, Дмитрий Волковский оставался просто убийственно привлекательным. Создатель щедро одарил потомков этого рода. И это тоже изрядно раздражало стряпчего. Но вместе с привлекательностью Дмитрию досталась такая же исключительная гордость его семьи. Вернее – гордыня, щедро сдобренная семейным высокомерием!

По правде, подобные качества ловкий стряпчий считал на редкость глупыми, но сейчас они были ему на руку. Будь граф не таким гордецом, давно окрутил бы какую-нибудь богатенькую вдовушку и за ее счет поправил бы свое бедственное положение! Господин Карчеев знал, что даже такого – нищего и полуголодного графа – готовы приласкать дамочки! Да что там! Сплетники болтали, что сама княгиня Ольга уже который год сохнет по гордецу Волковскому. Она даже уговорила отца закрыть глаза на его бедственное положение и дать одобрение на брак. Вот только сам граф вовсе не желал войти в известное семейство. Ольги – кстати, весьма привлекательной – он чурался как чумной, а ее обществу предпочитал одиночество, а то и вовсе – военные походы, на которых зарабатывал не чем-нибудь, а сражениями и кровью. Болтали, что в юные годы граф и вовсе служил … Отвратительно!

Удивительно, но эта часть биографии графа не только не отпугивала женщин, а делала их притязания еще активнее.

И еще больше злила стряпчего.

Что ж. Тем приятнее будет сбить с высокородного голодранца спесь, отправляя на подобное задание!

Стряпчий даже едва удерживал свое желание потереть ручонки и гаденько усмехнуться, глядя в лицо графа.

Но, несмотря на подлые мысли, господин Карчеев благоразумно изобразил на лице что-то, напоминающее сочувствие. С такими, как Дмитрий Волковский, лучше держать свои усмешки в узде. Ведь этот проклятый нищий граф может и в глаз двинуть!

Но именно из-за своей внешности Волковский и стоял сейчас в этом роскошном кабинете – внешности, родословной, образования и вопиюще бедственного положения, которое не позволяет ему просто развернуться и уйти.

Стряпчий изобразил на своем кислом лице улыбку.

– Ну зачем вы так, ваше сиятельство. В конце концов, вы мужчина. О ваших успехах среди дам ходят легенды.

– Легенды обычно врут, – сквозь зубы процедил граф.

– Но зерно истины в них присутствует… Не так ли? – подмигнул стряпчий. – Говорят, что нет женщины, способной перед вами устоять. Отнеситесь к этому проще. Всего лишь… забава. Всего лишь еще одна девушка, которая не устоит перед вашим… обаянием.

Граф по-прежнему смотрел волком. Соблазнять кого-то на таких условиях не казалось ему забавным.

– Буду говорить предельно откровенно, ваше сиятельство. Я предлагаю вам выход, – как можно дружелюбнее произнес стряпчий. – Выход, который можно назвать божьей милостью. О нашей сделке никто и никогда не узнает. Ваш брат окажется на свободе, а ваш долг будет погашен. Разве это не то, чего вы хотите? Сохраните род и спасете брата. Начнете новую жизнь. Кстати, мне доложили, что Константин Волковский нещадно кашляет, похоже, у вашего родственника слабые легкие. На рудниках он не протянет и месяца.

– Довольно.

Гость сказал негромко, но стряпчему захотелось сбежать из собственного кабинета.

Но ведь не зря он считался самым пронырливым и, как следствие, самым дорогостоящим дельцом всей столицы! Затолкав поглубже страх, господин Карчеев сумел улыбнуться. Они оба – и хозяин кабинета, и его гость, уже знали, что битва графа проиграна. Создатель отвернулся от рода Волковских, и все, на что теперь способен его потомок, – это лишь беспомощно сжимать кулаки да сверкать глазами. Бесполезные и жалкие умения!

Дмитрий сцепил пальцы с ободранными костяшками в замок.

– Чего вы хотите?

Стряпчий выдохнул. Кажется, дело пошло на лад!

– Как я уже сказал, вам необходимо… мм… совратить девицу.

– Она стара как этот мир?

– Ей девятнадцать.

– Значит, страшна как бездна?

– Признаться, я никогда ее не видел, – откашлялся стряпчий. – Но она молода и совершенно здорова. Думаю, это немаловажно.

– Она дочь дворянина, которую надо скомпрометировать?

– Круглая сирота. Эта девушка – невинное и наивное создание. Она всю жизнь прожила в глуши и почти не видела мужчин. Тем более таких, как вы… Вам не составит труда очаровать эту девицу. Думаю, вы сумеете сделать это за несколько дней, но у вас будет целый месяц. Все довольно просто, ваше сиятельство.

– И в чем подвох?

Волковский нахмурился. Чутье вопило, что подвох все-таки есть. Но в чем он заключается? И зачем вообще соблазнять никому не ведомую девицу, живущую в глуши? Что за странная сделка?

Но понятно, ответов он не получит.

Господин Карчеев вздохнул.

– Считайте это особым заказом, ваше сиятельство. Особым и секретным.

Стряпчий быстрым взглядом окинул гостя и поежился. Эх, как бы самому не попасть на виселицу за эту проклятую сделку! Но выбора все равно не было. Ни у него, ни у графа.

– И где живет эта несчастная жертва? – процедил гость.

– В закрытом пансионате. Вы сыграете роль нового преподавателя, ваше сиятельство. Ну и в процессе… соблазните девицу.

– Где находится пансионат?

Стряпчий снова вздохнул. На этом моменте уже почти клюнувшая рыбка могла снова сорваться с крючка.

– Ближайший городок – Йеск.

– Тайга? Надеюсь, этот пансионат не построили поблизости от Кургана?

Стряпчий не стал делать вид, что не понял вопроса.

– Слышали о Таежном Кургане? – кисло осведомился он.

Мало кто из петербургских хлыщей хоть что-то знает о землях, лежащих столь далеко от столицы.

– Доводилось. Так пансионат там?

– Не то, чтобы поблизости… В тех краях. Тайга большая, ваше сиятельство. Так вы согласны?

Граф Волковский моргнул. Всмотрелся в неприятное длинноносое лицо стряпчего, ожидая, что тот вот-вот рассмеется. Да, шутка оказалась совсем не смешной. Но кто знает этих дельцов? Может, у них такое поганое чувство юмора.

Но стряпчий жевал свои тонкие губы, молчал и смотрел скорбно, показывая, что все это отнюдь не розыгрыш.

## Глава 1

Очередной наемный экипаж остановился неизвестно где. В дороге я пребывал уже вторую неделю и порядком устал от бесконечной тряски, грязи, бессонницы и дурных предчувствий. Самый длинный участок пути – от столицы до Енисейской губернии – я преодолел в купе поезда, и это была самая приятная часть поездки. Но за Тобольск поезд не шел и пришлось искать другой транспорт. Сначала даже повезло, до самого Яра удалось прокатиться на рычащем и изрядно воняющем соляркой автомобиле, но за рекой дорога резко закончилась и дальше пришлось ловить то скрипучие брички, а то и вовсе – телеги с сеном.

И вот, спустя почти две недели, я наконец оказался на месте – в крае диком и практически безлюдном. Со всех сторон поднимался вековой лес. Огромные дубы, исполинские сосны, гигантские ели окружали экипаж и пугали двух смирных лошадок и возницу.

Здесь, в тайге, оказалось неожиданно тепло. Еще в Тобольске местные болтали, что нынешнее лето выдалось удивительно жарким, а потом поднимали брови, добавляя шепотом: не к добру. Чем им не угодили ясные деньки, я не знал и поначалу был даже рад согреться. Столица с ее проливными дождями осталась далеко позади. Как и другие крупные города. Да что там, даже крошечных деревень уже не встречалось. Вокруг был только лес, лес и лес.

Я скрипнул зубами, в очередной раз выглянув из окна и увидев лишь деревья, смыкающиеся над головой сплошным зеленым шатром. Землю укрывали густые заросли мхов и лишайников. Картина не менялась уже несколько часов, и я заподозрил, что мы заблудились. Мысль возвращалась снова и снова навязчивым эхом и заставляла ругаться, проклиная и этот лес, и тот день, когда я переступил порог роскошного кабинета на Петроградской стороне. Но тут же в мыслях возник образ Кости – худого, грязного и отчаянно кашляющего от гнилого воздуха долговой ямы. Когда я видел брата в последний раз, тот уже был отмыт и накормлен, сидел на продавленном диване гостевого дома и, кажется, не слышал, о чем толкует ему единственный родственник. Он лишь тряс головой и твердил, что не понимает, как все это случилось. «Дим, я сам не знаю, как ударил этого проклятого Вяземского… я не хотел его бить. Дим, ты мне веришь?!»

Я на это лишь стискивал зубы. Какая теперь разница, хотел или нет? Костя родился, когда мне уже исполнилось семь, и я всегда воспринимал брата как неразумного ребенка. Порой мне казалось, что разница между нами – не года, а десятилетия. И все же я готов был на все, чтобы его защитить.

Говорить о том, что именно я для этого должен сделать, конечно, не стал. Да и нельзя – дал родовую клятву и поставил семейный оттиск на соответствующей бумаге.

Так что я просто поручил брата заботам старого Тимофея, поглядывающего на меня с изрядной подозрительностью. Таинственное путешествие, в которое я неожиданно собрался, старику не нравилось. Видать, чуял, что дело пахнет навозом. Но Тимофей молчал, не пытаясь меня отговорить или узнать подробности. Лишь пообещал запереть Костю в чулане до моего возвращения, чтобы брат не наделал новых глупостей. Впрочем, ближайшее время тому будет не до подвигов. Недели в долговой яме и сырые петербургские подвалы сделали свое дело – Костя то и дело заходился в нехорошем кашле.

Жаль, что я не могу даже отплатить старику за преданность, Тимофей давно работает за похлебку и крышу над головой. Я в очередной раз скрипнул зубами, думая об этом. И вновь на миг вернулся в день отъезда.

– Я приеду через месяц, – сказал брату, собирая скудный багаж. Брать было особо нечего. Из ценного только фамильные револьверы и запас патронов. – Постарайся не наделать новых глупостей. Комнаты оплачены, и я оставлю Тимофею немного денег… Прожить хватит.

– А ты куда? – очнулся брат.

Но в ответ я лишь щелкнул замком потрепанного саквояжа, глянул на брата и застывшего скорбной тенью камердинера и вышел за дверь. Внизу уже ждала бричка, которая довезет до железнодорожной станции. Дорогу мне оплатили, ведь даже этого я не могу себе позволить. Еще одна подачка-пощечина.

Но даже не будь клятвы, я все равно не стал бы рассказывать. Ничего. Тем более брату.

Никому.

По правде, все это время – пока я забирал Костю из казематов, пока вез его в гостевой дом и ждал вердикта врача, пока давал указания камердинеру и собирал вещи, – я пытался не думать о том, что мне предстоит. И что меня попросту купили.

А вот теперь, в наемном экипаже, оплаченном чужими деньгами, самое время об этом задуматься. Я с презрением усмехнулся. С презрением к самому себе. Купили, но я ведь мог отказаться. Сохранить честь и гордость, не делать того, что обрисовал стряпчий. И обречь род на забвение, а брата – на смерть. Жизнь или гордость, что важнее? Не в моем положении думать о гордости.

Но все же от мысли, что придется уложить в постель какое-то страшилище… Да еще и делать вид, что влюблен и счастлив… хотелось заорать и двинуть кулаком в деревянное нутро экипажа. Я и двинул – пару раз, так что возница остановился и с беспокойством сунул в окошко встревоженное лицо. Я махнул рукой, показывая, что все в порядке. Хотя другой на моем месте лишь пожал бы плечами и сказал: всего-то? Соблазнить невинную девицу? Подумаешь!

Но дело не в девице и не в ее невинности. Дело в родовой чести. Волковские не продавались. Никогда и никому.

Раньше…

Я закрыл глаза и попытался представить, как выглядит проклятая жертва. Наверняка страшная, ужасная и глупая. Может, ее лицо и тело покрыто рытвинами или шрамами, раз девчонку прячут в такой глуши? Или она здорова телом, но слаба разумом? Слабоумное страшилище?

Меня передернуло от неприглядной картины. Ясно, что ничего хорошего ждать не стоит. Лучше наоборот готовиться к худшему. Настраивать себя, так сказать, на неприятное зрелище. Если бы дед узнал, до чего докатился последний граф из великого рода… он бы лично пристрелил меня, как паршивую овцу. Хотя зачем тратить свинец? Дед вполне мог придушить меня голыми руками! При нем род Волковских еще обладал могуществом и властью. А потом все пошло крахом. Отец обладал семейной привлекательностью, но не обладал практичностью. Он слишком любил женщин, вино и азартные игры. Первое и второе отвечало отцу взаимностью. Моя матушка, увы, оказалась слишком слаба – и волей, и здоровьем, и не смогла перечить отцу. Она покинула этот мир, едва я появился на свет. Новая супруга отца, моя мачеха, родила Костю, оставила его на попечение нянек и уехала с отцом в столицу – танцевать на балах и тратить деньги, которых становилось все меньше. Неудачные торговые сделки, глупые выходки, карты и дуэли разорили родителя и рано свели его в могилу. Нам с братом достались одни лишь долги, заброшенное поместье на краю горного перевала и бесчисленные кредиторы, которые явились, не успело остыть тело отца. Некогда великий род пришел в упадок.

В шестнадцать мне пришлось покинуть юнкерское училище, в котором я обучался, и применить полученные знания на практике, записавшись в рекруты. Мне повезло – начавшаяся война увеличила потребность империи в военных, а мне удалось не только выжить в многочисленных сражениях, но даже поправить бедственное семейное положение, выплатить долги отца и определить брата в столичное училище.

Одна война закончилась полной победой империи, началась другая. Уже немолодого, но удивительного крепкого императора Алексея Первого за глаза прозвали Неодолимым – за удивительную везучесть и успехи в завоеваниях. Монарх активно расширял границы государства, да столь успешно, что вызывал сильные опасения со стороны соседей. Как и его отец, Алексей обладал невероятным военным талантом, совершенно провальные на первый взгляд походы заканчивались для него не крахом, а новыми победами. В последние годы государь все же успокоился, и активные военные походы сменились небольшими вылазками и торговыми сделками, тоже вполне удачными и исправно пополняющими казну государства. Его старший наследник Михаил, говорят, не пошел по стопам отца и военной службе предпочитает балы и театры, а младший Николай пока слишком юн, чтобы о нем судить.

Я надеялся и дальше проводить жизнь в военных походах, но мне не повезло. В сражении на чужой южной земле пуля вспорола мне бедренную мышцу, едва не перебив артерию и не отправив к предкам. С поля боя меня вытащили уже без сознания, но успели довезти до военного госпиталя. Да и ногу удалось сохранить. Почти три месяца провалявшись на койке, я вышел, хромая, и отправился в запас.

Полученных выплат хватило на квартиру в Петербурге и оплату академии – для меня, я решил завершить обучение, – и для обеспечения Кости.

Мне казалось, что я справился и сумел пусть не разбогатеть, но упрочить семейное положение. Строил планы на будущее, в котором образование имело главенствующее значение.

А потом из училища, где обучался брат, донеслись первые дурные весточки. Увы, Костя оказался куда больше похож на отца, чем на меня или деда, и уже в семнадцать начал исправно доставлять неприятности. Пока я военной службой пытался поправить семейное положение, брат связался с дурной компанией. Дошло до того, что его выгнали из училища, он наделал новых долгов и глупостей. Дуэли, кабаки, распутные женщины и покер – брат взрослел, но совершенно не желал умнеть. Он был катастрофически не приспособлен к жизни, и мои уроки – порой кулаками, не помогали. Гнилая ветка рода Волковских продолжала отравлять все дерево.

Увы, как ни злил меня непутевый брат, я понимал, что другого у меня нет и не будет.

Заработанных денег хватило на то, чтобы вытащить Костю из долгов, но увы, то были лишь первые ласточки. Дальше становилось лишь хуже. Я не мог оставить брата без должного присмотра, а деньги, казавшиеся мне немалыми, таяли с ужасающей скоростью.

А потом все стало совсем плохо. Костя пересчитал ребра Вяземскому и угодил в казематы.

Я потряс головой, возвращаясь мыслями к предстоящему заданию.

Кто и зачем решил «осчастливить» девушку, я, конечно, не узнал. Стряпчий дал четкие, но довольно скупые указания. Девушку зовут Катерина. Ей исполнилось девятнадцать лет – вполне взрослая, и до конца лета ей следует познать радости плотской любви. Со мной. При этом согласиться на близость должна добровольно и с радостью. Никакого применения силы. Последнее проклятый стряпчий подчеркнул несколько раз, заставив меня снова сжать кулаки. Да за кого он меня принимает?

Ответ подсказала посрамленная гордость. За того, кто продал родовую честь и себя – со всеми потрохами! Того, кто из графа и дворянина превратился в…

Я решил не додумывать, в кого именно превратился. Эти мысли изводили меня всю дорогу. И к тому моменту, как мы достигли озерного края, неведомую Катерину я уже ненавидел всей душой, ведь она была причиной того, что я потерял честь. Словно это не я ее, а она меня собирается обесчестить!

Я потер покрасневшие и сухие глаза – в них словно песка насыпали.

И попытался подумать о предстоящем, отбросив эмоции.

О девице мне сообщили катастрофически мало. Ни того, как она выглядит, ни причин, зачем и кому все это вообще понадобилось. У меня сложилось впечатление, что и сам стряпчий знает не больше моего. На все мои вопросы он лишь разводил руками. И озвучивал главное: у меня будет лишь месяц, чтобы сделать то, что нужно. А если я провалю задание и девица откажется разделить со мной постельные радости… Брат вернется в долговую яму, а сумма долга – и без того неподъёмная – увеличится в два раза. Останется только достать фамильные револьверы и застрелиться.

Правда, роду Волковских это никак не поможет. К сожалению.

Чтобы попасть в пансионат, придется изобразить учителя истории. В моих документах об образовании действительно значится пункт о возможном преподавании в учебных заведениях, хотя я никогда всерьез об этом не думал. На мое возражение, что я изучал в основном военное искусство, а не исторические вехи, стряпчий неприятно улыбнулся.

«Тогда вам пригодится знание стратегии и тактики, ваше сиятельство, – ответил он. – Считайте, что отправляетесь на войну!»

Я потер виски, возвращаясь в тайгу. Хватит себя изводить, это не поможет. Решение принято. Надо сделать все быстро и забыть проклятую сделку как ужасный кошмар.

Устав от обуревавших меня эмоций, я снова выглянул из окна.

Со всех сторон поднимался древний и почти непроходимый лес. Остро пахло травой и влажными мхами. Мы обогнули уже несколько небольших топей. Говорят, в этом краю их не счесть… зыбкая вода и лес – со всех сторон. Дорогу мне описали лишь на словах, словно боялись дать карту или письменный маршрут. Но стряпчий пообещал, что на подъезде к пансионату меня встретят и проводят. Но я уже всерьез опасался, что меня обманули. А может, мы все-таки заблудились? Наемный возница тоже поглядывал с удивлением, но такие, как он, привыкли не задавать вопросов. И если бы я не знал, что где-то в глубине этой чащи скрывается пансионат, то давно повернул бы обратно. Впрочем, возможно, так и случится, когда мы проедем чащу насквозь и поймем, что никакого жилья здесь нет. Или скорее мы сверзнемся в какой-нибудь овраг, да там и останемся на радость местным волкам и медведям!

Словно в ответ на мои невесёлые мысли, в чаще раздался протяжный звериный вой.

