Андрей Северский
Закон и Честь! – 3. Ярость закона

Глава 1

– Ты знаешь, сегодня, впервые за долгое время я почувствовала себя прежним человеком, – призналась Генриетта. Она сидела, уперев локти в коленки, положив подбородок на ладони. Рассыпанные по плечам золотистые волосы обрамляли миловидное личико девушки, придавая сходство с невинным ангелом.

– Прежним? Ты о чём вообще, подруга? – Спунер, лёжа на соломенном тюфяке, лениво пожёвывал спичку.

– Да, прежним. Тем, кем я была раньше. Я почувствовала себя нужной и необходимой. На миг мне показалось, что я вновь нахожусь в своём доме, в кругу семьи. Я больше не ощущала себя грязной никчёмной шлюхой.

Джек приподнялся на локте, с немалым удивлением поглядывая на сидящую в продавленном кресле с протёртой до дыр обивкой девушку. Вот это номера она отмачивает в последнее время! То оказывает помощь в поимке опаснейшего маньяка, то выдаёт совершено заумные философские рассуждения о смысле жизни. Никак тронулась на почве всех этих переживаний, всерьёз забеспокоился Спунер. А что? Он слыхал, что люди и из-за меньших проблем слетали с катушек.

– Э-э-э, милашка, ты чего это такое тут выдала сейчас?

– Прости, тебе, возможно, и не понять меня… Ты славный мальчик, Джек, но ты и не знал другой жизни. Ты, сколько себя помнишь, был беспризорником. А я… Я раньше… У меня раньше всё было по-другому. Всё!

Спунер с отвращением фыркнул, еле сдержавшись, чтобы не плюнуть в сидевшую к нему вполоборота девушку. Нет, ну надо же! Посмотрите, как мы заговорили! Он, значит, привёл её в свою наилучшую нору, надёжно спрятанную от чужих глаз, приютил на ночь, и что в благодарность? Конечно, его берлога не гостиница уровня «Семи башен» или «Алмазов королевы», но в коморке сухо, с потолка не капает, в забитые досками и листами жести окна не дует, даже печка есть, которую Спунер протапливал по особым случаям запасами наворованного с грузовой баржи угля. Этой наступившей промозглой туманной ночью, когда холод кусал за ноги, а сырость проникла под исподнее, был как раз один из таких случаев. Так вот, он, выходит, все условия создал этой грудастой красотке, а она его носом в его же дерьмо тычет?!

– Ну да, куда уж нам… Мы то люди простые, подзаборные. Тоже мне, нашлась «прынцесса» голожопая, – заворчал Спунер, подсовывая ноги поближе к пышущему в открытой железной печи пламени. Печки вполне хватало, чтобы обогреть небольшую комнатёнку, расположенную в одном из заброшенных полуразрушенных домов Нижнего Раневола, затерявшегося среди сонма таких же развалин в районе Пирсов. Цивилизация стремительно покидала эти негостеприимные места, чем не упустил воспользоваться малолетний проныра, устроив себе в одном из покинутых домов уютное жилище, о существовании которого никто, кроме Джентри, не знал. Это была лучшая нора Джека. Именно поэтому он привёл сюда Генриетту, решив не возвращаться в прежнее логово.

Генриетта повернулась к улёгшемуся на матраце прямо на полу Спунеру, и тихо сказала:

– Джек, прости меня… Я ничего плохого не имела в виду. Я всего лишь хотела сказать, что я каждую ночь вспоминаю о своей прошлой жизни и проклинаю нынешнюю. Ты бы знал, как я ненавижу себя и то, во что я превратилась… Я же не была такой, понимаешь. Не была…!

Потрясённый воришка увидел, как из васильковых глаз девушки побежали хрусталики слёз. Лицо Генриетты исказила судорога, подбородок затрясся, и Джек понял, что сейчас она разревётся в лучших традициях актрис театральных трагедий.

– Стоп-стоп-стоп, подруга! Охолонь! Не вздумай мне тут потоп устраивать. Ты чё? Я на тебя не обижаюсь, брось! Если бы я обижался на всех и за всё, то мне бы никакого здоровья не хватило. Не реви, говорю!

– Я… Я не р-реву… – сглатывая слёзы, прогундосила Генриетта, резко отворачивая лицо в сторону. Отблески печного огня заиграли золотом на её волосах. В тёмной комнатушке это выглядело так, будто вокруг головы ночной бабочки вспыхнул огненный яркий нимб. Джек невольно залюбовался ею. Хороша, бесовка!

– Хочешь вина дёрнуть? – Джек был готов пойти на крайние меры, даже пожертвовать одной из спёртых в винной лавке бутылок вполне себе неплохого «Леро» прошлогоднего урожая. К тому же, Генриетта была первой девушкой, которую он пригласил к себе в гости. Тем более на ночь. Следовало вести себя по-джентельменски и соблюдать все правила этикета. Правда, в понятии Джека и общепринятых нормах эти правила существенно расходились. – Да не реви, Генри! Да что с тобой? В чём дело-то? Тебя кто-то обижает? Неприятности какие или что? Так не томи, рассказывай, всё как есть. Чему могу – помогу. У меня, как ты уже поняла, связи очень даже не хилые. Так что если чё, в обиду не дадим. Мы с Джейсоном лучшие кореша. Я тебе не говорил, нет?

Ответом ему были приглушенные всхлипывания. Генриетта, сгорбившись, спрятала лицо в ладошки. Джек досадливо крякнул. Эх, да что это с ней? Что за тайны остались в прошлом этой симпатичной девахи, раз малейшее воспоминание о них заставляет её рыдать в три ручья? Впрочем, Джек давно подозревал, что со златовлаской не всё так просто.

– Хочешь мне что-нибудь рассказать? – напрямик спросил Джек, складывая руки на животе. Пузо, поле сытных кушаний в особняке миссис Монро до сих пор довольно урчало, в кои-то веки не подавая бунтующих позывов: Спунер был вечно голоден. – Ты что-то скрываешь, я знаю. Меня не проведёшь, крошка. И ты до чёртиков боишься полицейских. Будь я проклят, если не прав. Ты меня чуть ли не силком уволокла через чёрный ход, как только появились констебли. А я, между прочим, хотел ещё дождаться Джейсона. Ты мне, блин, все планы спутала!

– Прости… Прости, Джек. Мне нельзя встречаться с полицией. Нельзя, понимаешь?

Джек несколько секунд внимательно изучал заплаканную мордашку Генриетты, покосился на её бурно вздымающуюся в разрезе глубокого декольте грудь и твёрдо сказал:

– Нет, подруга, вот этого я как раз не понимаю.

– Меня наверняка ищут, – Генриетта вытерла со щёк подсыхающие слёзы. – Меня должны искать. Я уже одиннадцать месяцев прячусь в самых низах города… С прошлого года. И я умираю от страха всякий раз, как вижу полицейского. Джек… Ты обо мне ничего не знаешь.

– Мне кажется, настал именно тот час, когда пришла пора тебе чуток выговориться, – Джек резко сел на матраце, и, протянув руку, ласково коснулся затянутой в чёрный чулок лодыжки девушки. – Рассказывай. До утра далеко, ночь длинна, и у нас полно времени.

Васильковые глаза ночной бабочки налились подозрительностью.

– Что это было, мистер Спунер? Чья это рука только что дотронулась до моей ноги?

Джек демонстративно оглянулся и шмыгнул носом:

– Ты здесь видишь ещё кого-нибудь, кроме меня? Ты чё? А-а-а… Понял. Ты никак решила, что я пытаюсь того… Подкатить к тебе? Так что ли?

Всем видом изображая праведное негодование, воришка сложил руки на груди. Генриетта, помявшись, пробормотала:

– Прости, но мне показалась, что ты хотел именно этого… Чего-то большего, чем позволяют рамки приличий…

– Все твои беды на улице от большого ума! – наставительно сказал Джек. – Ты разве не знаешь, что все районные проститутки смеются с тебя?

– Вот уж не думала, что ты настолько сведущ в моих проблемах! – вспыхнула Генриетта, покрывшись густым румянцем.

Джек откинулся на матрац, искоса посматривая на девушку:

– Ты чертовски хороша собой, подружка, и могла бы зарабатывать хорошие деньги. Если уж так сложилось, что ты вынужденно изменила свою жизнь, нужно было научиться извлекать максимум выгоды из новой. А ты за год работы окромя славы самой строптивой и глупой, прошу прощения, шлюхи, ничего не заработала! Только без обид.

Генриетта угрюмо молчала, кусаю полную нижнюю губку.

– С твоей бы мордашкой, да всем прочим… Эх… И кстати, чего бы ты там себе не навоображала, я пригласил тебя к себе потому, что ты нуждаешься в крове и тепле, а не потому, что хотел залезть к тебе в трусы. И притронулся я к тебе из желания ободрить, поддержать. Так что не волнуйся за свои прелести. Меня вовсе не интересуют твои сиськи и жопа. Звиняй, как бы покультурней выразиться – грудь и попа. Не интересуют. Почти.

– Я чувствую себя круглой дурой, – сказала девушка. В её глазах вновь заблестели слёзы. – Я привыкла, что все вокруг постоянно хотят от меня этого… И я совсем забыла, что такое сострадание и обычная человеческая доброта. Почти.

– Ладно, с кем не бывает? Ты бы лучше рассказала свою историю… Времени-то у нас хватает, но и самая долгая ночь рано или поздно заканчивается.

Генриетта забралась в кресло с ногами и запахнула на груди кофточку. От печки шёл равномерный устойчивый жар, но она всё равно никак не могла согреться. Сырость и холод ночных улиц столицы так впитались в её тело, что и жар печи не мог их выгнать. Девушка вздохнула, словно собираясь нырнуть в ледяную прорубь, и опустила плечи.

– Ну, слушай, Джек. Вот моя история. Наверняка ты подумал, что Генриетта моё ненастоящее имя… Знаешь, я поначалу подумывала над тем, чтобы назваться как-то иначе. Но потом рассудила, что так запутаюсь ещё больше. Страх, он выгоняет из головы все умные мысли. Но некоторые всё же остались. Меня зовут Генриетта. Генриетта Уилфред. Барлоу я сама придумала. Мне показалось, что это даже звучит! Глупости, в общем… Но суть в том, что мне пришлось это сделать.

Я родилась и выросла в обычной городской семье, каких тысячи. Ничем не отличалась от других детей. Мои родители… Они хорошие люди. Далеко не богачи. Обычные трудяги. Но нам хватало и на жизнь, и на хорошую школу для меня. Да, мы жили небогато, но вполне достойно. Отец работает на верфях, а мама в кондитерской лавке. Так, не смотри с таким внезапно открывшимся пониманием! Размер моих грудей к маминым плюшкам никакого отношения не имеет! Дурак! В общем, всё было вполне себе нормально, вплоть до того момента, пока мне не захотелось хлебнуть взрослой жизни и начать самой зарабатывать. Помощь родителям, ощущение собственной значимости, свободы… Вся эта блажь. Как же я теперь жалею, что рано бросила играть в куклы и предпочла вылезти из-под маминой юбки.

Мне бы вовремя заткнуть свои порывы, да готовиться к замужней жизни, благо отбоя от женихов у меня не стало с шестнадцати лет… Слушай, Джек, если ты будешь и впредь так похабно лыбиться, я больше ни слова не скажу! Вот… Выходить замуж или отправляться в институт. Родители всегда хотели, чтобы их умная девочка пошла дальше. Чтобы она стала кем-то большим, чем стряпуха или лоточница. Они бы устроили меня на учёбу. Тянулись бы изо всех сил, отдавая все заработанные деньги, отказывая себе, но они бы сделали это. А я… Я решила, что уже могу и сама о себе позаботиться, что у меня получится самой встать на ноги, самой заработать хоть часть денег на свою будущую жизнь. Тогда это казалось мне отличной идеей.

– Как я понял, в институт благородных девиц ты не попала, – без тени издёвки тихо сказал Джек, внимательно глядя на девушку.

– Ты прав, Джек. Вместо этого в итоге я попала на самое дно. И всё началось с того, что я решила, что устроиться в дом каких-нибудь многодетных богачей няней будет отличным выбором для меня. А что? Детей я любила, да и люблю. В какой руке держать вилку, а в какой нож знаю. Я была чистенькой и ухоженной. Ты не поверишь, но год назад я была пухленькой булочкой и мечтала сбросить пару-другую лишних кило. Вот это мне удалось на все сто! Я была лапочкой, да. И вполне подходила для работы в любом приличном доме. А работа няни ничем не хуже любой другой. Надо же было с чего-то начинать.

– Работу я нашла достаточно быстро – по объявлению в газете. Одной состоятельной семье требовалась няня для подрастающих деток. Требования были вполне справедливыми, условия приемлемыми, а зарплата для молоденькой девушки совсем недурной. Не буду утомлять тебя излишними подробностями, Джек. Скажу лишь, что собеседование с хозяйкой дома я выдержала. Особенно заостряю на этом внимание, потому что эта женщина стоит отдельного разговора. Это деспот в юбке с холодным сердцем и бесстрастными речами. Она единственная решала все домашние проблемы и заправляя всем домом. Её муж, крупный и богатый промышленник, вечно пропадал на работе и ничем, кроме своих личных дел, не интересовался.

– Итак, работу я получила. Я должна была жить у них, в собственной спальне, с понедельника по субботу, воскресенье считалось законным выходным. Дети… Дети оказались теми ещё несносными бесятами, но они мне сразу понравились. Милашки. Двойняшки, брат и сестра. Признаться, в первый день я думала, что поседею! Что они мне все мозги из головы выбьют, правда! Но на второй день нам-таки удалось поладить. И хотя они периодически выкидывали всякие пакости, у нас установились хорошие отношения. По-моему, я им даже в конце концов понравилась. Кто знает, будь у меня побольше опыта в такого рода делах, мы бы сблизились ещё больше…

– Ещё… м-м-м… В доме моих хозяев не было никакой прислуги. Правой рукой и нерушимой опорой хозяйки в домашних вопросах был дворецкий. Единственный слуга на весь огромный трёхэтажный особняк. Признаться, Джек, мне он сразу не понравился. Сначала мне показалось, что он просто чёрствый, непроницаемый и чванливый сухарь, высокомерный засранец, который гордится тем, что всю сознательную жизнь, вплоть до седых волос, выносит за хозяевами ночные горшки, и плевать он хочет на тех, кто лишён такой почётной привилегии. Но потом… Потом я поняла, что он просто бездушный мерзавец, с сердцем ещё более холодным, чем у хозяйки. Человек, лишённый чувств. Мне он не создавал никаких проблем, но его постоянное незримое присутствие за спиной, даже когда я оставалась на ночь в своей комнате одна, постоянно напрягало и нервировало.

– Мои птенчики-двойнята, за которыми я присматривала со всем старанием и тщанием, были не единственными детьми хозяев. У них был ещё один ребёнок. Сын. Уже взрослый, очень даже симпатичный и… И сумасшедший. Их старший сын был умственно отсталым. Он напоминал мне ходячий овощ, который не состоянии своими руками и шнурков завязать. По словам хозяйки, её сын рос вполне себе приличным умным молодым человеком, подспорьем отца и радостью матери. Но однажды он проснулся таким, каким его теперь все знают. И никто ничего не мог сказать, что произошло, почему он сошёл с ума. Не знаю, Джек, возможно, он увидел то, что не было предназначено для его глаз… К счастью, в мои обязанности не входило ухаживать ещё и за ним. Он и сам был вполне самостоятельным. Во всяком случае, хозяйке как-то удавалось с ним справляться без посторонней помощи. Он то привидением бродил по дому, то прятался так, что его при всём желании невозможно было найти. На словах хозяйка души в нём не чаяла, на деле же, по-моему, она плевать на него хотела, так же как дворецкий на весь окружающий нас мир. Меня, признаться он пугал. Мне казалось, что в его безумной голове постоянно зреют какие-то непонятные мне планы. Глупость, опять-таки, но тогда мне казалось, что он – самое неуютное и трудное, с чем мне придётся мириться в стенах этого дома.

– В общем, как бы там ни было, моя работа текла размеренно и спокойно. Так проходили день за днём и неделя за неделей. Я проработала в этом доме чуть больше месяца, когда произошло то, что разрушило всю мою жизнь… Одним ненастным декабрьским вечером я увидела ЭТОГО человека. Он был давним семейным другом хозяев и при этом очень, как выяснилось, известной в определённых кругах личностью. И ещё он лечил старшего сына, этого несчастного парня. Что ж, теперь мне понятно, почему дорогостоящее лечение никак не венчалось успехом. Этот человек не способен на доброту и сострадание. Он никого не может вылечить. Его призвание истязать человека, мучать его, низводить до безумия. Человека, что навсегда изменил меня, зовут Абрахам Аткинс. Он был… Он и сейчас является директором Мерсифэйт.

Глава 2

– Подожди! – перебивая, воскликнул Джек, нахмурив лоб. – Стой-стой… Мерсифэйт… Эй, так это же вроде как самая большая и знаменитая психушка в городе! Не хочешь ли ты сказать, что этот коновал – друг твоих бывших хозяев, лечащий врач их припадочного сынка, и управляющий Мерсифэйт, одно и то же лицо?

– Именно. Он появился в особняке в один роковой для меня вечер, накануне какого-то праздника. Хозяйка решила устроить по этому случаю торжественный ужин. Как я поняла, в доме редко бывали гости, а праздничные мероприятия проводились и того реже. Но на тех, что всё же бывали, всегда непременным гостем выступал доктор Аткинс. Я думала, что они, должно быть, с хозяевами и впрямь большие друзья. Потому как другой причины столь тесных отношений я не видела. Поскольку особой благодарности к нему как к лечащему врачу Стефана испытывать было не за что, несмотря на то, что хозяйка так и вилась вокруг него, рассыпаясь в любезностях. Так я думала…

– Аткинс, только увидев меня, заулыбался, как сытый и довольный жизнью хищник. Словно узрел ещё одну вероятную жертву. Но поскольку он сыт, её можно оставить на потом. На сладкое. Поверь мне Джек, посмотрев в глаза этому человеку, я сразу поняла, что мне грозит беда. Я не шучу. Доктор Аткинс страшный человек. Ему неведомо сострадание и доброта. Он будет улыбаться, вонзая тебе нож в спину. Ах, Джек, если бы я только знала тогда, что скрывается за сахарной улыбкой этого человека и за его жуткими глазами. Мне нужно было бежать из особняка моих хозяев. Уже тогда. В тот же вечер, в ту же минуту, не дожидаясь утра.

– Разумеется, как раз тогда мне подобные мысли в голову не пришли. Да, я испугалась, почуяла неладное. Но максимум, что мне может грозить, как я тогда прикинула, это пошлые шуточки в мой адрес и сальные взгляды доктора, шарящие по моей груди. Сейчас, размышляя над всем, что произошло потом, я думаю, что даже изнасилование меня доктором Аткинсом было бы самым безобидным происшествием.

– Как ни странно, в тот вечер я больше не увидела его. Я уложила спать детей пораньше и заперлась в своей комнате. Стефан, кстати, присутствовал на этом ужине. Всё такой же неряшливый и неопрятный, со спутанными волосами и пустым взглядом. Доктор обрадовался встрече со своим пациентом, словно они наилучшие друзья… Как ни странно, Стефан отреагировал так же… А я… А я сидела в своей спальне и размышляла вот над чем, Джек. Раз Аткинс лечит Стефана, подумала я, то мне совершенно непонятно, как это происходит! На расстоянии что ли? За месяц Стефан, по крайней мере, при мне, и носа не высовывал из особняка. Аткинс наведывается с официальными визитами, как мне объяснила хозяйка, пару раз в месяц, а то и реже. О каком таком лечении вообще может идти речь?! Тогда всё это показалось мне настолько странным, что даже на некоторое время вытеснило мои собственные страхи. А зря. Мне не следовало забывать о них. Зачастую страх спасает твою жизнь, Джек.

– Не знаю, как называется это чуйство, и оно ли это, но здорово прибавляло сил и скорости, когда я, бывало, улепётывал от легавых, – с видом знатока подтвердил Спунер. – Раньше у меня частенько возникали недоразумения с фараонами. Само собой я был ни при чём. Просто у сотрудников Империал-Ярда напрочь отсутствует другое чувство. Юмора…

– В прошлом году это чувство подвело меня. Я попалась как кур в ощип. После званого ужина поначалу всё текло своим чередом. Я даже начала забывать глаза этого человека. Я решила, что мне всё померещилось. На кой я ему бы понадобилась, думала я. В городе полно хорошеньких девушек и гораздо симпатичней меня. Да и к тому же я была нянькой детей его друзей. Одно это обстоятельство давало мне неприкосновенность. Да и вообще на мне одной свет клином не сошёлся. Думаю, для такого богатого и властного человека, как директор Мерсифэйт, всегда были открыты двери любых борделей. Я ещё не знала, что девушек он в основном пользует не для интимных утех…

– Это случилось в субботу ночью. Хозяйка попросила задержаться до утра, чтобы помочь ей собрать детей на загородную поезду. Я согласилась. Да и был ли у меня выбор? С такими хозяевами, какие достались мне, особо не поспоришь. Я как наивная дурёха, улеглась спать, думая, что всё не так уж и плохо, а проснулась от того, что в моей спальне кто-то появился. Хотя всегда на ночь запирала двери. Всегда, Джек!

– Я плохо рассмотрела названных гостей. Всё закончилось намного быстрее, чем я даже успела толком осознать, что происходит. Я и пикнуть не успела, как мне накинули на голову мешок и скрутили руки. Я даже не проснулась толком, как пришлось засыпать вновь. Мешок изнутри был обработан каким-то препаратом, почти моментально погружающим в сон. Позже я узнала, что он называется хлороформ. Не знаю, сколько я была в отключке, но очнулась я в совершенно другом месте. Не в своей комнате, как ты догадался! И даже не в доме хозяев. Я пришла в себя в палате психиатрической больницы Мерсифэйт. Ну конечно, об этом я узнала тоже чуть погодя. Лично из уст её директора. Так закончилась моя недолгая и бесславная работа няньки… А моим новым хозяином стал доктор Абрахам Аткинс. Вот только ничего общего у психушки с роскошным особняком и близко не было!

Джек Спунер ошарашенно пялился на замолчавшую Генриетту. В голове мальчишки не укладывалась и половина из рассказанного ею. Вот так дела! Это что ж выходит, что хозяева Генриетты просто-напросто по-дружески сбагрили свою няньку в жадные загребущие лапы этого общеизвестного человека, который, оказывается, псих ещё похлеще тех, кого он лечит?!

Видимо на изумлённом лице Джека всё читалось настолько открыто, что Генриетта, грустно улыбнувшись, сказала:

– Да, Джек, мои хозяева подарили меня своему наилучшему друг. Словно я какая-то вещь. Будто я была их рабыней, которую можно продать, обменять или же… подарить. Но самое страшное было даже не это. И не то, о чём мне тогда подумалось. Я-то с перепугу решила, что меня продали в какой-то бордель и теперь мне уготована судьба вечной шлюхи! Как же я тогда проклинала свою внешность… Да я была готова вырвать на себе все волосы и исцарапать всю кожу… Я чуть ли не начала биться от отчаяния головой о стену. Но тут я увидела, что стены в моей тюрьме отделаны мягким поролоном, о который при всём желании ничего не разобьёшь. Никаких окон, одна лишь железная дверь с зарешечённым окошком, и тусклая электрическая лампочка под серым бетонным потолком. О, во мне что-то щёлкнуло, и я начала складывать два и два. Я вспомнила и взгляды доктора Аткинса и свои уснувшие страхи, да и моя тюрьма больше походила на палату для душевнобольных…

– Так и оказалось. Я не знала, сколько прошло времени, день сейчас или ночь, но ждать мне пришлось недолго. Вскорости ко мне в камеру наведался сам доктор Аткинс и популярно объяснил, где я нахожусь. И вот тогда я окончательно поняла, что влипла, и что бордель, даже самый завшивленный и грязный, был бы куда как лучшей альтернативой этой ужасной лечебнице.

– Я даже не могу представить, что ты тогда испытала, – сочувствующе сказал Джек. Он поднялся на ноги и подсыпал в затухающее чрево печи пол ведёрка угля. В лицо дохнуло воспрянувшим жаром. – Не слишком жарко?

Генриетта, сидевшая в опасной близости от приоткрытой печной дверцы, отрицательно помахала златокудрой головой:

– Всё хорошо, Джек. Я так устала… Так устала постоянно мёрзнуть, что теперь никак не могу согреться. Но спасибо, что заботишься обо мне. Что спросил.

– Да пустяки, – вальяжно бросил воришка, укладываясь обратно на матрац. – Не томи, Генри, рассказывай дальше. Признаться, тебя заслушаться можно. Я верю, что ты и впрямь была неплохой нянькой. Хотел бы и я, чтобы мне такая цыпа, как ты, в детстве сказки на ночь почитывала! Ну, ты поняла, в общем…

В голосе Спунера не было ни малейшего смущения. Однако Генриетта давно разучилась краснеть столь двусмысленным шуткам, поэтому спокойно продолжила:

– Начались, наверно, самые ужасные дни в моей жизни. Я томилась в оббитых поролоном стенах, словно приговорённый к казни преступник в камере-одиночке. Мне исправно приносили еду и воду, меняли ведро… Я потеряла счёт часам. Да и как иначе? В норе без окон, где постоянно горит, не выключаясь, свет, ты быстро теряешь чувство времени. Мне казалось, что я провела в этом заточении месяцы. Хотя, как выяснилось потом, Аткинс держал меня под замком всего две недели. Всего! Сейчас я сравнительно легко говорю об этом. Но поверь, Джек, провести две недели в подобных условиях, дрожа от постоянного страха, просыпаясь от каждого шороха и сходя с ума от безысходности и безызвестности… Это действительно верный путь к сумасшествию. И этот свет… тусклый, жёлтый свет, который горит постоянно. Как же мне хотелось разбить эту ненавистную лампочку. Но я не могла достать до потолка.

– В моей палате было прохладно, но не настолько, чтобы замёрзнуть. Спала я на жёстком топчане, одеждой мне служила застиранная больничная рубаха до пят. Примечательно, что все эти дни Аткинса я больше видела. Обслуживали меня дюжие санитары, словно я на самом деле была сумасшедшей незаурядной силы… Однако в тот день, когда меня навестил сам Аткинс, его сопровождали далеко не простые люди. Это были не санитары. Он пришёл ко мне с личным эскортом. Как я поняла, с охраной, с которой он почти никогда не расстаётся. Это тоже тогда показалось мне странным. Да-да, я ещё могла удивляться!

– Его охранники были молчаливы и неподвижны как статуи. Высокие и плечистые, казалось, им ничего не стоит свернуть мне шею как курёнку. И если обычные санитары лечебницы были облачены в заурядные белые халаты, хотя при этом и выглядели переодетыми мясниками, то охранники Аткинса носили чёрное. Чёрные кожаные плащи, чёрные сапоги, скрывающие лица дыхательные маски, соединённые трубками с диковинными ранцами за плечами. Наверно, человек, сведущий в механике, смог бы лучше объяснить назначение этой непонятно экипировки. Но мне было, если честно, не до них. Какая разница, насколько странно выглядели эти люди, когда всё моё внимание было сосредоточено на одном человек. Все мои страхи шли от него, всё моё естество трепетало от ужаса при одной мысли о возможной близости с ним. Я, дурёха, продолжала думать, что всё дело исключительно в плотских утехах…

– Мои предположения рассыпались карточным домиком через две недели после моего заточения в палате Мерсифэйт. В тот день Аткинс второй раз зашёл ко мне. В сопровождении троих молчаливых детин, сопящих в своих масках, как злобные барсуки. Я сразу поняла, что сейчас что-то будет… О да, с тех пор, как угодила к нему в лапы, я стала намного понятливей! Аткинс сказал, что пришло моё время. Что пора отплатить за шикарные условия моего проживания в палате лечебницы. Он издевался. Смеялся, глядя на меня, его рот кривился в гнусной ухмылке, а глаза, как два тёмных колючих кусочка льда, буравили во мне дыры. Он смотрел на меня, как на кусок мяса. Конечно, я пыталась сопротивляться, я дралась, кусалась и пиналась. И голосила так, что чуть не сорвала связки. Плакать я уже не могла. Ранее я выплакала все запасы слёз. Но я кричала. Бог мой, как я кричала… Но никто не слышал моих воплей.

– Меня спеленали в смирительную рубашку быстрее, чем ты съедаешь бублик, Джек. А что я могла сделать против троих огромных мужиков? Против них я была сущим котёнком. Их руки были словно из железа, а толстую кожу их плащей мои зубы были не в состоянии прокусить. На лицо мне надели специальный намордник, так что я и кричать уже не смогла. Ни кричать. Ни двигаться. Меня несли словно куклу. Один из телохранителей Аткинса просто перекинул меня через плечо, и я всю дорогу могла наслаждаться прекрасным видом края его плаща и серым, вытертым сотнями ног, полом. Вообще, в лечебнице преобладали два цвета – серый и жёлтый. Убийственное сочетание. Какое-то время спустя, поживши среди этого «буйства красок», начинаешь ненавидеть их. Жёлтый и серый.

– Так мы и двигались. Доктор Аткинс шёл первым, меня несли сразу за ним, остальные были замыкающими. Этот мерзавец, разодетый в чёрный смокинг и с накрахмаленным платочком в нагрудном кармане, что-то мурлыкал себе под нос и периодически похлопывал меня пониже спины. О да, я была в на редкость соблазнительной для него позе. Соблазнительной и беззащитной. Он наслаждался. Наслаждался каждым мгновением моей беспомощности. Спустя несколько минут меня внесли в большую, отлично освещённую комнату. Меня бросили на затянутый клеёнкой железный стол и накрепко прикрутили руки и ноги ремнями. Ещё один ремень перехлестнул мне горло, так что я едва могла дышать. Но зато убрали кляп.

– Всё вокруг сверкало начищенной сталью и сияло десятками ламп. С непривычки я жмурилась, но мне удалось рассмотреть множество непонятных мне агрегатов, которыми была заставлена эта комната. Всё было до того чисто и вылизано, что просто резало глаза. В этой комнате также не было окон, но зато жужжали каике-то невидимые мне машины, я чувствовала дуновения ветерка. В комнате пахло свежим морозным воздухом и дезинфекцией. Для меня, после спёртого удушливого запаха моей тюрьмы, это был воистину божественный аромат. Мне доводились бывать в больницах, но такой идеальной белизны и чистоты я не видела ни в одной из них. И там отсутствовали жёлтый и серый цвета. Эта комната была словно операционный кабинет хирурга… Надеюсь, ты понимаешь, о чём я, Джек?

– Я знаю, кто такие хирурги, – обиделся Спунер. – Костоправы, только и мечтающие отчикать тебе какую-нибудь часть тела. Мне рассказывали. А ещё я видел Грязного Боба после того, как он прошлой зимой отморозил себе три пальца на руке и ему их отчекрыжили. Так что я знаю, что за типусы эти хер-р-рурги.

– А я нашла в себе силы, пусть и сгорала от страха и паники, ещё подумать, зачем в психиатрической лечебнице содержать такой кабинет, столь похожий на хирургический, и оборудованный, как мне показалось, по последнему слову техники? Я далека от всего, что связано с машинами, но все эти агрегаты, такие же холодные, блестящие и жуткие, как и всё остальное вокруг, все эти приборы из стекла и стали, датчики и трубки явно не были приспособлены для лечения нервных расстройств!

– И я не ошиблась. Аткинс преследовал совершенно иные цели. Мне на голову одели какое-то жуткое на вид приспособление, напоминающее шлем, утыканный десятками проводов, а к рукам прицепили металлические зажимы. Ты когда-нибудь попадал под воздействие электрического тока, Джек? Поверь мне, это действительно так больно, как говорят. Когда я увидела эту штуковину, все эти разноцветные провода, тянущиеся от неё к жужжащим в комнате агрегатам с мигающими лампочками и шкалами, я испугалась как никогда в жизни. Господи, да вся моя рубашка пропиталась потом. Я как загипнотизированная смотрела на шлем, не в силах оторвать от него перепуганных глаз, пока он не оказался на моей голове.

– Доктор Аткинс тем временем переоделся в белоснежный халат и выглядел как заправский врач. Но, по сути, он оказался пыточных дел мастером. Ты знаешь, что такое электрошок, спросил он меня, негромко посмеиваясь? Он говорил тихо и вкрадчиво, нежно гладя меня по дрожащей руке. Его глаза оставались всё такими же бесстрастными и чуждыми ко всему человеческому. Уверена, умри я тогда на том железном столе, он бы и бровью не повёл. Приказал бы своим немым подручным выбросить моё остывающее тело, и вся недолга…

– Вдоволь насмотревшись на меня, Аткинс отошёл в сторону и кивнул невидимому мне ассистенту. Я поняла только одно – сейчас произойдёт такое, по сравнению с чем все мои прежние злоключения покажутся детским шалостями. Комнату наполнил низкий, всё нарастающий вой. Он противно вибрировал, усиливаясь и вгрызаясь в мозг. Я, привязанная к столу, умирала от ужаса, извиваясь в кандалах, как червяк на крючке. Доктор Аткинс и его люди стояли в нескольких шагах от меня и смотрели. Они неотрывно смотрели. А потом, потом пришла боль.

– Она набросилась на меня резко и неожиданно, словно выпрыгнувший из подворотни бешеный пёс. И так же резко укусила, но во сто, в тысячу раз сильней! Помнится, я заорала. Я и не думала, что могу ТАК кричать. Да от моих безумных воплей должна была обрушиться крыша лечебницы! Я горланила хоть святых выноси. Боль была адская. Она судорожными волнами вгрызалась в меня, начиная с головы и проникая в каждый участок тела, жадно пожирая внутренности. Для этой боли не существовало преград. Я тряслась, как припадочная, в мозгу вспух и не опадал огромный раскалённый добела шар боли. Я почти ничего не видела и не соображала. Из моих глаз ручьями бежали слёзы, а челюсти стиснулись с такой силой, что трещали зубы.

– Боль исчезла также внезапно, как и появилась. Я бессильно вытянулась на столе, хватая ртом воздух. Я ничего не слышала, в глазах двоилось и троилось, меня ломало, как изнурённого воздержанием наркомана, а сердце бухало так, что чуть не проламывало рёбра. Оно стучало как сумасшедшее.

– Когда ко мне частично вернулся слух, Аткинс скучающим голосом сообщил, что я превосходно держалась под напряжением целых тридцать секунд. Тридцать секунд, Джек! А мне ведь казалось, что пытка длится вечность… Полминуты, во время которых для меня прошли часы. Тридцать секунд, которых мне хватило обмочиться, надкусить язык и распрощаться с жизнью. Меня отвязали. Я была как тряпка, изо рта и носа у меня сочилась кровь, от меня ужасно пахло. Когда с моей головы сняли это кошмарное орудие боли, мои волосы стояли дыбом. Я была страшней сказочной ведьмы. Я увидела своё отражение в одном из отполированных до блеска металлических приборов. И не скажу, что увиденное меня удивило.

– Передвигаться самостоятельно я не могла. Поэтому меня вновь взвалили на плечо и понесли вон из этой стерильной пыточной камеры. Аткинс шёл рядом и буднично объяснял, что стоит на пороге невероятного открытия, что изменит судьбу чуть ли не всего известного мне мира. Крошка, говорил, он, ты даже и представить себе не можешь, как ты мне помогаешь! Ты будешь одной из тех, кто в итоге окажется на страницах истории. Твоего имени никто не вспомнит, но такие как ты, незаменимы в достижении высших целей… И что-то подобное в том же духе. Я, полуживая и совершенно очумевшая, особо не вникла в его бредовый бубнёж. Всё, что происходило со мной, казалось мне каким-то нереальным и неправильным. Будто это вовсе не меня опять несут неизвестно куда, а я иду рядом с Аткинсом и смотрю на себя со стороны.

– Я была одержима лишь одной мыслью. Боль закончилась. Она ушла! А теперь представь себе моё состояние, когда меня бросили в огромную металлическую ванную, сорвали с меня смирительную рубашку и абсолютно голую залили ледяной, воняющей хлоркой водой. Я повторно заорала, а меня поливали из шланга и всё так же молча наблюдали за моими страданиями. Аткинс стоял в стороне, пока я, воя, корчилась под бьющими упругими струями ледяной воды, обжигающей не хуже раскалённого жидкого огня. От хлорки у меня страшно запекли глаза, она проникала в рот, в нос, я начала задыхаться и захлёбываться. И когда я уже решила, что меня всё-таки заморозят и утопят, душ прекратился. Меня вытащили из ванны, и поскольку я была не сильнее пришибленной мыши, помогли одеться в новую рубашку.

– Когда меня бросили на пол моей камеры, я с облегчением разрыдалась. Эта оббитая поролоном комната, раскрашенная в ненавистные серо-жёлтые цвета, со слепящей мои истерзанные глаза лампочкой, после пережитого показалась роскошным дворцом. Я лежала на полу и сотрясалась от плача. А когда Аткинс любезно сообщил, что завтра мы продолжим процедуры, я могла лишь застонать. Они оставили меня одну, хлопнув дверью, и обречённо лязгнув надёжными засовами с обратной стороны. Я кое-как взобрались на топчан, свернулась калачиком, и так лежала, наверное, час. Скуля и трясясь от шока. Потом я начала потихоньку приходить в себя.

– Я знала, что долго не протяну. Столько боли, сколько мне довелось испытать в тот день, мне не вынести. Я чётко осознала, что чтобы там не говорил этот безумец о моём участии в его опытах, о том, что от меня зависит чего-там такое, я всё равно сдохну на этом чёртовом столе самое больше дня через три. Или же превращусь в вечно трясущееся безвольное существо с бессмысленным взглядом и идиотским выражением лица, делающим под себя и гукающим, как двухлетний ребёнок. В тот миг я вспомнила Стефана. И даже подумала, что неужели сын моих хозяев в своё время прошёл так называемое лечение электрошоком? Но это было невозможным. Стефан свихнулся раньше, чем за него взялся доктор Аткинс.

– И ты нашла выход, – негромко сказал Джек, восхищённо, во все глаза глядя на девушку. – Охренеть не встать, вот уж не подумал бы, что ты повидала такое!

– Если бы только повидала, – совсем невесело улыбнулась Генриетта. – Я испытала то, что врагу не пожелаешь. Так вот… Я пришла в себя настолько, что смогла связно мыслить и, как видишь, строить предположения, пусть они и казались одно нелепее другого. Не знаю, может, я таким образом пыталась уйти в себя, сбежать от страшной реальности, в которой причиняют адскую боль. Возможно, я пыталась спрятаться в собственных мыслях и иллюзиях. Но, слава богу, мне-таки хватило мозгов, хоть их и основательно поджарили, вернуться к настоящей жизни. Мне хватило ума понять, что если я в ближайшие дни ничего не придумаю, мне настанет конец.

– И? – Джек было само нетерпение.

– Если ты думаешь, что я сделала подкоп под неприступными стенами Мерсифэйт, а это, доложу тебе, та ещё крепость, то ты заблуждаешься, Джек. Вряд ли ты читал книги приключенческого жанра, где герои, томящиеся в неволе, используя перочинные ножи и зубочистки, сбегают из самых охраняемых тюрем. Ну, так вот, я определённо не была героиней такого чтива.

– Я вообще книги не читаю, – буркнул Джек. – Ещё этой дурости мне не хватало. У меня свой котелок есть на плечах. И он неплохо варит, подруга!

– Зря. Но разговор не об этом. Я не хочу врать и рассказывать, что придумала какой-то гениальный план или действительно сбежала, проведя за нос Аткинса с его прихвостнями. Повторюсь, Джек, жизнь и книги – это всё-таки немного разные вещи. Мне элементарно повезло. И как бы я там не думала, не решалась, не прикидывала и не воображала, спастись бы мне не удалось. Шанс был один из тысячи. Спасти меня по сути могло лишь чудо. И тут, мой маленький дружок, это чудо и свершилось…

– Ну? Ну не томи, что же произошло? Тебя спас принц на белом коне? – в горящих жадным любопытством глазах Спунера было изрядно сомнений. – Я, знаешь ли, за годы жизни на улице разучился верить в сказки. Что же ты сделала?

– Умерла.

Глава 3

– Что?!

– Что слышал, Джек. Всё чудо свелось к тому, что на второй день пыток у меня не выдержало сердце, и я перестала дышать.

– Э-э-э… Слушай, Генри, я конечно понимаю, такое пережить – истязания, пытки, всякое такое дерьмо, что аж тошно становится. Не мудрено, что так и умом тронуться недолго. Но ты не спеши, подумай хорошенько. Что, говоришь, произошло? Умерла?

– Ага.

– О как!

Генриетта страдальчески вздохнула, отчего её внушительная грудь натянула кофточку, заставив её разойтись, обнажая выглядывающие из выреза платья тугие полушария. Джек невольно покраснел.

– Не глупи. Я сказала то, что ты услышал. Да. Я умерла. Я не выдержала второй электрошоковой процедуры. Моё сердце перестало биться. Потом… Потом я узнала, как называется это состояние. Клиническая смерть. Человек не дышит, у него не прощупывается пульс. Это словно летаргический сон. Слышал о такой штуке? Мне как-то доводилось читать. Вот и состояние клинической смерти очень похоже на летаргию. Человек фактически мёртв, но его душа ещё не отлетает от тела, и его можно спасти. А бывает, что человек и сам приходит в себя. И повезёт ещё, если не в гробу!

– Бр-р-р… Да эту хрень даже представить страшно, не то что пережить! И как это было?

– Я мало что могу сказать, Джек. Я корчилась от боли, терзаемая электрическим током, я действительно умирала, а затем… Раз, и я провалилась в глухую безвременную темноту, словно бултыхнулась с головой в бездонную прорубь. И тут же вынырнула на поверхность. Я очнулась в уже совсем другом месте! Когда я открыла глаза, мне показалось, что я ослепла. Я испугалась до чёртиков. Мне едва хватило усилий, чтобы задавить в себе крик, затаиться и не дышать. Потому что секундой позже я поняла, что вовсе не ослепла, просто вокруг меня кромешная тьма, и я нахожусь незнамо где, но не на железном пыточном столе, среди слепящих стерильной белизной стен комнаты. И ещё было жутко холодно.

– Теперь-то я понимаю, что случилось и могу воссоздать почти всё происшедшее со мной. Думаю, ты уже догадался, что я очнулась в больничном морге. Меня сочли хладным трупом, отнесли в мертвецкую и там оставили, накрыв тонкой простынёй. И мне вторично повезло, что меня не запихали в какой-нибудь железный ящик, а довольно бережно положили на что-то вроде стеллажа. А ещё мне повезло, что я очнулась до того, как меня начали вскрывать. Не думаю, что такой человек, как доктор Аткинс позволил бы пропадать столь бесценному материалу, как моё тело. Уверена, он бы и из мёртвой меня постарался бы извлечь как можно больше пользы!

– В общем, началась какая-то сплошная полоса везения, не правда ли? Словно господь, наконец-то, смилостивился надо мной и решил чуток скрасить мои злоключения. И я не упустила свой шанс. Я вцепилась в него, как клещ в собаку. Я убежала из лечебницы, из этого сумасшедшего дома. Я смогла это сделать! Я выбралась из морга, когда мои глаз привыкли к темноте, а зуб не попадал на зуб от холода. Я была в одной полотняной рубашке, босиком, но с целью во чтобы то не стало вырваться наружу. Я бы скорее действительно умерла, чем вернулась бы обратно в свою камеру или на железный стол.

– Наверное, меня всё же вело божье привидение. Я не знаю, как по-другому это объяснить. Как объяснить, что пока я кралась полутёмными холодными коридорами, вздрагивая от ужаса и с кричащими от напряжения нервами, мне не встретился никто из сотрудников лечебницы? Как объяснить, что меня никто так и не увидел, а я не заплутала внутри этой кошмарной обители боли и страха? Позже я всё-таки решила, что бог есть на этом свете. Ничего другого я не могу сказать, Джек. Я ведь и впрямь могла умереть. От смерти меня отделил, возможно, самый слабенький, ничтожный, неслышный удар сердца. Который не позволил мне навечно закрыть глаз, который всё-таки заставил меня очнуться.

– Я выбралась наружу через мусоропровод, по колено в воняющих отбросах и всякой мерзости, и оказалась на заднем дворе больницы. На улице, несмотря на декабрь, было сравнительно тепло (особенно по сравнению с моргом!) и лил сильнейший дождь. Настоящий ливень. Его струи чуть не сбивали меня с ног. Темно было хоть глаз выколи. На небе сплошные тучи, ни звёздочки, ни месяца. На моё счастье дождь был без грозы. Иначе, думаю, меня бы могли увидеть в отблесках молний. А так я смогла убежать прочь, скрываясь за стеной ливня… Я пролезла между прутьев окружающей двор ограды, благодаря тому, что здорово исхудала, и стремглав, раня в кровь ступни, рванула куда глаза глядят, только бы подальше оттуда… Я добралась до городской окраины, затерялась на ближайшей улице, забилась в какую-то нору, спряталась от дождя под листами приваленного к стене дома кровельного железа и разрыдалась.

– Домой я так и не вернулась. Наверняка моё «отсутствие» обнаружили буквально на утро. И Аткинс, я так думаю, уж точно сложил два и два… А учитывая его связи, он наверняка попытался бы вернуть меня, пусть даже для этого и понадобилось бы вломиться в мой дом. Мне пришлось принять очень непростое решение, Джек. Я не могла вот так запросто заявиться домой, и сказать – здравствуйте, мама с папой! Они то, бедняжки, и так, должно быть, чуть с ума не сошли от горя. Даже боюсь представить, что им наплели мои бывшие хозяева, дабы объяснить моё исчезновение. Ну а уважаемого врача уж тем более никто бы не приклеил к этому делу. Я более чем уверена, что возле родительского дома первое время после моего побега постоянно дежурили подручные Аткинса. И гарантированно они сообщили купленным ими полицейским мои приметы.

– В общем, мне пришлось снова искать выход из положения, приспосабливаться к новой жизни. Мне пришлось прятаться и единственное место, глубже которого уже было не зарыться, оказалось самое дно нашего города. Я до того боялась и боюсь до сих пор, что вздрагиваю всякий раз при виде констебля. А вдруг это по мою душу? Вдруг меня продолжают разыскивать? Я-то слишком многое увидела и узнала. И могу выступить в суде против моих бывших хозяев. Конечно, моё слово мало бы что значило, но шумиху раздуть можно нешуточную. Потому как эти люди известны и уважаемы. А репутация в наше время значит чересчур много для таких как они. Да и доктору Аткинсу, сдаётся мне, совсем ни к чему лишние проблемы.

– Я спрошу Джейсона, – пообещал Джек. – Он должен знать, давали на тебя розыскную ориентировку или нет. Он важная шишка в Империал-Ярде, между прочим. Или я уже это говорил?

– Пустое, Джек! – взволновано отмахнулась Генриетта. – Официально меня разыскивали только мои родители, пойми. В этом я не сомневаюсь. Но я не думаю, что так же всё обстояло и со стороны Аткинса. Как бы тебе это не нравилось, но у него длинные руки и нужные знакомства. А в Ярде полно нечистых на руку фараонов. Если меня и ищет полиция, то о моей поимке будет сразу же сообщено Аткинсу. Меня даже на допрос не станут везти. Я сразу же окажусь в застенках Мерсифэйт!

Спунер неуверенно покачал головой:

– Генри, ты угробила на хрен год жизни… Ты не пыталась обратиться во Двор, и всё рассказать?

– Впоследствии я думала над этим. Но в первые недели после побега я просто едва дышала от страха. Нет, в полицию я не пойду. Кто мне даст гарантию, что я вообще выйду оттуда живой?

– В мире хватает уродов и всяких тварей, но немало и достойных, честных людей, – с чувством сказал Джек, вскинув лохматую голову. – Я не шутил, когда говорил о Джейсоне. Ты просто не знаешь этого человека! Например… Мы с тобой… Блин, ладно, один я, я не такой, как он! Джентри, он лучше всех, кого я знаю. Я-то что… Беспризорник и вор. И те люди, среди которых ты вынуждена жить, ничем не лучше и не хуже меня. Мы дно, Генри. Но неужели ты забыла, как жила до этого? Забыла, что существуют и другие люди?

– Джек, неужели ты не понял, что нет разницы? – с каменным лицом произнесла девушка. – Что здесь, – она указала пальцем вниз, затем вверх, – что там – все одинаковы. Грязь, порок, предательство и безумие царит на всех уровнях бытия. Джек, надо мной издевался уважаемый и известный человек из высшего общества! А ты, как ты выразился, жулик и бродяга, помогаешь мне, делясь последним, что у тебя есть! Богатые и властные люди играли со мной как с игрушкой, а вдовая, никому не известная старушка накормила супом и так смотрела на меня, словно я ей родная! О каких других людях ты говоришь?!

Генриетта спрятала лицо в ладонях и заплакала. Джек мигом прикусил язык, мысленно обругав себя последними словами. Плечи девушки тряслись, а с губ срывались судорожные всхлипы. Джек почувствовал себя неотёсанной дубиной. Он не знал, что делать и как себя вести. Попробовать обнять? А вдруг Генриетта опять не так его поймёт и ещё по морде зарядит? Но и делать вид, что ничего не происходит, тоже не годится!

– Эй, Генри, слушай… Не плачь, а? Я не хотел тебя обижать. Честное слово! Просто я зачастую болтаю слишком много. И бывает, сначала говорю, потом думаю. Не плачь, прошу!

– Всё нормально, – Генриетта вытерла покрасневший нос подолом кофточки и промокнула влажные глаза. – Прости, Джек. Не обращай внимания. Просто пойми, что я в замкнутом круге. Я не знаю, что мне делать. Я боюсь, как ни крути. Жизнь научила меня выживать, но порою это так непросто! Я начала жизнь падшей девки, рассудив, что уж среди шлюх я точно затеряюсь. Никто не будет искать приличную воспитанную девушку там, где я в итоге оказалась. По доброй воле пойти в жрицы любви, и зарабатывать на хлеб своим телом было с моей стороны неожиданным ходом. Вряд ли Аткинс даже представить себе мог, что у меня хватит на подобный шаг решимости. Уж не знаю, как и где он меня разыскивал, но уж точно не на городском дне. Столица большая, огромная и мне удалось затеряться. Но нет никакой гарантии, что меня не найдут.

– Знаешь, я ведь ни разу не была с мужчиной, пока не нырнула в этот омут. Моим первым клиентом был пожилой алхимик, который за час любовных утех превратил меня в златокудрую блондинку. Я тёмненькая, Джек. Почти брюнетка… Алхимик… Он так обрадовался, когда понял, что я девственница! Боже мой, я умирала от стыда, отвращения и боли, пока он дрыгался на мне, в то время как дома его ждала законная жена. Его дети были старше меня и не за горами были внуки. А мне-то было всего девятнадцать лет, и моим первым мужчиной оказался он!

– Но… Я так и не привыкла к этому. Каждый раз, когда ЭТО происходит, я сгораю от стыда. Каждый раз я умираю от ужаса и омерзения. К себе. К себе, Джек… Попробуй расслабиться, научись получать удовольствие, поначалу говорили мне мои новые опытные подруги, обслужившие не одну сотню клиентов. Но, в конце концов, даже они махнули на меня рукой. Я самая глупая и никчёмная шлюха в столице. Поэтому часто щеголяю синяками и хожу голодной. Так даже лучше. Чтобы теперь меня узнать, надо здорово постараться. Из тёмненькой пухляшки я превратилась в белобрысую худощавую шлюху. Единственное, что моя грудь никак не желает уменьшаться! Хохма!

Генриетта горько усмехнулась, избегая встречаться с мальчишкой взглядом. Затухающий огонь в печи изгибался, бросая на её осунувшееся лицо мечущиеся тени. Джек сидел на матраце, обхватив колени и молчал. Ему хотелось сказать так много, что он не знал с чего начать. Как обычно, его мысли неслись наперегонки, топча друг дружку. И Джек просто не решался открыть рот из боязни, что сморозит очередную глупость.

– Можно тебя обнять? – он поднял голову и поймал взгляд васильковых глаз. Генриетта не успела отвернуться и беспомощно улыбнулась.

– Глупый мальчишка, конечно можно.

Джек обнял её, как самую большую и хрупкую драгоценность в мире. Положил подбородок на плечо и зажмурился, вдыхая аромат девичьего пота и едва уловимый запах клубники. Ему показалось, что ничего приятнее этот букета и быть не может. Он обнимал Генриетту, и ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность…

– Как звали твоих хозяев?

– Зачем тебе? – отстранившись, Генриетта с подозрением уставилась на него.

– Я должен знать имена подонков, что так поступили с тобой, – Джек упрямо сжал зубы, всем своим видом демонстрируя, что любой ценой добьётся ответа. Но Генриетта не собиралась отнекиваться.

– Их фамилия Гиллрой. Катрин и Джеймс Гиллрои. Они живут на Лонг-стрит возле овощного рынка, что на Яблочной. Может, знаешь, там такой огромный крытый павильон…

– Гиллрои?! – у Джека отвисла челюсть. С вытаращенными глазами он неверяще смотрел на Генриетту. – Гиллрои?! Ты сказала – Гиллрои!?

Девушка с беспокойством поглядела на ошарашенного воришку:

– Что с тобой? Тебе знакома их фамилия?

– И не только, мать их за ногу! – взвыл Спунер, подпрыгивая от избытка чувств на одном месте. – Чёрт-чёрт-чёрт, да чтоб меня прижучили и засадили в кутузку на всю оставшуюся жизнь! Знаю ли я их? Хуже! Я знаю одну девушку, которая сейчас работает в ихнем доме. И тоже няней! А я-то, дурак, сразу не допёр. Ещё думал, что же мне в твоей истории кажется таким знакомым?! Это жопа, Генри, полная жопа!

– Если твоя знакомая находится в их доме, – тихо сказала Генриетта, – я не дам за её жизнь и ломаного медяка.

– