Александр Быков
Сын за отца

Два путника шли по дороге, ещё не разбитой в полную грязь, но уже близкой к тому. Опирались на посохи. Несмотря на то, что обувка на обоих была справная, крупные лужи старались обходить. Путь-то не близкий. Скоро ли получится обогреться и просушить ноги?

– А знаешь, Стеня, как зовётся главный закон, по которому все на Руси живут? – спросил Щур.

Степан, Афанасьев сын, с недавних пор старший мужчина в семье, задумчиво нахмурился. Русоволосый паренёк лет тринадцати, довольно высокий для своих лет, тощий и жилистый, выглядел он вполне серьёзно, и даже решительно, хоть и одет был поверх холщовой рубахи лишь в латанную свиту из серой, некрашеной шерсти, именуемой в народе серью или же херью. Поправив на голове серую войлочную шапку и подумав недолго он ответил:

– Правда. Главный закон, по которому все живут на Руси, – это Правда.

– Верно, – Щур улыбнулся в бороду. Был он чуть сутул, до безобразия худощав и морщинист, совершенно сед, а одет, кроме синей свиты, да войлочной шапки корично-бурого цвета, в дорожный плащ из грубой хери. – А откуда ты знаешь?

Стеня смущённо пожал плечами:

– Говорят же «судить по Правде». А ещё говорят – «не в силе Бог, а в Правде».

– Так, – Щур довольно покивал. – А где записана эта Правда, знаешь?

Стеня снова пожал плечами, в мыслях гадая, к чему Щур завел такой разговор:

– Должно быть, в сердце у каждого?

– В сердце… – Старик словно бы распробовал эту идею на вкус. – Сердца-то разные бывают. – Он задумчиво оглядел расстилающиеся вокруг просторы. По небу ползли хмурые, осенние тучи. Сосновый бор остался уже позади, и сейчас дорога вела их вдоль парующих полей. Вдали показались тесовые крыши деревеньки. – В сердце у каждого своя Правда живёт. Своя. Вот в чём беда. Кабы одна Правда была в сердце у каждого, не было бы ни споров, ни раздоров. Да только люди все разные. Вот и спорят, и волокут друг друга на суд… Но есть и настоящая Правда. Общая для всех. Записана она в книге.

– В Святом Писании что ли? – удивился Стеня.

– То книга поповская, – отмахнулся Щур. – Я про другую, которая называется Кормчей. Знаешь ли, какая в ладье у кормчего работа? Другие гребут, а он сидит себе на корме. Иногда только веслом рулевым плеснет. Да только без него свернут они все не туда, налетят на мель, а то и вовсе потонут. Такова и Кормчая книга. В ней все законы, по которым русским людям положено жить. А главный закон, который в ней первым записан, называется Правда.

Прошли мимо деревни. Заходить не стали. До ночи ещё далеко, да и пустит ли здесь кто на постой? Только собаки облаяли их, да хмуро глянула из-за забора какая-то старуха.

– Значит, Бог не в той Правде, что в сердце, а в той, что записана в книге? – разочарованно уточнил Стеня.

– Верно. В Кормчей книге. И Правда эта тоже писана сердцем. Многими сердцами. Твои деды и прадеды её писали. Та Правда, что в Кормчей книге, писана кровью. У одного сердце чует так, у другого эдак. Как же общее найти? Как жить в мире, среди разных людей, где каждый хочет своего и для себя, а о других думает редко? Как при этом не перессорится насмерть, не поубивать друг друга? Как сделать, чтобы жилось без обмана, без страха перед каждым чужим человеком? Много крови пролили мы промеж собой, много спорили, думали, пока сумели найти Правду, по которой всем можно жить. От того и говорят теперь – «не в силе Бог, а в Правде». Коли не будет этой общей, в Кормчей книге записанной Правды, снова станут люди грызть друг друга, как голодные псы.

– От чего же они отца убили, коли все люди живут по одной, писанной Правде? – зло спросил юноша, сжав дорожный посох так, что побелели костяшки пальцев.

– От жадности убили, – Щур вздохнул. – А может, по глупости. Али по злобе. От чего бы ни убили, поплатятся теперь за это. Знаешь ли, что про убийство написано в Правде?

Стеня покачал головой.

– А вот что. С этих слов она начинается: Коли убьет муж мужа, то мстит брат за брата, или сын за отца, или двоюродный брат, или племянник.

– Сын за отца… – юноша снова нахмурился. Остановился. Коснулся рукой висящего на поясе ножика в ножнах. – Сколько, говоришь, тех убивцев, было? Трое? Четверо? А я и топора не взял… – Потеребив нож, решительно сжал губы и снова зашагал вперёд, за поджидающим его Щуром.

– Может, придётся и ножом, – старик, подбадривая, похлопал парня по спине. – А может, и без крови ещё обойдется. Как дойдём до города, всё разузнаем. Там и решим.

– А если они меня? Мне сейчас никак нельзя помирать. Мамке одной не справиться. А коли я помогать буду, может ещё выживем, выходим и троих младшеньких… Но и тятеньку я не могу бросать неотомщённым. Сам я хотел подождать пару лет, пока Никита постарше будет, сможет мамке помогать. А тогда уж хотел идти в город мстить.