Уставшие лошади испуганно всхрапнули. И тут вой раздался снова – совсем близко! Лошади дернули ушами и вдруг понеслись, не слушая окриков возницы. Тот привстал на козлах и заорал, дергая вожжи и пытаясь хоть как-то усмирить перепуганную живность. Но лошади лишь ускоряли бег. Высунувшись из окна, я увидел обрыв, темнеющий за деревьями. Именно к нему и летел на всем ходу экипаж!

– Тормози! Стой! – заорал я, почти вывалившись наружу.

Возница уже сыпал проклятиями, от которых завяли все придорожные лопухи, но к которым остались глухи ошалевшие лошади. Провал обрыва виднелся совсем близко. Одним движением я распахнул дверь и завис на подножке, готовый перепрыгнуть на козлы. Но в лицо ударил ветер, швырнул полы длинной преподавательской мантии, в которой я был обязан явиться в пансионат. И пока я, ругаясь, выпутывался из тяжелой ткани, сверху раздался новый вопль. Но на этот раз не звериный.

– Улю-ю-юлю!

Звонкий и дикий крик почти оглушил меня. И прямо на крышу экипажа ловко приземлилась тонкая и гибкая фигура, одетая в коричневые штаны и изрядно потрёпанную замшевую куртку. Голову незнакомца покрывала фетровая шапочка, на ногах были сбитые ботинки. Спрыгнувший с дерева ловкач сердито глянул на меня – все еще цепляющегося за дверь и сражающегося с проклятой мантией! И на миг я увидел перепачканное загорелое лицо и яркие синие глаза. Рассмотреть подробнее не сумел, потому что нежданный гость легко и непринужденно пробежал по крыше несущегося на всех парах и подпрыгивающего на каждой кочке экипажа, спрыгнул на козлы, перемахнул через орущего возчика и кошкой приземлился на спину лошади.

– Тпрууу! – звонко закричал парень, вцепившись в гриву ошалевшего коня. – Стоять!

И к моему безмерному удивлению – животина послушалась. Сумасшедший галоп сменился рысью, а потом лошади и вовсе встали. Прямо возле края обрыва! Из-под копыт покатились в пропасть мелкие камушки, словно дразня путников, едва избежавших ужасной смерти.

Я наконец оторвал пальцы от несчастной дверцы и спрыгнул на землю. Возница просто скатился со своего места, лег лицом в траву и, кажется, собрался остаться там на ближайшие сутки. Отдернув полы отвратительной мантии, я шагнул вперед с намерением поблагодарить паренька, спасшего наши жизни. Однако этому ловкачу надо в цирке выступать, никогда не видел подобного! Да он же спрыгнул на крышу несущегося экипажа! Просто спрыгнул с какой-то ветки! Вот же бестия!

– Эй, парень, ты цел? – обеспокоенно произнес я.

Нежданный спаситель похлопал лошадь по взмыленному боку и легко соскочил на землю. Обернулся, и я обомлел от злости в синих глазах.

– Какого черта вы забыли в моем лесу? Убирайтесь отсюда!

– Твоем лесу? – от удивления я едва не присвистнул.

Однако этот мальчишка не только ловкач, но и изрядный наглец! Я окинул спасителя внимательным взглядом. Тонкий, как ивовый прут, и такой же гибкий. Ловкий и сильный – в чем я уже успел убедиться. Одет в простую одежду коричневых тонов, какую носят лесничие и егеря. На бедре привязан короткий охотничий нож. Ладони узкие, а пальцы длинные, с короткими ногтями. Грязь полосами покрывает щеки, лишь яркие глаза горят на перемазанном лице синим пламенем. И почему-то навевают мысли о блуждающих огнях, что заманивают неосторожных путников в губительную топь.

– Да! Это мой лес, и я не люблю незваных гостей! Так что проваливайте! – Рука мальчишки демонстративно легла на рукоять ножа, и я хмыкнул. Вот же дуралей наш спаситель, пусть и ловкий. Он что же, собирается нас прирезать своим ножичком?

– Если ты так не рад гостям, то зачем спасал нас? – сдерживая ухмылку, сказал я. – Дал бы провалиться в овраг.

– Я спасал не вас, а лошадей! – вскинулся парень. Зыркнул из-под своей шапки и отступил в густую древесную тень. Словно не хотел, чтобы любопытный пришлый его рассматривал.

А я вдруг задумался, какого цвета у мальчишки волосы. Под слоем грязи даже бровей не разобрать, лишь темные ресницы. Хотя какая мне разница?

Но почему-то хотелось сделать шаг и сдернуть с головы юного наглеца несуразную шапку. А потом – окунуть лицом в родник, весело плещущийся за деревьями, и смыть всю грязь.

Потер переносицу, отбрасывая дурные мысли и возвращая себе спокойствие.

– Лошадей? – Я насмешливо приподнял бровь. – Людей то есть тебе не жалко?

– Ни капельки! От людей всегда одни неприятности! – буркнул паренек. – И вообще… Нечего по моему лесу шляться, сидели бы дома!

– Ты, значит, у нас юный человеконенавистник? И чем люди тебе так не угодили? – окончательно развеселился я. Воспринимать этого мальчишку всерьез никак не получалось.

– Не ваше дело, – грубо ответил парень и указал на извозчика, который наконец нашел в себе силы подняться и теперь сидел, глупо таращась на ствол дуба. – Убирайтесь отсюда! Дорога вон за теми елями, выезжайте и катитесь, откуда приехали!

– Мы направляемся в пансионат, – сдерживая веселье, сказал я. – Он должен быть где-то рядом. Называется «Золотой луг». Знаешь, где это?

Парень застыл, синие глаза недобро прищурились.

– А вам зачем?

– Я новый преподаватель, – ответил я, стараясь не скривиться. Преподаватель, надо же! Да какой из меня наставник, сожри меня демон!

– Вот дерьмо собачье! – выругался парень.

Да уж, похоже, о хороших манерах этот лесной житель даже не слышал.

– «Золотой луг», говорите… Так нет его!

– Как это нет? – Я переглянулся со все еще трясущимся извозчиком. В глазах последнего явственно читался ужас от мысли, что придется развернуться и ехать обратно – без отдыха и горячей еды, на которые мужик так истово рассчитывал.

– А сгорел! – радостно объявил паренек. – Полыхал до самых небес, вот как! Ничего не осталось, даже головешек! Все подчистую!

– Но как?

– Лампа упала, вот и полыхнуло, – сипло разъяснил мальчишка. – Уснул кто-то, а лампа упала, вот и… вот!

– Когда?

– Так это… с месяц назад! Ага, точно! Уже и головешки остыли!

– Совсем остыли? – глупо спросил извозчик.

– Совсем! – радостно объявил мальчишка. – Ничегошеньки не осталось! Так что давайте – поворачивайте! Нечего тут шляться!

– Постой, а люди? В пансионате жили люди! Наставники, прислуга, ученицы… Где они все?

– Да почем мне знать? – грубо бросил парень. – Куда-то делись. А может, и сгорели все, вместе со зданием, конюшней и угловой башней! Я же говорю – ничего не осталось! Так что – это… воротайтесь, во!

Я снова потер переносицу, ощущая начинающуюся головную боль. Пансионат сгорел? Но как же так? И что теперь делать? Возвращаться в столицу? Искать эту неведомую Катерину? Что?

Пока я размышлял, из-за стены деревьев послышался стук копыт, а через мгновение на дорожку вылетел всадник. Толстый, плешивый и багровый от скачки. Пятнистая лошадь под ним недовольно фыркала и мотала головой, явно негодуя из-за неумелого и слишком тяжелого седока. Увидев экипаж и меня, всадник отчаянно замахал одной рукой, уронив поводья и едва не свалившись с лошади, которая презрительно заржала. Признаться, я понимал ее чувства – худшего наездника, чем этот пожилой господин, я еще не встречал.

– Господин столичный наставник! – заорал всадник, пытаясь поймать поводья. – Вот вы где! Вы ведь новый наставник? Я преподаватель в пансионате «Золотой луг»! Орест Валерьянович Еропкин, к вашим услугам! Меня послали вас встретить! И я уже несколько часов вас ищу! Вы сбились с дороги? Как вы оказались у этого оврага? Господи помилуй, да это же опасно! Вы могли угодить в пропасть! Зачем вы съехали с тропы? Мы ждем вас с самого утра! Достопочтимая настоятельница уже все глаза проглядела, а вас все нет и нет! И обед наверняка остыл… Давайте же скорее!

Извозчик, услышав волшебное слово «обед», оживился и споро запрыгнул на козлы.

– Но мальчишка сказал, что пансионат сгорел… – начал я.

– Какой мальчишка? – Орест Валерьянович тяжело ухнул и обтер лоснящееся от пота лицо огромным платком.

Я обернулся. Но под деревьями не было никакого паренька. Вообще никого не было. Господин Еропкин снова принялся причитать, извозчик нетерпеливо озираться. И мне ничего не оставалось, кроме как залезть в опостылевший экипаж. Отбросив занавеску, я еще раз осмотрел овраг и ветви деревьев, гадая, куда делся спаситель. Кажется, я так его и не поблагодарил.

## Глава 2

Оказывается, пансионат находился совсем близко.

Хотя назвать это место пансионатом язык не поворачивался. Потому что это был самый настоящий военный бастион, хотя очевидно давно не действующий и наполовину разрушенный.

Стоило свернуть за вековыми елями, проехать густой подлесок и выбраться на дорогу, как показалась красная стена ограждения, скрывающая основные здания. Тарахтя колесами, экипаж взобрался на выгнутый дугой деревянный помост. Под ним бурлила, пенясь, рыжая, почти багровая речка.

– В местной воде много железа, поэтому она такого цвета. Не пугайтесь, – пыхтя и безостановочно вытирая красное лицо, пояснил Еропкин, который ехал рядом с экипажем. У лошади под толстым учителем была такая несчастная морда, словно она мечтала скорее избавиться от живого груза. – Здесь раньше стояли приграничные укрепления, вы и сами видите. А когда границу перенесли дальше на восток, это укрепление стало ненужным. Одно время здесь вроде как обитал какой-то ссыльный князь, потом был госпиталь, а сейчас вот – женский пансионат.

– Вы давно здесь?

– Да уж десять лет. – Орест улыбнулся, показав широкую щель между передними зубами. – Да и сам из Йеска, места эти знаю. У нас почти все местные – так или иначе. Столичные гости – редкость. Ну вот, мы почти на месте.

Словно подтверждая слова толстяка, на витой ограде блеснула скромная и потемневшая от времени табличка. «Пансионат для благородных девиц “Золотой луг”».

Я окинул взглядом бесконечные деревья. Со всех сторон – одни деревья. Еропкин снова улыбнулся, верно истолковав мой взгляд.

– Мы привыкли, а вам наверняка неуютно. Такая глушь… На много миль лишь леса, озера да овраги. Или болота – с той стороны, что ведет к восточной границе. Дикий край, вы понимаете… Но здесь есть свое очарование. Правда, не все им проникаются, к сожалению. Простите за откровенность, но пришлые наставники у нас не задерживаются. За этот год выписывали дважды, да толку… Один наставник и вовсе не выдержал, сбежал ночью, оставив все свои пожитки. Даже исподнее не взял, представляете? Так торопился!

Краснолицый толстяк вдруг зашелся тонким, повизгивающим хохотом, подпрыгивая в седле и похлопывая себя по пухлым коленям. Лошадь под ним мученически вздохнула.

– Почему же? – Я снова обвел взглядом пейзаж.

Да, глушь несусветная, не поспоришь. Но в то же время – красиво. Все эти вековые деревья, мшистые камни, усыпанные цветами и ягодами поляны. Хотя это сейчас, летом. А вот зимой здесь, наверное, можно завыть от скуки и тоски. Хотя… Местность напомнила мой родной перевал и родовое поместье. Лесов там меньше, а скал больше, но по сути – такая же глухомань. Я там вырос. И это были лучшие годы в моей жизни.

– Так почему наставники сбегают? – повторил я вопрос.

Орест Валерьянович прекратил смеяться, как-то неопределенно хрюкнул и отвел взгляд.

– Так городским у нас трудно… непривычно, знаете ли! Ни дорог, ни общества… Ночи темные…

Я вежливо улыбнулся. Похоже, толстяк что-то недоговаривал. Но о чем он умалчивает? Что такого страшного может быть в благостном «Золотом Лугу», отчего наставники бегут отсюда, сверкая пятками?

Ощутив повисшую паузу, Орест дернул поводья, заставляя лошадь ускориться. Животное недовольно всхрапнуло, но затрусило быстрее, унося всадника к возвышающемуся зданию. Впрочем, продолжать разговор было бессмысленно, экипаж уже въехал в раскрытые ворота бывшего бастиона и остановился во внутреннем дворе. Трехэтажное здание впереди лежало выгнутой подковой, левая часть которой была явно заброшена. Из-под колес экипажа врассыпную бросились заполошные куры и разноцветный петух, недовольно мекнула в стороне коза. Я открыл дверь и ступил на местами побитую брусчатку. Ну почти на брусчатку. Нога угадила точнехонько в кучку навоза!

Поморщившись, я помянул добрым словом свою невезучесть и вытер о камни испачканную подошву, гадая, найдется ли в этой глуши водопровод. По всем печальным признакам выходило, что не найдется. Так же, как и нормального освещения или связи с внешним миром. Кажется, я начинал понимать, почему сбегали наставники.

– Ох же, бесовы дети! А ну кыш! Кыш, кому сказала! – запричитала дородная женщина, выскакивая во двор. Махнула веником, разгоняя живность. Куры разбежались по двору, коза осталась стоять, задумчиво пережёвывая пучок травы.

– Глашка! – заорала женщина куда-то в сторону прилепившихся к увитой растительностью стене деревянных строений. – Глашка, мать твою за ногу! А ну живо сюда!

Из низенькой пристройки выскочила девица лет двадцати. Увидела экипаж и меня, встала как вкопанная, тараща голубые глаза. А потом залилась румянцем и выпятила внушительную грудь.

– Глашка, чтоб тебя! – продолжила орать женщина. – Ты куда смотришь, зараза? Не по твою честь гости… А ну прибери скотину! Почему здесь куры? Я тебе что сказала?

– Так вы сами велели выпустить, теть Даш! – вытаращила и без того круглые глаза несчастная Глашка. И снова стрельнула взглядом в мою сторону. Многозначительно так стрельнула. И бедро отвела, чтобы предстать во всей красе.

Я понадеялся, что мое лицо выглядит достаточно бесстрастным, хотя на деле хотелось снова выругаться.

– Что я сама, что я сама? Вот я тебя, заразу!

Женщина замахнулась веником, Глашка сделала вид, что испугалась. Но мне уже надоел этот спектакль, разыгрываемый исключительно для одного зрителя – меня, в этом я нисколько не сомневался.

– Простите, но где я могу найти…

Договорить не успел. Из высоких дверей показалась высокая худая женщина, затянутая в строгое черное платье. С первого взгляда на ее осанку почудилось: женщина молода, но стоило увидеть лицо, как стало ясно, что она ровесница моего деда. Или прадеда… Голову незнакомки венчал пучок совершенно седых волос, лицо покрывала сеть морщин. Но темные глаза смотрели воинственно и цепко.

«Хозяйка», – мгновенно определил я.

Одним взглядом женщина окинула царящее во дворе безобразие. Тонкие брови-арки поднялись чуть выше. И всех спорящих, галдящих, кудахтающих, кокетничающих и недоумевающих – как ветром сдуло. Одна коза и осталась, видимо, на нее брови не действовали.

– Елизавета Андреевна Печорская, вдовствующая княгиня и действительная настоятельница пансионата, – сухо представилась дама. Осмотрела меня с ног до головы и выразительно скривилась. – Вы опоздали.

– Прошу простить, ваше сиятельство. – Я не стал ничего объяснять и протянул бумаги с золотым двуглавым орлом. – Мои рекомендации и назначение на место преподавателя.

Брови-арки снова взлетели, когда Печорская бегло просмотрела бумаги.

– Граф Волковский? Из Петербурга? Я ждала наставника, но…

Она осеклась.

– Мне ничего о вас не сообщили, господин Волковский, – буравя меня темными вороньими глазами, сказала настоятельница и поджала губы, выказывая неодобрение.

Словно это именно я был виноват в недостатке предоставленной информации.

– Выходит, меня ставят перед фактом, – недобро прищурившись, продолжила женщина. – Конечно, преподаватель нам нужен, и я настаивала на человеке благородном и достойном, с понятием чести, но… Хм. Прошу простить, но вы нам не подходите!

Я признаться, опешил.

– Не подхожу? И почему же?

– Пансионату нужен более… опытный наставник!

Я сдержал насмешливую улыбку. То есть захолустному заведению в тайге не подходит наставник-дворянин, да еще и окончивший столичную академию? Однако.

Сама Печорская, видимо, тоже осознала абсурдность своего высказывания, моргнула, но воинственность не потеряла.

– Вас беспокоит мой опыт? – по возможности дружелюбно произнес я, и настоятельница снова поджала губы. Еще как беспокоит, дураку ясно. Только не опыт, а возраст и внешность. Странно, но, похоже, настоятельница была совсем не рада увидеть в своей вотчине молодого и привлекательного мужчину.

Интересно, почему?

– Этой весной мне исполнилось двадцать семь, – сказал я, не отрывая взгляда от лица женщины. – Так что мой возраст трудно назвать юным, Елизавета Андреевна.

Я заставил себя улыбнуться. Обычно это помогало, и в ответ на мою улыбку женщины расцветали в ответ. Но только не действительная настоятельница «Золотого Луга»! Ее губы поджались так сильно, что почти исчезли с лица.

– Что до моего образования… Я обучался в Петербурге и надеюсь, моих знаний окажется достаточно, чтобы преподавать в вашем пансионате.

Я подчеркнул голосом слово «вашем», и Печорская глубоко вздохнула. Может, она опасается соперничества? Того, что я претендую на ее место? Я бы рассмеялся от такого предположения, если бы мог.

– У нас нечасто бывают подобные гости, – все еще сухо произнесла она. – Тем более… такие, как вы! Простите, но я буду настаивать на своем. Вам лучше покинуть пансионат, а мы…

Я протянул еще одно письмо с печатью. Его содержания я не знал, конверт полагалось отдать запечатанным. Прочитав послание, Печорская помрачнела еще сильнее. Видимо, мое назначение невозможно было оспорить даже при всем желании настоятельницы. А то, что единственное ее желание – спровадить меня куда подальше, ясно и без слов.

Интересно, почему.

Я старательно улыбался, ожидая. И от этой вежливой мины у меня уже сводило челюсть.

Бумаги настоятельница изучала пристально, даже достала из поясного мешочка толстую лупу и проверила подлинность печати. Казалось, еще немного – и она сунет край бумаги в рот, чтобы пожевать и проверить на вкус. И то, что путник устал и жаждет отдохнуть или хотя бы выпить с дороги кружку воды, Печорскую нисколько не беспокоило. Впрочем, я ждал терпеливо, изо всех сил сохраняя на лице выражение доброжелательной вежливости и рассматривая строгий пучок из волос на затылке настоятельницы. Да уж, с этой женщиной у меня точно будут проблемы.

– Знаете, мне всегда были любопытны сказания этих земель, – произнес я, решив, что такое увлечение может расположить ко мне неприятную особу. Историк, интересующийся таёжным фольклором, что может быть безобиднее? – И подумал, что мне будет полезно провести некоторое время в этих краях.

Княгиня поперхнулась и закашлялась. Я глянул кисло, размышляя, надо ли стукнуть суровую настоятельницу по хребту, – или это будет слишком невежливо?

Но женщина успокоилась сама. И глянула с уже явным раздражением.

– Распространение языческих сказаний не одобряет наша церковь и сам государь. Вам ли этого не знать, господин Волковский! В наш просвещённый век стыдно болтать о таких глупостях, не так ли?

Я прикусил язык. Да уж, попытка понравиться мегере бесславно провалилась.

