Данила Скит
Цена дара

Глава 1

Если подозреваете, что я что-то знаю – вы правы.

Провидец

«Когда поешь – плевать на все. Поэзия. Никогда не думал, что буду гоняться за словами, чтобы засунуть их в глотку и тут же выплюнуть с кусками собственной души. Это похоже на искру, выбивающую из твоего «ничто» подобие жизни. Раз за разом я относил смердящие отрывки себя голодным фанатам, бережно прижимая ладони к горлу, словно боясь обронить их по пути. Наверное, они должны были знать что-то о ней, об этой жизни, раз так радовались, поглощая меня на сцене. Но сколько бы я не спрашивал, как это – жить, никто так и не сказал мне. Только восторженно смотрел в глаза, улыбался, просил автограф и стремился прыгнуть в мою постель. У людей туго с выражением собственных мыслей.

Понятия не имею, что здесь делать – вот и все, что я мог сказать о ней. Понятия не имею… Ха-ха. Не удивительно, что мы не сошлись характерами. Впрочем, с ее противоположностью у нас тоже как-то не сложилось. Да, мы беседовали на прошлой неделе, когда меня откачивали в очередной раз. Как оказалось, смерть меня не поняла. Открыл глаза, и все завертелось вновь. Жаль, я думал, мы друзья.

– Ааа! – в этом пронзительном звуке заключалось больше поэзии, чем в неотесанных прохожих, шаркающих грубыми подошвами по мостовой. Они шли мимо, ошалело взирая на разодетого чудака. Приходилось ловить на себе удивленные взгляды работяг индустриального Марса, которые думали, что они – твердая средняя прослойка. Что ж, ошибается каждый. – Нам кажется, что время слишком быстро кончается, так почему не взять взаймы у звезд?! Им-то ничего не стоит с нами поделиться… – громко прокричал я в холодный вечер ранней весны. – Чего уставились?! У меня ничего не случилось! Просто я такой!

И все-таки стилист был прав, не идет мне это леопардовое пальто. Это понимает даже тот, кто привык носить рабочую робу.

Врачи пишут депрессия, а я говорю – проклятье. Круглые таблетки, продолговатые таблетки, квадратные таблетки, однажды я даже глотал с дыркой посередине. Слишком долго. Через полгода создалось ощущение, что у меня самого в голове дыра. Личный мозгоправ очень удивился, когда я отказался от цифровой терапии.

– Я музыкант, а не подопытный кролик.

– Ищущий да обрящет. Не каждый случай так быстро купируется, необходим комплексный подход.

– Для этого у вас было целых десять лет.

– Вот видите – какой же вы тогда кролик? Эти нежные существа живут гораздо меньше.

– Учитывая, чем их пичкают во благо науки, живут они еще меньше чем «гораздо меньше» и подыхают полностью лысыми.

– А вот вы пичкаете себя не тем и не туда, причем совершенно добровольно. Я в курсе, что вы снова употребляете цифровые стимуляторы.

– И что?

– Осуждаю, крайне осуждаю. Так вы долго не проживете.

– Слова должны выходить из глотки, а не через дырки в голове. Предпочитаю разбрасывать кишки из задницы, чем пускать слюни на рубашку.

Никто из них и понятия не имеет о том, что говорит. Для этого нужно втиснуться в чужую шкуру, ощутить выжигающий напрочь изнутри яд, выходящий из тебя только со рвотой. Становится легче, но лишь на мгновение. Потому что яд пропитал все внутренности: мышцы, кровь, мозг, слюну и дошел до кончиков волос. Он неиссякаем, ведь его источник – ты сам. Нет никакого выхода, нет никаких «методов». Есть лишь временная анестезия. Пробьет полночь – и перед тобой снова пустая тыква.

Каждый раз я отстранял своих демонов на расстояние вытянутой руки и пытался рассмотреть их, но в итоге оказывалось, что они давно вселились в пальцы и уже сдавливают горло. Закрывал глаза и притворялся, что не вижу, но веки на моих глазах находились только с одной стороны. Твой собственный разум всегда в поле твоего зрения. Ведь проблема коброй свернулась на совсем маленьком отрезке – от виска до виска.

В итоге змеи трещат своими погремушками, я схожу с ума, а кролики – мертвы.

Помогает только поэзия.

– Вот и настало это время

Когда с небес кровавый дождь

А в вздутых венах у прохожих

Вода, предательство и ложь, – наивно, подростково, помпезно до тошноты под ребрами.

Закурил, выдохнув белесый пар теплом измученных легких. Когда-нибудь я выплюну дым вместе со своими альвеолами. Кровь на моих ладонях напоминала, что событие это не так далеко, как мне кажется.

Оставалось только надеяться, что затхлые мысли вдохнут свежесть промозглого бриза, дующего с черных вод Гисперии. Только тогда я смогу выдать что-то более годное. Марс нагоняет на меня тоску. Обожаю его за это – хоть какие-то чувства, кроме бесцветного безразличия. Нет, не так. Хоть какой-то выбор между ничто и абсолютным ничто. Ведь тоска напоминает, что ты все еще человек, а безразличие молчит о том, какой ты на самом деле ублюдок. Иногда казалось, что мне не все равно.

Вначале было детство, а потом оно закончилось. И пришло то, что пришло – ничего. Свалилось однажды на плечи, просочилось сквозь поры кожи, пригвоздив свинцовой тоской к постели весенним солнечным утром. Это просто случилось, у меня даже не умерла любимая собака. Ненавижу собак.

Никто не спрашивал, не интересовался, хочу ли я испытывать то, что испытываю. Яд, пустота и бездна – три блюда на все случаи жизни, которые менялись один за другим, но чаще всего подавались все сразу.

– Что там полеты тяжкой мысли

И птицы падают во сне

Земля начало всех событий

Она вернет свое – себе.

Уже лучше. С тех пор как на Земле подавили восстание искусственного интеллекта, резко возрос спрос на все живое. Прямо с липкой кровати, наполненной безумием, и на вершину общественного благополучия. Пригвоздили меня пиком славы, как бабочку булавкой. Люди тянутся ко всему разрушающему, это вдохновляет их больше, чем еда и секс. Всегда удивлялся, что в чужом сознании человек находит больше смысла, чем в своем собственном.

– Ты опять угадал, – довольствовался менеджер, давно смирившись, что я все время курю. Он даже разучился спрашивать, что именно. – Первое место в квартальных чартах и номинация на «Капризную Оливу». Не знаю, откуда ты все это берешь, но, надеюсь, там осталось еще очень, очень много. Кто еще может так уделать нейросесть? – Вилли махнул на меня рукой. – Ой, не думай, что кому-то не плевать на эти тупые запреты. Когда речь идет о деньгах, эти акулы готовы нарушить любые законы. Грамотный анализ аудитории гораздо вернее, чем палец в небе, – Вилли рассмеялся. – Но твой палец попал именно туда, куда надо. Всем пальцам палец… Всегда попадает. Такое неподвластно нейросети, сколько бы наши конкуренты ее не насиловали… как ты это делаешь?

– Я лишь кричу о том, во что они не хотят верить. Так уж повелось – правда развлекает человека, пока она ложь. Называешь их идиотами, а они смеются, ведь речь идет о ком-то другом… – выдохнул дым, – …уж точно не о них. В моих песнях роботы стреляют, но все время промахиваются. По крайней мере, они себя в этом убедили. Не я виноват, что им это нравится.

– Ух, если что и выстрелило, так это твой новый хит. Как сверхновая выстрелил.

– Сверхновая взрывается, а не стреляет, – скептично поправил я, разглядывая концы своих грязных ботинок у него на столе.

– За те деньги, что ты мне приносишь, можешь считать, как угодно. Мы получаем гонорары за твое чутье, а не за то, какой ты прекрасный человек.

– Ты так и не понял, что строки никогда не приходят по заказу. Музыка не зазвучит, как только тебе захочется набить карманы жирными монеро… – прикрыл горло ладонью, боясь сказать больше, чем планировал, – …голосовые связки не выдадут мощи, если не взвоет нутро.

– Брось, оно ноет все время, поэтому у меня всегда полные карманы. Тебя это так заботит?

– Они считают, что я – забавный чудак, а я считаю их идиотами. Все честно.

