Олег Виговский
Полонезы гроз

1

Марианне Панфиловой

Т Р А М В А Й

Поздней ночью, когда на небе

В летнем рое звезды мерцают;

Звуки дня – друг друга нелепей -

Замирают и угасают;

Жизнь – в покое сонном, раздетом -

Не нуждается в ярком гриме,

И под желтым фонарным светом

Листья кажутся голубыми;

И собаки нестройным лаем

Подтверждают свое старанье -

Быть хочу я старым трамваем,

Без маршрута и расписанья.

Я хочу, распахнув все двери,

Пролетать сквозь город усталый -

Чтобы рельсы звенели, пели,

Чтоб скрипели дряхлые шпалы;

Чтобы там, где арками – ветки,

Провода провожали стоном;

Чтоб скользил из фарной фасетки

Луч в пространстве завороженном -

Прикасаясь к пыли дорожек

Полным светлой мистики знаком,

Силуэты пугливых кошек

Выцарапывая из мрака.

Я хочу меж домишек старых

Пробираться в джунглях бурьянных;

На заплеванных тротуарах

Подбирать влюбленных и пьяных -

Не ругая, не осуждая,

Не пытаясь залезть к ним в души! -

Поздней ночью ждущим трамвая

Был бы верен я и послушен.

Пусть салон разбит и обшарпан -

Здесь никто не посмотрит косо.

Разве много нам нужно…”шарма”?!

Только б целы были колёса!

Только б мимо неслись кварталы!

Только б тени в окнах мелькали!

Только б я – полуржавый, старый -

Вас довёз, куда вы мечтали!..

…И под утро, когда на крышах

Заблестит росистая влага,

Я устану, поеду тише,

Разбредётся моя ватага -

Одиночками и по парам,

Чтобы снова плакать, смеяться;

Поддаваясь июльским чарам

Доцеловывать, довлюбляться;

И в депо, где пути запасные,

Я уйду – пустой – чтоб забыться

Чутким сном на часы дневные -

Между кладбищем и больницей…

июль 1990г.

2 * * *

Искусство – гордых душ святой оплот,

Столетий связь, Предвечному осанна;

Крест избранных, пылающая рана,

Услада сердца – и кровавый пот;

Свет правды, средоточие щедрот,

Смертельных схваток ярость – и нирвана;

Тончайший вздох – и ход Левиафана

В безмолвных безднах; скорбь высоких нот,

Объединённых чистотой томленья;

Великий подвиг самоотреченья,

Едва заметный средь житейских драм;

Часть мира, что в себя миры вместила;

Надежд всепобеждающая сила,

Отваги жар – и славы фимиам.

1990г.

3 * * *

…И снова пела ночь, и ветер; и пути

Опять пересеклись – а нам всё было мало!

И мы легли в постель – но не смогли найти

Друг в друге ни себя, ни Вечности начало.

И ты шептала мне, печально и устало:

«Ведь я – всего лишь сон!.. Больной твой сон!.. Прости…»

Но я не мог понять, но я не мог уйти

От твоего тепла, от складок покрывала,

Измятого борьбой горячих наших тел;

От взгляда влажных глаз, что в полутьме блестел;

От кожи и волос, приснившихся так ясно!

Да, это – только сон… И ты со мной нежна

И страстна лишь во сне!.. Но разве мне нужна

Та явь, в которой звать и ждать тебя – напрасно ?..

1990г.

4 ***

Припозднившаяся ворона

Пролетала над Театральной.

О, печаль вороньего стона!

О. томленье по жизни дальней,

Где ни холода нет, ни снега,

Где не бьют в тебя из рогатки,

Но повсюду покой и нега,

И нектар – душистый и сладкий!

Здесь – тоска, дожди и туманы,

И бананы – попробуй, стибри!..

Там – повсюду растут бананы,

И порхают крошки-колибри,

Пляшут негры, поют мулаты,

Кенгуру выгибают спины.

А какой красоты закаты!

А какие самцы-павлины!..

Так, шуруя в небе над нами,

Горевала бедная птица.

А под ней сверкала огнями

Легкомысленная столица,

И шагал я к метро по лужам:

В меру трезвый, усталый дядя,

В рассуждении что бы скушать,

А на небо – совсем не глядя!..

2000 г.

5 * * *

День угас, отсверкав по фасадам,

В переулках глухих.

Истекают сиреневым ядом

Язвы окон твоих.

Мозг усталый жалит взбешённо

Злого нерва игла:

Там, над чёрным рифом балкона,

За гранитом стекла,

Как жестокой правды приметы,

Обо всём позабыв,

В танце кружатся силуэты

Под неслышный мотив.

А снаружи по глыбам зданий

Бьёт пурга, и в склепы дворов

Проникают напевы литаний

От созвездных хоров.

Млечный Путь незримым кадилом

Прочертив, дрожа и стоня,

Звёзды молятся вышним силам,

Звёзды молятся за меня!

Но тебе и тому, с кем просто -

Вам уже не до них.

И стянула портьер короста

Язвы окон твоих.

1990г.

6

***

– Прощай! – говорю истеричке, -

Терпеть не хочу ни минутки!

Ты можешь пойти к электричке,

А можешь дождаться маршрутки.

Не плачь и не падай мне в ноги!

Плевать, что веду себя жёстко!

Расходятся наши дороги

От этого перекрёстка!

…Простившись с унылой зимою,

Курю в ожидании трамвая.

И солнце любуется мною,

Восторга ничуть не скрывая!

2013 г.