– Ну не то чтобы я их собирал… Скорее, надеялся проникнуться духом…

Язык надо было прикусывать основательнее. Елизавета Андреевна смотрела на меня примерно так же, как я на испачканную навозом подошву несколько минут назад.

– Проникнуться духом? Видела я уже подобных любителей. Как бы этот дух не встал вам поперек горла!

Она хмуро глянула сначала на меня, потом на топчущегося извозчика и вздохнула, наконец сдаваясь.

– Значит, граф.

– Верно. Но увы, без средств. И потому мне нужна работа, ваше сиятельство.

Она снова тяжело вздохнула.

– Кажется, ваши бумаги в порядке, – с сожалением, которое она даже не соизволила скрыть, произнесла княгиня. – И у меня нет никакого основания вам отказать… Ну что же. Идемте, покажу ваши комнаты. И еще… Воздержитесь от титулов. Здесь это лишнее. Дарья! – негромко позвала она, и из-за сарая тут же выглянула дородная прислужница. – Позаботься о госте и лошадях.

Резко развернувшись, госпожа Печорская устремилась к ступеням.

За крепкими дверьми оказался неожиданно широкий и светлый холл. Сквозь высокие окна струился солнечный свет, заливая помещение золотом. Здесь царила ленивая прохлада, и я вздохнул с облегчением. Летний полдень уже изрядно напек затылок!

Не останавливаясь, настоятельница пронеслась через холл, взлетела на второй этаж и повела меня чередой длинных коридоров.

– Мы не пользуемся левым крылом, господин Волковский. Там давно прогнили доски и ходить стало небезопасно. Если не желаете переломать ноги, а то и шею – не суйтесь туда. Этому зданию ужасно много лет, знаете ли. Зато в правом крыле вполне сносно. Два года назад мы заново перестелили крышу и отремонтировали лестницы, вон те, видите? Ну и комнаты… Здесь вам будет удобно.

Она распахнула дверь и помедлила на пороге, словно еще решая, стоит ли пускать нового постояльца. Я невозмутимо ждал, и со вздохом Елизавета все же отступила.

Комната оказалась на удивление комфортной. Мебели было немного, но имелось все необходимое: удобная и широкая кровать, крепкий стол, шкафы для книг и одежды, даже кресло возле окна.

– Удобства в конце коридора. На этом этаже также проживает Орест Валерьянович, вы с ним уже знакомы. Он преподает у нас изящные науки.

Я сдержал улыбку. Значит, толстый плешивый Еропкин учит музыке, танцам и живописи? Более неподходящего учителя трудно даже представить.

– Сколько в пансионате преподавателей? Когда я смогу приступить к урокам? Не терпится познакомиться с ученицами.

– Освежитесь и разложите вещи, Дмитрий Александрович. Через полчаса жду вас внизу, в зеленой гостиной, там мы сможем поговорить. Я попрошу кого-нибудь вас проводить…

– Я найду.

– И все же я пришлю прислугу, – упрямо поджала губы Печорская.

Да, с ней точно будут проблемы.

Дверь захлопнулась. Я поставил дорожный саквояж, скинул проклятую мантию и подошел к окну. Из него открывался вид на угрюмую черную башню, которая мрачным перстом торчала в углу бастиона. Сооружение было высоченным, казалось, с его крыши можно шагнуть прямиком в обитель языческих таежных богов. За башней и красной стеной, густо облепленной мхом, стоял лес. Бесконечный, до самого горизонта.

Глухомань, одним словом.

Я вздохнул. А ведь глядя на темные сосны и древнюю башню, можно поверить даже в нечисть из старых преданий. Ту самую, о которой шептала старая кормилица, заменившая мне мать. Она как раз была родом из этих мест. Я прикрыл глаза, на краткий миг возвращаясь в прошлое. Туда, где Костя еще совсем маленький и кормилица рассказывает ему сказку. В комнате темно, на столе тускло мерцает огонек лампы. В воздуховоде гудит метель, колючий ветер царапает стекло. Я сижу рядом с камином и делаю вид, что не слушаю нянюшку, ведь я уже взрослый, мне почти десять… Но на самом деле жадно ловлю каждое слово старой сказки… У кормилицы напевная речь, она льется как сладкое молоко… Костя уснул, но няня делает вид, что этого не замечает, и продолжает говорить. Словно все еще для брата…

Я потер переносицу. От воспоминаний снова разболелась голова и заныла затянувшаяся рана на ноге.

Посмотрел за окно. А ведь и правда глушь. Кажется, всмотрись внимательнее – и увидишь прячущегося в зарослях волка-оборотника или какую-нибудь болотную кикимору.

Я улыбнулся, отворачиваясь. Конечно, всё это лишь старые сказания, а из нечисти здесь только коза да пегие куры. Ну и еще, возможно, настоятельница Елизавета Андреевна. Она как никто походит на чудовище, готовое показать все свои клыки и сожрать незваного гостя!

Снова хмыкнув, я вытащил из саквояжа чистые вещи. Под ними лежал фамильный перстень, который я не решился оставить Косте, газета, купленная от скуки на железнодорожной станции, и книга – «Искусство войны и мира». Ее я доставать не стал, лишь тронул прохладную обложку, провел пальцами по серебряному тиснению на черном срезе. Потом взял из шкафа свежее, пахнущее травами полотенце и отправился искать уборную.

Горячая вода, к счастью и удивлению, все же была. Да и вся умывальня производила приятное впечатление. В ней стояла глубокая ванна на чугунных ножках, в углу – раковина, а за отдельной ширмой имелся клозет. На полке нашлись зубные порошки и несколько кусков мыла. Так что я с удовольствием смыл дорожную пыль и переоделся в чистые брюки и свежую рубашку. Последняя оказалась слегка помятой после дороги, но я решил, что этот недостаток удачно скроет преподавательская мантия.

Когда я вернулся в комнату, у двери уже топтался тощий глазастый мальчишка лет десяти.

– Я Антипка, господин учитель! Матушка-настоятельница велела проводить вас в зеленую гостиную! – отрапортовал прислужник, хлопая неожиданно длинными ресницами. И глядя на эти ресницы, я почему-то подумал о ловкаче, прыгающем по веткам и крышам.

– Слушай, я встретил в лесу одного парня… вот такого роста, – подумав, указал себе по плечо. – Лет восемнадцати на вид… в замшевой коричневой куртке. Не знаешь его? Может, видел в пансионате? Он из прислуги? Может, помощник конюха или лесничего?

Антипка заморгал часто-часто и выпалил скороговоркой:

– Знать не знаю, ничего не ведаю, никого никогда не видел, господин учитель! Зуб даю!

Я поморщился и махнул рукой. Похоже, мальчишка врал. Или нет? Кто его разберет… Допытываться не стал.

– Ладно, веди в эту гостиную. Зеленую.

Настоятельница уже ждала – восседала за столом, попивая чай из тонкой чашечки. Я коротко осмотрел комнату. Никакой роскоши, но чисто и светло. Пышнотелая прислужница ловко сервировала обед: тарелка с запеченным кроликом и фасолью, свежий хлеб, масло и ледяной квас.

– У нас здесь простая еда и простая жизнь, Дмитрий Александрович, – строго сказала госпожа настоятельница, поглядывая поверх чашечки. – Столичного меню нет, как видите.

– Благодарю за гостеприимство, – произнес я, надеясь, что еда не отравлена. А то с княгини станется. – О, это невероятно вкусно!

Блюдо действительно порадовало. Впрочем, я давно уже не привередлив в еде. Мне случалось есть и гнилую чечевицу, и почти протухшее мясо, так что местное кушанье показалось поистине великолепным. Когда я насытился и приступил к холодному квасу, настоятельница в своей сухой манере ввела меня в курс дела. Я слушал молча, потягивая кисловатый напиток и размышляя.

Итак, в пансионате постоянно проживало несколько наставников. Уже знакомый мне Орест Еропкин, супруги Глафира и Модест Давыдовы, обучающие географии и арифметике, Елена Мещерская – учитель домоводства. Еще был отец Серафим, отвечающий за церквушку в углу бастиона и божье слово. Шестым теперь был я – преподаватель истории. Сама настоятельница заменяла заболевших преподавателей, если возникала такая необходимость, но ее основная обязанность была руководить жизнью пансионата и решать все бытовые вопросы. В общем, обычная школа для небогатых девушек, которые после выхода за стены пансиона станут гувернантками, домоправительницами и экономками при богатых хозяевах.

Учениц было тринадцать.

– Обычно у нас обучаются до трех десятков девушек, но в начале лета большинство из них сдали предварительный экзамен и разъехались по домам. Сейчас остались те, кому некуда возвращаться, или девушки, заканчивающие в этом году обучение.

Переварив обед и информацию, я откинулся на спинку стула. Значит, стряпчий не соврал, и Катерина действительно не имеет родственников. Или лишь думает, что не имеет? Может, нашелся предок, пожелавший оставить девице состояние? Ведь для чего-то нужно неведомую девицу скомпрометировать?

Нет, не сходится. Я нахмурился. Дав клятву, я никому не смогу рассказать о том, зачем приехал в «Золотой Луг», не смогу рассказать о Катерине. Но и стряпчий дал такую же, а значит, задание навсегда останется между нами и никогда не выплывет наружу. Нарушитель клятвы обязуется выплатить столь внушительную сумму золотом, что даже самый богатый стряпчий мира на это не согласится.

Так зачем все это нужно?

Сколько я ни думал, ответ так и не нашел.

– К своим обязанностям приступите завтра, занятия у нас начинаются в восемь. – Елизавета Андреевна постучала пальцем по столешнице, прерывая мои размышления. – После у учениц свободное время, которое они посвящают шитью и домашнему хозяйству. Мы предпочитаем учить девочек на практике, это лучший способ овладеть необходимыми знаниями.

Я понятливо кивнул, уже попивая чай, сладко пахнущий травами и медом. От пряного аромата даже слегка закружилась голова. Или это от свежего воздуха, который втекал в окна родниковой водой? Или я просто устал.

Настоятельница, видимо, поняла, что гостю все-таки необходимо отдохнуть, и поднялась. Я тоже встал, проявив вежливость.

– Ох, мы здесь без церемоний, – досадливо махнула рукой женщина. – Отдыхайте, Дмитрий Александрович, набирайтесь сил. Утром вас проводят в классы.

– А где проживают ученицы? – опомнился я.

– В северной башне. Но как вы понимаете, мужчинам туда вход запрещен. Даже преподавателям. Трапезничают девушки в основном здании, у них отдельный вход с другой стороны, это удобно и для учителей, и для самих учениц.

– Конечно. – Я склонил голову, надеясь, что выгляжу достаточно смиренно. – Я лишь хотел узнать, где мне можно прогуляться, чтобы ненароком не нарушить местные правила и не смутить девушек своим появлением.

Видимо, мое лицо выражало предельную степень искренности, раз суровая настоятельница соизволила улыбнуться. Если кривоватую ухмылку вообще можно назвать улыбкой.

– Ах, гуляйте где хотите. А к девочкам вас все равно не пропустит Ядвига Карловна, она присматривает за ученицами и отвечает за башню. Если возникнут вопросы – обращайтесь ко мне, бытовое может решить Дарья Игоревна, она у нас за кухарку и домоправительницу и лишь с виду бестолковая. И еще…

Елизавета помедлила, сверля меня взглядом.

– Я беру вас на испытательный срок. Скажем, на три недели. Или на две. И если хоть что-то пойдет не так…

Не договорив, настоятельница окинула меня еще одним недобрым взглядом и стремительно покинула зеленую гостиную.

Некоторое время я задумчиво жевал сдобную булку, почти не чувствуя вкуса. Отпущенный мне месяц сократился до размеров испытательного срока. И насколько длительным он будет, знает лишь хозяйка пансионата. А она по каким-то непонятным причинам невзлюбила меня с первого взгляда. Значит, у меня все меньше времени на то, чтобы очаровать незнакомую девицу, проживающую в этом негостеприимном месте. В таком случае – не стоит терять ни минуты.

Одернув преподавательскую мантию, я вышел в безлюдный коридор. Пройдя его насквозь, обнаружил еще одну гостиную – поменьше, и музыкальный зал, в котором пылился старый рояль. Прогулявшись по натертому воском паркету, вышел к складским помещениям и кухне. Здесь что-то булькало и кипело под присмотром кухарки, так что я лишь заглянул и двинулся дальше – к выходу.

Экипаж, привезший меня, стоял под навесом, уставшие лошади благодарно жевали овес и попивали воду. Возчика видно не было, наверняка его кормят где-то в помещении для слуг.

Я пошел вдоль стен, увитых плющом и диким виноградом. Мимо пробежал прислужник с ведром воды, запнулся, увидев незнакомца, но тут же помчался дальше, не выказав никакого удивления. Впрочем, это и понятно. В таких местах новости о чужаках разносятся со скоростью лесного пожара. Наверняка все уже в курсе, что в «Золотой Луг» пожаловал новый наставник.

За внутренним двором потянулись хозяйственные постройки и несколько домов, потом небольшой сад с яблонями, дальше – конюшня, в денниках лениво обмахивались хвостами три смирные кобылки. За полуразрушенной стеной бастиона лежало поле. Над травами лениво жужжали шмели, солнце горстями расплескивало на землю свет, словно разливало жидкий мед. Тянуло в тень, под яблони. Лечь у шершавых стволов, скинуть уже опостылевшую мантию, прикрыть глаза. И лежать так до самого вечера, впитывая в себя ароматы земли и трав.

Я качнул головой, поймав себя на столь неподходящих мыслях и желаниях. И с чего бы мне мечтать о таком ленивом и бесполезном времяпровождении?

Усмехнулся. Вот что глушь делает с человеком! Не успел приехать, а уже…

Ощущение чужого взгляда кольнуло затылок. Да так остро, словно еще миг – и в спину полетит пуля.

С трудом удержав инстинкт и не пригнувшись, я резко обернулся и одним взглядом осмотрел кусты, тонкую речушку, край построек и стену основного здания. Показалось – или в одном из окон шевельнулась занавеска? Неужто суровая настоятельница приглядывает за гуляющим чужаком? Вот только почему тайно? Нет, Печорская не из тех, кто прячется за занавеской, скорее, она встала бы так, чтобы худую фигуру было видно даже с другого конца сада!

Тогда кто?

Да кто угодно.

Я повернул голову, делая вид, что лениво исследую окрестности, и поглядывая краем глаза на интересующее окно. Всему этому было простое и понятное объяснение, а за тяжелыми шторами может стоять любой обитатель «Золотого Луга». Мальчишка-разносчик, кто-то из учителей или та самая Глашка! Этот кто-то просто увидел незнакомца, вот и проявил любопытство. А потом спрятался, постеснявшись его же.

Вот только почему у меня все еще сводит спину, словно в предчувствии хорошо наточенного ножа?

Нет, за тяжелой портьерой стоял не прислужник. А тот, кто был совершенно не рад приезду нового наставника.

Но сколько я ни всматривался в темное стекло, никого за ним больше не увидел.

## Глава 3

Обойдя бастион, я сделал несколько выводов. Территория «Золотого Луга» оказалась огромной, но по большей части запущенной. Когда-то это действительно было масштабное военное укрепление, вмещающее несколько сотен человек, но сейчас от былой мощи остались лишь развалины, мрачный перст башни и высокие стены, сплошь заросшие кустарниками и диким виноградом.

За развалинами тянулось поле, дальше поднимался лес. Даже в яркий летний полдень он казался темным и не слишком дружелюбным. На миг почудилось, что из чащи тоже смотрят чьи-то глаза. Присматриваются, оценивают…

– Ну и чушь лезет в голову, – пробормотал я, взъершив волосы.

Осталось узнать, где проживают ученицы. Сохраняя на лице выражение наивного любопытства, я дошагал до упомянутой башни. От тяжелой преподавательской мантии намокла спина, и больше всего мне хотелось избавиться от этой тряпки, но приходилось терпеть. Черная башня высилась гнилым зубом. Первые два этажа – лишь гладкий камень и тяжелая дверь внизу – как и положено военному укреплению. Зато единственный ряд узких бойниц наверху радует покачивающимися на легком ветерке занавесками. Интересное место для проживания юных девиц. И кто только решил разместить учениц в бывшем солдатском гарнизоне? Неужели не нашлось места в основном здании?

Я остановился под огромной елью, достал из кармана плоский портсигар, чиркнул спичкой. Удовольствие, которое я позволял себе очень редко, хорошие сигареты – недоступная для нищего роскошь. Пряный дым наполнил рот, и я на миг прикрыл глаза. А потом с деланым безразличием осмотрел здание. Оно казалось безлюдным, но тут мелькнула в проеме окна тонкая фигура, послышался девичий смех. И снова все стихло. Я вдохнул дым и неспешно двинулся вокруг башни. Сохраняя на лице выражение вежливого интереса, я медленным шагом прошелся мимо двери, оценивая ее крепость. Крепкая, еще какая крепкая! Мало того, что сделана из мореного дерева, так еще и оббита железными ободами, на которых нет и капли ржавчины. Такую дверь не пробить и тараном. Удивительное дело, но, похоже, в этом пансионате весьма сильно пекутся о безопасности учениц. Но от кого их спасать в такой глуши? Может, от диких зверей? Вполне вероятно, в этих дремучих лесах водятся не только волки, но и медведи.

Дальнейшее блуждание под окнами учениц могло показаться подозрительным, а мне здесь и так не слишком рады. Остатки сигареты развеялись тонкой струйкой черного ароматного дыма, и я проводил ее взглядом, полным сожаления. И решил, что пора наконец изобразить смертельно уставшего путника и вернуться в свою комнату. Прежде чем действовать дальше, надо начать с азов. А именно – познакомиться со своей жертвой. И сделать это, по всей видимости, мне удастся лишь завтра, на проклятом уроке истории. Так что самое время открыть потрепанный учебник, который валяется в моем саквояже, и освежить в голове сведения, которые мне предстояло завтра рассказывать.

***

Проснулся я от яркого солнца, нещадно заливающего светом окно.

Несколько мгновений лежал, тупо рассматривая потолок и деревянный столбик кровати. Шея затекла, на живот что-то давило. Я перевел взгляд вниз и понял, что лежу на кровати в своей комнате проклятого пансионата «Золотой луг». Что вчера употребил вкусный и сытный ужин, а потом присел на кровать с учебником истории.

И просто уснул! Не раздеваясь и даже не разложив постель! Бесов талмуд валялся рядом и издевательски упирался мне в живот железным уголком.

Кряхтя, я повертел головой, разминая шею. Рубашка и брюки, конечно, измялись, но судя по положению солнца – я нещадно опаздывал и переодеваться совершенно некогда.

Ругаясь, я взглянул на часы и застонал. Так и есть! Елизавета Андреевна сказала, что занятия начинаются в восемь. То есть через десять минут! Поминая всех демонов и проклиная этот бесов пансионат, я всунул ноги в туфли, пятерней пригладил волосы и сдернул со спинки кресла преподавательскую мантию. Сегодня от нее будет хоть какой-то прок – скроет изрядную помятость незадачливого учителя. Схватив учебник, я вывалился в коридор и наткнулся на топчущегося у лестницы Антипку.

– Господин учитель! – подпрыгнул мальчишка, завидев меня. – А я уже хотел уходить! Я жду, а вас все нет! Госпожа настоятельница велела сопроводить, когда вы появитесь!

– Я проспал, – буркнул недовольно и увидел, как округлились глаза мальчишки. Похоже, в его мире почтенные учителя не прогуливали уроки и не дрыхли до обеда. – Мог бы и постучать, разбудить меня.

– Так госпожа настоятельница не велела стучаться! – так же радостно объявил паренек. – Сказала ждать в коридоре и не шуметь! Ну а ежели вы не придете, возвращаться на кухню, там дел полно…

Я прищурился. Так-так. Значит, Печорская не велела будить пришлого учителя. Словно знала, что тот проспит свой первый урок и даст весомый повод с ним распрощаться!