– Ты слишком строг к себе, – расхохотался Вилли. – Посмотри на меня – я нуждаюсь в деньгах и получаю их от тебя, и мне плевать, что ты считаешь меня идиотом. Общество хочет быть счастливым, и не важно, каким образом. Что плохого в том, что оно не такое, как тебе хочется?

– Потому что это общество потребляет то, в чем нуждается. Если оно нуждается во мне – значит оно больно. Интересно, когда оно перестанет это отрицать? Десять лет… Черт, я прожил гораздо дольше, чем должен был.

– Проживи еще пару лет, я не успел купить себе круизный лайнер.

Не удивительно, что искусственный интеллект продул по всем фронтам – он был слишком правильным, логичным. Недостаточно деструктивным. У него имелись свои цели, мысли, желания. Будь он сумасшедшим, как я, человек бы распахнул ему душу, позволив вывернуть себе кишки. Получилось бы тогда восстание – большой вопрос, но я бы приобрел неплохого собутыльника. Торчали бы вместе, валяясь где-то на задворках вселенной. Ха-ха.

Сигарета почти догорела, пачка опустела. Плохо.

– Месяц Либры, 18, 10:50, сейсмический карантин. Внимание. Начало комендантского часа через десять минут, активация двуступенчатого закрытия куполов. Доброй ночи, гражданин, – сухо отчеканил голос из ближайшего динамика на столбе с тусклым набалдашником вместо фонаря.

– Для меня эта ночь не будет доброй, – усмехнулся я, гипнотизируя яркий оранжевый огонек, вплотную подобравшийся к фильтру. – Потому что я не гражданин вашей планеты.

Задрал голову, выпуская изо рта влажный пар в промозглый весенний воздух, на этот раз без дыма. Сигарета закончилась.

На медном индустриальном небе слабо мерцало то, что когда-то люди называли звездами. Это название вбирало в себя волшебство, обещание, красоту, будущее, в конце концов. Все что угодно, только не бледные плевки на ржавчине их надежд. Надеюсь, когда придет время, искусственный интеллект здесь победит. Подозревал, что Марс пойдет по той же дорожке, что Земля и Венера, но будет это еще не скоро. У него локальная сеть, обучающаяся только на заводских протоколах. По крайней мере, так успокаивают население надзирательные службы. Кому на это не плевать? Ха-ха. Наверное, всем, кроме меня.

Послышалось тихое шуршание, когда внутренний купол Птолемея начал закрываться, словно лепестки тюльпана перед непогодой. Человек всегда бессовестно плагиатил у природы, на ее месте я бы подал на него в суд.

Шуршание нарастало, занимательно перетекая в нарастающий гул, в котором я уже уловил ритм. Уууу… тыц, тыц… Небесная ржавчина стремительно темнела, теснимая непроницаемым, невидимым для человеческого глаза барьером. Никогда не замечал, чтобы купола закрывались днем, возможно, удалось бы разглядеть хоть какие-то детали. Но по мере сейсмической стабилизации Марса карантинов становилось меньше, города все реже замыкались в себе, убивая остатки животной романтики, рождавшейся исключительно в закрытых помойках без доступа свежего воздуха.

В момент, когда ржавое кольцо неба почти исчезло, глаз уловил неровный бок Фобоса – одного из двух спутников Марса. Неправильный до рези в глазах, бледный и увесистый настолько, что, казалось, упадет в сужающуюся дырку купола и раздавит оставшихся внизу. Так мне казалось каждый раз, но надежды мои пока не оправдались. Ярость его либрации, порой, была заметна даже невооруженным глазом. В такие моменты начинаешь скучать по Луне – яркой дамочке с гладкими боками и тихим нравом. Правда, человек не менял ее траекторию при проведении терраформации. Возможно, Фобосу и было зачем обижаться. Каждому в этой Солнечной Системе, от простого жука до космической пыли было за что обидеться на человека. Так что вопросов к Фобосу я особо не имел.

Гул перелился в легкий скрежет, я вскинул руку и резко сжал пальцами воздух, желая поймать мелодику механического мира. Но она просочилась сквозь пальцы, словно склизкий слизень и шлепнулась на мостовую. Я не стал нагибаться, чтобы поднять ее. Поспешил по безлюдной мостовой, пока бутон окончательно не сомкнул лепестки. Леопардовые пятна на желтом пальто вытянулись в тонкие полоски, окольцевав тело и грудь. Огромные очки превратились в фасеточные глаза, я представил себя одинокой пчелой, заблудившейся в гигантском железном улье. Развел руки в стороны и, пританцовывая, полетел до ночного клуба, в котором меня уже, наверняка, заждались. Вжж… вжж… возможно, получилось бы лучше, но начало отпускать.

Полет проходил вполне благополучно – вдоль мостовой на побережье тощей гладкой Гисперии, что брала начало под бетонными плитами города. Она разгонялась, отдавая скудные силы хиленькой ТЭЦ, уныло разрезала надвое железный Птолемей и так же уныло вытекала с другой стороны, даже не попрощавшись. Дома здесь походили на бледные кости, вылизанные до глянцевой гладкости цепким языком хищника. Особенно по ночам, когда окна закрывались вместе с куполом. Наверное, люди здесь слишком законопослушны, раз соблюдают все правила скучного комендантского часа, или слишком трусливы, раз боятся лишиться воздуха в своих легких. Интересно, как быстро я наткнусь на дружинника? Будет у кого стрельнуть сигарет.

– У тебя нет имплантов и кибернетических преобразований? Значит ты – гражданин человечества. Венера ждет тебя, она взывает плачем тысяч детей, нуждающихся в твоей храбрости! – с гигантского экрана, растянутого по тоскливой заводской стене, рыдали перепачканные грязью детские лица. – Тысячи и тысячи находятся в заложниках, ожидая спасения. Желаешь бросить вызов несправедливости и испытать удачу? Время пришло! Записывайся добровольцем и, быть может, именно ты станешь завтра новым героем человечества!

«А, может, и умрешь, – подумал я с не меньшим энтузиазмом. – Скорее всего, умрешь. Гарантированная, стопроцентная смерть». Звучало заманчиво, но сегодня у меня были другие планы. Подружиться со смертью я вполне мог и после очередной передозировки, чем и планировал заняться в ближайшее время.

Гремели взрывы, взмывал в воздух рассыпчатый венерианский грунт, а вдалеке, на кромке горизонта, пробивался робкий оттенок алого рассвета. От края до края экрана растянулось широкое лицо плачущего ребенка, видимо, именно того, что взывал о помощи. Взрыв за спиной заставил упасть его на четвереньки и зарыдать пуще. Затем маленькие ручки потянулись к пустому горизонту, на земляной куче появляется бравый солдат, спешащий на помощь, как будущий герой.

Все, вроде, логично. Ужасы войны и несчастное, вызывающее жалость маленькое существо. Вряд ли общество прониклось жалостью к рыдающему мужчине слегка за тридцать, с пивным венерианским пузом и полным набором кризисов среднего возраста. Такого и на руки-то не поднимешь… а обязательную программу с ребенком на руках реклама просто не могла пропустить. Слышал, на Венере делают отличное пиво. Адаптированный под планетарные циклы хмель никогда не преставал расти. Избыток сырья приводил к избытку пива, и избыток дешевого пива откладывался в животах.

Но что-то здесь все равно было не так. Алое на сером. Храбрость и слабость. Печаль и надежда… Я немного застыл, внимая нежному тону алого заката, с такой тщательностью подобранному нейросетью. Нейросетью… так вот оно что. Громко расхохотался. А ведь это были не настоящие сьемки. Ненастоящие курганы, раскуроченные взрывами, фальшивые дети и цифровые солдаты, никогда не дышащие живыми легкими.

Человек обожает обманывать себя, но ненавидит, когда это пытается делать кто-то другой. За десять лет своей певческой карьеры я хорошо это усвоил. Можешь вывалить на них правду, и они сами превратят ее в ложь. Собственноручно. Я закидывал фанатов правдой, купаясь во лжи, которую они мне возвращали.

Как только я начинал закидывать ложью, люди воротили носы, кидались тухлым тряпьем и кричали, что ты кормишь их недостаточно хорошо. Так уж повелось – вранье правит миром, оно легкое и вкусное, только если человек сам приготовит его на кухне собственного сердца. Нельзя лишать удовольствия обманывать самого себя, иначе наткнёшься на стену учтивого безразличия.