«Эх, дурья башка. Если вы сейчас не получите виры с убийц, то даже до весны не дотяните. А уж про то, как ты с матерью будешь пашню отцовскую по весне поднимать, и подумать страшно. Без работника надорвётесь, но не справитесь. А работник без кун не наймётся. Замуж мамке твоей податься? Да кто же возьмёт теперь в жены Маньку Афанасову, с тобой, Стеня, да с ещё тремя малыми детьми? Побираться по соседям пойдёте? В слуги наниматься за еду? Без отца, да без виры ждет вас не жизнь, а голодная, холодная смерть». – Прожевал Щур губами, не раскрывая рта, горечь своих мыслей, да вслух ничего не сказал.

– А ты, дед, обещал ведь мамке, что поможешь нам?

– Помогаю, – буркнул Щур. – Потому идём сейчас. Никак нельзя ждать. По горячим следам надо всё разузнать, пока люди помнят. Коли вызнаем всё доподлинно, да припрём убивцев прилюдно, глядишь, они и сознаются, повинятся и виру заплатят.

– Вот и мамка говорила, что с убивцев виру брать надо. – Стеня тяжело вздохнул. – А мне за тятеньку убить их всех хочется. Тем более, раз и писанная в книге Правда эдак велит. Я решусь, ты не думай. Только страшно немного.

– А дальше написано в Правде: Если не будет никто мстить, то восемьдесят гривен за убитого, если будет княжеский муж или княжеский тиун, а если будет русин, или гридь, или купец, или боярский тиун, или мечник, или изгой, или словенин, то сорок гривен за убитого… Стало быть за отца твоего, свободного словенина, Афанасия, убивцы должны заплатить тебе сорок гривен. Лучше, конечно, серебром взять… По Правде ведь именно ты за отца должен мстить, убивать их? Вот, чтобы ты не убил, они именно тебе и заплатят.

– Я бы просто убил, кабы мог. Что мне их серебро? Да вот матушка, и Сонька, и младшие братья голодные… – Стеня снова вздохнул. – Возьму за отца серебро, хоть это мне и не по-сердцу.

– Это раньше, в стародавние времена человек мог сам выбирать, мстить ли смертью за смерть или виру брать. Теперь так нельзя. По смерти Ярослава Хромца, который первым закон наш, Правду, в грамоты записал, собрались три его сына, русских князя, да их мужи, и отменили убиение за голову, то есть за убийство. С той поры установлено убитого кунами выкупать. Понимаешь? Нет у тебя выбора. Коли согласятся убивцы кунами искупить смерть твоего отца, должен и ты соглашаться. Того, кто сам согласен виру за убитого платить, убивать нельзя. Надо взять откуп и смириться.

– Так куньими шкурками виру берут или серебром? – уточнил Стеня.

– Куны это не только шкурки. Кунами и серебряные монетки порой называют. Куны в Правде это любые деньги или их годная замена. Но стоить вира должна сорок гривен. Будет золото, золотом взять. Будет серебро – серебром. Будут шкурки куньи, горностаевые, беличьи ли, да хоть сукно дорогое, хоть конь или меч – не важно. Чем они сумеют виру выплатить, тем и взять.

– А если не заплатят, тогда я должен убить?

– Не так. Ты можешь убить, только если явленные, доказанные убийцы платить откажутся. А если не откажутся, а будут говорить, мол, виноваты, но нечем им заплатить – тогда твоя воля. Хошь бери у них всё, что есть, хошь пиши за ними долг на досках, при свидетелях, да размер реза побольше вписывай, чтобы долг за ними каждый год прирастал. Или можешь к княжеским людям идти и требовать, чтобы должников продали головой.

– Головой? Это как?

– А вот так: чтобы сумму долга уплатить, продают виновного, должника, головой. То есть продают его в рабство, как скотину бессловесную. За эту самую сумму и продают. Коли совсем убивец гол – так за сорок гривен его продадут. Коли есть у него что ценное – заберешь, что есть, в счёт долга. А за остальную цену его продашь… Ты должен получить свою виру. А уж как он потом – станет ли просто бедней, или станет чьим-то закупом – слугой на время, пока отработает хозяину свою цену, иди навсегда останется холопом – это уже его беда… Тебе решать, когда взыскать виру и как. Можешь даже всю виру, или часть её убивцам простить. По христиански, как в Святом Писании сказано, – Щур ухмыльнулся.

– Бог простит. А я не буду, – буркнул Стеня, сверкнув голубыми глазами.

Долго шли молча. Снова по обе стороны дороги стал лес. Потом снова поля да покосы уже другой деревеньки.

– Князь, поди, много с той виры себе за суд заберет? – спросил вдруг юноша.

– Не сам князь. Вирник заберёт. Княжий человек, специально для таких дел назначенный. Что и когда он должен брать тоже записано в Правде. Плата ему так и называется – покон вирный. С сорока гривен виры он должен взять восемь гривен. Может и ещё что придётся вирнику платить, коли он со своим отроком, то есть слугой-оруженосцем, поедет по твоим делам в дальний край. Тогда надо ему платить и ссадные, и перекладные куны, и прокорм каждый день за твой счет будет – и вирнику, и отроку его, и их коням… Только чую, в городе Афоньку убили. В городе всё и решим, коли будет нам удача.

– Как это ты чуешь, дед Щур? Ты и правда, колдун?

– Не называй меня так! Ни при людях, ни даже в мыслях, – резко одернул юношу старик. – Колдун тот, кто со своей ворожбы кормится. А я… Иногда только ворожу, от большой беды.

– И как же ты ворожишь?

– Лучше тебе не знать, – проскрипел Щур и, распрямив спину, зашагал чуть быстрее.

– Но… А как ты узнал, что у нас беда? Тебя ведь мамка вызвала? Ворожбой, да?

Долго шли молча. Видать Щур слова подбирал. Потом медленно, с перерывами стал говорить:

– Есть у меня в конюшне столб. Давно, когда ещё ты не родился, Афонька гостил у меня. А уходя в чужой край воткнул в тот столб свой нож. Там нож и торчит до сих пор…

– И что же? Столб волшебный? Или нож?

– Нет. Обычные… Но примета верная. Коли нож поржавеет, значит хозяин его тяжко болен или уже не жив.

– И ты, узнав, сразу к нам отправился, да?

Щур только кивнул, вроде как утвердительно. Не любил он врать. Даже в малом. В самом деле, приснилась ему Манька, жена Афанасова. Он и видал-то её прежде лишь пару раз. А тут приснилась и плачет. Одна, без Афоньки. Поутру Щур метнулся к столбу – так и есть. Афонькин нож поржавел. Давно ли? Кто же знает? Давненько Щур на столб не поглядывал. Хотел он в тот же день в путь отправится – домой к Афоне. Ясно же – беда у них там приключилась. А какая – что в пустую ворожить? Всё одно, пока своими ногами до беды не дойдёшь, своими глазами всего не увидишь, толку не будет. Но сразу пойти не вышло. Пока дома дела управил, пока добрался из своей глуши до Гузовки, где Афонька жил…

– Мамка говорит, что лучину жгла и ворожила, чтобы тебя позвать.

– Чтобы себя успокоить она ворожила, – буркнул Щур. – Видел я, как она ревёт, по мужу убивается. Как ворожит не видел. Значит, пустая была её ворожба, мне не слышная.

– А какая ворожба не пустая? Как отличить?

– От какой ворожбы толк есть, та и не пустая. Остальное всё только чтобы себя успокоить, мол «хоть что-то я сделал».

– Выходит, зря мамка ворожила? Ворожить, это ведь грех, да?

– И с огнём играть грех. И голову свою ставить на кон в пустой игре тоже грех. Много на свете грехов. Ворожба – один из множества. Как твоя мамка курицу резать будет, пусть чурам крови побрызгает, да прощенья у них за свой грех попросит… А коли она Христу больше верит, пусть в церкви ставит свечу перед картинкой, да у Христа прощения просит.

– Что же, и так и эдак можно? – Стеня удивлённо уставился на Щура.

– Не «так и эдак», а кому верит, у того пусть прощения просит. Грех-то не перед богом. Грех перед самим собой. Коли понял, что сделал не так, коли решил для себя твёрдо, что больше так делать не будешь, значит раскаялся. Но сам-то себя человек не всегда за грех может простить. Потому о прощении бога просить надо.

– А бог простит?

– Коли ты ему веришь и раскаялся искренне, то простит.

Какое-то время шли молча. Солнце уже клонилось к закату, когда Стеня спросил:

– А вира за батюшку… верно ли, что она мне положена? Прости, Щур, но сердце по другому мне говорит. Матушке моей эта вира нужней, да сестре, да братьям меньшим. А я уже вырос. Сам себя смогу прокормить.

– Раз по Правде ты за отца должен мстить, то и виру за убитого тебе платить должны. А уж как эти куны дальше потратить, пусть тебе сердце подскажет, – улыбнулся старик.

***

Ночевали на постоялом дворе в Борках – большом придорожном селе. Сперва-то хозяин и на порог их пускать не хотел. Да Щур поговорил с ним немного о том, о сём…

Вечером, сидя у печи, Щур и Стеня ели запечённую хозяйкой курятину. Хозяин, оказавшийся разговорчивым и добродушным мужичком, даже вином Щура хотел угостить. Бесплатно. Но старик лишь улыбался да качал головой:

– Не прими за обиду, Игнат. На обратном пути обязательно выпью с тобой, коли будет нам удача в нашем деле… Скажи лучше, помнишь ли ты Афоньку из Гузовки? Должен он был проезжать мимо, две недели назад. С кудрявой такой русой бородкой, тощий да синеглазый, вот как этот, – Щур похлопал Стеню по плечу.

– В красной шапке, и с красным же ременным поясом, а сам весь в такой же вот хери?

Стеня вздрогнул – словно наяву увидел отца, ровно такого, каким он уходил из дома. А хозяин продолжал:

– Помню. Коня он в город вёл. Конь красивый, гнедой. Одно копытце белое… А как он обратно ехал я не видал.

– Один ли он был? – уточнил Щур.

– С товарищем. Толстый такой, рыжебородый, скуповатый мужичонка. Лошадь у него буланая. Совсем кляча. Телега, полная ржи. Вместе они и ехали в город на торг. Видать, с одной деревни… Толстого-то я видел, когда он обратно… Спешил. Не стал делать у нас остановки. С тем Афонькой случилось что?