Я скрипнул зубами. А не добавили ли мне в вечерний чай какой-нибудь сонной травки? Чтобы спалось крепче и дольше?

– Далеко до ученической комнаты? – спросил я. Организм требовал сначала посетить уборную, но я не мог себе позволить ни минуты опоздания. Только не сегодня.

– Так по коридору вот, а потом за угол, по лестнице наверх и вниз, еще раз за угол, а еще…

Точно не успею!

Забыв об Антипке, я снова выругался, да так, что у мальчишки глаза стали круглее, чем у совы. От досады на себя прикусил язык, не хватало еще, чтобы мальчуган нажаловался.

Но тот вдруг дернул меня за рукав мантии и потащил куда-то в сторону.

– Если через заброшенные коридоры, то быстрее будет, господин учитель, – выдохнул прислужник. – И умыться успеете! Только вы госпоже настоятельнице ничего о том не говорите, ладно? – И озорно хмыкнув, добавил: – Мой батя часто повторяет, что человек, который славно ругается, – славный человек. А теперь – бегом, господин учитель!

Я кивнул, мол – веди, и мы припустили по запутанным и узким коридорам. Антипка не соврал – благодаря ему я успел заглянуть в уборную и оказался возле светлых дверей ученической за минуту до звона колокола. Одернув мантию и поправив белый воротничок, врезающийся в шею, я шагнул в место пыток. То есть – знаний.

Стоило двери хлопнуть, и с узких лавок поднялись девушки, а на меня уставилось множество блестящих и любопытных женских глаз. Так же слаженно ученицы присели в легких книксенах.

– Садитесь, девочки, – прозвучал голос Печорской. Настоятельница стояла у преподавательского подиума и выглядела бесстрастной, но по тому, как она сжала в сухих ладонях указку, я догадался, что мои предположения о сонной травке не лишены основания.

Вежливо улыбнувшись, я прошел вдоль столов и повернулся к ученицам лицом. Комната знаний оказалась самой обычной: два ряда столов и стульев, проход в центре, карта империи и меловая доска.

Ну и самое важное – девушки. Я пробежал взглядом по лицам. Кто из них Катерина? Может, вот эта толстушка справа? Или светловолосая девица слева, покрасневшая от одного моего взгляда? Все ученицы носили одинаковые коричневые платья и прически – тугие косы. И все глазели с одинаковым любопытством.

Кто же из них та самая?

– Девушки, господин Дмитрий Александрович Волковский – наш временный преподаватель истории.

Я кивнул, решив не заострять внимание на слове «временный».

– Давайте я представлю учениц, и вы начнете урок, – все тем же недовольным тоном произнесла настоятельница.

– О, я не настаиваю. Мы вполне можем познакомиться без вас, Елизавета Андреевна.

– И все же, – проскрежетала мегера. Повернулась к ученицам. – Анна Арсеевна…

С первой парты вскочила толстушка. Не останавливаясь, настоятельница продолжила перечислять имена учениц.

– Пелагея Барыгова… Анастасия Иванова… Евдокия Булевская… Ульяна Дунина… Лидия Жерябкина…

Запомнить имена, которые настоятельница выстреливала со скоростью хорошо смазанного револьвера, не было никакой возможности. Но я и не пытался. Я ждал лишь одно имя, которое все еще не прозвучало.

И тут осознал то, что отметил в самом начале, но на что не обратил внимания. Симметричность! Девушки сидели за партами симметрично, шесть слева и шесть справа. А это означало, что их в комнате не тринадцать, а всего лишь двенадцать. Одной не хватало.

И стоило это осознать, как дверь снова распахнулась, впуская прислужницу Глашку и еще одну девушку. Ее закрывало массивное тело служанки, и мне никак не удавалось рассмотреть, кто прячется за объёмными телесами.

– Нашла, госпожа настоятельница! – радостно Глаша, запуская руку назад и выуживая новую ученицу. – Снова в лес собралась, да я не пустила! Вовремя поймала!

Выдернула из-за спины упирающуюся девицу и подтолкнула ее вперед. Девица злобно зашипела, освободила узкую ладонь из пухлой руки прислужницы, натянула на уши шапку и уставилась на нас – хмурую Печорскую и ошарашенного меня.

Ошарашенного, потому что я никак не ожидал увидеть столь знакомые синие глаза. Которые принадлежали вовсе не парню, а несомненно – девушке! Ученице! На незнакомке было такое же некрасивое платье, как и на остальных девицах, но голову покрывала вязаная шапка. И это в такую жару!

Настоятельница заметно щелкнула зубами. Возможно, мое предположение о том, что старуха волчица-оборотница, – не так уж далеко от истины.

– Катерина Лепницкая! – возмущенно всплеснула руками настоятельница. Ее глаза – и без того темные – сейчас напоминали тлеющие головешки. – Что ты себе позволяешь! Почему ты снова в таком неприглядном виде! Нет, это уже переходит любые границы… Катерина, немедленно займи свое место!

– Да зачем? – мрачно буркнула девушка.

Несколько учениц гаденько захихикали. Елизавета обвела класс суровым взглядом, и смешки затихли.

Выразительно скривившись, Катерина прошла к дальней парте у окна и плюхнулась на стул. В ее движениях не было ни капли кокетства, они оставались нарочито грубыми, но кого это могло обмануть теперь? После того, как я видел девчонку скачущей по ветвям, подобно белке?

Или я ошибаюсь? Может, лесной ловкач – брат девушки?

Но тут ученица повернула голову и наши взгляды встретились. И я увидел ту же неприязнь, которой наградил меня в лесу спаситель. О нет! Это не сестра ловкача, это она сама! И сейчас я мог рассмотреть во всех подробностях ее лицо, отмытое от грязи. Лицо у нее было интересное, все же не зря мне хотелось окунуть спасителя в родник. Первое, что замечал взгляд, – это загорелая, золотисто-смуглая кожа, столь отличающаяся от томной бледности столичных девушек. Катерина Лепницкая точно не пряталась от солнца, похоже, как раз наоборот! Нос у нее был тонкий и прямой, подбородок – упрямый, четко очерченный. Губы яркие, красивой формы. И глаза – широко расставленные, синие. И недовольные. Похоже, нахождение в комнате знаний нравилось девчонке еще меньше, чем мне.

И неожиданно это открытие меня развеселило. Или свою роль сыграло то, что девушка довольно привлекательна? Даже несмотря на мрачное выражение лица. Значит, соблазнять придется не какое-нибудь страшилище. Совсем не страшилище…

– Катерина, сними шапку, ты находишься в классе, а не на конюшне! – приказала Печорская. – Матерь божья, да за что мне все это?

Белокурая ученица – кажется, ее представили Лидией Жерябкиной, – презрительно фыркнула и демонстративно закатила глаза. Девушки рядом с ней снова захихикали. Остальные либо отвернулись, либо сделали вид, что не замечают девицу в шапке.

Я с интересом осмотрел юные женские лица. Да уж, поворот. Очевидно, что Катерину здесь не жалуют. Интересно, почему?

– Лучше бы на конюшне, – буркнула странная ученица себе под нос. Дернула недовольно плечом, но потом сжала губы и рывком стащила головной убор. На плечи упали тяжелые каштановые кудри. Свет, льющийся из окна, запутался в них, как золотая рыбка в сетях.

А я вдруг ощутил, как перехватило дыхание. Спазмом сжало горло, и я отвернулся.

– Катерина, не заставляй меня краснеть за твое неподобающее поведение! Немедленно приведи себя в порядок! – прогремела Печорская.

– Простите, госпожа настоятельница, – пробормотала ученица без доли раскаяния. Одним движением завернула волосы в тугой жгут на затылке и мрачно уставилась в окно. Происходящее на улице интересовало ее куда больше всех нас.

Настоятельница пригвоздила Катерину еще одним тяжелым взглядом, словно намеревалась одной лишь силой собственного недовольства прибить нерадивую ученицу к стулу. Но это не произвело на саму Катерину никакого впечатления. Возмущенно засопев, Елизавета развернулась ко мне. Постояла, шевеля тонкими бровями и решая невыполнимую задачу, – как бы избавиться от нового учителя. Но так и не найдя решения, сурово поджала губы и махнула рукой.

– Что ж, все девушки в сборе, можете начинать урок, Дмитрий Александрович. Не буду мешать!

Словно генерал на плацу, она промаршировала до двери и покинула ученическую. Зато вошла пышнотелая грузная женщина, представилась Добравой Никитичной и уселась на табурет в углу. А на мой удивленный взгляд всплеснула руками:

– Так матушка-настоятельница велела, господин учитель! Все ж юные девицы у нас туточки, неискушенные умы, так сказать. А вы человек новый, незнакомый… Мужчина опять же!

Девицы – все, кроме Катерины, глазеющей в окно, – рассмеялись. Я же попытался удержать на лице маску преподавателя и не выругаться вслух. Отлично. Значит, ко мне приставили наблюдателя. Просто великолепно! И что мне делать дальше?

Двенадцать пар девичьих глаз смотрели не отрываясь. В этот момент я понял, как ощущает себя лягушка, распятая на столе для опытов какого-нибудь врачевателя. Скверно она себя ощущает.

Не придумав ничего лучше, я раскрыл исторический талмуд. Тупо посмотрел на страницу, закрыл. Бесов воротник царапал кожу на шее, словно норовил отрезать мне башку. С двух сторон на меня глазели краснеющие и хихикающие девицы, в углу громко сопела Добрава. В другом углу, снова занавесившись каштановыми кудрями, смотрела в окно девушка, из-за которой я оказался в этом пансионате. Мохнатый шмель залетел в ученическую, сделал круг и вылетел обратно, возмущенно гудя. Я от всей души ему позавидовал.

Лучше бы я снова отправился на войну, в самом деле!

Но я здесь.

Кашлянув, чтобы прочистить внезапно пересохшее горло, я снова открыл бесов талмуд.

– Итак, начнем, – неожиданно хрипло сказал я. – Кто может рассказать, на каком историческом периоде вы остановились?

Толстушка несмело подняла руку.

– Да… Анна, говори, – вспомнил я ее имя, отчего девушка приобрела сходство со свеклой.

– Мы проходили правление Александра Третьего, прозванного Разорителем, – тоненько проблеяла девушка. – Когда произошел тот случай с господином Морозовым, нашим прежним историком. Ну, когда он… Когда он умер!

Худая носатая блондинка – Лидия – шикнула на толстушку, и та сконфуженно замолчала. Я сделал мысленную заметку выяснить, что же случилось с моим предшественником.

– Хм, значит, правление Александра Третьего и период упадка, – резюмировал я, вспоминая исторические вехи. Предок нынешнего императора действительно был никудышным правителем, разорил казну и потерял в бесславных войнах значительную часть территорий. Его правление вошло в историю страницами смуты, позора и трагедий, едва не приведших к разрушению государства. К счастью, его сын – Пётр – оказался куда более предприимчивым, а главное, удивительно везучим. Став первым царем-императором, он сумел не только поднять с колен утопающую в нищете и дрязгах страну, но и значительно приумножить ее богатства. С Петра, прозванного Благодетелем, собственно, и началось то, что историки называют Веками процветания и благоденствия.

Найдя в книге нужные главы, я снова повернулся к классу. Ученицы тоже зашуршали страницами учебника.

– Есть желающие рассказать пройденный материал? Ну же, смелее, я не кусаюсь.

Улыбнулся и получил в ответ двенадцать женских улыбок и очередную порцию хихиканья. Катерина даже головы не повернула, так и сидела, занавесившись волосами. Нераскрытый учебник сиротливо лежал на краю стола, к нему девушка не прикоснулась.

Да уж, мы вряд ли сойдемся с ней на общей любви к истории.

– Я могу рассказать, – снова подняла руку Анна и, получив мой кивок, прошла к меловой доске и принялась говорить.

Рассказывала она довольно интересно, вот уж кто точно увлекается предметом. Заложив руки за спину, я неспешно двинулся вдоль парт. Добрава в углу клевала носом и лениво отмахивалась от летающей рядом мухи. Я пересек класс и остановился за спиной Катерины. Девушка сделала вид, что меня не замечает, даже головы не повернула. Верхушки сосен, виднеющиеся за строениями, занимали ее куда больше происходящего в ученической.

Я постоял, размышляя.

Нет, так дело не пойдет. Как там написано в «Искусстве войны и мира»? «Правильное объявление войны можно приравнять к первому этапу успешного завоевания».

Но что можно считать правильным в моем случае? Если Катерина весь месяц будет таращиться в окно, война окажется проигранной. Может, вызвать ее к доске? Но вдруг девушка не знает материал? Судя по всему, она не слишком усердная ученица. Однако привлечь ее внимание – необходимо. И расположить к себе. Значит, нужно то-то такое, с чем справится любая девушка.

– Довольно, Анна. Благодарю за рассказ. А сейчас откройте учебники на… двенадцатой главе. Давайте посмотрим, какие постулаты сформулировал император Петр Благодетель и с чего началось его правление. Катерина, будь добра, прочти вслух этот параграф. Для всех нас.

Я открыл учебник на ее столе, нашел нужные страницы. Девушка не пошевелилась.

– Катерина, тебе совсем не интересна эта эпоха?

Она дернула плечом, по-прежнему не поворачивая ко мне головы.

– Может, ты предпочитаешь читать о других временах?

Девушка втянула воздух, словно от боли. Мотнула головой, и я увидел ее синие глаза, которые сейчас казались почти черными. В распахнутом вороте коричневой формы скользнула по шее веревочка с какой-то подвеской.

– Издеваетесь, да? – Катерина вскочила.

Издеваюсь? Да я всего лишь пытаюсь наладить хоть какое-то общение! Что я такого сказал?

– А я на миг подумала, что новый преподаватель хоть в чем-то… другой. Пропустите!

Она довольно ощутимо отпихнула меня в сторону, схватила со стола свою шапку и вылетела за дверь. Учебник свалился с края стола. Добрава вскочила, осоловело хлопая глазами, Анна замерла у доски с открытым ртом. Остальные девушки загомонили, напоминая потревоженных сорок.

Я с трудом удержал рвущееся с языка ругательство. Да какого демона?

– Кто-нибудь может объяснить, что здесь происходит?!

– Зря вы сказали ей про учебник, господин учитель, теперь проблем не оберетесь. Дикарка может и ножом пырнуть, мы-то уже привычные… Чего только не повидали с этой… ненормальной, – сладко улыбнулась белокурая Лидия Жерябкина. В ее светло-голубых глазах плескалось злорадство. Пелагея зашикала на подругу, пряча усмешку.

– Катя не ненормальная! – возмутилась Добрава, но прислужницу никто не слушал.

– Ее за глаза называют ведьмой!

– Перестаньте! – попыталась вступиться толстушка Анна.

– Ой, все знают, что Катька – ведьмин подкидыш! – снова вступила Лидия.

– Вы все врете!

– Анька, вот получишь ножом по горлу, будешь знать! А то и вовсе… наведет на тебя злые чары! И превратит в жабу!

– Никто не умеет превращать людей в жабу, это все сказки!

– Молчать! – рявкнул я. Осмотрел притихших девушек. Некоторые стыдливо отводили глаза, другие смотрели воинственно.

– Почему я не должен был говорить Катерине про учебник? – потребовал я ответа.

– Так ведь дикарка не умеет читать и писать, господин преподаватель. Все это знают.

Все-то все. Кроме меня! Вот же засада. Но почему? Стряпчий сказал, что девушка проживает в пансионате почти всю жизнь, почему ее не обучили простейшим навыкам?

– Катерина слаба умом, – хмыкнув, поведала Лидия. – Сколько ни пытались ее учить, все бесполезно. Она не способна складывать буквы в слова. Слаба разумом, все это знают! Даже жалко бедняжку.

Пелагея и Лидия обменялись довольными усмешками.

– Видимо, от того, что ущербная, Катерина и стала такой злой! И мстительной. Лучше держитесь от нее подальше, господин учитель.

– Прекратите говорить гадости! – возмутилась Добрава.

– Мы всего лишь пытаемся предупредить Дмитрия Александровича. Все знают, что случилось с прежним учителем. Как бы не вышло… чего.

На Лидию шикнули, и она замолчала. Но на лице проказницы застыло довольное выражение, она уже сказала то, что хотела.

Я задумчиво поднял с пола учебник и вернул его на стол. Однако… Слабоумие? Вот уж вряд ли. Я видел ее лицо и глаза, слабым разумом там и не пахнет. Но почему тогда девушка не умеет читать и писать? Странно все это.

– Займите свои места. – Я вернул голосу положенную преподавателю строгость. – А сейчас откройте учебники, возьмите перья и выпишите основные постулаты этой эпохи…

К чести предыдущих преподавателей и Печорской, ученицы были отлично воспитаны, так что мне не пришлось повторять дважды. Гвалт смолк, и девушки снова погрузились в эпоху правления давно почившего монарха. Я же присел на край стола, размышляя об увиденном. И чем больше думал, тем меньше мне все это нравилось.

## Глава 4

С горем пополам урок закончился. Место у преподавательского стола занял Орест Еропкин. Я же поспешил за удаляющейся Добравой – по всей видимости, наблюдать за пыхтящим и потеющим учителем искусств нужды не было.

Догнал служанку возле лестницы.

– Добрава Никитична, постой!

Женщина вытаращила глаза и выпалила скороговоркой:

– Ничего не знаю, ничего не ведаю, господин наставник!

Я хмыкнул.

– Совсем ничего? Антипка тебе случайно не родственник?

– Сын, – подтвердила мои догадки женщина. И тут же подозрительно прищурилась: – Если он чего натворил, то это он сам! А я знать – не знаю!

Я удержал улыбку. Отличное, однако, семейство.

– Не натворил, я просто так спросил. И хотел задать другой вопрос! О Катерине, – и поднял руку, обрывая очередной поток этих «ничего-не-знаю». – Добрава, ты ведь была на уроке, сама все видела. Некрасиво получилось. Мне никто не сказал об особенностях этой ученицы. И я ее обидел. Знаешь, мне хочется извиниться, но сделать это лучше без свидетелей. Девушка и так напугана и обижена. Ты знаешь, где Катерину можно найти? Куда она пошла?

Служанка скомкала фартук и засопела.

Я мягко улыбнулся, всем своим видом демонстрируя раскаяние.

И женщина не выдержала, сдалась. Ее лицо дрогнуло, а губы растянулись в сочувствующей улыбке.

– Ох, господин учитель, и правда вышла гадость! Но вы не со зла, я это сразу поняла! Хорошего человека заметно-то издалека! Вы ж как из экипажа вылезли, я так сразу и подумала – хороший человек!

Это когда я ругался сквозь зубы и пытался оттереть с подошвы навоз? Какое интересное у Добравы представление о хороших людях! С таким представлением держаться бы ей подальше от незнакомцев. И меня.

Но вслух я этого, конечно, не сказал.

– Так ты знаешь, где мне найти девушку?

– Да откуда… разве что… Денек-то сегодня жаркий будет, уже сейчас парит! Может, Катя побежала на Ивовое озеро? Это если по правильному, а по-простому все кличут Медяжкой, потому что круглое как монетка. Наши туда не ходят, лес вокруг, да и вода больно темная… А девочка любит. Эх, бедушка-лебедушка, что ж за напасть такая…

– Так где мне найти это озеро? – пытаясь не потерять жалкие остатки терпения, произнес я.

Добрава вытаращила и без того круглые глаза.

– Так за конюшней же тропинка! Стена там обрушилась. Все это знают!

Ну да, особенно приезжие столичные наставники.