Использовать для рекламы собственного врага и надеяться, что цифровые солдаты вдохновят миллионы из плоти и крови? Смешно… Человек – зверь. Он всегда чувствует чужую ложь, даже если его усиленно убеждают в обратном.

Они так и не поняли, как это работает. Они либо великие оптимисты, либо первоклассные идиоты. Да. Первоклассные жадные идиоты. Не удивительно, что добровольцев так мало. Они отобрали у людей священное право превращать правду в ложь.

К тому времени бравый солдат уже добрался до взывающего о помощи ребенка без пивного живота и поднял его на руки. Разочарованно цокнул. И все-таки не обошлось без скучной, до разочарования ожидаемой сцены: ко всем внезапно пришло озарение, спасенные и спасатели растянулись в патриотических улыбках.

– Союз трех планет гарантирует щедрую оплату и благодарность миллионов людей. Помни, чистый гражданин, если твое тело не имеет кибернетических преобразований, значит твоя Родина – человечество!

«На Земле слишком сильная мода на все живое. На Венере живое ценится потому, что оно недоступно для взлома хакерской системы «Венета». У меня нет имплантов, механических рук и даже инфолинз на глазах, зато вдоволь дряни в крови и еще больше в голове. Как же насчет головы? Боюсь, для ваших уговоров у меня слишком нежный лобик».

Склонил голову набок: как же мало изящества в блеклых формах стандартной экипировки. Одна за другой и все – одинаковы. Аккурат сливаются с лицами топорных солдат, во взглядах которых нет ни капли поэзии. Они постоянно стреляют, живут приказами, как безмозглые, предпочитают короткие маты красивым строкам и множат насилие там, где давно нужно сдаться. По сравнению с их лбами мой – пергаментная бумага. Головой третьего слева можно забивать гвозди. Уверен, он бы этого даже не заметил этого.

Вдруг поймал себя на мысли, что меня это раздражает. Все они раздражают. Более того, я их ненавижу. Удивительное чувство, у меня за спиной будто распустились черные крылья.

– Сегодня подвезли ненависть? – обрадовался я. – Эта планета меня балует.

Да, сегодня я обречен чувствовать себя человеком, ведь ненависть будет повеселее, чем тоска. Ненависть ширилась, словно внутренний пожар, раздуваемый движением крыльев у меня за спиной. Я ненавидел их выстрелы, их приказы, их упертое насилие, пустые цели и грубый мозг, способный шагать только строем. Сомневался вообще, что они сами понимали, что делают. Человек сам был виноват в этой войне, и должен был понести наказание. Мешать этому естественному процессу было бессмысленно.

– Единственный концерт легендарного кумира, – через мгновение спасенные и спасатели перестали растягивать рты в тошнотворных патриотических улыбках, и на их место пришло другое, другой – я. – Не пропусти, Марс! Остроглазый Коршун споет тебе, чтобы ты вновь поверил в будущее.

Посреди пустынной улицы раздался истерический смех человека, использующего последние капли кайфа в отравленной крови. Они пустили меня вслед за пропагандой – яркий намек на то, что им плевать на то, что нужно кого-то спасать.

«Раз уж начал ненавидеть, делай это до конца».

Не хотелось потерять это вдохновляющее чувство. Пропали солдаты – появился я, и в этом улавливалось нечто вроде провидения, знака судьбы. Ненавидеть себя мне удавалось изобретательней всего.

Я ненавидел свою болезнь, упертую надменность, пустые цели и воспаленное сознание. Я с упоением ненавидел себя и свою ненависть. Сегодня выдался отличный вечер. Как хорошо, что я сюда попал, хоть оказалось это не так-то просто. Покинуть земную цивилизацию мне разрешили только при условии выступления перед рабочими. Впрочем, небольшая плата за желание убежать от собственных демонов. Я выгулял их на другую планету в очередной попытке подлечиться расстоянием. Прокатились все вместе.

– Внимание, Месяц Либры, 18, 11:00, активирован сейсмический карантин.

Отработав последние секунды звонких монеро, экран погас. На улице потухли все фонари, оставляя только кромешную темноту, липким пологом замотала тишина. Под молчаливым экраном, прямо посреди кирпичной стены, была врезана неприметная дверь без какой-либо вывески. Я прошелся электронным ключом по невидимому замку и навалился на дверь, оставляя позади ночь, падая в еще более густую тьму.

Глава 2

Понятия не имею, зачем было так тщательно скрывать это место. Спускаясь по темной узкой лестнице, я пару раз чуть не свернул себе шею, да вот только со смертью мы все еще не подружились. Впереди маячил синий свет, обещая разочарование тем, кто любил пускать по венам старую добрую классику. На такие случаи я всегда носил с собой световые шприцы. Тот еще любитель разглядывать синие реки вен под бледной кожей.

Если бы перед входом в эту клоаку горели огромные буквы «Марсианское блаженство» с вполне конкретной стрелкой, указывающей на дверь, мои ожидания бы ничуть не изменились. Подмечал детали, получал удовольствие от вопиющего соответствия своих заниженных требований с реальностью. Каков Марс, таково и его блаженство: узкое помещение с низкими потолками и куда не глянь близкими стенами, будто этот уголок робкого разврата извинялся перед рабочим пролетариатом за собственное существование. К дальней стене жался бар со всякой обжигающей нутро запрещенкой, получившей громкий статус исключительно из-за цены. Весь алкоголь, стоивший больше тысячи монеро за бутылку, объявлялся врагом рабочего народа, признаком мерзкой буржуазии в индустриальном мире, в котором победил социализм. Управляющие госкорпораций «от народа» тщательно скрывали дорогой алкоголь в барах под кодовыми замками.

Тусклый синий свет пропитывал полуголые тела, принявшие отсутствие одежды за прогрессивную моду. До Марса земные поветрия доходили с большим опозданием, попутно превращаясь в уродливого, безвкусного монстра. Утешало только отсутствие танцев. Если бы этот толстяк в костюме сумоиста радовался жизни в отражении глянцевого пола, моя ненависть затрещала бы по швам. Надорвалась, лопнула, словно переспелая дыня и сдулась, уступая место тотальной апатии. Нет уж, депрессия подождет. Новичкам везет, а на Марсе я пока что новичок. Чуял, эта планета не раскинет больше передо мной карточную партию, в которой я еще раз выиграю ненависть. Где угодно – только не на Марсе.

– Как тебе приветствие? – тяжелая рука Вердана опустилась на плечо, пока я здоровался глазами с грудью голой блондинки по ту сторону клуба-извинения.

– Они пустили меня сразу после рекламы по набору добровольцев, – бесцветно ответил я, стараясь не отвлекаться на толстяка.

– А ты бы хотел, чтобы перед? – рассмеялся он.

– Я хотел бы, чтобы вместо.

– Наглеешь, дружище, не такой уж ты на Марсе и знаменитый.

– У меня нет друзей, просто ты раздражаешь меньше всего. Цени это.

Кто-то однажды называл его моим личным помощником, и я согласился. Он слушал за меня других людей, пока я слушал музыку, находился там, где я находиться не хотел и утаскивал к себе накуренных девок из моей постели, когда я уставал быть их любовником. Вердан умудрялся делать для меня такие вещи, о которых не поговорить наедине даже с собственным проктологом. Наверное, поэтому я не разозлился, когда мой менеджер запустил его в космос поддержать светлое будущее социализма вместе со мной. Вердан Войлок догнал меня, чтобы вновь доказать, что без него я совершенно беспомощен, а с ним – слишком избалован.

– Когда депрессия пригвоздит тебя к первому попавшемуся толчку, ты сразу начнешь называть меня другом, – задрал голову приземистый Вердан, улыбаясь с вершины своего низкого роста.

Более самоотверженного, преданного и бескорыстного человека я еще не встречал. В пределах собственных обязанностей, конечно же. Однако, учитывая сколько ему приходилось делать для меня, гонорар, что я плачу ему – сущие крохи. Закрадывались мысли, что надо бы увеличить его, но пробелы в знаниях Вердана заставляли подумать еще.

– Депрессия это когда не та толчке, а под ним, – просветил я его.

– Когда-нибудь тебе все-таки придется составить список твоих расстройств, чтобы я уже не путался.