– Случилось, – буркнул Щур, вставая из-за стола. – Благодарствую за еду, за тепло. Пора уже нам спать. Завтра на заре выходить. Укажи, Игнат, где нам лечь?

***

До города дошли на другой день, за полночь. Щур постучался в неказистую избушку, стоявшую на отшибе, снаружи, недалеко от городской стены. Долго говорил с Хватом, своим приятелем, таким же старым бобылём. Стеня, похлебав горячего, тут же заснул. Проснулся от многоголосого шума за окном.

– Щур, Щур! Там, снаружи, случилось что?

– Что? – проскрипел старик, высунув голову из-под плаща. – Спи давай, неуёмный. Это город шумит. Люди на торг собираются. Неча идти туда не выспавшись в самую рань.

Но Стеня так и не смог заснуть. Высунув голову в дверь, на улицу, замер, ошарашенный многолюдством. Одевшись наспех, выбрался на двор, да так и застыл, приоткрыв от удивления рот.

Город серел бревенчатыми срубами башен и стен, над которыми лишь кое-где возвышались луковые маковки с крестами церквей, да коньки самых высоких теремов. Торг раскинулся снаружи у городских ворот. Телеги с зерном, зеленью, клетки с курями, гусями, коровы, лошади, овцы.

Вдруг Стеню словно громом ударило: Один всадник, ехавший по торгу, был на гнедом жеребце, том самом, которого отец увёл в город. Парень одним махом перепрыгнул через плетень и побежал.

– Стой, дурень! Куда? – проскрипел Щур, выскакивая из дверей. – Ах, пострел! Не жрамши, не выспамшись. Встрянет сейчас в беду, так ещё и его мне вытаскивать?

***

– Задор? Задорушка! Ну, привет. Как ты тут, в городе? – Стеня погладил морду коня. Тот, вспомнив его, радостно зафыркал, ткнулся носом в плечо.

– Эй, малец! Откуда знаешь имя моего коня?

– Да я… Это мой… Наш конь… был. Отец его в город увёл продавать.

– А я гляжу, на кого же ты похож? Ну точно. В красной шапке, бойкий такой мужичок был. И верно, купил я у него Задора.

– Прости нас, мил человек, что лезем с расспросами, – запыхавшийся Щур положил руку Стене на плечо: – Это сын Афоньки Гузовского. А я их… дальний родственник. Ищем вот Афоньку. Как он в город ушел, так домой и не вернулся. Коня этого он в город вёл продавать. Привёл, значит.

– Та-ак, – богато одетый всадник соскочил наземь и внимательно оглядел старого да малого: – Выходит, вы теперь ищите этого… Афоньку?

– Ищем… Ты расскажи нам, как у Афони коня покупал. Сколько и чем ему заплатил? И кто кроме вас эту куплю видел? Как их имена? Как нам тебя звать величать?

– Вопрошаешь меня прямо как вирник на своде, – богач усмехнулся: – Ну да мне скрывать нечего. Зовут меня Захар Завидович. Послухами при покупке коня были мои приятели, Яков Микулич, да Лешка, Юзов сын, вон он по торгу шастает. А ты кто таков?

– Люди зовут меня Щур. А это мой… внучатый племянник, Степан, Афанасов сын… Сколь ты заплатил за коня?

– Этот красавец, – Захар погладил жеребца по шее, – стоил мне три гривны. И я не жалею, что заплатил столько. Хорош конь. Хорош!

– А чем платил?

– Две гривны монетками. И браслет с себя снял серебряный. Хороший браслет, витой, со сканью, ценой в гривну кун, не меньше. Жаль было такой отдавать, да коня упустить не хотелось.

– Многие видали, небось, как ты с Афоней торговался?

– Пол-торга, думаю, видело, – самодовольно усмехнулся Захар, – как я коня из-под носа у княжьего наместника увёл. Он-то только две гривны Афоньке предлагал, а я свой браслет добавил, перебил цену. Наместник и отступился. Да и к чему ему Задор? У него для парадного выезда Сивка есть, конь всем на загляденье. А отрокам его сгодятся и кони попроще.

– А потом ты Афоню не встречал?

– Нет.

– И не говорил он тебе, куда дальше пойдёт?

– Нет. Хотя… Говорил, что хочет купить топор и косу. А остальное серебро, мол, дочке пойдёт, на приданное… Ты думаешь, на это его серебро в городе кто-то позарился?

– Думаю, кивнул Щур. – Месяц прошел, а он домой не вернулся. А дома жена, четверо детей. Этот самый старший.

– Вот как, – Захар нахмурился, – Да жив ли он теперь?.. Ну, коли будет надо, зови меня видоком на суд. Не отопрусь. На суде скажу то же, что и тебе.

На том и расстались.

Вернулись к Хвату в дом. Тот уже хлопотал вокруг печки. Налил им горячей похлёбки. Как поели, Хват запалил в печи лучину, воткнул в светец. Под горящей лучиной поставил кадку:

– Вот. Коли будешь ворожить…

– Не о чем пока ворожить, – проворчал Щур. – Скажи лучше где тут, в городе, можно купить косу да топор? Не на заказ, а сразу из готовых выбрать.

***

Почти все кузнецы жили на одной улице, так что обойти их и расспросить оказалось делом не трудным. В полдня управились. И вот что узнали. Ко всем кузнецам Афоня зашел. На готовые косы и топоры приценялся. Но ничего не купил. Один человек его отговорил, мол, у меня лучше возьми. В половину от кузнецовой цены отдам. Лежит, мол, коса зря без дела. Афоня с ним и ушел.

– Что это за человек был? Как его звали? Каков с виду? – вцепился в кузнеца Стеня.

– Да оборванец какой-то. Много тут таких бродит.

– И прежде ты его не видал?

– Может и видал, – пожал плечами кузнец, да по имени не скажу, как его звать. Рожа наглая, а сам в нарядном таком, но драном кафтане с чужого плеча. Видать подобед какого-нибудь богатея.

Ничего больше не вызнав, побрели они обратно к Хвату, тем более что в животе от голода уже посасывало.

– А кто такой подобед? – спросил Стеня.

– Спроста сказать, прихлебатель… Коли каждый день досыта обедать, то и есть станет скучно. Вот и ищет богач кого-то, кто бы его за столом развлёк шутовством или интересной беседой. Бывает, богачи и кого похуже кормят, дарят старую одёжу со своего плеча.

– За что же дарят?

– За разное. Кто сплетни свежие хозяину приносит, кто сводничает. А иной ограбит или убьёт, кого ему скажут. Вот и получит в награду одёжу.

– Как же они тут, в городе, не поубивали все друг друга? – Стеня поёжился, словно на холодном ветру.

– Кабы не было Правды, не было бы и городов, – пробурчал Щур. – Не ужились бы столь многие люди рядом. И так вон…

Щур города не любил. Шум. Вонь. Теснота. Кабы не мостовые, выложенные из толстых плах, так и грязь бы была на улицах непролазная. Особенно сейчас, в осень, когда солнышко почти не показывается из-за туч. Но в день, когда Афоню убили, здесь, в городе, было солнечно.

***

Щур вспомнил, как зашел в Афонин дом в Гузовке, как ревела Манька и плакали мелкие. Не ревел только Стеня – сурово, волком смотрел – кого это, мол, леший в дом принёс? Поговорил Щур с Манькой, потом с тем соседом, который с Афоней в город ездил.

– А что я мог сделать? – разводил руками сосед. – Он как продал Задора, подходил ко мне, довольный. Пойду теперь, говорит, за косой, а потом гостинцев домашним куплю… Мы же сговорились с ним, что обратно он на моей телеге повезёт всё, что купит. С тех пор я его и не видел. Свой товар распродал. Жду его, жду. Под вечер стал по торгу ходить, выспрашивать. Никто не видал… И весь другой день я его на торгу ожидал… Дождь. За постой опять пришлось платить, а Афоньки всё нет. Ну, я решил, что запил он где-то, али загулял. Или, может, один, без меня решил домой идти? Я же ему не пастух…

Только потом, всех послушав, да хорошо всё обдумав, Щур стал ворожить. Взял у Маньки Афонин гребень, взял его одежду. Сыскал пару Афониных волос. Выгнал всех из избы. – Негоже, чтобы кто-то другой, хоть бы и малый дитёнок, видел или слышал его ворожбу. Попросил кого надо с Той стороны о помощи. От печки запалил лучину. Воткнул её в поставец. Говорил, да вязал наузы на Афониных волосах. А потом спалил их в огне. В кадке с водой, что стоит под горящей лучиной, стал высматривать. Всё и увидел. Солнечный день. Многолюдную городскую толкотню. Кузнецов в лавках. Увидел и проныру в нарядном, рваном кафтане. Как тот говорит что-то Афоне, шуткует. Ведёт его на чей-то двор, в дом. Внутри сидят трое. Трапезничают. И его угощают. А потом навалились вдруг все. И один из них, самый дородный на вид, чернобородый, ударил Афоню ножом в живот. Трижды.

***

– Щур, а Щур? Куда мы теперь?

Вспоминая, как в последний раз ворожил, Щур брел, куда ноги несли. Оглядевшись, увидел поблизости резные ворота в высоком частоколе – вход во двор. В тот самый, куда проныра в драном кафтане заманил Афоню.

– Мил человек, подскажи нам, чей это двор? – обратился Щур к встречному прохожему.

– Жирослава Лютичиа, чей же ещё? Да вон и хозяин, кажись, едет.

– Это который из троих? – уточнил Щур, глядя, как из-за поворота неторопливо выехали три, едущих бок о бок всадника.

– Тот что посерёдке, конечно, – ухмыльнулся прохожий. – Самый толстый, да самый разодетый. А с боков это его слуги. Ежели у вас до него какое важное дело, то уж лучше идти к нему завтра, с утра. Вишь, какая морда-то красная? Опять, небось, упился допьяна на пиру у княжьего наместника. С коня чуть не падает.

Этих троих Щур уже видел в своей ворожбе. Они и встретили Афоню в доме. А тот, чернобородый, которому слуги помогали сейчас слезть с коня, убил Афоню ножом.

– Дед Щур, что ты ТАК на них смотришь? – испуганным шепотом спросил Стеня.

– Пойдем-ка отсюда, парень. Пойдем поскорее, – развернувшись, старик двинулся прочь, изо всех сил стараясь одолеть нахлынувший гнев. – «Не хватало ещё мне проклясть или сглазить их прямо тут, не сходя с места! Нет уж. В этот раз всё буду делать по Правде».

– Запомнил ты их лица, парень?

– Да.

– Всех троих?

Стеня кивнул.

– Хорошо… Я говорил тебе, что видел, когда ворожил, лица тех, что убили Афоню?.. Эти трое – они и есть. А ножом в живот бил его чернобородый, Жирослав.

– Что ж мы уходим? – зашипел Стеня и попытался развернуть Щура обратно. – Надо их схватить! Обвинить!

– Надо сперва хорошо всё обдумать. Главное, мы их нашли. То ли повезло мне, то ли снова помог… кое кто. Я точно знаю, что это они убили. Ты знаешь, потому что мне веришь. Но больше нам здесь никто не поверит. Ворожба да видения не могут доказать вину на суде. Нужны зримые, явные вещи. Кабы какую одёжу Афонину найти на этой усадьбе, или тело его найти. Кабы хоть один посторонний свидетель убийства был… Думать надо, как нам доказать на суде их вину. Обвинять станем лишь когда всё придумаем. Этот Жирослав, говорят, с княжьим наместником пьёт. А кто суд-то будет вершить знаешь? Княжий наместник и будет. Князь в этот город раз в три года наезжает, подати собрать. Князья, парень, постоянно живут в городах покрупнее.

***

Весь вечер они с Хватом голову ломали, как злодеев уличить. С налёту ни до чего дельного не додумались. Стеня порывался ночью влезть на усадьбу к Жирославу да обыскать там все сундуки. Едва отговорили.

– Коли поймают тебя на таком, то убьют на месте, как собаку, без лишнего разбирательства. И ничего им за это не будет. В Правде написано, что хозяева могут так делать. А могут и на суд пойманного повести. Это уж как захотят… Нет, – Щур покачал головой. – Без вирника мы к этому Жирославу на двор не зайдём. Там, небось, и собак на ночь спускают, а то и кто-то из слуг с дубьём стережет. Надо последить за Жирославом, за его двором, за слугами. Разузнать про них всё подробно. Чем живут. С кем знаются. Вот в этом ты, Стеня, хорошо нам можешь помочь. Ноги быстрые. Глаза зоркие. Следи за усадьбой, за тем куда ходят. Прислушивайся, с кем и о чём они говорят. Только сам не говори с этими троими, да не обвиняй их пока ни в чём.

***

На другое утро Щур встал поздно, с больной головой. Стенька, позавтракав на заре, убежал в город. Следить. Хват разговаривал с кем-то в сенях про то, как лечить костевую ломоту. Вскоре, спровадив посетителя с целебной мазью, хозяин вернулся в саму избу.

– Ну? Что делать будешь? Может, мне поворожить чтобы тело твоего Афони найти?

– Не хватало ещё, чтобы ты за меня ворожил, – пробурчал Щур, с кряхтением поднимаясь с лавки. – На дворе у Жирослава тела нет.

– Откуда знаешь?

– Приснилось мне под утро, что я ворона. Летаю где хочу, да смотрю куда не следует, – буркнул Щур. – Кабы они тело на дворе у Жирослава закопали, сверху хоть какой-то след был бы виден. А нет ничего. Только половина старого жернова рядом с конюшней лежит. Давно лежит. Может, и целый месяц. А где вторая половина? Смекаешь?

– Пока нет, – пожал Хват плечами.

– Кабы я тут, в городе, прятал труп, так привязал бы к нему камень, лучше всего старый жернов – к нему верёвку ладить удобно. Да ночью и бросил бы тело в реку, там, где поглубже. Леса или болота тут поблизости нет. Земля везде чья-то. Люди ходят всё время. А река – вот она, на берегу город стоит. Бултых тело в реку, и нет следов. Где тут самое глубокое место? Откуда в городе сподручней труп в реку бросать?

– Сподручней всего сперва в лодку. – Хват задумчиво почесал седеющую кудлатую бороду. – Да есть ли лодка у этого Жирослава?

– Надо разузнать. Коли своей лодки нет, так может, он у кого две недели назад лодку брал?

***

Весь день Щур бродил по городу. Обошел и все причалы, благо их было не много. Вода под причалами оказалась довольно прозрачная, причём небольшой глубины, так что спрятать труп, сбросив его с причала, было невозможно. Щур разговаривал с рыбаками, с купцами. Выискивал, кто мог дать Жирославу лодку, чтобы отвезти и бросить тело Афони в глубину. Нашел пару лодочников, готовых хоть ночью что угодно везти, не задавая лишних вопросов. Но был ли кто-то из них сообщником Жирослава?

«Эх, кабы сразу после убийства тут оказаться! Были бы и следы крови: на половицах в доме, на мостовой, на песке у причалов, на самой лодке. И свидетели, хоть какие-то, наверняка бы сыскались. А теперь… Ну, наворожу я, где именно в реке Афонькино тело брошено. Кому и что это докажет, коли вынуть его, да опознать не получится? А даже если тело поднять? За две недели в воде оно уже так обезображено, что никто не опознает. – Тут Щур краем глаза заметил проныру – того самого, который привёл Афоню в дом Жирослава. – Так! Вот и ответ на мои вопросы».