Я махнул рукой, побоявшись, что не удержу на лице доброжелательную улыбку, и быстро двинулся к выходу. За каменными стенами бастиона разливалась тягучая летняя жара. Даже в лесу, под деревьями, воздух казался густым и плотным, он обволакивал пуховым одеялом, заставляя мечтать о прохладе. Пока я шел, проклятый белый воротничок преподавательской мантии окончательно натер шею, спина взмокла. Не выдержав, я сдернул тяжелую ткань, перекинул через плечо. И кто только придумал эту форму для наставников? Что за изощренная пытка?

Я шел и думал о Катерине. Ведь я и правда обидел девушку. И уж точно не хотел этого. Вместо расположения и уважения я получил ее гнев и ярость. Просто фееричный провал, Мирт! Но откуда я мог знать о ее особенностях? И почему девушка не умеет читать? Она всю жизнь провела в пансионате, так почему не научилась грамоте?

Перед глазами как наяву встало лицо девушки и ее сжатые в бессильной ярости кулаки. Я ощутил во рту горечь. Надеюсь, она примет мои извинения, ведь они вполне искренние.

Теперь наверняка найду Катерину рыдающей под каким-нибудь кустом. Женские слезы повергают меня в уныние, но с другой стороны… с другой стороны, я смогу ее утешить. И, возможно, провал обернется выигрышем?

Хотя утешать плачущую страдалицу, которая подвывает и размазывает по лицу слюни, – то еще развлечение. Я скривился, предчувствуя эту ужасную сцену. Придется изобразить внимание и сочувствие, что делать…

Указанная Добравой тропинка оказалась совсем узкой, похоже, ею редко пользовались. За мшистыми валунами в глубине леса она и вовсе оборвалась, но я уже услышал плеск воды. Обогнув камни и деревья, я вышел к Ивовому озеру. Правда, ива на его берегу оказалась всего одна – огромная, старая и кряжистая. Она нависала над темной водой, узкие серебристые листья юркими мальками плескались в озере.

И никакой девчонки здесь не было.

Я повертел головой, размышляя, что делать. Выходит, служанка ошиблась, Катерина отправилась в другое место. И где ее теперь искать? В лесу? Изначально провальная идея. Придется возвращаться и ловить девушку в пансионате. Надо бы разузнать точнее, где ученицы обедают и ужинают. Может, удастся подкараулить Катерину за углом столовой?

Я хмыкнул. Подкараулить, надо же… словно незадачливый ухажер. Или – наемный убийца. По правде, я бы предпочел второй вариант.

Проклятое задание по-прежнему вызывало лишь раздражение и с трудом сдерживаемую злость.

Да еще и эта жара, чтоб ее!

Может, искупаться?

Темная вода манила благословенной прохладой. Я оглянулся – никого. Все-таки я успел уйти довольно далеко от стен бастиона. И решил, что если быстро освежусь в озере, хуже не будет. Раз уж все равно пришел.

Снова внимательно осмотрел затихшие вокруг Медяжки деревья. Тишина. Лишь где-то в чаще стучит по дереву дятел и тихо перекликаются сойки. Да и Добрава сказала, что местные сюда не ходят.

Здесь только я и манящая темная вода. Интересно, насколько она глубока?

Приняв решение, я бросил на траву мантию и стал торопливо раздеваться. Сложил рубашку и жилет, рядом штаны и исподнее, поставил у камня туфли. Повел плечами, радуясь ощущению воздуха на голой коже. Давно я не плавал… Может, уже разучился? На миг застыл на берегу, всматриваясь в воду. Темная… Примерился и прыгнул в озеро. Густая прохлада затянула к самому дну, туда, где сплетались водоросли и корни ивы. Скользнув вдоль них, я оттолкнулся и выплыл, глотнул воздух, показавшийся сладким. От удовольствия губы сами собой сложились в улыбку. Я поплыл, сильно загребая воду и пугая мелких рыбёшек. Усталость, злость и раздражение смыла темная вода. Достигнув середины озера, я повернул обратно. А потом лег на спину, прикрыл глаза. Сквозь листву и ветви лился солнечный свет, свивался под древесным куполом золотой паутиной. Остаться бы здесь до ночи и не думать ни о каких рыдающих девчонках и мерзких заданиях!

Эх, зря вспомнил. Потому что благостное настроение испортилось. Надо возвращаться.

Еще раз окунувшись, я выплыл и фыркая выбрался на берег.

Одежды не было.

Я моргнул, осматриваясь. Какого черта? Я же положил ее здесь, возле коряги! Коряга была на месте, а вот моя одежда – нет.

Не доверяя собственному зрению, я несколько раз обошел кусты и заросли. И выругался уже в голос. Одежда пропала. И рубашка с брюками, и обувь, и проклятая мантия. Все!

Пока я как дурак плескался в озере, кто-то утащил мои вещи!

Я снова выругался, не понимая, что теперь делать. И услышал из-за дикого шиповника тихий смешок. Словно кто-то зажимал себе рот, чтобы не расхохотаться на весь лес!

Не собираясь церемониться с наглым воришкой, я ломанулся через кусты.

– А ну стоять, гаденыш!

Мелькнули каштановые кудри, блеснули глаза, и на берег выскочила… Катерина! Я моргнул, уставившись на девушку. Да какого… И вспомнил, что на мне нет ни клочка ткани! Едва не зарычав, дернул лист лопуха и прикрыл им самое важное. И зубами заскрипел, понимая, насколько глупо теперь выгляжу. Как можно кого-то соблазнить, прикрываясь лопухом?

– А ругаться нехорошо, господин учитель! – звонко произнесла негодяйка. – Вы же наставник, а такие слова. Стыдно должно быть! А вид, вид какой! У нас тут не принято разгуливать голышом, знаете ли, господин наставник!

Я снова выругался. Но на этот раз – про себя. На миг показалось, что Катерина говорит серьезно, но тут же девушка сама и развеяла это обманчивое впечатление. Не выдержав, бестия откинула голову и звонко расхохоталась.

Не веря своим глазам, я уставился на ее смеющееся лицо. И эту заразу я собирался утешать? Слезы вытирать? Да она не пролила ни единой слезинки! Бесовка! Стащила одежду, а теперь насмехается! Веселится!

– Немедленно верни мои вещи! – пытаясь оставаться спокойным, приказал я.

– Какие вещи? – совершенно неправдоподобно удивилась девушка. Но тут же снова рассмеялась.

Синий взгляд прошелся по моему телу – сверху вниз. И снова вспомнились таинственные огни, заманивающие в топь…

Стало жарко.

– Ах, ваши вещи? Ой, кажется, они упали в озеро. Ветром сдуло!

– Ветром?

На полуденном зное не шевелился ни один лист.

– Ну да. У нас тут знаете какие ветра? Все сдувает. И одежду, и разных столичных учителей… все! Фью-ю-ю!

Девчонка демонстративно подула и развела руками. От злости у меня потемнело в глазах. Совершенно забыв свои намерения просить прощения и очаровывать, я отшвырнул лопух и бросился к насмешнице. Извиняться? Сейчас! Вот только поймаю заразу, возьму ивовый прут погибче и всыплю девчонке розог! Чтобы знала, как воровать вещи у тех самых столичных учителей. Даже если они вовсе не учителя!

Не ожидая от меня нападения, Катерина охнула и шарахнулась в сторону, когда я вмиг оказался рядом и дернул ее за рукав. От рывка ткань треснула, а девушка рыбкой выскользнула из моей хватки, отбежала, подпрыгнула, ухватилась за ветку ближайшего дерева, прокрутилась и взлетела, хватаясь за следующую ветку. Если бы не мое желание прибить воровку, я бы восхитился ее ловкостью.

Едва не рыча от злости, я полез следом. Вряд ли столь же грациозно, как Катерина Лепницкая, но вполне успешно, а главное – быстро. Я даже на время забыл, что боюсь высоты. Все прошлые страхи напрочь смело лишь одним горячим желанием – поймать воровку и задать ей хорошую трепку! Исключительно в воспитательных целях, конечно. Так что на дерево я залез мигом, чего наглая девица точно не ожидала! Потому что, когда я схватил девчонку за ногу, сверху долетел изумленный и испуганный вопль. Брыкнувшись, воровка сбросила легкую замшевую туфлю, и та стукнула меня по лбу. Я отшвырнул ее в сторону, подтянулся и оказался на той же ветке, что и девушка. Катерина больше не смеялась. Не улыбалась даже. Возможно, она была шокирована. Наверное, не каждый день она видит голого и злого мужика, карабкающегося за ней на дерево. Ну что ж, сама виновата.

– Уже не так смешно? – поинтересовался я, подбираясь ближе. За ветку пришлось держаться руками и ногами, подобно загадочному зверю – ленивцу. Катерина таращила синие глазищи и молчала, медленно отползая все дальше. Ветка затрещала. Еще немного – и обломится… – Немедленно говори, куда дела мои вещи! Ну?!

Девушка мотнула головой и снова отползла. Я скрипнул зубами. Куда эта ненормальная двигается? Она же не белка, чтобы прыгать по самому краю веток! Темная озерная вода внизу плескалась мелкой волной. Но я смотрел лишь в лицо воровки.

– Отвечай!

– А то что?! – звонко сказала Катерина.

– Выпорю, вот что!

– Сначала поймайте, господин учитель! – выдохнула она, сделала еще шаг – на самый край уже пригибающейся ветки и… изогнувшись, прыгнула в озеро. Вода разошлась кругами, без всплеска принимая тонкое тело.

И не выпуская обратно.

Страх вдруг сдавил мне горло. Почему она не выплывает?

Я прополз по ветке, трещавшей под моим весом, и тоже прыгнул вниз. Темная глубина снова спеленала, утягивая ко дну. Где же девчонка? Где?

И вдруг я ее увидел – совсем, совсем близко. Она висела в темной озерной глубине. Длинные кудри разметались вокруг головы, и мне вдруг показалось, что никакие они не каштановые. Синие. Синие-синие, как и глаза этой дикарки. Девчонка открыла рот, шевельнулись пухлые губы. И совершенно понятно даже под водой произнесли:

– Убирайтесь отсюда!

Миг – и Катерина уплыла. В воде она чувствовала себя так же вольготно, как и на ветках дерева. Зря я за нее переживал, идиот.

Когда я выбрался на берег, девушки там уже не было. И моей одежды тоже, воровка и не подумала ее вернуть.

Так что мне предстояло решить, как теперь пробраться в свою комнату и не распугать голым задом всех местных жителей.

Начало моей преподавательской деятельности оказалось на редкость провальным.

## Глава 5

– Отвратительный гадкий мужлан! Страшное чудовище! – поведала я своему собеседнику. Тот глянул неодобрительно и продолжил свое важное занятие – разыскивать в илистом дне мелких лягушек и червяков. Ну а что еще делать еноту? Уж точно не утешать незваную гостью, притащившуюся на его полянку.

Я сбросила на землю ворованные вещи. Подумала. По правде, я бы с удовольствием растянулась прямо на чуть влажной траве, но из вредности решила подстелить преподавательскую мантию. Серая ткань неприятно царапала кожу, и на миг я даже посочувствовала учителю, вынужденному в ней ходить.

Но лишь на миг. Сочувствовать этому чужаку? Да чтоб он провалился!

– Гадкий и отвратительный! – повторила я, но на этот раз енот даже не посмотрел в мою сторону. – Да я чуть не поседела, когда он полез на дерево! Нет, ну какой нормальный наставник полезет на дерево? Да еще и голышом? А этот – полез! Я думала, грохнусь с ветки, когда увидела. Мог бы как порядочный человек спрятаться в кустах и оттуда читать мне нотации. Так нет же… И вообще… странный он, этот учитель. Не похож на учителя. Странный и страшный! Глаза, словно горящие головешки, так и зыркает ими!

Енот зарылся лапами в ил. Содержимое озерного дна интересовало его куда больше моих причитаний.

Я сжала кулаки, снова переживая произошедшее. Поежилась. Темно-зелёные, как мох, глаза пришлого учителя виделись будто наяву. А еще – широкие плечи, сильные руки, четко выраженный рельеф мышц живота и крепкие длинные ноги. И лопух где-то посередине.

Не выдержав, я рассмеялась, пытаясь не хохотать на весь лес. Однако к веселью явно примешивалось какое-то иное чувство. Может, смущение? Хотя с чего бы мне смущаться? Голых мужчин я уже видела. Вот хотя бы дядьку Степана. Он как-то перебрал браги и носился голышом по двору, пугая кур и служанок.

Или Федьку, сына кухарки. Правда, ему тогда едва исполнилось семнадцать, и за любопытство матушка-настоятельница едва не оторвала мне уши.

Но мужчин без одежды я видела и даже выгодно продавала тайные сведения другим ученицам. А что? Мне нужны были монеты для покупки нового ножа, старый по моей глупости утонул в озере. А кухонные ножи совершенно не подходят для охоты, да и стыдно порядочному лесничему таскаться с поварским тесаком! А я лесничий и есть, Хизер говорила, что – лучший из всех на ее веку…

Вспомнив Хизер, я привычно сглотнула ком в горле. Но тут же встряхнулась. Она не хотела, чтобы я огорчалась. И я не буду.

Так что мне нужен был нож, а глупым девчонкам – детальное описание мужского устройства. Вот и пришлось подкараулить Федьку во время купания и все хорошенько рассмотреть. Правда, сам парень, заметив меня, покраснел как девица, и пока я деловито изучала особенности его организма, бормотал что-то о моих глазах и губах, а потом попытался меня поцеловать! Я вытерпела и это испытание, решив, что будет неплохо изучить мужскую особь и на ощупь. Чтобы, так сказать, предоставить ученицам полный отчет. Ну и стрясти с них побольше монет, все-таки хороший нож не отдают за бесценок! Жаль, что в момент изучения появилась Добрава и начала голосить на весь пансионат…

Я потрогала уши и поморщилась. Вот стоит вспомнить – и горят, как в тот день, когда все это случилось. Ох и досталось же мне тогда… Заперли почти на месяц.

А Федьку и вовсе сослали из пансионата, а ведь он и так был единственным молодым мужчиной в «Золотом Лугу». Зато мои тайные знания сразу выросли в цене! И нож я тогда все-таки купила. Отличный нож из белой стали, который привезли на осеннюю ярмарку торговцы.

Так что голого мужчину я видела и даже… ощущала в непосредственной близости!

Правда, было это давно. И объекты для изучения попались не лучшие… Дядьке Степану на тот момент стукнуло лет восемьдесят, смотреть на него совершенно не хотелось. Его тело покрывали седые-седые волосы, словно шерсть старого волка. А Федька без одежды оказался тощим, с длинными руками-ногами и светлым пушком ниже живота. Совершенно не страшным и даже каким-то трогательным. Словно цыпленок в загоне с курочками!

Назвать трогательным злого Дмитрия Волковского было совершенно невозможно. От одного лишь воспоминания мне становилось не по себе! Он был… яростным. Сильным. Слишком сильным для учителя. Быстрым. И… пугающим? Пожалуй. Даже от его имени внутри становилось темно. И хотелось оглянуться через плечо, чтобы убедиться, что новый наставник не крадется из-за деревьев.

Я и обернулась. На всякий случай. Хотя и знала, что тихо пробраться на огороженную терновником полянку совершенно невозможно!

Задумавшись, я сунула в рот сочную травинку, сжала зубами. Увидь это матушка-настоятельница или Ядвига – не избежать мне очередного наказания. Но к счастью, здесь только я и енот!

Последний зарылся в траву почти целиком, показав мне мокрый полосатый хвост.

Я бы тоже хотела куда-нибудь зарыться и ни о чем не думать. Особенно о новом преподавателе истории.

– Будет же теперь в кошмарных снах сниться! – поворчала я, доставая привязанный к ноге нож. Подбросила его и ловко поймала за лезвие. И передернула плечами, вспомнив, как Волковский полез за мной на дерево. Жуть какая! Да когда за мной медведь гнался, я и то не испугалась. А тут подумаешь – человек… Всего лишь человек. Ни когтей, ни клыков. Еще и эти, как их… моральные принципы! У всех учителей, которых я знала, они были. Такие огромные и тяжелые моральные принципы и всяческие глупые правила, которые сильно мешают и осложняют жизнь. Мне тоже с раннего детства пытались их внушить, но я оказалась плохо восприимчивой ко всяким глупостям. Слабый разум – он такой. Мораленевосприимчивый. Аморальный, одним словом. Мой оказался не способен уразуметь ценное множество этих правил. Вот например – нельзя жевать травинки. Почему? Потому что нельзя. Нельзя валяться на берегу озера. В одежде и тем более – без нее. Нельзя носиться по лесу и с визгом нырять в воду.

Нельзя любить ножи и мастерить самострелы. Нельзя прыгать по веткам дерева и скакать по крышам. Нельзя носить штаны вместо платья. Нельзя болтать с енотами. Нельзя иметь хороший аппетит и петрушке предпочитать мясо с кровью. Нельзя хохотать. Нельзя ругаться. Нельзя колотить других учениц, даже если они достали своими насмешками! Нельзя, нельзя, нельзя!

Я расстроенно почесала макушку, в которой застряли листья.

Кстати, чесаться тоже нельзя. Даже если тебя покусала стая слепней! Надо терпеть!

Стоило подумать о слепнях, и зачесалось все тело. Их я терпеть не могу. Даже сильнее, чем кошек.

А самое главное – нельзя глазеть на мужчин. Нельзя с ними разговаривать. И тем более – приближаться. Как я приблизилась к прежнему наставнику, господину Морозову…

Спине и плечам стало холодно, и я обхватила себя руками.

А еще нельзя говорить об отношениях мужчины и женщины, это и вовсе – ужасное, жуткое табу! А если на крыше сарая, что как раз напротив ученической, облезлый кот делает свое грязное дело с местной кошкой, надо отвернуться и прочесть молитву. Два раза!

Но я, к счастью, оказалась слабоумной. Так что все эти «нельзя» просто не уживались в моем бедном разуме!

И что-то подсказывает, что пришлый учитель тоже не слишком отягощён всеми этими моральными устоями. Вон как рванул ко мне… А ведь едва не поймал! А если бы поймал?

Я поежилась и выплюнула пережеванную травинку. Енот наконец выловил со дна вожделенную добычу и убежал. Я помотала головой, пытаясь выкинуть из нее образ злого мужика. Эти его плечи, руки, живот… Шрам на ноге. И глаза – темно-зеленые. И капли воды на теле!

Бр-р-р. Просто кошмар!

От воспоминаний снова стало не по себе, кожа покрылась мурашками.

А главное – что делать дальше?

– Убирайтесь из моего леса, господин учитель! – пробормотала я, вгоняя нож в землю. – Убирайтесь! Иначе…

Что иначе – я говорить не стала. Хотя рядом никого, некоторые вещи ни стоит произносить вслух.

Лишь еще раз с силой проткнула мягкий влажноватый дерн.

## Глава 6

Мое желание остаться на озере до ночи сбылось – к моей же досаде. Но я так и не придумал, как пробраться в свою комнату при свете дня. Я плохо знал местность и пансионат, и от мысли, что придется в таком виде прогуляться по его коридору и как-то объясниться с княгиней, которая по закону подлости обязательно повстречается на пути, хотелось найти синеглазую воровку и все-таки всыпать розог. Но как она верно заметила – сначала поймайте, господин учитель!

Надеясь, что юная воспитанница женского пансионата не может оказаться настолько аморальной, я облазил в поисках одежды все ближайшие кусты. И ничего не нашел. Хоть бы проклятую мантию оставила, зараза!

Девица, сумевшая обвести меня вокруг пальца, а потом сбежать, вызывала такую злость, что я едва не клацал зубами. Правда, к злости примешивалось что-то вроде… восхищения? Такая дерзость заслуживает как минимум уважения. А грациозность, с которой девчонка скакала по веткам? Удивительная ловкость!