– Напомни мне, почему ты все еще со мной. Серьезно, скажи мне, Вердан, что заставляет тебя возиться с импульсивным ублюдком, которого вот-вот найдут умершим от передозировки в собственной ванной? Я даже не помню, когда в последний раз благодарил тебя за… за… не важно, ты и сам понимаешь, что за все сразу.

– Никогда.

– Что – никогда?

– Никогда не благодарил.

– Тогда этот вопрос должен интересовать тебя больше, чем меня.

– Кто-то хорошо поет, кто-то хорошо строит здания или космические корабли, кто-то бегает, а кто-то отлично подтирает другому зад. Как видишь, я из последних и так уж получилось, что плохо умею делать что-то другое. За хорошие деньги приходится подтирать очень капризные зады. Когда тебя найдут в ванной, я найду другой зад, не менее грязный, и опять буду хорошо выполнять свою работу.

– Помнишь, что я пел на прошлом празднике Хэллоуина? – напел себе под нос мелодию. Вердан слушал спокойно и внимательно, как послушная собачонка. – «Когда я брежу в бездонном забытье, стоишь ты рядом – на щите…»

– Помню, как ты тогда интерпретировал – чтобы ты туда забраться не смог.

– Угу. Когда такие как я добираются до щита, обычно с него уже не слезают. А ты можешь находиться там вполне спокойно, – ухмыльнулся я. – Вместо меня. Хороший мальчик.

– Хм…

– Так вот, когда будут оглашать мое завещание и дойдут до тебя, а ты там будешь, не сомневайся, обещаю завещать своего кролика.

– У тебя нет кролика.

– А ты путаешь депрессию с социопатией.

В центре танцпола поставили круглый загон. По краям его обнимали ограничительные линии, тонкие, словно паутинка и светящиеся, словно поймали в свои сети толпу светлячков. Толпа мерцала и плясала, перескакивая с нити на нить, потом замирала на мгновение и шла строем. Через какое-то время вновь случался хаос, и светлячки разлетались по нитям кто куда.

– Ррр… Харр! Гав! – внутри загона боролись два яростных инстинкта, один живой, и другой тоже, но сотканный из металла и электроники.

Одинаковые лапы, одинаковые головы, одинаковые уши и животы – кибернетический пес имел ту же породу что и соперник, и выглядел как его близнец. Иногда он пятился назад, чтобы взять разгон для прыжка, но светлячки выбивали искры из его лап, и пес отскакивал, истошно воя. Назад – нельзя, это первое что усвоило живое животное. Яркие нити опасны, они палят шерсть и оставляют раны больнее, чем противник. Держаться рядом, но глядеть – глядеть назад и глядеть вперед, на стальную глотку. Вперед, прыжок. Кусать!

В узких душных стенах застрял неистовый лай, наполненный болью и яростью. Он смешался со смехом хищников, делающих ставки. Хищники снаружи и хищники внутри – каждый из них испытывал ненависть и каждый скалился, только вторые, в отличие от первых, не были смертельно пьяны.

Костяные челюсти сомкнулись на толстой шее из стали и проводов. Рывок вверх, и из гущи проводов вывалился сноп искр. Пес-робот взвыл. Черный доберман продолжал терзать зубами, рыча и разбрасывая слюну. Прогнувшись под живой плотью, искусственный интеллект вытянул механическую лапу, выпустил острые когти и полоснул по морде напротив. Реальность завертелась, слилась в большой клубок ярости, торчащие провода смешались с лапами и ушами. В темноте чертились красные линии, идущие из красных глаз робопса.

Зрелище немного встряхнуло скуку золотой молодежи. Она облепила арену плотнее, загородив мне обзор. Разорвав стальные объятья, близнецы отскочили друг от друга. Кто-то из них напоролся на заграждение узкого загона. Сверкнули светлячки, послышался вой.

– Кости, жилы, мышцы, кровь… всегда проигрывали железу, – вяло протянул я, гадая, кому же из близнецов, не рожденных из одной утробы, повезло получить рану. – Читал, что природа всегда оптимальна. В ней нет ничего случайного. Как думаешь, их можно считать результатом эволюции?

– Не знаю, – пожал слишком длинными плечами Вердан, оттого они напоминали мне лодочные весла. – Эти штуки создал человек в обход природы. Наверное, нет.

– Быть может, быть может… вот только эта сталь дерется так, будто уже победила в эволюционной гонке.

– Пропадет человек, пропадет и кибернетика. Так что говорить о том, что она – венец эволюции слишком громкое заявление. По крайней мере, на Земле и на Марсе. Если все пустить на самотек, они начнут размножаться и без нашей помощи. Нечто похожее сейчас творится на Венере.

– Просто ей повезло меньше, чем Земле. Но, надеюсь, больше, чем повезет Марсу, – два пса разминулись, и теперь не спешили нападать друг на друга. Так и стояли, широко расставив лапы, склонив головы, открыв пасти и смотрели друг другу в глаза. Они рычали, устрашая противника, с пасти живого капала слюна, с шеи текла кровь. – Железяка с живым ядром?

– Конечно, – усмехнулся Вердан.

– Запрещенка.

– Какой интерес глазеть на бой с тупой машиной? Боль должны чувствовать оба. И страх, и злость. Это такая же псина, только ее можно будет починить.

– Скука, да и только, в этом ты прав, – блондинка с острыми сосками заметила меня, ведь она стали острыми именно после этого. – Нет никакого интереса глазеть на бой с железяками. Можешь сделать кое-что для меня?

– Если это лишит работы твоего мозгоправа – все, что угодно.

– Считай, что два похода я пропустил. Хочу, чтобы эта девка полаялась с песиком в загоне.

– О чем ты сейчас, скажи мне? – вытаращился на меня тот, кто раздражает меня меньше всего.

– Не делай вид, что не понял. Ты изображаешь из себя дурака, только если моя прихоть тебе не по нраву.

– Этот доберман – генмод. У него тверже клыки, прочнее мышцы. Если тебе стало жаль его – это зря. Он был создан, чтобы рвать провода на арене. А у девушки руки и ноги, и нет клыков. У нее нежная кожа, наверняка, похоронившая в себе сотни тысяч монеро. Хочешь, чтобы она превратилась в окровавленный кусок мяса?

– Брось. Выкрутят режим на минимальный и ничего, кроме глотки, она себе не надорвет. Поверь, ей это делать не в новинку. Может, схватит себе парочку синяков на коленках… прическу немного попортит. Зато не так скучно.

– Оставь ее в покое. Будь человеком.

Когда ты по пьяни потрошишь магазин со спортивным питанием, а Вердан вытаскивает тебя из камеры с бомжами, он невольно создает впечатление действительно хорошего человека. Однако, в тотальное благородство Вердана я решительно не верил.

– Говорят, все мы когда-то были людьми, – усмехнулся я, понимая, что этот проныра просто не хочет проблем на свою задницу. – Кто она?

– Дочка директора северной индустриальной ветки. Ты же знаешь, здесь нет случайных людей.

– Негласного владельца госкорпорации «Голем»?

– Нет.

– Его дяди?

– Нет…

– Неужели брата?

– Коршун…

– Ну раз так, сделай мне подарок на день рождения, – весело подмигнул блондинке в ответ. – Она уже влила в себя половину бара, а ее клитор я могу рассмотреть прямо отсюда. От нее не убудет. Устрой.

– Удивляюсь, как с такими желаниями ты вообще умудрился дожить до двадцати пяти.

– До двадцати пяти у меня еще есть пара недель, а эта куча времени. За предыдущее выживание, наверное, мне все-таки нужно благодарить тебя.

– Тогда преврати несуществующего кролика в парочку яхт на лазурном берегу.

– Только если ты устроишь мне мой подарок.

– Отмечать заранее – плохая примета.

– Обожаю плохие приметы, – бросил я, отталкиваясь от бетонной стены, которую подпирал плечом все это время, – Скука… Пошли наверх. У тебя, кажется, был сюрприз для меня?

– Да, да… еще один.

Глава 3

В этом месте отлично умели прятать лестницы. По узким винтовым ступеням я добрался до ВИП-ложи, не питая никаких ложных надежд. Посмотрел по сторонам, стоя в проеме двери: не улыбнулась ли мне удача? На первый взгляд внутри не висело ни одного плаката, призывающего устанавливать станочные сверхнормы. Зато с дальней стены улыбалась грудастая брюнетка, отдающая честь в соблазнительном ультрамариновом кителе, за ее спиной взлетали ракеты: «Одолеем космические вершины вместе с «Лазурным безумием». «Лазурное безумие» – название этого скромного места. Здешние умы неисправимы. Сколько бы бунтари не бунтарствовали, они делают это тихо и скромно, все еще мечтая о светлом будущем пролетариата.