7

КАК ИВАН, ЕРМОЛАЕВ СЫН,

В МОСКВУ НА ЗАРАБОТКИ ХОДИЛ.

Как пришёл во стольный град во Москву –

Златоглавую, первопрестольную –

Иван-молодец, Ермолаев сын,

Из Урюпинска, из провинции.

А и пришёл-то он в златоглавую

Не охотою, а неволею:

Не в «Метелице» со товарищи

Пить зелёно вино, пиво пьяное;

Не любиться с девками красными

Цельну ночь на шелках да бархатах;

Не казной сорить, златом-серебром,

А пришёл он в первопрестольную

Заработать пять медных грошиков,

Их снести жене, малым детушкам,

Да родному батюшке с матушкой,

Чтоб хоть раз все поели досыта

Во Урюпинске, во провинции.

Как ходил Иван, Ермолаев сын,

Всё людей московских выспрашивал:

«Вы скажите мне, люди добрые,

Люди добрые все, московские:

Где добыть мне пять медных грошиков? –

Не разбоем ночным, не татьбою,

Не лукавой торговой хитростию -

Молодецкой честной работою?»

Отвечали ему люди добрые,

Люди добрые все, московские:

«Бог с тобой, Иван, Ермолаев сын!

Не объелся ли ты севрюгою?

Не опился ли “Джоном Уокером”?

Мы и сами в тоске-кручинушке

На житьё проклятое жалимся:

Вишь, побились шубы соболии,

Бархата с шелками повытерлись,

Поломались телеги заморские;

Плачут жёны наши и детушки,

По полгода в Нью-Йорк не ездивши,

Истомясь в поганой Туретчине!

Где ж найдём тебе мы пять грошиков?!

Понаехало вас немеряно

Из урюпинсков, из провинциев!..

Разве только пойдёшь, Иванушка,

Ты в работу чёрную, тяжкую,

До которой мы не охотники;

Обольёшься слезой горючею

Да кровавым потом покроешься;

Вот тогда (если жив останешься),

Пять – не пять, а разве три грошика

Может, мы тебе и пожалуем…»

Как пошёл Иван, Ермолаев сын,

В ту работу чёрную, тяжкую,

Муку горькую, муку смертную;

Он три дня не ел, ни ночей не спал;

Весь облился слезой горючею

Да взопрел от пота кровавого;

Заработал три медных грошика –

Все-то выщерблены, все-то погнуты…

А как шёл Иван во обратный путь –

Становил его мент-сержантушка,

«Ты постой, Иван, Ермолаев сын,

Ты покажь казённую грамоту

Со пропискою-регистрацией!

Коли нет у тебя той грамоты –

Ты плати, давай, виру денежну –

В государевый, сиречь мой карман,

Всё до грошика, до последнего!

А не выплатишь виру денежну –

Я тебя дубинкой попотчую,

Белы зубы твои повыкрошу,

Сокрушу тебе рёбра крепкие,

Отведу в приказ, во сырую клеть,

К душегубцам да христорадникам -

Будешь знать, как в Москву захаживать

Из Урюпинска, из провинции!»

Возопил Иван, Ермолаев сын:

«Ой ты гой еси, мент-сержантушко,

Забирай ты три медных грошика,

Непосильным трудом добытые,

Не губи лишь душу христьянскую,

Отпусти к жене, малым детушкам

Да родному батюшке с матушкой;

Знать, они все очи повыплакали,

Меня с заработков поджидаючи,

Во Урюпинске, во провинции!..»

Забирал Ивановы грошики

Добродетельный мент-сержантушка,

Не губил он душу христьянскую -

Лишь дубинкой своей помахивал,

Шевелил бровями лохматыми

Да разил перегаром водочным.

И пошёл Иван, Ермолаев сын,

Не избывши нужду жестокую,

Во Урюпинск свой, во провинцию…

1999 г.

8

Б Ы Л Ь

Вот вам рассказ – безыскусен и груб,

С жизнью всё в точности схоже:

Мальчик жил с девочкой. Был он неглуп.

Девочка, помнится, тоже.

За комнатушку, где муравей

Мог разбежаться едва ли,

Семьдесят жёлтых советских рублей

В месяц хозяева брали.

Пела капель двадцать третьей весны.

Жизнь протекала не гладко.

Если рвались от износа штаны -

Ставилась новая латка.

К мальчику часто ходили друзья,

Чай освежал после чачи.

Вечер кончался под утро – нельзя

Было расстаться иначе.

Вился в табачном дыму разговор,

Комкалась пятая пачка…

Был этот мальчик…допустим, актёр.

Девочка…скажем, скрипачка.

Знали и он, и она, как порой

Сладок настой вдохновенья.

Только карман оставался пустой,

И истощалось терпенье.

Каждый, конечно, мечтал о своём:

Мальчик – о будущей славе,

Девочке грезились дети и дом -

Словом, всё то, о чём вправе

Женщина грезить, когда как вокзал -

Быт; и отсутствие ванны…

Мальчик от жалоб её убегал

В тихую заводь нирваны.

Девочку йог-самоучка бесил,

Ей он казался всё хуже…

Если её о любви он просил,

Зло прорывалось наружу:

“Что ж, – отвечала подруга, – любовь

Вряд ли окажется лишней…

Только сначала ты мне изготовь

Пару четверостиший!”

Мальчик, зубами зажав “Беломор”,

Слушал урчанье желудка.

Муза с готовностью шла на позор,

Муза была проститутка.

Изнемогая под гнётом поста,

Кто не стремится к награде?!