К слову, о зубах. Довольно быстро мне захотелось есть. Да и пить тоже, глотать озерную водицу я не решился.

Но приходилось сидеть на берегу и ждать хотя бы сумерек. И это не добавляло ситуации веселья. Интересно, как я буду объясняться с настоятельницей? Даже если удастся под покровом ночи вернуться и одеться? Печорская наверняка заметит исчезновение нового преподавателя. Вот же…

Ситуация казалась абсурдной. И нерешаемой. Я бы плюнул да вернулся в пансионат даже в таком виде, но в данных обстоятельствах это совершенно невозможно. Учитель истории Дмитрий Волковский не может явиться голым! Потому что если меня кто-то увидит, я тут же поеду прочь от «Золотого Луга». А этого я себе позволить не могу. При всем моем желании.

Вот же гадина синеглазая! Чтоб ей провалиться!

Через пару часов и еще один заплыв в холодной воде я не выдержал и решил пройтись по лесу. Сидеть на берегу озера – пусть и живописного – мне порядком надоело. Поэтому я двинулся обратно к пансионату. Не по тропинке, а рядом, чутко прислушиваясь к звукам леса. Но голосов слышно не было, лишь птичьи трели да шуршание мелких зверьков в траве. Так что до конюшни я дошел без приключений. Возле денника с дремлющими лошадками возился конюх. А на крючке висели грязные полотняные штаны и такая же замусоленная рубаха.

Я прищурился, глядя на них. Надевать задубевшую от чужого пота и навоза одежду совершенно не хотелось. Но выбора у меня не было.

Когда конюх, насвистывая, скрылся за дверью конюшни, я рванул к ее стене и торопливо натянул грязные штаны. В нос ударил отвратительный запах. Пытаясь не дышать, накинул рубашку.

– Прибью, когда найду эту мерзавку, – пробормотал я.

– А что это вы делаете?

От женского голоса за спиной я едва не озверел. Ну почему все так не вовремя?

Возле ограды стояла красивая молодая женщина в зеленом платье, медовые кудри прикрывала изящная соломенная шляпка, тень которой слегка прятала лицо, но не могла скрыть его привлекательности. В светло-карих глазах блестело любопытство и что-то еще. Насмешка?

– Вот уж не думала, возвращаясь с прогулки, застать столь занятное зрелище. – И правда, насмехается. – Что-то на деда Кузьму вы не похожи. Хотя и облачились в его одежду.

Я от досады едва не брякнул что-то неприличное. Надо как-то завязывать с дурной привычкой, хотя как тут завяжешь! И почему бы этой любознательной красотке просто не пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметила? Кажется, благовоспитанные женщины поступают именно так.

– Прошу простить за отвратительное зрелище, которому, возможно, вы стали свидетельницей, – постарался я улыбнуться как можно доброжелательнее. – Вовсе не желал стать причиной вашего волнения. Увы, попал в затруднительную ситуацию, мою одежду украли, когда я решил окунуться в озеро.

– Какое ужасное преступление! – в ее голосе не было ни капли сожаления, только веселье.

– Увы. Мне пришлось позаимствовать одежду конюха. Временно.

– И кто же вы, жертва нашего провинциального разбоя?

Я изобразил поклон.

– Дмитрий Александрович Волковский. Новый учитель истории. К вашим услугам.

Изо рта молодой женщины вырвался странный звук, то ли смешок, то ли испуганный возглас. Некоторое время она молчала, потом опомнилась.

– Елена Анатольевна Мещерская. Я преподаю домоводство.

Я пробормотал что-то о радости знакомства и замолчал. По всем правилам приличия Елене самое время извиниться и уйти, чтобы не делать ситуацию еще более неловкой. Но молодая учительница, кажется, об этом забыла. Она так и стояла у изгороди, пожирая меня глазами. Весьма… нескромно.

Где-то в денниках заржали лошади и раздался голос конюха.

Мещерская скривилась недовольно и словно опомнилась.

– Что ж… поздравляю с приездом. Похоже, в нашей глуши теперь станет хоть немного интереснее! Еще увидимся, Дмитрий… Александрович.

От меня не укралась пауза, которую она сделала перед отчеством. И очередная насмешка в голосе.

Занятная сударыня.

Взметнув зеленую юбку, Елена развернулась и быстро пошла прочь. Я проводил ее хмурым взглядом, гадая, как быстро учительница разболтает обо мне на всю округу?

Из нутра конюшни по-прежнему доносилось бодрое насвистывание, и я решил убраться отсюда, пока конюх не вернулся. Или пока не пожаловали новые гости. Не тайная тропа, а проходной двор какой-то!

Шел быстро. Пару раз мимо пробегал кто-то из прислуги, но, наткнувшись на мой взгляд, молча и быстро уходили, так что в свою комнату я попал без новых приключений. На ходу сорвал с себя воняющие тряпки, достал чистую одежду и отправился отмываться. Что-то с водными процедурами у меня сегодня явный перебор!

Избавившись от запаха навоза и одевшись, я завернул в зеленую гостиную, которая исполняла и роль столовой для преподавателей. На небольшом диване умостились пожилые супруги. Их я опознал сразу – Давыдовы, обучающие арифметике и мироведению. Модест Генрихович – мужчина крупный и крепкий, седые бакенбарды и вислые усы делали его похожим на бульдога, нацепившего широкую полотняную рубаху, такие же штаны и шляпу-канотье. Его супруга Глафира Ивановна рядом с могучим мужем казалась сухой и маленькой птичкой, комкающей в тонких лапках батистовый платочек. Возле окна застыла молодая женщина, в которой я с досадой опознал Мещерскую. Интересно, она уже успела рассказать о конфузе нового учителя?

Я обвел взглядом преподавателей, но не увидел на лицах сдерживаемого смеха. А потом Елена обернулась и подмигнула, пока остальные не видели. Словно бы говоря: я знаю ваш секрет, но никому не скажу!

После положенного представления и обмена любезностями я присел к столу. Прислужница Марфа с улыбкой поставила передо мной огромную тарелку холодного щавелевого супа, положила золотистый ломоть свежего хлеба.

– Ах, ешьте, господин Волковский, не смотрите на нас, – махнула рукой Глафира, прикладывая к глазам платочек. – Мы так расстроились из-за нашего дорогого Гектора, что совершенно потеряли аппетит. Совершенно!

– А что случилось?

– Гектор у нас служит лекарем, – пробасил Модест Генрихович. – Занемог, бедняга. С утра нездоровится. И что это за лекарь такой, который даже себя вылечить не может?

Глафира возмущенно замахала руками, но ее супруг лишь осуждающе поджал губы. Мещерская от высказываний воздержалась и присела в бархатное кресло. Она лениво обмахивалась веером и казалась безучастной.

Некоторое время Давыдовы вяло обсуждали произошедшее с Гектором Францем и поглядывали на меня. Очевидно, скучная тема нездоровья лекаря им давно надоела и больше всего хотелось расспросить нового преподавателя, но правила приличия не позволяли отвлекать обедающего человека. Так что я ел и слушал. Кухарка в «Золотом Лугу» оказалась отменной – попробовав пироги с капустой и грибами, я даже на миг понял несчастного обжору Еропкина.

– А что вы, господин Волковский? Надолго к нам? Я слышал, из самого Петербурга? – наконец не сдержался Модест.

Я пожал плечами.

– Ну конечно, ненадолго, – как-то слишком резко вдруг оборвала Мещерская. – Вы же понимаете, что столичным преподавателям тут не место. Отбываете наказание, господин Волковский? Вы чем-то не угодили высокому обществу? Признайтесь?

Она широко улыбнулась. Логика в словах учительницы была. Обычно в такую глухомань ссылали опальных господ, ведь подобное назначение вряд ли могло хоть кого-то обрадовать.

Что ж, пусть так и думают, мне же лучше.

– Вы чрезвычайно догадливы, Елена Анатольевна.

– Елена. Мы здесь общаемся по-простому, по-свойски даже. Все свои. Имена, они знаете ли… сближают. – Мещерская проказливо улыбнулась, и в ее словах мне почудился двойной смысл.

Однако Глафира лишь закивала, подтверждая.

– Да-да, Дмитрий, мы здесь все свои. Даже наша дражайшая Лизавета просит звать ее по имени. А она ведь княгиня, вы знали? Древний род, титул дарован еще царем Михаилом Бесоборцем. И то, и то…

– Ах, дорогая, ну о чем ты говоришь! – поморщился ее супруг. – Неужто столичного гостя удивят титулы. Я слышал, Дмитрий Александрович и своим может похвастаться. Но полно. – Модест добродушно усмехнулся и завернул кончик уса, рассматривая меня. – Я слышал, у вас, Дмитрий, случилась неприятность на первом же уроке? С Катериной.

Я сделал глоток кисловатого морса. Однако быстро здесь разносятся слухи!

– Меня не предупредили об особенностях этой ученицы. Признаться, ситуация вышла неловкая.

И это они еще не знают о ее продолжении…

Супруги Давыдовы многозначительно переглянулись.

– Досадное упущение. Лепницкая всегда была сложной ученицей. С детства. Вам лучше держаться от нее подальше.

Я поднял брови на это предупреждение. Преподаватели снова переглянулись.

– Учителю держаться подальше от ученицы? – переспросил я с деланным недоумением. – Знаете, я как-то иначе представлял процесс обучения.

– Не поймите нас превратно… – Глафира снова приложила платочек к глазам. Хотя кого она пыталась обмануть? Батист был совершенно сухой. – Мы все желаем девочке добра. Мы пытались учить Катюшу. Прививали ей хорошие манеры, делали все, что в наших силах. Но…

– Ах, дорогая, скажи прямо! – не выдержал ее супруг. – Катерина не только дурная ученица. Она бывает по-настоящему несносной! Опасной! Мы все это знаем. Лишь Хизер могла повлиять на эту девочку, да и то… А наша драгоценная Лизавета Андреевна считает дни до того момента, как Катерина покинет пансионат! Она так мне и сказала: «Когда же это закончится, и Катя наконец освободится»! Так и сказала!

– Освободится? – уточнил я, и учитель арифметики заморгал, вторя супруге.

– Освободит нас! Да-да. Так она и сказала, драгоценная Елизавета! Когда Катерина освободит нас! От своего удручающего присутствия, разумеется.

– Разумеется, – задумчиво повторил я.

Нет, мне совершенно не нравится вся эта история. Зачем я здесь? Соблазнить никому не нужную сироту? Что за абсурд? Условия сделки снова вызвали дурные предчувствия и порцию злости пополам с недоумением. Я без конца задавался вопросами о том, кому и почему понадобилось это странное дельце, но ответов так и не находил. А чем больше думал, тем более дикой казалась вся ситуация.

– Вы сказали, что девушка опасна.

– К сожалению. Наш дорогой Виктор… Виктор Морозов, ах… Он мертв. И его смерть…

– У вас нет доказательств, господа! – быстро проговорила Мещерская.

– Ах, бросьте! Мы же все знаем, кто виноват, – поджала губы Глафира.

– В чем?

Разговор становился все более занятным. А быстрые взгляды наставников все более многозначительными.

– Во всем, – протянула Глафира, терзая свой несчастный платочек. – У нас тут случается. Разное.

Хлопнула створка – и в комнату зимним вихрем влетела княгиня. И тут же все куда-то засобирались, вспомнив, что их ждут невероятно важные дела. У меня дел не было, и я остался допивать морс.

– Господин Волковский! – Хозяйка пансионата недовольно нахмурилась. – Где вы были? Я послала за вами Антипа, но он не нашел вас в комнате!

– Извините, я не знал, что обязан оставаться в ней, – вежливо проговорил я.

Елизавета нисколько не смутилась.

– Не обязаны, но… Хм. Сообщайте Антипке о том, куда направляетесь. Или Добраве. У нас тут места глухие, не хотелось бы вас потом… спасать.

– Спасать?

– В лесу полно диких зверей, – с достоинством произнесла настоятельница, демонстративно повернулась ко мне спиной и заговорила с Еленой.

Я допил морс, размышляя. В отличие от других учителей, княгиня не спросила меня о Катерине.

И почему же настоятельница не предупредила нового историка о странной ученице? И о том, что она не ладит с книгами?

Да уж. Чем дальше, тем занятнее становится этот пансионат и все его обитатели. А еще ведь надо незаметно вернуть конюху его ароматную одежду. И придумать, что делать дальше.

Проигрыш в бою не означает проигрыш в войне.

## Глава 7

По правде, идти утром на урок было слегка страшновато. Конечно, новый учитель уже нажаловался настоятельнице. Все так делали. Первым делом бежали к Елизавете и требовали моей казни, желательно, мучительной!

К чести настоятельницы, в пансионате запрещены физические наказания – за редким исключением. Но по мне, так лучше подставить спину под ивовый прут, чем месяц сидеть взаперти, пытаясь вышить дурацкий узор, а именно такую повинность я обычно отбываю за свои проделки! И от одной мысли о ненавистных пяльцах и скользких, вечно путающихся шелковых нитках я уже готова завыть. О чем, несомненно, прекрасно знает старшая настоятельница. Худшего наказания для меня и придумать сложно.

Но выбора у меня все равно не было. Дмитрий Волковский должен уехать. Надеюсь, он уже на пути в столицу!

И вот интересно, как учитель добрался до своей комнаты? Вчера, возвращаясь в пансионат, я ожидала застать громыхающий скандал, но к моему удивлению, в здании царил полный покой. Наверное, Елизавета решила отправить учителя домой по-тихому, без огласки. Что ж, так даже лучше.

А в том, что непременно отправит, я даже не сомневалась. Добрава собственными ушами слышала слова княгини. Мол, дает пришлому испытательный срок, и если он что-то сделает не так… А прогулка голышом под окнами пансионата – это самое что ни на есть «не так»!

Меня за содеянное, конечно, посадят под замок и накажут, но зато учитель уедет!

Я тихонько вздохнула.

Эх, то-то трепку мне зададут… На радость этой противной Лидии и ее подпевале Пелагее! Эти двое спят и видят, как меня поджаривают на костре, словно средневековую ведьму. Вот бы они обрадовались! Небось, самолично сложили бы хворост, чтобы горел ярче и жарче!

Жабы болотные! Подумаешь, обрезала им как-то космы, так поделом. Не надо было обзывать меня ведьминым подкидышем. Не подкидыш я, у меня ведь есть Хизер! Ну то есть была…

И я не единственная сирота в этом пансионате, есть же еще Евдокия и Настя. Их тоже обучают под патронажем государя. Из «милости» – как говорят злые языки. Вот только Настя и Евдокия – скромные и незаметные, а еще примерные и почтительные ученицы. Не то что я…

А вот остальные девушки имеют семью и родственников. Из всех учениц самые зажиточные и родовитые у нас Лидия и Пелагея, их отцы – бывшие купцы, получили титулы баронов. Жерябкины владеют землями и торговыми лавками в ближайшем городке Йеск, продают крашеные ткани и плетеные ковры. Семье ее закадычной подружки Пелагеи принадлежат ремесленные мастерские. Некоторые девушки обучаются в пансионате за счет заемов, другим родители сумели собрать денег на оплату наших скромных знаний. Неудивительно, что тех, кто был взят «из милости», не слишком-то любят. Многие даже считают это несправедливым, как это так – они платят, а нас просто так кормят!

Вот только гадости делают только мне, остальные ученицы успешно избежали подобного счастья. Они умели быть незаметными, а я – нет.

Я снова тихонько вздохнула, зорко следя за врагами. Лидия, проходя мимо, презрительно фыркнула, Пелагея покрутила пальцем у виска. Я сделала вид, что ничего этого не заметила. Сегодня меня не волновали их глупые насмешки.

– Кого я вижу! Девочки, вы только посмотрите! Дикарка почтила нас своим присутствием! В твоем любимом лесу закончились грязные норы?

Жерябкина растянула губы в насмешливой улыбке. Мне захотелось хорошенько двинуть ей в нос, чтобы прекратила корчить из себя царицу! По правде, действительно родовитых и благородных девиц в нашем пансионате почти и не было, даром что это слово выбито на табличке у ворот. Но кто из благородных захочет обучаться у демонов на рогах? Вот и учили здесь обычных девчонок, дочерей купцов, мещан и ремесленников.

«Учитесь хорошо, и перед вами откроется дверь в прекрасный мир. А лучшие ученицы смогут увидеть высший свет нашей империи! Сливки общества!» – вещали наставники. Я на это лишь зевала, сдались мне эти сливки!

Задрав нос повыше, я прошла к своему месту и села.

Кто-то противно захихикал, кажется, Лидия.

Но я решила не обращать внимания на насмешки.

Заняв свое место у окна, я сделала вид, что временно лишилась слуха. За годы в пансионате я отлично освоила этот трюк. А что делать, если за потасовку и драку виноватой снова окажусь именно я? Хотя после моей выходки с украденной одеждой, меня все равно накажут и запрут. Так, может, двинуть Лидии в нос, раз уж мне все равно светят пяльцы и вышивка?

Правда, сегодня даже заклятые врагини насмешничали без огонька, было видно, что их мысли заняты чем-то иным. Хотя точнее – кем-то.

Конечно же, новым преподавателем! Будь он неладен!

Со вчерашнего дня наш пансионат напоминает потревоженный пчелиный улей. Ученицы гудят и жужжат, все разговоры только о новом учителе. Какой он невероятный. Да меня уже тошнит от одного имени – Дмитрий Александрович Волковский! Даже на урок девчонки явились загодя, даром что он первый! Раньше в этот час девушки зевали и терли сонные глаза, а сейчас?

Я с отвращением осмотрела ученическую. Наглаженные платья, красиво уложенные косы и румянец на щеках. Щипали они себя, что ли?

Фыркнув, я отвернулась к окну. Там шумел лес. И я с удовольствием променяла бы всю эту глупую науку на прогулку под соснами. Ну в самом деле, кому интересны прошлые века и правление давно почивших царей? Где мы, а где те цари? Да от нашей глуши до столицы много дней пути, никто из нас никогда ее не увидит. Так зачем тратить время на то, чтобы запомнить годы ее основания? Кому это вообще интересно?

Думаю, помимо Ани, которая всегда была повернутой на учении, никому. В этой комнате знаний всех интересовала не история, а лишь ее преподаватель! Девчонки всю ночь шептались, я и сейчас слышу это дурацкое: «Какой он краси-и-ивый!» И что там красивого, спрашивается? Лицо бледное, глаза как мхи, нос… ровный. «Греческий профиль. Порода!» – с придыханием постановила ночью Софья.

Фу!

Вот будет для девчонок сюрприз, когда учитель не явится.

В углу ученической уже расположилась Добрава. Сегодня смотрительница решила не терять время даром и, вытащив спицы с мотком пряжи, принялась вывязывать длинный полосатый носок.

Я оглянулась на закрытую дверь и поежилась. С минуты на минуту в нее влетит разъярённая настоятельница и прикажет пройти в ее кабинет. Надеюсь, ради моей словесной порки не станут собирать всех учителей, обойдется одной Елизаветой. Хотя это вряд ли. Кто ж упустит случай припомнить худшей ученице все обиды?

Я повздыхала. Да уж, влетит мне… вот бы сбежать в лес. Выпрыгнуть из окна, пронестись вихрем, на ходу скидывая тесные башмаки, расплетая тугие косы и расстёгивая пуговицы душащего платья. Промчаться босиком, перепрыгивая через мхи и коряги, тронуть мимолетно кору векового дуба, скатиться по влажной траве в овраг и упасть прямо в кучерявый белый клевер… А там уже – фьююю и в самую чащу леса – ищи меня потом! Всего-то и надо – распахнуть пыльную створку и сбежать.

Увы, поздно.

Дверь хлопнула, и я подпрыгнула. Но к моему изумлению, в классе появилась не разъярённая настоятельница, а тот самый учитель, который, по моим прикидкам, уже должен быть на полдороге к столице! Да как же так?