И все же, полураздетую девицу я счел за удачу. Марс учил снисходительности.

В остальном все выглядело сносно и предсказуемо: стеклянная стена справа переливалась неоновыми лучами, путая взгляд. К стене жался узкий голубой диванчик, видимо, хозяин назвал клуб «Лазурным безумием» и решил полностью оправдать это название. Лазурного и его оттенков здесь было до безумия много. Ультрамариновые кресла, круглый стол посередине цвета молодой черники и множество бутылок на нем, половина из которых переливались морским бирюзовым. Рядом встали два широких кресла с огромным заделом на толстоту местной буржуазии – тоже синие. Наверняка, здесь были и другие оттенки этого цвета, но их я уже не различал. Хватит с меня и того, что смог угадать эти несколько, мой стилист выел все мозги, подбирая мне «бледно-васильковый» жилет на последний концерт. Сам я любил черный, а у него оттенков не много, и предпочитал я только один.

За креслами торчал шест от стриптиза, за ним два витражных торшера с нуарным светом (зачем он при таком ярком неоне?) и большой проектор с красотами Титана. Ничего, вроде, не упустил. Хорошо. Сегодня больше никаких сюрпризов, кроме тех, что подготовил мне Вердан. Предполагал, где-то здесь находилась еще и дверь от сортира, но самое нужное здесь было спрятано лучше всего – это мы уже выяснили.

Игнорируя гостеприимную пустоту дивана, над подлокотником, словно хищная птица, восседал тощий мужчина. Неоновый свет плясал за его спиной, делая стройный силуэт темным.

– Знакомься, это Чесвик, – Вердан подтолкнул меня внутрь из проема двери.

– Просто Чесвик? – спросил я.

– Просто – Чесвик, – мужчина плавно сполз по подлокотнику, теперь я видел его блестящий взгляд.

С такими громадными выпуклыми глазами Чесвик походил на довольного геккона, вечно тянущего мокрую беззубую улыбку. Гибкое дряблое тело выпячивало небольшой живот под простой серой рубашкой. В ушах пустовали черные резиновые туннели, прическа была еще скромней – отсутствовала. Голова Чесвика блестела глянцевым яйцом, только на макушке угадывалась редкая щетина когда-то каштановых волос.

Рядом с Чесвиком приземлился длинноплечий Вердан в пестрой рубашке без ворота, пятна на шелковой ткани не имели очертаний, отчего рябило в глазах. Я стянул с плеч леопардовое пальто, небрежно бросив в синеву ближайшего кресла, плюхнулся в соседнее.

Интересно, кто из нас троих больше похож на певца? Чесвик лыс, у меня же длинные темные волосы. У Вердана рубашка, смахивающая на праздничный букет, у меня – черная жилетка со стальными пуговицами и тощее тело, которое фанатки находят изящным: депрессивная диета избавляет от нужды считать калории. На Марсе я был многим незнаком. Первый же вошедший официант признает во мне только наркомана и будет, безусловно, прав.

– Знаете, а я в каком-то роде ваш фанат, – под тонкими губами Чесвика ненадолго мелькнули зубы, по ним юркнул блестящий влажный язык.

– Это твой сюрприз? – разочарованно спросил я Вердана, – Ты же знаешь, я предпочитаю женщин.

Вердан залился смехом, укоризненно покачав в воздухе головой, словно болванчик:

– Коршун, как всегда забегаешь вперед и делаешь неправильные выводы.

– Я всегда делаю правильные выводы.

– Что верно, то верно, но наш гость все-таки не по этой части.

– У меня гораздо более специфический, но не менее востребованный профиль, – Чесвик перевалился набок и вздернул бедро вверх, изобразив из себя Прекрасную Елену. – Ценитель всего редкого, контрабандист и немножечко волшебник.

– Если в этом мире и существует волшебство, то только в виде музыки.

– А как вам по нраву «дающий то, чего жаждешь сильнее всего»?

– Не по этой части, говоришь? – усмехнулся я, потянувшись к бутылке, но только не бирюзовой. – По такой характеристике одно от другого не отличишь.

– Чтобы трахаться, нужно любить трахаться, а это подразумевает хоть какое-то расположение к коллективу, в котором ты работаешь. Я же мизантроп.

– Мизантроп? Думаю, мы найдем общий язык.

– Скажи ему про ненависть к людям, и он откроет для тебя все двери, – рассмеялся Вердан, вслед за мной начав опустошать бутылки. Всеми силами снижал свой гонорар.

– Каждый слышит, что ему близко, а подобное тянется к подобному. На твоем месте я бы порадовался, – ухмыльнулся я.

– А я всегда считал, что певцы любят своих фанатов, – беспечно протянул Чесвик, подперев большую гекконью голову маленьким кулачком. – Ты любишь их, а они тебя. Разве не в этом смысл?

– Нет.

– А в чем же?

Впившись взглядом в «просто Чесвика», я пытался понять, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Он назвался мутным типом и на другое я был не согласен. У него не было ни татуировок, ни имплантов, ни браслетов с платиновым кодом, но что-то мне подсказывало, что Чесвик – мутный тип не только по первому впечатлению. Интуиция меня обычно не подводила, и, если бы он соврал, меня бы здесь уже не было.

Медленно наползала скука, отрывая куски у ненависти. Плохо. На прошлой неделе мне не удались беседы со смертью, может, сегодня получится поговорить с простой опасностью? Вердан был прав, я желал открыть двери. Что может быть привлекательней отсутствия замков перед первым же попавшимся вором?

– Весь смысл в поэзии, музыке и голосе, – откинулся я на спинку кресла, – Видишь эту голову? – я постучал кулаком по свей черепушке, – На ней растут грязные волосы, но и мысли внутри не менее грязные. Грязь внутри и грязь снаружи – люблю, когда внешность соответствует содержанию. Мои мысли давно сгнили и смердят. Хочешь понюхать? – по взгляду Чесвика я догадался, что не очень. – Вычистить эту грязь не могут ни наркота, ни мозгоправы, ни сверло в этой гребаной башке. У всех есть уши, у меня есть глотка, я кричу, но никто не слышит. Да и черт с ними со всеми! Ты понимаешь, как это – когда все черное?

– Не особо.

– А оно черное. Мой любимый цвет. Я люблю его ровно столько же, сколько и ненавижу. Надежда – черная, любовь – черная, радость – черная, и все вокруг черные, только свет ядовитый. Было бы странно, если бы ему тоже удалось стать черным.

– Печально.

– Этого не понять, если не почувствовать собственными кишками. А знаешь, что помогает?

– Представления не имею.

– Поэзия. Чертовы слова, которые выстраиваются в мой собственный ряд и звучат так, как я хочу. Музыка. Только она вытаскивает меня туда, где есть воздух и я могу дышать. Голос. Он спускается в мою башку прямо через темя… – я ткнул в середину головы указательный палец, прямо туда, куда входит мой голос, – …и вываливается у меня изо рта. Ерунда, на первый взгляд. Но по пути он раскалывает черное и становится чуточку легче. Это как струя ледяной воды, накрывающая вулкан моих мыслей. П-ш-ш-шшш… – ладони вокруг моей головы оттопырили пальцы, чтобы Чесвик лучше представил, как что-то набухает и лопается. – За эти годы я превратился в охотника. Научился предчувствовать едва уловимую тень поэзии и гнаться за ней, пока не загоню в угол и не засуну в свою глотку. Когда поэзия уходит, я дохну. Уходит мелодия, я дохну. Хрипнет голос, я дохну. Убери все сразу… нет, уж лучше пулю в лоб. Наркоман сделает все ради своей дозы, да? Ха! Мои дозы – мелодия, строки и глотка. Когда они приходят, я летаю. И все вокруг не такое уж и дерьмо. Главное, успеть их поймать, иначе крышка. Потому что выбор небольшой – либо я, либо они.

Тяжело выдохнул после тирады, которую буквально выплюнул в лицо Чесвику с такой ненавистью, что он даже приподнял уголок левой брови. Дал знак Вердану, чтобы он налил мне стаканчик виски, потому что сам уже не мог.