Строчки ложились на простынь листа

В толстой измятой тетради.

Буквы спешили наперегонки,

Падали прямо и косо,

С каждым поспешным движеньем руки,

С каждым кольцом папиросы.

Если был к сроку исполнен заказ -

Девочка спорить не смела…

Но остальное уже не для нас,

Это – их личное дело…

Так закруглялся последний виток

Четырёхлетних идиллий.

В знойном июле приблизился срок

Их расставанья. Распили

Пару бутылок – с друзьями и без -

На посошок, на дорожку…

Девочка села с вещами в экспресс,

Мальчик махнул ей в окошко.

Вот прозвучало два долгих гудка,

Лязгнули сцепки вагонов…

Может, кому и взгрустнулось – слегка,

Без драматических стонов…

Мальчик остался мечтать о своём.

…Девочке ж грезились въяве

Будущий муж и обставленный дом -

Словом, всё то, о чём вправе

Женщина грезить, покинув вокзал

Города длительной сшибки

Нищих актёров, семейных начал,

И утомительной скрипки…

1990г.

9

* * *

Что может быть проще:

Собрать все свои грехи, все слабости и пороки,

Выйти средь бела дня на базарную площадь -

В залатанных джинсах, с тюком огромным и кособоким;

Вызывая сплетни и кривотолки,

Встать посредине и заорать:

“Эй, вы, все! Налетай! Апробировано и запатентовано!

Берите, растак вашу мать,-

Можно в розницу, как новогодние ёлки,

А хотите – оптом, как корабельную рощу!”

Народ столпится заинтересованно,

Будет пробовать товар на ощупь.

Поторгуются, раскупят и растащат

По привычке брать, что ни есть – а вдруг завтра не будет?! -

Грехи, один другого гаже и слаще;

Спросят ещё – и разойдутся, выпятив животы и груди.

Пританцовывая, отправлюсь домой,

Давя по дороге окурки и яблочные огрызки.

В трамвае пофлиртую с чужой женой,

Дома – блюдечко молочка налью для киски.

…Завтра куплю себе малахитовый особняк

С мраморным бассейном, роялем и вертолётом.

Ключи раздам друзьям – это сущий пустяк!

И соседи меня ославят сумасшедшим и мотом.

Буду спать до обеда, по ночам – сочинять и играть,

А умру – исцелят всех недужных мои застеклённые мощи.

И всего-то дела – грехи на базаре продать!

Что может быть проще?..

1990г.

10

* * *

Я едва запомнил аромат этой нежной кожи -

Аромат цветочной пыльцы на бабочкином крыле,-

И в болезненном сне он утерян! Но правда, ты мне поможешь?..

Ты разбудишь меня ото сна на покрытой гниющей листвою земле?..

В этом сне – почерневшие своды и морок лампадных мерцаний,

Тусклый отсвет окладов и воском закапанный пол;

Силуэты небесных святых – в резких складках земных одеяний;

И неведомый смертным божественный произвол.

В этом сне “во благих водворяться…” хоры запевают,

Одержимые бесом хохочут, срывая лохмотья рубах,

И в соседнем приделе любые грехи отпускают,

Если смелости хватит солгать, что раскаялся в этих грехах.

Я солгать не смогу – потому, что тропа покаянья избита;

Потому, что за краем земли я не смог различить ничего…

Я устал посредине пути – и далёкая цель позабыта

В этом долгом, болезненном сне… Ты разбудишь меня от него?..

1990г.

11 * * *

Я хотел в тебе ошибиться -

Но силы мои не безмерны:

Чистота, что в тебе таится -

Незаметна под слоем скверны.

Ничего я не ожидаю:

Ни раскаянья, ни ответа.

И тебе от души желаю

Много счастья, тепла и света,

Много музыки и веселья,

И вина, и жарких признаний,

Обеспеченного безделья -

Без сомнений и покаяний,

Неги бархата и атласа,

Всех триумфов, венков из лавра -

Вплоть до самого смертного часа!

И пусть он наступит завтра.

1991г.

12 Б О Г Е М А

В тёмной комнате было чадно,

Мучил плёнку кассетник старый;

Пол дощатый скрипел нещадно,

Скрежетали колки гитары;

И лохмотья ветхого ситца

Не скрывали кухонных стёкол;

И расплывчаты были лица,

И змеился по грифу локон,

Приглушая вкрадчиво-нежно

Пестроту аккордного звона;

И касался чужой одежды

В мокрых пятнах от самогона;

И осколки стекла хрустели

Под ногами у проходящих…

А над ними, слышимый еле,

Бился звук – нездешный, томящий,

Что рассказывал всем печально

О неясном, прошедшем мимо;

О случайном и неслучайном,

О ненайденном, но любимом;

О засыпанных пеплом звёздах…

Обо всём утраченном – или

Обо всём, что ещё не поздно,

Поверял им звук ностальгии?..

Размывая маски и роли,

Сизый дым над столом колебля -

Где картошка в искринках соли

И зелёного лука стебли…

1991г.

13 * * *

В твоём огне сгорев, без лживых покаяний -

Листвой увядших слов, тетрадью спетых нот -

Атлас небес прорву, и устремлю полёт

До крайних рубежей бескрайних расстояний.

Астральных гроздьев сок, нектар вселенских знаний

Пригублю жадным ртом – и горько-сладкий мёд

Алхимии стиха – в ячейках жёлтых сот

Неповторённых встреч, истлевших ожиданий.

Фермату дивных снов не снявшая рука!