Коротко поздоровавшись, Дмитрий Волковский обернулся к нам. Мрачный взгляд на миг задержался на моем лице, и против воли я ощутила желание спрятаться под партой. Но лишь встала ровнее, напустив на себя самый безразличный вид.

– Садитесь. – Учитель положил на стол учебник, но раскрывать его не стал. Оперся бедром о край стола, обвел взглядом женские лица. И снова остановился на мне.

Я скрипнула зубами. Все ясно. Значит, ругать меня будут при всех ученицах. То-то Лидия обрадуется!

Сжала кулаки, не позволяя себе опускать взгляд. И чего тянет? Темные глаза учителя, кажется, решили прожечь во мне две дыры!

– Для начала я хочу извиниться, – в повисшей тишине негромкий голос господина Волковского казался бархатным. – Извиниться за обиду, нечаянно нанесенную одной из учениц. Конечно, я говорю о Катерине Лепницкой.

Я моргнула. Может, с утра перебрала ягодного морса и мне мерещится? Так вроде не пила я сегодня морс…

Тогда это шутка?

Что здесь вообще происходит?

Но учитель выглядел совершенно серьезным. Словно он действительно извинялся! Передо мной! После всего!

– Катерина, мне очень жаль, что наше знакомство началось с досадного недоразумения. Меня не предупредили о твоих особенностях. И о твоем необычном и… столь живом характере. Боюсь, я повел себя неправильно и нанес тебе нечаянное оскорбление. Прошу меня простить.

Я снова моргнула. И с трудом удержалась от желания тщательно протереть глаза. И уши заодно. Столичный преподаватель действительно просит у меня прощения? А ведь он-то точно из благородных, говорят, даже какую-то академию закончил. И просит прощения у меня, безродной девчонки из дремучей тайги?

Не веря своим ушам, я обвела взглядом замершую ученическую. Аня таращила глаза, Лидия в изумлении открыла рот. Пелагея скривилась, и именно это почему-то убедило меня в правдивости происходящего.

Господь милосердный! Это правда!

Пока я приходила в себя, господин Волковский приблизился. Теперь нас разделяло не больше шага, и я могла рассмотреть тонкий шрам на его левой щеке. И родинку на правой. Темно-зеленые глаза смотрели проникновенно, но в их глубине мне чудилась насмешка. Или это из-за легкой улыбки, таящейся на губах мужчины?

– Ты меня простишь? Обещаю, что постараюсь загладить свою вину. Ты позволишь?

Он протянул мне руку. Я уставилась на нее, как на ядовитую змею.

Но бесов учитель лишь чарующе улыбнулся и с места не двинулся!

И мне ничего не оставалось, кроме как вложить свою руку в его ладонь. Наши руки выглядели так странно. Его – аристократично-бледная, с длинными, сильными пальцами и синими жилками у запястья. Моя – непозволительно загорелая, такая узкая по сравнению…

Какое… несоответствие.

Я дернулась, желая выдернуть руку, но учитель не позволил. Сжал ладонь.

– Я вас прощаю! – рявкнула я.

Чтоб вам провалиться вместе с моим прощением!

– Благодарю.

И тут я снова едва не рухнула, потому что господин Волковский приложил мою ладонь к своим губам. Словно я великая княжна!

Теплое и сухое прикосновение губ к коже. Мужских губ к моей коже.

Кто-то из девчонок восторженно охнул. Добрава приложила к глазам платочек, а потом в него же шумно высморкалась.

Я выдернула ладонь, спрятала ее за спину и разозлилась на свою глупую реакцию. Но учитель уже шел обратно к своему столу. Я же упала на стул и принялась ожесточенно тереть ладонь о платье, пытаясь избавиться от ощущения чужого прикосновения. Хотя сам господин Волковский, казалось, уже потерял ко мне интерес и даже не смотрел в мою сторону.

– Сегодня у нас будет необычный урок. Мы не станем изучать правителей или обсуждать их завоевания. Сегодня мы поговорим о той местности, в которой находимся. О тайге.

Ученицы переглянулись.

– Но здесь нет ничего интересного, господин учитель, – робко проговорила Аня. – На многие версты здесь лишь лес, топи и озера. Крупные города остались западнее, в Тобольске вот и мануфактуры есть, и железная дорога… а у нас только бесконечные деревья!

– И легенды, – улыбнулся Волковский, и я увидела, как вспыхнули у Ани щеки. – Разве легенды тайги не заслуживают внимания? Пожалуй, они куда интереснее мануфактур! А я всегда мечтал услышать эти истории о духах леса. Ну же, смелее. Неужели никто не расскажет?

Девушки снова переглянулись. Кто-то с недоумением, кто-то с опаской. У нас не принято говорить о духах. По крайней мере в открытую. Сказания о нечисти ведают друг другу в ночной тиши, спрятавшись под одеялом, когда в камине уже едва тлеют угли, а в печной трубе завывает насмешник-ветер. Шепотом. Едва слышно. С опаской. Потому что духи леса могут и услышать…

Но желание понравиться новому учителю все-таки пересилило. И Настя несмело подняла руку и произнесла робко:

– Возле топей и заболоченных водоёмов в зарослях морошки живёт шишига. Она маленькая и горбатая, с холодной жабьей кожей. Для взрослых шишига не опасна, а вот детей может зачаровать, заманить в топь и там задушить. А через три оборота луны утопленный ребенок выползет с илистого дна и станет новой шишигой.

Последние слова Настя проговорила шепотом, испуганно тараща карие глаза. Господин Волковский одобрительно кивнул, и робкая девушка залилась восторженным румянцем. Я презрительно скривилась. Нет, нельзя наших девиц в высший свет. Да они же все тайны выболтают, как только увидят красивого мужчину!

– А еще есть водяные девы озёрницы! – несмело подхватила обычно молчаливая Ульяна. – Они прячутся в озерах и утаскивают на дно, если подойти слишком близко. Хватают за ноги, обвивают лодыжки водорослями и тащат, тащат! Потому что на озерном дне им скучно, вот и развлекаются, ищут – кого бы завлечь. С мужчинами озерные девы долго играют, то выпустят на поверхность, то утянут, а когда… когда наиграются, закапывают в мягкий ил – на радость рыбешкам и ракам… Ну а девушки становятся их назваными сёстрами и в следующее полнолуние выходят на берег. Только никакие они уже не люди, а утопленницы! И кожа у них зеленая и пупырчатая, глаза белесые, а вместо волос – скользкая тина!

– Точно! – подскочила Евдокия. – Мой дед сам видел озёрниц, едва не пропал! Они морок напускают и поют так сладко, что человек сам спешит в озеро! Когда мне было шесть лет, лето выдалось жарким, озера иссыхали, так утопленницы в тот год совсем озверели, говорят, десяток человек утащили!

Девчонки испуганно ахнули и загомонили. Первые опасения исчезли, и теперь все с удовольствием припоминали страшные истории.

Подняв голову, я наткнулась на взгляд учителя. И на миг класс исчез. Его заполнила вода – темная, озерная… и мы снова были в ней, я и он… Зависли в прохладной бесконечности, совсем рядом, совсем близко. Опасно близко. Глаза в глаза…

Зеленые глаза Дмитрия Волковского стали еще темнее, словно у него расширились зрачки. И почему-то я была уверена, что учитель тоже вспоминает озеро.

Я сжала под партой кулаки, прогоняя тревожащие видения. И неожиданно даже для себя подняла руку.

– Катерина?

– Я знаю про лесного пакостника, который ворует обувь. Стягивает с ноги, причем предпочитает замшевые туфли. Левые!

Девчонки недоуменно переглянулись, но я смотрела лишь на учителя. Он насмешливо заломил бровь. Нет, надо было все-таки двинуть ему на том озере. Палкой. Промеж глаз!

– Неужели? И как же выглядит этот пакостник?

– Чудовище! – с готовностью обозначила я. – Жуткое страшилище! Ноги столбами, грудь колесом, волосатый… местами! Один раз увидишь, забудешь как спать!

– Что ты говоришь! – Насмешки в глазах учителя стало больше. Кажется, теперь он откровенно потешался! – Надеюсь, никогда его не встречу. Не хочу утратить сон из-за пропавших туфель. Ну или других вещей.

– А еще есть колодезная скверна, которая портит питьевую воду, если ее оскорбить! Она похожа на серое приведение и становится видна, если кинуть в нее пучок жженой полыни! – обиженно завопила Лидия, пытаясь привлечь внимание к себе. – И топтун-оборотник! Это огромный медведь, только не бурый, а черный! Глаза у него горят, словно красные угли, а лапы такие огромные, что оставляют на земле дыры. По ночам оборотник рыщет в лесу, а с рассветом сбрасывает шкуру и идет к людям как ни в чем не бывало. Бабушка рассказывала, что оборотники жили среди людей годами, а никто и не знал. Даже как-то сказала, что наш дед не иначе как оборотник, вечно шляется непонятно где… Но это она со зла, конечно!

– А еще аука! Вы знаете о нем, господин Волковский? У ауки нет тела, только сморщенная старческая голова! Он висит на старых елях, цепляясь на ветви седыми косматыми волосами. Висит и кричит: ау, ау! Заманивает в самую чащу на радость хищникам. Человек думает, что ему отвечают другие люди, а то аука! Так и пропадает… А когда путника съедят волки, аука падает на игольчатый наст, подкатывается к телу и лакает свежую кровь… – Алеющая полевым маком Аня замахала руками.

Я отвернулась к окну, не желая на это смотреть. Почему-то было стыдно, что даже умница Анюта пытается понравиться новому учителю. Небо над еловыми макушками потемнело. Насупилось. И сам лес окутался сизой дымкой – верный признак приближающегося ненастья.

– Упыри! – с подвыванием выдохнула Пелагея.

– Упыри – не духи, а нечисть! – возразила Софья, но ее никто не слушал.

– … а у нас в подполе живет домовой… да честное слово!

–… няня сказала, что новорождённого малыша забрала Лесная Мать… я ее видела в окне, жуткая такая, худая и высоченная, как столб горбатый… стоит на снегу босая, в накинутой волчьей шубе, и держит моего мёртвого братика… Косы пегие до самой земли, а глазищи белые, страшилище…

– Да это бабка Авдотья была, а ты поверила, глупая!

– Да сама ты бабка! Говорю тебе, своими глазами видела!

Я смотрела в темнеющее окно. Предчувствие бури легкой тенью встало за спиной, легонько подуло в затылок. Я поежилась. И на миг очутилась в прошлом, там, где мне не больше семи лет и лес тоже замирает перед грозой… и голос Хизер: ступай осторожно, Кая. Вот так – шаг за шагом… Надо идти совершенно беззвучно, поверх травы. Не тревожа лес ни словом, ни мыслью… стань тишиной, Кая. Стань пустотой. Растворись в воздухе, слейся с лесом. Не тревожь покой лесных духов. Не тревожь колыбель из мха… иди тихо, Кая. Шаг за шагом…

Сосны за крышами на миг задвоились, поплыли. Я поморгала.

–… найти ее большая удача. Ее по-разному кличут, кто алконост, кто Навий зимородок. Говорят, в ее перьях живут все оттенки синего цвета, от нежно-голубого до грозового сумрака. И сама птица красоты невероятной. Но живет она в самой чаще, там, куда нет хода людям.

– А еще есть тот, кто спит в Кургане, – сказал кто-то, и внезапно все замолчали.

В тяжелой наступившей тишине стал слышен вой непогоды. Поднявшийся ветер ударил в раскрытую оконную створку, и я ощутила, как холодок коснулся плеч. Уже не предчувствие бури, уже она сама.

– Только о нем нельзя говорить, – шепотом произнесла Софья, и остальные кивнули. Раскрасневшиеся лица вмиг стали серьезными.

– И почему же о нем нельзя? – с улыбкой спросил учитель.

Вот глупый…

– Потому что нет в тайге слов, которые ОН не слышит. Не надо звать того, кто спит, – едва слышно пробормотала Лидия.

– Он? – Учитель смотрел с недоумением, но больше никто отвечать не стал. Все-таки некоторые вещи вслух лучше не произносить.

– Ой, расшалились девоньки, – сказала Добрава, обводя взглядом класс. – Сказки все это!

Смотрительница снова взяла свой носок, спицы стучали мерно и завораживающе. Девушки дружно вздохнули.

– И правда, всего лишь старые сказки! – переведя дыхание, сказала Лидия. – А вы верите во все эти истории, господин Волковский?

– В того, кто спит в Кургане? – с той же улыбкой произнес он, и Добрава тихо ахнула. – И кто же там?..

Но договорить учитель не успел. Ледяной сквозняк снова погладил мне спину. Что-то тихонько, едва различимо звякнуло. Створка хлопнула, и стекло вдруг вывалилось из окна, обрушилось. Брызнуло во все стороны колючим дождем.

Я закрыла лицо руками, и кто-то, сдернув меня на пол, толкнул под парту. Под руками и коленями хрустнуло стеклянное крошево. Ученицы завизжали, кто-то басовито заорал. Кажется, это Добрава…

– Катерина! Посмотри на меня! – Требовательный голос заставил меня открыть глаза.

И совсем рядом я увидела лицо Дмитрия Александровича. Значит, это он столкнул меня со стула. Его руки были такими же требовательными, как и голос. А взгляд – темным. Темнее, чем я могла себе представить.

Учитель быстро провел ладонью по моим плечам, стряхивая стекло. Оно было повсюду! На полу, стуле и столе. На моем платье. На темных волосах учителя.

– Со мной все хорошо, – пробормотала я как-то хрипло и удивленно посмотрела на свои ладони. – Ой. Кажется, порезалась. Ничего страшного!

Господин Волковский недобро прищурился и, обхватив меня за локоть, помог встать.

– Тишина! – приказал он, и почему-то все послушались. Даже Добрава прекратила вопить. – Есть еще пострадавшие? – Выходило, что нет. Стекло вылетело как раз возле меня, и осколки почти не задели остальных. – Анна, проводи девушек в другой класс. Лидия, проследи за порядком. Начните изучение эпохи просвещения. Добрава, отведи нас с Катериной к врачу.

– Да я не…

Учитель глянул хмуро, и я замолчала. Толку спорить-то? Этот все равно сделает по-своему!

– Идем.

Так и держа мой локоть, Дмитрий Александрович повел меня за собой.

## Глава 8

Катерина шагала молча. Испуганной не выглядела, скорее озадаченной. Добрава, причитая и охая, топала следом. По ее словам, лекарская располагалась на первом этаже в основном здании, недалеко от кухни.

Когда мы вошли, к нам обернулся местный врач. При первом взгляде на него показалось, что Гектор Савельевич совсем молод, даже юн. Я даже успел удивиться такому выбору княгини, но присмотревшись, понял, что мужчине передо мной уже далеко за сорок. Обманчивое впечатление производило тонкое изящное телосложение и длинные русые волосы, собранные в низкий хвост. На носу лекаря золотились тонкой оправой круглые очки.

Он протянул мне руку и представился. Улыбка лекаря оказалась дружелюбной и располагающей.

– А вы – Дмитрий Александрович? Наслышан. Будем знакомы. Так-так. И что у нас тут?

– В ученической из рамы вывалилось стекло, – пояснил я.

– Вот как… Здание старое, здесь всякое случается. Ну же, Катерина, не прячь ладони. Я, конечно, не Хизер, но тоже кое-что понимаю, да?

Лекарь подмигнул и опустил очки на кончик крючковатого носа.

– Она говорила, что вы очень способный, – слабо улыбнулась девушка, протягивая руки. – Даже несмотря на эту вашу медицинскую академию!

– Я закончил всего лишь фельдшерское училище. Но… Неужели? Так и говорила? – Врач неожиданно обрадовался, словно ему сделали невиданный подарок. – Ну надо же! Хизер была не слишком щедра на похвалу, правда? Я не знал, что она обо мне такого мнения! Но давай посмотрим…

Он внимательно осмотрел руки и шею Лепницкой.

– Неприятно, конечно, но стекла в порезах нет, кожа чистая. Надо промыть и сделать заживляющие примочки. Ну-ка, где у меня мазь… А ты пока промой порезы, Катя. Вон там, за дверкой. С щелоком!

Девушка послушно ушла.

– Я слышал, вам нездоровилось? – вспомнил я разговоры в гостиной. Но дружелюбный врач лишь махнул рукой.

– Всего лишь небольшая слабость, уже все в порядке. Наши дорогие Давыдовы любят преувеличивать.

Он улыбнулся, верно распознав источник слухов, и я, поняв это – тоже. Гектор Савельевич умел располагать к себе.

– Кто такая Хизер? – спросил я. – Я уже слышал это имя.

Господин Франц, копающийся в огромном пузатом шкафу, полки которого заполняли разнообразные склянки и пузырьки, глянул через плечо. Очки болтались на самом кончике его носа и удерживались там лишь каким-то чудом.

– Местная мм… как бы это сказать. Хизер – знаток леса и трав. Она лечила всех местных жителей. Да что там! И из города к ней порой приезжали. Тайно, конечно.

– Знахарка? Шаманка? – удивился я. – В учебном заведении? Вы, верно, шутите?

Лекарь неторопливо накапал в кружку остро пахнувших капель. И сказал, не глядя на меня.

– Не судите о том, чего не знаете, господин Волковский. Вы человек новый, столичный. А здесь… тайга. Здесь все иначе.

Переспросить я не успел: держа мокрые руки на весу, вернулась Катерина.

– Я не стала вытирать, – смущенно сказала она. – У вас там полотенца чистые, испачкаю.

– А мы все же промокнем, вот так. – Лекарь ловко обернул порезанные ладони девушки тряпицей, протер и наложил мазь, а поверх – бинт.

– И так бы зажило, не стоило…– поморщилась девушка.

– Заживет-заживет. А с мазью – быстрее. Больше порезов нет? Повезло-повезло! А если бы на голову? Страшно подумать! Успела отскочить? Ты же сидишь прямо возле окна, верно? Это старое здание… и погода! Портится. Видели, как стемнело?

Я оглянулся на окно и удивился. И правда! Душное утро сменилось грозовым сумраком. Небо бурлило почти фиолетовыми облаками, пенилось над елями.

– Громыхнет скоро, – со знанием дела произнес лекарь, когда мы покидали его вотчину. – А вы заходите ко мне, Дмитрий Александрович, заходите! Поболтать, чаю попить… Если время найдется. У нас все по-простому, сами видите. Новостей никаких… новый человек – всегда в радость.

Уверив Гектора, что обязательно загляну, я открыл перед Катериной дверь. Добравы за створкой не оказалось, верно – побежала докладывать о происшествии Елизавете. Я окинул взглядом совершенно пустой коридор. Выходит, повезло? Мы с Катериной наедине, не этого ли я хотел совсем недавно? Только вот теперь плохо понимаю, что сказать этой девушке. Ученица молча топталась рядом и, кажется, собиралась сбежать. Ну уж нет! Когда еще представитcя случай поговорить без посторонних глаз и ушей?

– Катерина, думаю, тебе нужно отдохнуть. Давай я провожу тебя до башни?

– Отдохнуть? – глянула она с недоумением. – От чего это? Я совсем не устала! День только начался!

Я прикусил язык. Вот же дьявол! Снова промашка.

– Хотя… – зажегся лукавыми огоньками взгляд девушки. – Если вы отпускаете меня с занятий… Да, думаю, мне надо отдохнуть! Я очень… хм… это… испугалась! Надо как-то пережить это ужасное происшествие!

– Сомневаюсь, что ты вообще умеешь бояться, Катерина, – не сдержался я. – Кстати, я так и не поблагодарил за спасение в лесу, когда лошади понесли. Ты слишком быстро исчезла.

– Не знаю, о чем вы, господин учитель, – быстро проговорила она, и я улыбнулся.

– Пусть так. И все же прими мою благодарность. Катерина, я действительно хочу стать твоим другом. Не понимаю, почему ты столь враждебна ко мне.

Мы остановились возле узкого коридорного окна, уже сбрызнутого дождем. Темно-синие тени полосами расчертили все вокруг, даже ученическое платье и волосы девушки. И на миг мне стало нечем дышать, глядя на нее.

– Не представляю, зачем господину учителю дружба с ученицей, – хмуро сказала Катерина, и я поперхнулся.

Сказал бы я тебе, зачем…

– И потом вы здесь надолго не задержитесь. Помяните мое слово.

– Вот как? Собираешься вредить? Снова украдешь мою одежду? Кстати, не хочешь ее вернуть?

– Да в сарае с вилами лежит, – буркнула негодяйка. – Под тюками. Нужна она мне больно…

– Тогда зачем стащила? Почему ты так хочешь, чтобы я уехал?

Я сделал шаг ближе. Пока лишь в буквальном смысле. В тесном пространстве не получалось разойтись, и мы стояли рядом.

Молния прошила грозовой сумрак, прогремел гром. И будь Катерина нормальной девицей, она бы испуганно вскрикнула, а я успокоил. Но Катерина девица ненормальная. Потому что бушующее за окном ненастье ее только обрадовало. Глаза девушки зажглись радостным предвкушением, кажется, она едва сдерживалась, чтобы не убежать под дождь.

Беседа со мной явно вдохновляла ее куда меньше разгулявшейся стихии!

Даже обидно как-то.

Перед глазами вдруг встала картина: Катерина Лепницкая, скачущая под струями дождя, хватающая капли губами. Мокрая ткань облепила ее тело и обозначила контуры – длинные стройные ноги, узкую талию, небольшую грудь…

Дыхание прервалось.

Вот черт! Не стоит об этом думать. Не сейчас.

За окном блеснуло, и на землю сплошным потоком обрушился ливень.

Раздраженно дернув плечом, девушка отвела взгляд от плачущего окна и посмотрела мне в глаза. И снова что-то сдавило горло. Такое сильное и острое чувство…

В узком закутке возле окна остро пахло грозой.

– Потому что, если вы останетесь, случится беда, господин Волковский, – тихо произнесла ученица. – И не спрашивайте, с чего я это взяла. Я знаю.

– И все же я спрошу.

– Вы не поймете.

– Попытайся объяснить. Я не такой дурак.

– Дело не в уме, господин учитель, – с досадой поморщилась она. – Просто вы из города. Вы… другой. Не понимаете. И говорить не стоит. Случится дурное, и вы пострадаете… Я знаю. Мне сказала… Хизер.

Имя она произнесла с легкой заминкой. Снова эта шаманка! Какое отношение она имеет к Лепницкой?

– Только имя? – уточнил я. – Мне уже не терпится познакомиться с этой Хизер.

Девушка отшатнулась и помрачнела еще больше.

– Хизер больше нет.

От досады я едва не завыл. Ну что за напасть? Почему что ни слово – то промашка? Я словно иду по траве, в которой спрятаны капканы! И в каждый наступаю!

Ведь и Давыдовы упоминали что-то такое… Мог бы догадаться.

– Она умерла? Прости, я не знал…

– Хизер забрал лес.

В словах девушки не было горечи, лишь грустное принятие. Словно она говорила о том, что солнце садится на западе, и как ни старайся, этого не изменить.

– Хизер говорила, что вы приедете.

– Я? Дмитрий Волковский?

– Мужчина. Издалека…

Не сдержавшись, я хмыкнул, скептически поднял бровь, и девушка воинственно сжала кулаки.

– Она знала, что говорила! Вы ничего не понимаете! Хизер видела больше других. И велела мне держаться подальше от пришлых гостей! И уж точно не заводить с ними дружбу.

Да уж, похоже, эта неведомая Хизер и правда кое-что понимала.

– Послушай, – вздохнул я. – Эта… Хизер, несомненно, желала тебе добра, потому и предостерегала от чужаков. Но, Катерина, ты не можешь прожить жизнь, прячась от всех на свете.

– Почему это не могу? – искренне удивилась девушка. – Закончу пансионат и стану лесничим, Арсентий мне разрешит!

– Арсентий?

– Мой жених, – кивнула она, и я поперхнулся. Жених-то откуда взялся? – Он приедет в конце лета, меньше месяца осталось. Как раз к окончанию моей учебы. А вы… вы лучше уезжайте, господин учитель. По-хорошему. Вам не место в тайге.

– Лучше по-хорошему? Ты что же, мне угрожаешь?

– Понимайте, как хотите, господин Волковский.

Небо разорвала еще одна молния.

– Я никуда не уеду, Катерина. Я останусь здесь, и тебе лучше со мной не воевать. Я искренне хочу, чтобы мы подружились.

Она вскинула голову. В синих глазах отразились обжигающие молнии.

– Вы врете.

– Вру?

– Да. Вы не хотите быть моим другом. Я не верю.

– А чего же я тогда хочу?

– Я… не знаю. Но мне это… не нравится. Уезжайте!

В ее глазах мелькнуло смятение.

Гром ударил совсем рядом, кажется, прямо возле нашего окна. Где-то в коридоре завизжала Марфа. И, резко развернувшись, Лепницкая ушла.

– Как невежливо, – задумчиво произнес я, глядя ей вслед. – Даже не попрощалась.

Посмотрел в мокрое окно, размышляя о той жажде, которую испытал, представляя Катерину танцующей под дождем. Такой мужской и понятной… хм… жажде. Что ж, девушка мне понравилась, пожалуй, даже слишком. И это должно бы меня обрадовать, ведь именно за этим я сюда и приехал. Но почему тогда мне так хочется выругаться?

И отчего от предсказания девчонки становится не по себе?

«Уезжайте. Беда будет…»

Это все гроза и глупые сказки, разбередившие душу. Тайга, чтоб ее…

## Глава 9

Взгляд учителя я ощущала лопатками. Всю дорогу, пока шла, стараясь не сорваться на бег. И этот темный взгляд обжигал мне спину!

И лишь завернув за угол, я приподняла юбки и помчалась, стремясь оказаться как можно дальше от господина Волковского. И все чудилось, что бесполезно. Что он все равно видит меня. Все равно рядом.

Я пронеслась по лестнице, оглянулась – никого, и выбралась через круглое окошко на козырек. Косые струи дождя полосовали черепицу, платье и волосы мгновенно промокли, что мне совсем не понравилось. Но мне надо подумать и… освежить голову. Почему-то она ощущалась слишком легкой, а тело – горячим. И все из-за разговора с учителем. Странные чувства тревожили. Поэтому я забилась в тесное укрытие и глубоко вдохнула прохладный, вкусный воздух.

Учитель будил во мне странные чувства. Ненависть?

Я прислушалась к себе и скрипнула зубами. Ненависти не было. Да и откуда бы ей взяться, ведь говоря по правде, новый историк не сделал мне ничего дурного. Это я стащила его вещи, нагрубила и едва не опозорила перед всем пансионатом. А он в ответ даже не накричал. Еще и руку поцеловал…

Я растерянно потерла кожу там, где она предательски хранила призрачный след поцелуя. Рассердилась и потерла сильнее – до красноты, пытаясь стереть тревожащее воспоминание. Зачем он это сделал? И почему он так беспокоит меня? Почему? Дело ведь не только в предупреждениях Хизер.

Перед глазами как наяву встало лицо Дмитрия Волковского и его темно-зеленые глаза. Где же я видела такие глаза? Не глаза… взгляд!

Нахмурившись, я снова потёрла руку, хотя та уже покраснела. И вдруг вспомнила! Три года назад случилась страшная буря и упавшее дерево придавило волка. Зверь оказался в капкане – не выбраться. И знал об этом. И когда мы с Хизер нашли хищника, у него был такой же взгляд…

Над головой ударила молния, и я забилась глубже под узкое укрытие нависающего козырька. Стучащий по кровле дождь вдруг напомнил то, о чем я старательно пыталась не думать. Как капли воды стекали по крепкому торсу и коже, отмеченной несколькими шрамами. Как ни хотелось мне этого признавать, но вид голого историка что-то перевернул в моей душе. Да и буду честна: этот мужчина нисколько не походил на хлюпика Федьку или деда Степана. Он отличался от них так сильно, что я даже устыдилась за неверные сведения о мужчинах, когда-то выгодно проданные девчонкам. Я-то думала, что мужское тело лишь слегка иное. Подумаешь, плоское сверху да немного безобразное снизу! В целом-то ничего особенного. У Федьки кожа была тонкая и веснушчатая, у деда Степана и вовсе сморщенная, и оба они вызывали скорее жалость, чем уважение или тем более восхищение, как болтала глупая Марфа. Да что там! Громадный белый олень, которого я однажды видела в чаще, – вызвал во мне гораздо больше восторга, чем эти самые мужчины.

Правда, тогда я не знала, что мужчины бывают разные. Я с досадой потерла лоб, пытаясь не вспоминать. Но в голову упрямо лезли непрошеные картины: широкие плечи и крепкие руки, словно пришлый историк всю жизнь не над книжками корпел, а сражался с медведями! Тело учителя оказалось… мужественным. Приятным глазу и каким-то очень гармоничным. Не считая лопуха, конечно.

Вспомнив, как он стыдливо прикрывал пах, я не выдержала и все-таки рассмеялась. Рассмотреть, что скрывает лист, тогда не удалось, и это вызывало странный интерес и еще более странное смущение, которым я сроду не отличалась!

Да, Дмитрий Александрович оказался красивым. Неудивительно, что воспитанницы так всполошились. Новый историк вызывал непривычные эмоции. И потому будет особенно жаль увидеть его с разрезанным горлом.

Убедившись, что внизу никого нет, я все-таки спрыгнула с козырька и понеслась в лес, не обращая внимания на вмиг промокшую одежду.

***

Налетевшая непогода принесла с собой настоящее безумие. Дождь хлестал с такой силой, словно пытался перебить хребет каждому несчастному созданию, рискнувшему поспорить со стихией и выйти наружу. Воздух остыл и даже почудилось – с тяжелого свинцового неба вот-вот посыплется град. Я сунулся под окна пансиона, решив осмотреть землю в месте, где вылетело стекло, но, если там и были какие следы, их безжалостно стер ливень.

Прикрывая голову, я бросился обратно через двор и увидел, что в стороне голосит кухарка: курицы, напуганные непогодой, разбежались во все стороны, и поймать их у неповоротливой служанки никак не получалось. Не сбавляя скорости, я подхватил одну несушку, потом вторую, сунул их за ограду и тут же поймал еще двух. Дарья уже не причитала, а лишь охала.

– Ой, что ж вы, господин учитель, что ж вы, да я б сама! Промокните же!

Я лишь хмыкнул, собирая перепуганных птиц. Видел я, как она сама… стояла и кудахтала почище тех несушек! Да и промокнуть я успел еще под стенами, двух минут хватило.

– Держи. Это все? – сунул квохчущий перьевой комок в пухлые руки служанки и огляделся.

– Все, все! Как вы их ловко-то, господин учитель! Раз – и поймали! Словно волк, чес слово! Клац и в зубы! А быстро-то как! Никогда такого не видела! Вы точно учитель?

Я поморщился, решив, что стоит быть осторожнее, а то недолго и проколоться. Впрочем, вряд ли простодушная Дарья что-то заподозрила, на круглом лице горело лишь неподдельное восхищение.

– И промокли-то целиком, я ж говорила! Возьмите хоть полотенце, чтоб обсохнуть, господин учитель? У меня есть, чистейшее! Вот тут я живу, рядышком. Руки помоете да оботретесь.

Я не стал спорить и уже через минуту заходил в светлую дверь небольшой пристройки. Внутри оказалось две комнаты – маленькие и опрятные. Охающая кухарка торжественно вручила мне вышитую холстину, и улыбнувшись, я протер лицо и шею. Толку от этого, конечно, не было, стоит выйти за порог и снова окажусь мокрым до нитки. Но тут Дарья догадалась:

– Может, чаю выпьете, господин учитель? С медком? Согреться бы вам, еще, чего доброго, захвораете?

Я удержал смешок. Вряд ли летний дождик может сказаться на моем здоровье, даже такой яростный. Мне приходилось бывать и под свинцовым градом, и даже там судьба миловала. Почти. Но возражать я не стал, подумав, что кухарка может оказаться куда говорливее коллег.

И точно. Уставив стол пирогами и разогрев пухлый самовар, Дарья пристроилась напротив и тут же начала:

– Ох, хороший вы человек, господин историк! Я это сразу поняла, как вас в той бричке увидала. И потому скажу как есть. Ехали бы вы отседова. Прямо сегодня и ехали бы!

Интересно. Отпив ароматного чая, я одобрительно кивнул – вкусно. Потянулся в витому рогалику, откусил и на миг даже блаженно зажмурился. Все-таки готовит кухарка восхитительно.

Прожевал и лишь потом поднял взгляд.

– И почему же прогоняете, Дарья Игоревна?

Женщина покраснела, как гроздь смородины, замахала руками.

– Игоревна, надо же, чего удумал! Дарья я, без всяких там… а свои и вовсе кличут меня Долли, и вы так делайте, или по имени, мне так привычнее. И не гоню я вас, господин учитель. А… советую. Место у нас такое… особенное. Чужаков не любит. Вы ведь уже слышали о господине Морозове? Виктор Карпович. До вас приезжал. На лицо гладкий, а нутром гадкий. Важный такой, надутый, как индюк. В бархате, с шелковым платком надушенным. Очочки свои все поправлял да губы поджимал, грязно ему везде было… И что же?

– Что? – чуть наклонился я вперед. Судьба моего предшественника и правда интересовала. – Орест сказал, что сбежал он?

– Да этот не сбежал, господин учитель…

Кухарка покосилась на закрытую дверь, словно решая, стоит ли говорить. Но видимо, природная любовь к сплетням и желание угодить все-таки переселили.

Навалившись объёмной грудью на стол, она понизила голос до шепота и выдала:

– Убили его. – И увидев мой недоверчивый взгляд, торопливо продолжила: – Вот вам крест, правду говорю! Да не просто так, а страшно! Ножом искромсали и шею – вжик! Кровищи было – жуть! Порезали так, что живого места не осталось!

Я задумчиво отхлебнул еще чая. Дела…

– Кто же его мог убить? У вас тут водятся маньяки-убийцы?

– У нас тут чего только не водится, – буркнула женщина. – И лиходеи разные тоже случаются, места-то дикие, сами видите. На дороге в Йеск регулярно пропадают путники. Жандармы на пути в город даже пост ставили, да без толку… Верст-то о-го-го! В тайге краев не видно. Как за такой громадиной уследишь. Наши-то знают, что в одиночку тут лучше не шляться… Да дело в другом. Морозова-то покромсали не где-то на полянке в лесу. А в его комнате на втором этаже. Его тогда в угловой поселили, окном на старый ельник.

Я поднял брови, не зная, верить ли странному рассказу. Неужели здесь, в женском пансионате, возможно… подобное? Кто-то забрался в комнату Морозова и убил его? Да еще и варварски? Что за бред? Если, конечно, Дарья не приукрашивает. А то, может, историк с пьяну просто вывалился из окна да расшибся, а местные сочинили из того страшилку для новичков вроде меня. В подобных местах от скуки и не такое выдумывают.

– Вы сами видели убитого?

– Сама не видала, врать не буду. Кузьма рассказал, конюх наш. Его Лизавета первого и позвала, когда Морозова обнаружили…

Я неслышно хмыкнул. От вещей конюха ощутимо несло дешёвой брагой, да в лице кряжистого, уже немолодого, но крепкого мужика легко угадывался любитель заложить за воротник. А обмануть доверчивую Дарью, похоже, нетрудно.

– А что же полицейские? Такой… случай не мог остаться без их внимания. Приезжал сыщик?

– А то как же. Был. Важный такой, усатый да толстый. Из самого города притащился. Выпил два кувшина холодного морса да слопал три десятка моих блинов. А потом и уехал. Знаете, что сказал? – Дарья хихикнула как девчонка. – Несчастный случай!

– Вы шутите? То есть Морозов сам упал на нож? Несколько раз?

– А то! Учитель, что с него взять. От многих знаний в голове каша случается, вот и происходит всякое…

Я задумчиво покачал головой, не зная, во что верить. Рассказ звучал не слишком правдоподобно. Скорее, и правда произошел несчастный случай, а остальное выдумки скучающих кухарок да конюхов.

– Не верите мне, – догадалась женщина о моих сомнениях. – Но ваше дело, господин историк, я ж только предупредить!

– А тот, кто был до Морозова? С ним что случилось? Неужели тоже убили?

– Да нет, тот правда сбежал, – широко улыбнулась женщина. – Говорят, босой улепетывал, даже вещи свои оставил.

– Чего он испугался?

– Да кто же его знает. Может, увидал кого. Лешего приметил или какой оборотник в окошко заглянул.

– Оборотник? – отодвинул я чашку, не сдержав насмешливой улыбки. – Дух, принимающий вид то человека, то зверя или даже птицы?

– Знаете о них, господин учитель? Не ожидала.

– Кормилица была из этих мест. Рассказывала сказки. Да ведь это же лишь… сказки?

Кухарка грузно поднялась и принялась убирать со стола. Обиделась, что ли?

– Дарья, да вы не сердитесь… я ведь не местный, приехал из Петербурга, там оборотники не водятся, знаете ли.

Только пронырливые стряпчие, от которых вреда куда больше, чем от безобидной нечисти! Которой к тому же не существует.

– Во-во, все вы так: сначала хорохоритесь, а потом в одном исподнем дёру. А то и вовсе… как Морозов! – проворчала оттаявшая женщина. – В столицах ваших такого и не может быть. У вас же там эта… цивилизованность!

– Цивилизация…

– Вот я и говорю. А у нас тут никакой этой циви не прижилось. У нас Курган под боком.

Набежавшая тучка на миг погрузила комнату в сумрак.

– Вы его видели? Курган?

– Довелось. – Дарья снова опустилась на лавку. Круглые голубые глаза затянулись дымкой тревожных воспоминаний. – Давно. Ребятёнком еще была. Да век не забуду.

– И… что там? – поневоле я подался ближе.

– Страх там. Такой, что до костей пробирает. Огни сияют даже ночью, хотя не горит ничего. И песня… жуткая. Нечеловечья. И в то же время – манящая. Десять годков мне было, а век не забуду. Тогда недалеко от Кургана колея проходила, от нашей деревни в сторону Усть-Манска, так батя нас с братьями брал иногда, на торговый день или ярмарку… Сейчас той дороги и нету уже.

– Почему?

Дарья глянула косо.

– Не нравится Кургану, когда мимо него туда-сюда шастают. Разок накрыл всех проезжающих, никого в живых и не осталось. Так колею и забросили. В обход теперь тащатся, дольше, зато спокойнее.

– И вы… знаете, что там? Внутри?

– Ведомо что, – буркнула женщина. – Дорога.

– Куда?

– Да не куда, а откуда.

– Откуда?

– Откуда, – со значением произнесла она. – Откуда все они и явились.

– Кто? – не сдержался я.

Она не ответила, лишь глянула со страной смесью раздражения и жалости. Так взрослые смотрят на детей с их глупыми и неуместными вопросами.

Некоторое время мы пили чай молча. Я размышлял о загадочном кургане, байки о котором слышны порой даже в Петербурге. Одни болтают, что в насыпи похоронено языческое божество, столь могучее, что его сила и сейчас пробивается из-под земли. Другие верят в таежных шаманов, живьем закопанных под курган, дабы то божество сдержать. Третьи и правда болтают о пути на иную сторону. За грань. Или в саму Навь, кто его знает.