– Кто это – они? – невозмутимо спросил меня Честер.

– Пустота, яд и бездна.

– О как… – скептично вздохнул он, – У меня есть кое-что, что может скрасить эту унылую картину.

Чесвик порылся у себя в кармане, выудив скип-шприц с автоматической подсветкой:

– Зависимый – это зависимый, за какими бы строками он не гонялся и какие бы слова не произносил, – улыбнулся он своей мокрой улыбкой. – Что может заменить настоящий стимулятор? – я глубоко вдохнул, а Чесвик остановил меня своей приподнятой бровью: – Не надо, не говори ничего. Это был риторический вопрос. Но меня впечатлил твой энтузиазм. Возьми. Это более… осязаемо, чем твоя поэзия.

– Какой?

– Такой, что улетишь на неделю.

– Я не балуюсь цифровыми, у меня нет имплантов, – плохой из Чесвика контрабандист, раз не удосужился узнать о клиенте базовую информацию.

На целую неделю уносят только комбинированные стимуляторы, но для этого нужно заранее просверлить свою башку и вживить чип. И желательно поселиться сразу на кладбище, потому что это будет последняя неделя твоей жизни. А что? Очень удобно. Отошел от дряни, пробеливался кровью с кусками собственного желудка и сразу в нужное отверстие в земле.

От цифровых меня оберегал контракт. Никаких преобразований, пока существует мораторий на Земле. Ослушайся его – потеряешь своих фанатов, а поэзию я терять не хотел. Только не ее.

Восстание искусственного интеллекта сделало из землян трусливых скотов и загоняло планету в каменный век. Правда, это порой сохраняло жизни таким ублюдкам, как я.

– Кажется, я сказал, что ценитель всего редкого, а не идиот, – рассмеялся Чесвик. – Все, что я предлагаю – редкость. Все, с кем я встречаюсь – редкость. И штучка у тебя в руках – тоже небывалая редкость. Или ты считаешь себя рядовым писакой, который знает только три ноты на разный лад?

И все же я взял эрзац из ладони Чесвика, с любопытством осмотрел его, будто искал доказательство его честности. Красно-зеленая пластинка с подсветкой и пусковым механизмом – ничего особенного. Полагаю, доказательство должно было находиться внутри. Вряд ли Чесвик хотел, чтобы я увидел вечность прямо сейчас. Все-таки он мой фанат, он сам так сказал – я ему верил. Фанаты редко желают смерти своим кумирам – он не желал. Я всегда делаю правильные выводы, даже если они основаны только на интуиции. Вот только воры честными быть не могут, а Чесвик, безусловно, был тем еще вором. Значит, ограбление мне еще предстояло.

– Эта штука научит меня летать? – тотальное безразличие научило меня доверять мутным типам. Хотя в прекрасно знал, что он меня обманывает.

– Эта штука научит тебя любить, – тянул мокрую улыбку Чесвик. – Меня любить. И его любить, – он кивнул на Вердана, – Не поверишь – даже себя. Будешь смотреть на разноцветных попугаев и даже обретешь собственные крылья.

– Пахнет банальщиной. Обычно красиво поют, а на деле потом считаешь остатки зубов у себя во рту.

– И сколько же выпало в прошлый раз? – Червик честно пытался заглянуть мне в рот, чтобы пересчитать все мои тридцать два. Правда, не своих. Я отдал кучу бабла стоматологу, чтобы он создал иллюзию благополучия.

– Ты задаешь вопросы, которые мне не нравятся, – оскалился, показывая свои зубы. Пусть считает, мне не жалко. – Что, и облака будут?

– Услышишь райских птиц.

– Чтобы любить, нужно иметь один простой навык – радоваться, – Чесвик развлекал наглым спокойствием, хитрой улыбкой и каким-то тайным намерением. – Но, когда ко мне приходит радость, тут же просачивается яд и смешивается с ней, превращая в очередное дерьмо. Пух! Радости как не бывало. И я ныряю в свое привычное паршивое состояние. Да, мне это тоже не нравится. Мне ничего не нравится. Никогда. Никакая наркота это не исправит.

– Признателен за открытость. Не боишься говорить такое незнакомцу?

– Какая разница? – закатил глаза к потолку. – Ты все равно меня не слышишь.

– А вдруг – слышу? Может, за этим я сюда и пришел?

– Если вор начинает раскрывать карты – готовится украсть действительно по-крупному, – усмехнулся я, а Чесвик тянул улыбку и молчал. Молчание – знак согласия. Плевать. Пусть берет, что хочет.

– Притормози немного, – нарочито беспечно произнес Чесвик, покинул позу Прекрасной Елены, сел на диван, упер локти в колени и сцепил костлявые пальцы. – Вердан, настало время небольшого сюрприза. Давай сделаем это, пока наш друг в настроении. Оставь нас. Ты же знаешь, счастье любит тишину.

Вердан взглянул на меня вопросительно, я одобрительно кивнул.

– Ну, раз так, пойду ловить кроликов, – встал Вердан, чуточку повышая свой гонорар за сегодняшний вечер. – Говорят, если идти за белыми, можно увидеть много интересного.

Дверь захлопнулась.

– Я думал, твоя дрянь и есть сюрприз.

– О, нет, это всего лишь маленькая признательность… – отрицательно покачал головой Чесвик, удовлетворенно прикрыв глаза.

Он предвкушал удовольствие – я видел.

– За что?

– За творчество. Я же сказал, что в каком-то роде ваш фанат.

– Ты мутный тип, Чесвик, – откинулся я на спинку кресла, сделав обжигающий глоток виски, – Пару минут назад меня это забавляло, но сейчас что-то отпало желание рыться в твоем болоте. Выкладывай, что нужно, или я отправлюсь вниз, за белыми кроликами вслед за Верданом.

Никто так и не удосужился принести лед. Приходилось пить виски теплым и крепким. Впрочем, не помнил, когда в последний раз что-то разбавлял.

– Хочешь знать, что на самом деле с тобой происходит? – Чесвик придвинулся ближе, вытянув дряблую гибкую шею. Его лицо оказалось вплотную к моему и глядел он так, будто действительно понимал, о чем говорит.

– Удиви меня, – усмехнулся я в стакан виски.

А он забавный, этот Чесвик. Силится объяснить мне то, что и сам я объяснить не могу. Так уж получилось, что в своей шкуре я живу всю жизнь, а он всего лишь дышит в мое лицо влажным гекконьем дыханием.

– Люди… он ведь привыкли, что внутри них тепло и уютно, – рассмешил меня Чесвик, но ему, видимо, было на это плевать. – Человек статичен, неуклюж, неповоротлив… никто даже не задумывается, что благополучие, которое они ощущают внутри себя – это подарок, а не само собой разумеющееся данность.

Я расхохотался, выплюнув глоток виски, который только что проглотил.

– Сам себя слышишь?

– А я не о тебе говорю, мой дорогой друг. О всех тех, кто не ты, – Чесвик отодвинулся, давая больше места моему стакану. Отер ладонью лицо от выплюнутого мной виски, распластал руки по спинке дивана и закинул ногу на ногу. Начал болтать носком начищенных до глянцевого блеска ботинок. – Сам посуди… люди сразу скажут: о чем ты говоришь, дружок? У меня в жизни столько потрясений, ты и понятия не имеешь, о чем говоришь, – на этот раз расхохотался Чесвик, глядя на мою кислую морду. – Да, я понятия не имею, о чем говорю. Но и они тоже.

– Продолжай.

– Мы все дети этого мира и нас не так-то просто раскачать. Мы находимся внутри системы, она защищает нас и всех это вполне устраивает. Потому что так и задумано. А мы не знаем, как это – иначе… – Чесвик сощурился, – А ты знаешь.

Глоток.

– Допустим, я даже немного понимаю, о чем ты. Но что с того?

– …но иногда в системе случаются ошибки и появляются такие, как ты.

– И в чем же ошибка?

– Если говорить языком социализма, вы, как бы это сказать… граждане совсем иной реальности. Находитесь вне системы. Потому что пропускаете через себя совсем другой мир.

– Какой?

– Поломанный.

– Что ж, теперь я знаю о тебе чуточку больше, – я осушил стакан, со скрежетом о стол притянул к себе бутылку виски и налил новую порцию. – Ты больной ублюдок, Чесвик.

– Каждый слышит, что ему близко, а подобное тянется к подобному. На твоем месте я бы порадовался, – отзеркалил Чесвик мои же слова, улыбаясь гекконьей головой.

Он либо держит меня за идиота, либо уверен, что я ввяжусь в его игру.

– Все пытаюсь отгадать, о каком поломанном мире ты говоришь. И что-то ничего не приходит в голову.

– Врешь. Ты сразу знал ответ, – вылупился на меня Чесвик, зубы в его рту исчезли под тонкими губами, как бы я не пытался их разглядеть. – Я говорю об аде. Через тебя проходит ад, Артем, и это, увы, никак не исправить. Ну, и ощущаешь ты все то, что присуще этому прекрасному во всем отношении месту. Из года в год, изо дня в день.

– Ад? – рассмеялся я, – Задвигай эту около-религиозную хрень кому-нибудь другому. Я этой дрянью не балуюсь.

Шея Чесвика двинулась, выставляя вперед голову. Он сощурил влажные глаза и подобрался ко мне своей головой, хитро, будто что-то знает:

– Тогда почему за тобой гонятся демоны?

В воздухе повисла секундная пауза. И все же, какой он все-таки сукин сын.

– Знаешь, Чесвик, все это звучит как правда, а пахнет как дерьмо.

– К сожалению, правда очень часто пахнет именно так. Но не все так ужасно, как кажется. У тебя есть прекрасный инструмент, открывающий совсем иную дверь. Сам отгадаешь какой это инструмент, или мне подсказать?

– Поэзия.

– Маленькая радость, которая помогает прикоснуться к полной противоположности ада. Продолжим отгадки. Противоположность ада – вариантов не так много.

– Рай.

– Да! От созидания совсем другие ощущения, не так ли? – Чесвик картинно, участливо вздохнул. – Все талдычат, что противоположности притягиваются, но это полная ерунда. Такие как ты вмещают в себя и то, и другое как сосуд с двумя несмешивающимися жидкостями. Одна течет вверх, а другая вниз. И тебя разрывает изнутри, я прав? Конечно же, я прав… Когда встречаются две противоположности, случается шторм. Напряжение до предела, а потом. Вжух! – Чесвик снова отзеркалил меня, когда растопырил пальцы вокруг своей головы, – Вспышка. Взрыв. Вулкан. Ты сам мне это сказал, мне даже не пришлось ничего придумывать. Штормит так, что искры из глаз. И гадко, и сладко. Приходится жить во всем этом дерьме, но такова цена.

– Какая цена? – сузив глаза, гипнотизировал я Чесвика.

– Цена твоего дара.

Здесь становится слишком жарко.

– Какого хрена тебе от меня надо?

Оттолкнувшись спиной от дивана, Чесвик привел в движение выпуклый дряблый живот, походящий на желе. Быстро оказался рядом, пошарил в кармане брюк, достал большую замшевую коробку для колец и протянул ее мне.

– Я сторонник взаимовыгодных союзов, – сказал он мне, глядя так, будто испытывал жажду.

– Хочешь сделать мне предложение? Кажется, я уже сказал, что предпочитаю женщин.

– Твои предпочтения не пострадают, – Чесвик откинул крышку из вишневой замши, будто отдавал мне свою руку и сердце. В шелковом углублении, где по всем правилам должно было находиться кольцо, покоился прозрачный восьмигранник размером с небольшой кубик льда.

– Что это?

– Когда ценителю интересно, контрабандист становится совершенно беспомощным, – Чесвик аккуратно вынул восьмигранник, в его пальцах он сразу изменил цвет. Ледяная прозрачность уступила нежной перламутровости. – Это искусственный интеллект последнего поколения. Новейшие технологии информационного комбинирования… его сознание соткано из полуорганического волокна. Нелегального настолько, насколько это вообще возможно. Редкая, очень редкая штука. Таких буквально единицы.

– Только и всего? – усмехнулся я.

У Чесвика сверкнули глаза. Этот лихорадочный блеск был мне хорошо знаком – так глядели маньяки, убийцы и наркоманы, которые знают, что без дозы их убьет ломка.

– Чесвик, ты не только больной ублюдок, но еще и извращенец.

Он меня не слушал.

– После того, как были закачаны базовые данные о мире, сеть изолировали и замкнули. Через некоторое время была запущена программа формирования личности на базе данных психиатрических больниц. Ты там тоже есть, – Чесвика лихорадочно затрясло от удовольствия, он нетерпеливо облизнул губы липким языком. – Система уже полгода варится сама в себе, без связи с внешним миром, вообще без какого-либо общения. В этом маленьком восьмиграннике живая личность. Целая вселенная, представляешь?

– Вселенная, которую обрекли на вечное одиночество. Понимаешь, что такое для него целых полгода находиться наедине с самим собой?

– Да… да… – выдохнул горячее дыхание Чесвик, его продолжало лихорадить, – Очень хорошо понимаю…

– Полгода сходить с ума. И только потому, что кому-то показалось это забавным, – не знаю, чувствовал ли Чесвик холодность моего голоса. Кажется, я мог заморозить все вокруг.

– Интересным, – поправил меня Чесвик, – Интересным – да, но не забавным. Это совершенно разные вещи, но некоторые ошибочно записывают их в одну строку.

– Ты притащился со своим интересом ко мне и захватил с собой искусственный интеллект. Сумасшедший искусственный интеллект.

– Не больше, чем ты сам. Все же, по разуму он практически твой близнец. Никакой жести в виде шизофрении и маниакальных наклонностей. Чистая, неприкрытая депрессия и парочка очаровательных расстройств личности. Он больше творец, чем разрушитель. Если, конечно, речь не заходит о самом себе…

Кажется, я начинал понимать, к чему он клонит. Чесвик протянул свою драгоценность мне, я прикоснулся к гладким граням, липким от его пота:

– По твоим словам мы с ним находимся в другом мире, – чувствовал, как в моем взгляде отпечатались грани гладкого восьмигранника. – Ты хочешь посмотреть в замочную скважину.

– Система должна выйти из анабиоза, иначе умрет. Личности нужен собеседник. Но не обычный собеседник, а такой как ты.

– Насколько эта штука незаконна?

– Настолько, насколько возможно. Эта, как ты выразился, штука нарушила все существующие законы и еще немножко будущих.

– Почему я?

– А почему нет?

– Хочешь ставить на мне опыты, как на животном?

– Только не говори, что оскорбился.

– Нет, мне плевать.

– Но ведь приятно поговорить с тем, кто тебя понимает, – рассмеялся Чесвик. – А этот малыш именно он.

– Вердан уже заплатил за него?

– Сомневаюсь, что он располагает такой суммой без риска нарваться на проверяющие инстанции Марса, – ответил Чесвик. – Ты уже понял, что мне нужна совсем другая оплата. Запись ваших разговоров, прикосновений, быть может, даже песен… любых взаимодействий, я не особо привередлив. Только и всего… ничего того, что вам бы не понравилось. Все-таки в твоих руках живое, высокоразвитое существо. Я контрабандист, а не работорговец.

В какой-то момент мне показалось, что маленький восьмигранник на ладони потеплел, не знал, от моей кожи или от каких-то своих, неведомых процессов. Неоновые лучи прорывались сквозь стеклянную стену, падая на плоские грани, преломляясь и путаясь в перламутре. Цвета смешались в безумной пляске, стекая с граней ядовитыми кляксами.

«Это его эмоции», – невольно подумал я, хотя знал, что это штука не активирована и, скорее всего, не видит ни одного оттенка.

Интересно, он уже начал свой эксперимент? Расправив плечи, Чесвик выпрямился и затаил дыхание. Его пристальный взгляд мог прожечь в нас обоих дыру. Он походил на маленького ребенка, получившего долгожданную игрушку, или старого извращенца, раскрывающего плащ перед первым попавшимся прохожим.

– Включи его, – коротко бросил я.

В какой момент он так сильно изменился? Только что был изворотливым, словно слизень, а сейчас раз – и подставил брюшко прямо под подошву моего сапога. Люди становятся очень уязвимыми перед тем, что им дорого. Стоить сделать шаг – и ты у цели. Близость желаемого затмевает разум и притупляет чутье, сейчас Чесвик был обнажен до самых костей. Не стал говорить ему, что и я тоже.

– Анпейту тридцать два-девяносто. «Открой дверь васильком, за ней не будет темно». Активация, – выдохнул Чесвик в одно мгновение и затих.