Истаял твой изгиб в мерцаньи отдалённом,

Лучей своих мираж омыв чистейшим тоном,

Овеяв светом звук – и памяти река

Вневременность мечты – цветущего венка -

Аккордом страстных строк возносит к вышним тронам.

1991г.

* * *

14

Из духоты тюремных лазаретов –

В зловонный ров.

Так погребают проклятых поэтов

Под стон ветров.

Тех, кто при жизни знал кошмар геенны

И неба высь,

На чьих губах лохмотья бурой пены

Теперь спеклись,

Изгоев, отщепенцев – постоянно,

Для всех, везде;

Вплетавших богохульства в крик «осанна!»

И на кресте,

Не помнивших, в чаду больных сонетов,

Семью и дом…

Так погребают проклятых поэтов.

…Но день за днём

Нас гонит вдаль, по каторжным дорогам,

Дерзанья плеть;

Нас проклял мир, но избраны мы Богом –

Кто смог прозреть.

Бог нас простит, и примет в круг объятий –

За жгучий стих,

За поиски любви и благодати,

За веру в них.

И мы идём – сквозь брань и ярость лая

Презренных каст –

Путём, что нам откроет двери Рая,

Где свет обдаст

Живым теплом иззябшие ладони –

Дай, Боже, сил! –

В торжественном и стройном антифоне

Миров, светил.

Пусть нет нам днесь, сверх крох насущной пищи,

Иных наград –

Но Рай нас ждёт, пока его мы ищем,

И стынет Ад.

И пусть наш путь – всё выше, безрассудней –

Во тьме пролёг,

От омертвлённых серым светом будней

Храни нас Бог!

1991 г.

15 * * *

Лишь вчера ты верила в чувства -

Но сегодня вера угасла.

Свою нежность – пусть это грустно -

Ты дарила другим напрасно.

И теперь, мечты подытожа,

Ты живёшь под знаком мгновенья.

Дом твой вычищен и ухожен,

В сердце – пепел и лёд презренья.

И теперь в полуночных безднах

Дом твой полон, забыв любимых,

Ожиданьем гостей нетрезвых

И по-скотски неутомимых,

Перед кем душой обнажаться

И не нужно и невозможно;

С кем без боли можно расстаться,

Чтобы жить тепло и надёжно.

В одиночестве не заплачешь,

Только станешь строже и злее.

Ты права – зачем же иначе?..

Так – спокойнее и сытнее…

1991г..

16 * * *

Звон рюмок и смеха. Дымит, гудит

Свадебное веселье.

Каждый наряжен, умыт, побрит,

Никого не страшит похмелье.

Обезобразила майский день

Сыпь оспы: пьяные рожи.

– Послушай! Жених твой – он глуп, как пень!

“Зато человек хороший.”

– Послушай! Твой выбор – ломаный грош,

Просчёт наивной девчонки.

Его друзья и приятели сплошь -

Невежды, хамы, подонки.

И смысл его жизни один: грамм сто…

И ты, хоть вырвись из кожи,

Не сможешь его изменить!.. “Зато

Он человек хороший”.

– Послушай! Я знаю, что через год

Ты станешь взрослей намного.

В смятенье тебя тогда приведёт

Избранная дорога.

Ты с болью увидишь, что жизни рань

Ненужная смяла ноша:

Бездарное нечто, дурак и пьянь!..

“Зато человек хороший”.

– Послушай!.. А впрочем… К чему слова?..

Тебе не понять их смысла.

Такая история не нова,

Гуляйте ж, дым коромыслом!

Во мне же не может вызвать никто

Больше брезгливой дрожи,

Чем тот, чьи достоинства все: “зато

Он человек хороший!”

1991 г.

17 * * *

В одну из ледяных , безжалостных ночей

Мне снилось, будто я наутро не проснулся:

Сдавил мне горло бес, и вот – я задохнулся

Под собственный свой хрип и резкий хруст хрящей.

Он захотел, глупец, владеть душой моей -

Но ряд его клыков на пустоте сомкнулся.

И от бессилья взвыв, губитель ужаснулся

Напрасной трате сил, и гной своих речей

Излить посмел Творцу: “Да, проведён я ловко!

И всё же – где душа? К чему твоя уловка?..”

И свыше был ответ: “ Я эту душу спас

Из чрева, в первый день. Она в раю резвится.

А тело в мир вошло – над бесом поглумиться!”

И смехом божий клир театр Небес потряс.

1991г.

18

* * *

Порой я вспоминаю о собаках,

Что на любых вокзалах обитают -

Покрытых коркой грязи и блохастых,

Некормленых, усталых бедолагах.

Бывает так: вбежит продрогший пёс

Под сводчатую крышу, где томленье

И суета транзитных пассажиров,

Где всё пропахло сигаретным дымом,

И мокрой тканью, и пролитым пивом,

И жареными курами, и потом;

Так вот, вбежит и ляжет где-нибудь

В углу, среди обслюненных окурков,

Плевков, клочков промасленной бумаги -

На тощий бок. Глаза полузакроет

Слезящиеся, красные; и лапы

Доверчиво к проходу протянув,

Забудется в больной и чуткой дрёме,

Лишь иногда всем вздрагивая телом

От криков резких, скрежета тележек,

Что перевозят сумки, чемоданы,

И ящики – багаж разнообразный -

Весь день. Всю ночь. Всечасно. Беспрерывно.

Там, под открытым небом – темень, ветер,

И хлёсткий дождь, а может – дождь со снегом,

И холод, даже для людей – собачий.