Проныра, споро работая вёслами, гнал небольшую плоскодонную лодку не к причалу, а прямо к песчаному берегу рядом. Выскочив босиком, он вытянул своё судёнышко поглубже на берег. Воровато оглядевшись, вытащил из лодки и бросил рядом набитый чем-то мешок. Потом, опершись на нос лодки, стряхнул песок со ступни. Сунул чистую ногу в сапог. Принялся за другую.

– Вижу, парень ты ловкий, да сметливый, – Щур подошел к проныре, улыбаясь почти приветливо. – Как звать?

Проныра вздрогнул от неожиданности и чуть не упал, но удержался за край лодки.

– Митрохой зови.

– Лодка твоя?

– Моя. А что?

– А сможешь перевезти меня на ту сторону, с грузом?

– Велик ли груз? – Митроха одел-таки второй сапог и принялся с подозрением разглядывать Щура.

– С меня размером. Может, чуть поболее.

– Везти далеко?

– Туда, а потом обратно… Сколь возьмёшь?

Митроха с сомнением пожевал губами:

– Что за груз?

– А тебе что за дело?

– Я-асно, – глазки Митрохи хитро забегали. – Небось, и рассказывать никому потом о той работе нельзя?

– Верно. Никому. Сколь возьмёшь-то?

– Когда ехать? – спросил Митроха, накрепко привязывая свою лодочку ко вбитому в берег колу.

– Завтра в ночь, как стемнеет.

– И без света, небось, плыть, без шума?

Щур скривил рот в недоброй улыбке:

– Ты и верно сметливый. Сколь возьмёшь?

– Гривна кун, – выпалил Митроха. И, увидев, что Щур удивлённо поднял брови, добавил – а не нравится, так иди к чёрту.

– Работы-то всего на пару кун. Туда да обратно, – попробовал торговаться Щур.

– Я цену сказал. А ты как хошь, – буркнул Митороха.

– Полгривны кун. И чтобы ни одна душа не знала, о чём мы сговорились, – почти не разжимая рта прошипел Щур.

– Хорошо, – тряхнул головой Митроха. – Но хотя бы две куны вперёд.

– И одной вперёд не дам, – скривился Щур. – Ты же, взявши деньги, просто сбежишь.

– Да куда я сбегу? Вот моя лодка. Вон домишко мой у берега…

***

Домой Щур возвращался в приподнятом настроении. Даже отданной как задаток серебряной монетки ценой в куну было не жалко. Ясно было, что Митроха сам привёл жертву к Жирославу, и сам, или с его слугами, потом тело Афонькино утопил, вывезя его на глубину в своей лодочке. Осталось только придумать, как заставить его сознаться, да выдать при этом и самого Жирослава.

У порога Щура встретил взволнованный Хват.

– Что случилось?

– Стеньку схватили.

– Как? – Щур покачнулся, но устоял, оперевшись на свой посох.

– Говорят, он сцепился с одним из слуг Жирослава. И в убийстве его обвинил. И самого Жирослава тоже обвинил. Прямо на торгу. За руку схватил того слугу, кричал: «Держите убивца!»

– Ох, дурья башка! – схватился за голову Щур. – Где он теперь?

– У наместника в порубе. В одной клети Стенька. В другой тот слуга, которого он обвинил. Завтра с утра наместник судить будет. После заутрени. Сегодня, грит, поздно уже… Это что же теперь, Щур?

– Так, – Щур решительно сжал губы. – Веди меня к тому порубу. Сперва надо со Стенькой поговорить, чтобы он ещё чего лишнего не наболтал нам на беду.

– Да там стража.

– Значит, сперва со стражей поговорю. Веди давай.

***

До Стенькиного дела суд дошел только после обеда. Но это было даже к лучшему. Щур успел прозвать к наместнику на двор всех нужных свидетелей. И Захара Завидовича, купившего у Афони коня, и кузнеца, у которого из под носа Митрошка увёл Афоню, поманив дешевой косой. Удалось притащить и самого Митрошку, пообещав ему целую гривну кун, просто за то, что он «постоит, да послушает, а коли надо поддакнет». Сообразив, что стоять да поддакивать ему предстоит на деле, в котором он сам был соучастником убийства, Митрошка попытался удрать, да Хват крепко сжал его за плечо и пообещал, что если надо руку вывернет, а потом сдаст стражам.

Судивший дела княжий наместник, Якун Твердиславич, сидел под навесом, за столом на широкой скамье, устало поглядывая на толпу собравшихся горожан. В городе давно уже не было суда по смертоубийству. А тут какой-то мальчишка взялся вдруг обвинять, да не кого нибудь, а человека известного, водившего приятельство с городскими богачами.

Два наместничьих отрока, вооруженных копьями, привели Стеньку. Тот сперва немного оробел от многолюдства, но потом, увидев Щура, приободрился. Люди, увидев истца – тощего мальчишку в залатанной деревенской одежде, удивлённо загомонили.

– Молчать! – рявкнул на горожан зычным голосом вирник – дюжий наместников слуга, вооруженный мечом. – Суд идёт!

Отроки подвели Стеньку к столу.

– Сказывай, кто таков, – обратился к нему судья. – Да громко сказывай. Пусть все люди слышат о чём у нас разговор.

– Я Степан, Афанасьев сын. Свободный человек… Из Гузовки.

– Так… И почто ты вчера кричал на торгу, что нашел убивцев своего отца? Почто на людей указывал, да клепал на них? Есть ли тебе, чем доказать свой поклёп? Или откажешься теперь от своих слов?

– Не откажусь, – упрямо прошептал юноша, а потом, поняв, что не все услышали, сказал громко, почти крикнул, с вызовом глядя на окружающих – Не откажусь!

– Та-ак, – наместник недовольно скривил губы. – Отчего же ты решил, что обвинённые отца твоего убили? Сказывай, чтобы все слышали.

– Нож у него был отцов! Я как увидел, так сразу и понял – вот он, убивец!

Щур, подскочив поближе, перебил Стеню:

– Неверно! Ты с начала всё сказывай!

Один из отроков, опустив копьё, преградил Щуру путь. Глянул вопросительно на наместника. Наместник чуть махнул рукой, и отрок позволил Щуру подойти к судейскому столу поближе.

– Кто таков? Как звать? – обратился наместник к Щуру.

– Люди зовут меня Щуром, – проскрипел старик. – Этому мальцу я дальний родственник. Вот, пришел ему помогать. Дозволишь ли мне говорить за него?

– Нет, – наместник криво ухмыльнулся. – Коли он в убийстве обвинять да виру требовать уже взрослый, так и на суде пускай сам отвечает за свои слова… А ты стой тут. Потом тебя спрошу, коли надо будет. – Обернувшись к Стене, наместник продолжил: – Ну, говори сначала.

– Отец мой, Афанасий, Страшков сын, вырастил коня на своих угодьях… Хороший вырос конь. Задорушка. Да нас четверо детей у мамки. Овёс не уродился. Такого коня нам в зиму не прокормить. Что ж его, красавца, резать что ли? Отец повёл его в город продавать. Продал, говорят, – Стеня глянул на Щура.

– У нас и свидетель есть, что Афонька коня продал. Вот, – подхватил Щур, и оглянулся назад. – Захар Завидович, подтвердишь ли?

Захар, одетый в кафтан с шелковой подкладкой да в алый суконный плащ вышел из толпы, в сопровождении пары слуг.

– Всё так. Подтверждаю. Да ты сам, Якун Твердиславич должен бы этого Афоньку помнить. И коня его, гнедого красавца с одним белым копытом. Нешто забыл?

– Коня помню, – наместник недовольно нахмурился и, обернувшись, посмотрел внимательно на Стеню. – Так вот вы про какого Афоньку толкуете. И его помню… И, ты говоришь, он убит?

– Две недели назад отец ушел в город и до сих пор домой не вернулся. Сосед, с которым он в город ездил, видал, как тятя коня продавал. А потом тятя пошел топор да косу покупать и пропал. Сосед день его ждал, искал. Не нашел. Мы с дедом Щуром в город пришли. Искали, не нашли. А ещё у деда, на конюшне, на столбе отцовский нож поржавел. Белый был столько лет, да сразу вдруг поржавел. Значит, умер отец… А ещё деду видение было… – парень покосился на Щура но тот замотал головой, и Стеня замолк.

– Видения, ржавый нож – наместник нервно дёрнул щекой, – это всё суеверия и дьявольское наваждение. Доказательством быть не может. Отвечай, как на духу, отчего ты набросился на Гришку, на слугу Жирослава… Лютовича?

– Оттого, что у него был отцовский нож в руках. Тот самый, с которым отец в город ушел. Убили они отца. А серебро за коня себе забрали. А этот… он нож отцовский себе взял! Такой нож не спутаешь! Отец сам на нём резьбу делал, на рукояти. Другого такого ножа нигде нет!

Толпа вокруг загудела, переговариваясь.

– Молчать! Суд идёт! – взревел вирник.

– Ты же сам говорил, мол, отцовский нож где-то там воткнут и поржавел?

– То другой нож. Давно уже воткнут. Отец новый нож с тех пор купил. Да резьбу на ручке сам сделал. С тем ножом и ходил всегда… Я этого Гришку с поличным поймал, с тем ножом, который он с отца убитого взял! Я его за руку хвать! Откель, говорю, нож? А он меня ударил, стал вырываться. Я и закричал про убийство, позвал людей. Люди его скрутили. Ну, и меня тож. А я и так бы пошел. Я сюда пришел Правды искать. Не сбегу.

– А сам-то ты видел, кто убивал, как убивали? Или, может, другой кто своими глазами видел, как того Афоню убили?

– Сам не видел. Но мы с Щуром хорошо уже всё про убийц разузнали. Скажи им, Щур!

Наместник перевёл взгляд на старика.

– Афанасий, Страшков сын, продал коня Захару Завидовичу, за две гривны монетками, да за браслет серебряный, витой, ценой в гривну кун. Так? – Щур оглянулся на Захара и тот кивком подтвердил его слова.

– Потом Афоня пошел покупать топор и косу у кузнецов. Так? – Захар снова кивнул, подтверждая.

– Нашли мы и того кузнеца, который косу ему чуть не продал. Вот он, этот кузнец. Мастер Климята, верно ли я рассказываю? Помнишь Афоню?

– Помню. Верно, – дюжий детина в прожженном во многих местах кожаном фартуке чуть выступил из толпы и кивнул.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.