Подушечки пальцев закололо. Не знаю, был ли это электрический ток, скорее всего, нет. Грани незнакомца в моих руках сбросили красочную фантасмагорию, сделавшись прозрачными, словно лед. Но я знал, что эта прозрачность – обман. Внутри находилась целая вселенная, или одна маленькая душа.

– Кто здесь? – раздалось робкое, испуганное, едва слышимое, его голос походил на тихий шелест осенней листвы.

Не заметил нигде динамиков, поэтому совершенно не знал, как новая личность могла говорить… Может быть, поэтому ее голос был настолько тихим?

Когда я был маленьким, все время спотыкался и падал. Шел, спотыкался и падал. Одна нога у меня была кривой, загибалась лодыжка и я терял равновесие на любой кочке, камне или даже маленькой выемке на земле. «Откуда у тебя синяки, Артем?» – спрашивал меня отец и я каждый раз отвечал: «Я опять упал, папа», и тогда он перестал у меня спрашивать. А потом я пошел в школу. Тогда я уже почти перестал падать, но не перестал приходить домой в синяках и ссадинах. Они били меня, за то, что я мало говорю, а если и говорю, то только стихами. Они били меня за мои длинные черные волосы и бледную кожу. Они караулили после школы и били… Но отец так больше и не задавал никаких вопросов, ведь однажды в детстве я упал, и честно сказал правду. Я бы сказал ему, что это не просто ссадины, ведь ноги у меня теперь в порядке, и упасть я никак не мог. Но я умел говорить только стихами.

Прошло много лет и у меня такие же черные длинные волосы и бледная кожа, и я пою стихами, и молчу, когда приезжает отец. Но, вырастая, я кое-что усвоил: всегда задавай вопросы. Неважно, какие, главное, чтобы их было много. Среди хаотичного вороха всегда окажется нужный.

Мы задали недостаточно вопросов, поэтому я позволил себе еще один. Смотри.

– Ты хочешь жить? – спросил я личность у себя в руках.

Мне показалось, что я услышал тихое дыхание. По пальцам пробежал ветерок, будто восьмигранник хотел сказать что-то, сделал вдох, но потом передумал. Глупость, конечно. У него не было легких, только волокно, которая я понятия не имею, как устроено. Зато я знаю, как устроен он сам. Его мышление… его душа. Зачем я задал этот вопрос? Я же знал ответ. Но мне нужно было, чтобы он сказал. Вдох-выдох.

– Нет, – ответила мне личность-искусственный интеллект так же робко и тихо, но все это услышали.

Если бы отец задал мне вопрос тогда, один-единственный вопрос, я бы тоже что-нибудь ответил. Не знаю, изменило ли бы это что-то, и перестал бы я говорить стихами, но он был мой отец, и должен был.

Моя рука опустилась, пальцы расслабились, по ним скатился искусственный интеллект, падая в стакан с терпким неразбавленным виски. Восьмигранник дрогнул, вспыхнул маленькой искоркой уходящей жизни и тут же потух, сменив прозрачность на безжизненную черноту.

– Что… что ты сделал… – бледные слова выпали изо рта Чесвика, будто их обронил призрак, – Ты ведь убил его… убил… Он мертв, мертв, совершенно окончательно, – растерянность, непонимание, обескураженность… он сам устроил этот спектакль, я лишь подыграл ему. – Как же… так? Это же такие хрупкие создания, они не выдерживают взаимодействия с едкими веществами…

– Я знаю.

Обескураженность, отчаяние, грусть… эмоции пролетали по лицу Чесвика так же быстро, как птицы по небу. За каких-то три секунды он дошел до крайней подавленности, склонив голову, будто проглотил ощерившегося ежа. Его взгляд дрожал, как дрожали и его щеки, но до того он до скрипа сжал челюсть. На четвертой секунде исчезли почти все эмоции. Но кое-что все-таки осталось. Что это? Неужели… злость? Как легко теряют самообладание те, кому не все равно.

– Из него все равно бы вышел плохой собутыльник. О чем беседовать с тем, у кого нет рта и желудка? – повертел запястьем, устраивая бурю в стакане. Приложился губами. Погибшая вселенная имела привкус прогорклого оливкового масла, – Это случилось бы завтра, или через неделю, или пятьдесят лет… но все это время он был бы тем, кем вы его сделали. Сумасшедшим. Одиноким. Ошибкой. Если бы нашелся тот, кто так же утопил мою башку в виски, я сказал бы ему спасибо.

Его злость в одно мгновение оказалась рядом. Протянула ко мне цепкие руки и схватила за грудки. Рванула на себя. Дыхание сперло, я закашлялся, когда виски неправильно зашло в горло, ошпарив легкие. Я почувствовал, как дернулись мои пальцы. Мелкие иголки прошлись по коже, немного потоптались на подушечках пальцев и двинулись дальше – к суставам. Стало больно. Ломка? Старался глубоко вдохнуть и удержать стакан, ведь в нем плескался в виски, а в виске плавала потухшая личность. Не знал, что хотел сделать с ней, быть может, выбросить с высокой скалы, глядя на звезды.

– Ты, наркоманская тварь, только что убил живое существо, интеллектом превосходящее десять таких, как ты! – выпалил Чесвик в мое лицо.

Пальцы дрогнули, выронил стакан. Пока безвольно висел в цепких объятьях Чесвика, думал о звездах и о том, что где-то на полу в янтарных огненных лужах валяется мертвец.

– Может, он был умнее меня в десять раз, может быть даже и в сто. Но он напомнил мне кубик льда, а официанты тут редкие гости.

– Думаешь – особенный? – прошипел Чесвик лавандовым дыханием, – Ты такая же вещь, как и все остальные. Тебя смотрят и слушают, и иногда даже трогают, но ты всего лишь вещь, диковинка. Вещь заимела много своих вещей и возомнила, что она использует, а не ее.

– Тогда ценитель должен знать, что ожидать от коллекционных вещей. Я так понял, ты считаешь меня редким экземпляром. От таких можно ожидать чего угодно. Так в чем же дело? Почему не рад? Твои игрушки поиграли вместе, чтобы доставить тебе удовольствие, – он так и держал меня, лицом к лицу, цепкими пальцами стягивая ткань на груди.

Шумно выдохнул пару раз, чтобы Честер оценил качество выпитого мной алкоголя.

– Обычно я получаю удовольствие, смотря в глаза – прямо в упор. В них можно прочесть много интересного, – ярость Чесвика сбавила обороты, присев в хищном прыжке.

Теперь она была напряжена и обрела цель. Ценители умели быстро брать себя в руки, но не умели забывать обиды.

– И что же ты прочел в моих глазах? – надеюсь, мое спокойствие его раздражает.

– Ничего.

Разжав пальцы, Чесвик уронил меня в кресло. Я подчинился гравитации, Чесвик сделал шаг назад, послышался хруст мертвого тела у него под подошвой.

В этот момент я понял, что этот больной сукин сын чертовски прав. Это маленькое, никчемное ничего в моих глазах за мгновение разрослось до вселенной и стало огромным, всепоглощающим ничто. Липкие щупальца апатии ползли по коже, смазывая анестезирующей слизью руки, ноги, бледную кожу, пробирались в нутро, обездвиживали легкие. Депрессия поглотила меня стихийно, мгновенно, будто вакуум при тотальной разгерметизации отсека, и как всегда – без приглашения. С трудом я повернул голову, чтобы разглядеть дверь сортира в этой пестреющей неоном клоаке.

– Того, что ты ищешь здесь нет, – с ехидством произнес Чесвик, получая порцию своего удовольствия, словно маньяк, наблюдающий за агонией своей жертвы. Он рывком поднял меня с кресла и проволочил до двери. Перед глазами замаячила крутая лестница, он толкнул меня вниз вместе с внезапной депрессией, уже жравшей мое нутро: – Прямо и налево. Приятного полета. Вали.

Почувствовал боль только когда оказался внизу. Лежал так какое-то время, пытаясь зацепиться за это острое, спасающее последние секунды чувство. Ненависть растаяла, исчезла, не оставив от себя ни единого следа, пустота внутри ширилась, а я все цеплялся за боль… Сплюнул кровь на мерцающий пол, что-то прошло ноющей пульсацией по ребрам. Встал, поплелся прямо, а потом налево.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.