А здесь – почти тепло. Почти не сыро…

Толпа снуёт по залам и проходам,

От расписанья поездов к перронам,

От баров и киосков к туалетам,

Лоткам газетным и билетным кассам,

Переходным мосткам, дверям вокзальным,

Фанерным креслам, столикам, и снова -

К киоскам, кассам, барам, туалетам…

А пёс всё в забытьи. Всё так же дремлет.

Почти согревшийся. Почти счастливый.

Как хорошо: никто не наступает

Ему на лапы! Пусть пока, и всё же…

Худые лапы с коркой чёрной грязи

И бурой крови, меж когтей присохшей.

Никто не наступает. Ни носильщик,

Ни пьяный, ни патрульный, ни калека,

Ни тётенька в оранжевом жилете

(Поверх лохмотьев сальной телогрейки),

Которая поодаль мерно машет

Метлой истёртой – тупо и привычно,

И тучи пыли к потолку вздымает.

Пёс дремлет. Ночь идёт…

ноябрь 1992г

19

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Я плюнул вниз с шестого этажа -

И мой плевок в своём полёте кратком

Успел понять, что в мире этом шатком

Летать – порой не стоит ни шиша.

В порыве ветра – радость виража

Он ощутил, и мировым загадкам

Познал всю цену, и судьбы повадкам,

И смыслу слов “бессмертная душа”.

Но, отхреначив три неполных сальто,

От тротуар заляпал, и с асфальта

Был слизан языком воздушных струй.

Вот так и я когда-нибудь: в полёте

Постигший смертный ужас бренной плоти,

О землю – хрясь! А всем вам – хоть бы что…

1993г.

20 * * *

В октябре тысяча девятьсот девяносто третьего года

Я сидел дома и кушал борщ. Погода,

Помню, была недурна: листопад, паутина…

Внезапно ко мне врывается Кроливец Валентина -

Мой друг, журналистка, способная поэтесса.

Сыпет словами “переворот”, ”коммуняги”, ”чёрная месса”

И прочее в том же духе. Но борщ, что сварила мама,

Был для меня важнее, чем вселенская драма -

Мнимая или подлинная. Всё же, обед наруша

Из уваженья к Валюше, её я спросил:”Валюша!

А как это отразится на работниках бюджетной сферы?..”

Валюша, от возмущения став землисто-серой,

Вскричала: ”Виговский! От тебя я такого не ожидала!

Неужели ты хочешь, чтобы всё началось сначала:

“Руководящая роль”, цензура, субботники и ГУЛАГи?..”

Я ей ответил: “Всё это ты знаешь лишь на бумаге -

Так же, как я. А потому умываю руки.

Что коммунисты – суки, что демократы – суки.

Это во-первых. А вот во-вторых и в- третьих:

Что до меня, я бы вешал и тех, и этих.

Политикой занимаются одни подонки и бляди.

Я мог бы сказать иначе, но, собственно, чего ради?

Это не оскорбление, а констатация факта.

Блядь – это блядь, и иначе не называется. Так-то!

Меня же уже достало на заплату ставить заплату!

Одним лишь интересуюсь: поднимут ли мне зарплату,

То есть – как это отразится на работниках бюджетной сферы?..”

Валюша опять ругалась, опять приводила примеры

Преступного равнодушия и того, чем оно чревато…

Я молча смотрел на джинсы. На джинсах была заплата.

ноябрь1993г.

21 * * *

После изрядной пьянки выйти в утренний город.

В мыслях – покой и свежесть. Главное – встать пораньше.

Нега чистой рубашки. Лёгкий, бодрящий холод.

Первая чашка кофе на привычной террасе. Дальше,

Очевидно, вторая чашка. И первая сигарета.

Наблюденье мимоидущих – от троллейбуса к гастроному.

Внутренний слух прокрутит дуэт: Жермон, Виолетта…

“Misteriozo altero…” Как славно, что нет знакомых!..

Вот – новый день. Наставший. Как и предсказано было

Женщиной, что далёко. Единственной, в высшем смысле.

Будет ли всё по прежнему? Так она говорила,

В этом меня убеждая. И себя. Повторяю мысли

И слова совсем не чужие – разве может быть чуждым

Мнение той, чьё имя заставляет пульс учащаться

Наверное, на порядок. Ей я хотел быть нужным,

И даже – необходимым. С ней я хотел встречаться

Взглядом каждое утро – такое, как это или

Любое другое утро – просыпаясь одновременно

В одной и той же постели. Утра такие были

Довольно давно, к сожаленью. Но были. И это ценно.

Может быть, даже ценнее всего, что со мной случалось

За ещё не долгую жизнь… Я кофе свой допиваю,

Вспоминая, то до начала репетиции мне осталось

Только двадцать минут – и тело своё вверяю трамваю.

1994г.

22

С Т Р О Ф Ы

«Фламандской школы пёстрый сор…»

А. Пушкин

1

Предельно прост моей веранды вид:

Каркас из тонких реек снизу – толью,

Прозрачной плёнкой – поверху обшит.

Внутри – диван, чья ткань побита молью

( В нём ржавчина разъела треть пружин),

Под синею клеёнкой стол один,

Да стул, что года три назад покрашен

Был белой краской, и уже не страшен

Для чёрных брюк. Здесь – полный господин -

Гостей я принимаю, строг и важен.

2

Мне скучен огород, но дорог сад.

Пусть только две лозы!.. И это – дело…

Придёт сентябрь. Поспеет виноград

С названьем романтичным “изабелла”.

И буду я в безрадостные дни,

Под яростную ругань всей родни

Тащить бутылку из глубин подвала -

И лить себе вино в объём бокала,

И угощать друзей, когда они

Зайдут мне рассказать, как жизнь достала!..

3

Езда в трамвае утром – крестный путь.

О выглаженных брюках, о блестящих

Ботинках – ты, войдя в салон, забудь.

Он стонов полон, возгласов молящих,

Ругательств и локтей, а что до ног,

То кажется – хотя какой в том прок?! -

Что у любого их по два десятка.

Просторней огурцов солёных кадка,

Чем эта жесть, что медленнее дрог

Влачится, до людских страданий падка!

4

Приятно выпить кофе поутру

В универсаме на углу двух улиц.*

Артист я на работе*, а в миру

Согласен есть бекон, копчёных куриц -

Вообще, непритязательную снедь…

Не всё же лишь стихи писать да петь! -

Порой не худо ублажить желудок.

И знаете…сегодня жирных уток

Сумел я на витрине углядеть,

И брёвна балыка… Нет, кроме шуток!..

5

Застыв перед коммерческим ларьком,

Я молча изумляюсь изобилью.

Вот “Прима”. “Прима” пахнет табаком.

А “Мальборо” – так чуть ли не ванилью.

Здесь бренди есть: “Метакса”, “Парфенон” -

Се Греция! Коньяк “Наполеон”,

На нём ярлык : Париж. Всё ясно – Польша.

И, если постою чуть-чуть подольше,

“Столичную” замечу. Возмущён.

Такая дрянь! Не подносите больше!..

6

Я, как это ни странно, не краду.

Но под влияньем жизненных резонов

Мне кажется порой, что вот пойду -

И банк “поставлю” на пятьсот “лимонов”.

Конечно, всем понятно: это вздор.

Какой там из поэта, на фиг, вор!

И всё-таки, хоть верьте – хоть не верьте,

Я поражён – как мы всё это терпим:

Страну, зарплаты нищенской позор -

И на “бану” ещё “углы не вертим”?!*

7

Не то чтоб я не мог иначе жить,

Но иногда, придётся вам признаться,

Мне нравится сидеть в кафе – и пить.

А коль совсем уж честно – напиваться.

Беспечно посреди густых ветвей

Чирикает о чём-то воробей,

А мне – хоть знаю Фрейда, Франкла, Берна* -

Так не дано… И оттого мне скверно.

Да так, что наливаюсь до бровей -

Целенаправленно и планомерно.

8

Над островерхой крышей – жаркий май.

Окно мансарды в небо приоткрыто.

Лохматой шавки суматошный лай

На почтальона, что бурча сердито

Проходит мимо моего двора -

Сегодня, точно так же как вчера,

Не бросив ничего в почтовый ящик.

Досуг. Покой. Никто мне не указчик.

И завтра тоже выходной. Ура!

Вот вам утра субботнего образчик.

9

А вот – субботний вечер. Зажжены

Рекламные огни и люстры в барах.

Повсюду люди! Все чуть-чуть пьяны.

(Те, кто не чуть – уже лежат на нарах).

Мужья от жён и жёны от мужей

Сбежав иль бывши выгнаны взашей,

Все, у кого ништяк идут делишки,

Желают развлекательной интрижки,

Танцулек, пива, общества друзей,

И просто – перекинуться в картишки.

10

Ага, уснёшь!.. Заели комары.

Едва лишь вечер подойдёт прохладный -

Покинув близлежащие дворы,

Все эти твари, злы и кровожадны,

Как будто им другого места нет,

Слетаются в мой дом, как на банкет;

И я, свернув дубинку из газеты,

Произношу: “Застолья вам?.. Банкеты?!..

Ну-ну!..” – и зажигая полный свет,

Спешу на праздник сла-а-адостной вендетты.

11

Подруга*пишет мне издалека,

Что очень сложно с бытом и квартирой,

Что недостаток мяса, молока,

Не каждый день восполнить можно лирой;

Но, несмотря на этакий балласт,

Она своё призванье не предаст.

Поэт с тобой согласен, поэтесса!

И ты, и я – того ещё замеса!

Мы сбережём честь наших светлых каст,

Хоть вовсе в теле не останься веса!

12

Друг негр! В прекрасной Африке твоей,

Стараньями издохшего Союза

Уж и в помине нет очередей,

И можно лопать колбасу от пуза.

Приехав к нам, ты среди нас, невеж,

Как человек, за баксы мясо ешь;

Мы ж, покупая за рубли бананы,

Сырыми их жуём, как обезьяны,

И на любой взираем зарубеж,

Завистливой печалью обуяны.

13

Нет, измененьям всё-таки я рад:

В какие не заедешь нынче дали -

Везде свой Белый дом и свой Арбат,

И скоро, скоро будут пляс пигали!

Затем – весёлых красных фонарей

Антверпенский район, в один из дней,

Как воплощение земного рая

Увижу я, восторга не скрывая,

За филармонией – а перед ней

Проляжет Авеню Сороковая!

14

Мне послан был такой кошмарный сон,

Какого не измыслить сотне берий:

Как будто бы зовусь я Томлинсон*,

Живу в особняке на Беркли-сквере;

Есть у меня цилиндр, кобыла, сток*,

Газеты, рента, клуб и файф-о-клок,

А в перспективе – титул баронета.

И так меня перепугало это,

Что до сих пор не оставляет шок…

На кой мне чёрт гербастая карета?!..

15

Ещё немного споров, красок, нот,

Стихов, концертов, писем – и за этим

Тысячелетье новое придёт,*

И мы его все вместе ТАК отметим!!!..

Нам будет всем по тридцать с небольшим;

Уверен я – наш круг мы сохраним,

Переживём все бури, все авралы,

Обогатим истории анналы,

И вместе, под прозванием одним -

“Рубежники” *– взойдём на пьедесталы!

1995 г.

*В универсаме на углу двух улиц – угол улиц Красной и Северной в Краснодаре.

*Артист я на работе… – писано в бытность автора артистом камерного

хора Краснодарской краевой филармонии.

*”Вертеть на бану углы” – воровать чемоданы в местах скопления людей: на вокзалах и т.п.

*Фрейд, Франкл, Берн – предполагается, что читатель знаком с этими

именами.

*Подруга – Марианна Панфилова, после окончания института

на два года направленная по распределению к чёрту на куличики -

город Ипатово Ставропольского края.

*Томлинсон – см. одноимённое стихотворение Киплинга.

*Сток(стэк, стек) – хлыст для верховой езды.

*Тысячелетье новое придёт – уже в конце 1999 года невежды

поздравляют друг друга с приходом нового тысячелетия, не зная того, что старое закончится только через год (примечание 2000 г.)

*”Рубежники” – так автор считает правомерным называть людей, мировоззрение и гражданская позиция которых сформировались во время так называемой “перестройки”, и творчество которых становится достоянием общества на рубеже двух веков и тысячелетий.

23

П И К Н И К В Р А Ю

Мой друг – херувим, и живёт в Раю.

(Адама неплохо знал).

И вот на днях он душу мою

К себе на пикник позвал.

Мы в Рай проникли сквозь чёрный ход -

Был тонко продуман план! -

С деревьев срывали за плодом плод

И лили вино в стакан.

За всё мы выпили по чуть-чуть,

А тут и вечер настал.

И я на полянке прилёг вздремнуть,

Поскольку слегка устал.

Но друг всполошился: “Вздремнуть не дам!

Ты б лучше домой летел…

Нельзя слишком долго без душ – телам,

Нельзя и душам без тел…”

А мне так лениво было летать! -

Пришлось до земли ползти,

И носом ухабы всю ночь считать

На Млечном долгом Пути.

Назавтра лишь стало в башке свежей,

Проник я под отчий кров.

И думал, что встречу там плач друзей

( А может быть, смех врагов).

Но встретил один разграбленный стол,

Залапанных рюмок ряд,

Да мух, что из банки пили рассол

И сала рубали шмат.

А тело моё, уевши обед,

Дрыхло без задних ног.

И есть в нём душа или вовсе нет -

Никто разобрать не мог!

1995г.

24

В З И М Н Е Й С Т Р А Н Е Д У Ш А

Тане

Ощущенье такое, что лето вовсе не наступало.

Не было и весны. Только зима сырая

следом за ноябрём – когда, ругаясь устало,

пригнали – в приклады, пинки – и поставили у сарая

кучку стремлений, чувств, каких-то там упований -

“фрондёров и инсургентов”, как заявили в печати.

Напротив – расстрельный взвод Героев Жизненной Брани:

Повседневных Реальностей. Небрежно пожав плечами,

выплюнул офицер сигарету на прелые листья,

поправил зачем-то футляр на груди висящего “цейса”,

веткой, с куста обломленной, рант сапога почистил,

отбросил ветку, прокашлялся и скомандовал: “Целься!”

И, секунд через пять – /крикнула где-то ворона/ -

скомандовал:”Пли!” Залп вышел не очень стройным,

зато безупречно метким: все упали без стона.

Теперь можно быть спокойным. Можно покойным

простить перемен попытку, простить им их нетерпенье,

с грустной улыбкой сказать:”Глупые шалунишки!..”

Можно пойти домой, чаю попить с вареньем,

посмотреть футбол и хоккей, почитать нетолстые книжки.

Ощущенье такое, что лето вовсе не наступало.

Не было и весны. Нет и не будет больше

осени. Только зима, сырая зима, что стала

вечным временем года, неизменяемым. Коль же

вдруг примерещится зелень на девственно-белом фоне,

или пенье скворца, или дня удлиненье -

вспомни стену сарая, случайный выкрик вороний,

и отправляйся быстрее домой – доедать варенье.

Ощущенье такое, что лето не только не наступало,

но самое слово “лето” бессмысленно и неуклюже

в зимней стране Душа. Здесь и того не мало,

что в оттепель можно беспечно в калошах шлёпать по лужам.

Здесь и того не мало. Здесь и того довольно,

что можно снежинки в ладонь ловить – и смотреть, как тают.

А если в морозы больно сердцу, то можно “Больно!”

крикнуть и быть уверенным: за это не поругают.

Не поругают и не осудят, да и едва ли услышат.

А и услышат – так не поймут (как в старой цыганской песне).

Небо становится с каждым днём не ближе, а просто ниже.

Крикнешь кому-то, зачем-то: “Мы – вместе?!” – но “Эсти”, “Эсти” -

эхо доносит название духов “от Большого Дома”,

будит воспоминания, из которых не только каши -

спитого чаю не сваришь. Тебе всё это знакомо?

Превращенье прекрасных снов в хлопья пепла и сажи?..

“Ты сам виноват во всём!” – злорадствует Разум.

Заёмный Опыт бормочет: “Другие не то видали!”

Надежда, видимо, бредит: “Забудь – навсегда и сразу!”

А Сердце упорно твердит:”Предали, предали, предали…”

Я мучусь, пытаюсь вспомнить: кто, когда меня предал?

Может, я сам – не лучше, и проку ли мне в законе?..

Кто проиграл, победил, и была ли вообще победа?..

Но тают воспоминанья снежинками на ладони…

Ощущенье такое… Такое… Сейчас, я вспомню!..

Ощущенье… Сейчас, я только выберу слово!..

Что-то, связанное с любовью? Или, быть может, с кровью?

Или со словом “кров”? Или со словом “снова”?

.Или – “спаси меня!”

Или – “я задыхаюсь!”

Или – “мне без тебя…”

Или – “помилуй, Боже!”

Или просто – “помилуй…

…Снежинок растаявших брызгами

ладонь свою окропя,

я вспомнить пытаюсь, пытаюсь,

пытаюсь… пытаюсь…

Я вспомнить пытаюсь значение слова “лето”.

Ни ощущений, ни чувств. Чувств отыграны роли.

Помнишь – вороний крик?.. Боль в сердце. Но это -

раз сердце лишили чувств – лишь фантомные боли.

И Ты, Ты – всего лишь призрак!..

…Мы будем играть в снежки

в зимней стране Душа: Ты – призрак, я – человек.

По снегу Твои шаги так быстры и так легки!

Но – призрачными руками…сможешь ли Ты мять снег?..

Что ж, посмеюсь над собой – снова, в который раз!

Даже играть, как дети, мне с Тобой не дано.

(Словно, решив уйти, открыл до упора газ -

а дети, играя в снежки, разбили снежком окно.

Словно бы бритва вдруг – не из стали, а изо льда,

и лезвие сразу тает, коснувшись горячих вен…)

В зимней стране Душа переменам не скажешь “Да!”

В зимней стране Душа вовсе нет перемен.

Вовсе нет перемен в зимней стране Душа.

Нет ощущений, чувств. Даже обиды нет.

Только остатки мыслей, из мозга вовне спеша,

выпрыгивают на снег и, шагая след в след -

вслед за расстрельным взводом (“В колонну по два – марш!”) -

уходят за горизонт: всё выше, а после – вниз.

И небо уже так близко, словно – второй этаж.

И мне вы взобраться туда – да слишком узок карниз…

июль 1995г.

25 * * *

Прибой накатывает упорно

На берег моря. Устало, хмуро

Камни считают волны – как зёрна

Чёток мулла, читающий суры.

Волны смеются, греховную тяжесть -

Земную тяжесть! – с камней смывая.

Лёгкой, причудливой белой пряжей

Взлетает к небу пена морская,

И падает вниз, и бесследно тает;

И ветер летит быстрее птицы

Над морем, над берегом – и не знает,

Придётся ль, удастся ль остановиться,

Забыв движения окаянство

И времени злобу, что дни и ночи

Вселенной окостеневший панцырь

Резцом веков и мгновений точит,

Предавая забвению всё постепенно,

И оставляя итогом конечным

Только слова о том, что бренно.

Только догадки о том, что вечно.

1993 г.

26 * * *

Люди Ночи опять не спят, им о сне даже мысль смешна -

Как заснуть, если синь небес так зовуща и глубока?!

Облачившись в звёздный халат, обожаньем возбуждена,

Превзойдя красотой принцесс, о которых помнят века,

Ночь заходит в каждый приют, где хоть кто-то в неё влюблён -

Чередой совершенных форм, несказанно прекрасных лиц;

Там на руки её берут, и влекут в постель, как на трон;

Жадных ласк рассыпают корм, благодарно падают ниц,

И целуют лицо и грудь, все изгибы и пальцы ног,

Умоляют: ещё хоть миг! От восторга стонут, кричат,

На часы боятся взглянуть, растравляют страсти ожог -

Что обширен, как материк, и , как Вечность, едва почат.

И груди им не охладить, и сердечный стук не унять;

Люди Ночи дышат тобой, ты любовью пьяна, пряна;

Всех готовая одарить, ты ко всем приходишь опять,

И любому – блажен любой!– как единственному верна!

Люди Ночи опять не спят, и опять ты приходишь, Ночь;

И опять, чем ближе рассвет, тем печальней мы и бледней;

Где нам силы такие взять, чтоб стреножить, чтоб превозмочь

Не уставших за сотни лет золотой Авроры коней?!

Люди Ночи – мы вновь не спим! Люди Ночи забыли сон!

И минутой – длинною в год! – истязает нас вновь закат!

И, желаньем горя одним, каждый – нем и обворожён -

Ждёт торжественный твой приход от высоких надмирных врат!..

1995г.

27 * * *

“Запятых не надо так много ставить,

И заглавных букв так много не нужно!” -

Блестя очками в тяжёлой оправе,

Шипела умная, злобненькая старушка.

Рукопись, на широком столе распластанная,

Становилась как будто тоньше и суше.

Лишние запятые, подчёркнутые красным,

Словно плавали в кровавых лужах.

И прядка волосиков, седых и сальненьких,

Выбившихся из-под заколки старушки,

Подрагивала сочувственно, покачивалась печальненько

И что-то подсказывала ей на ушко.

И глаза, блестевшие за толстыми стёклами,

Испепеляли, заходясь в бесноватой дрожи,

Чёрным пламенем и комнату с высокими окнами,

И беспечно идущих за ними прохожих;

И дома оседали кипящей лавой…

А старушка губками причмокивала сочненько,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.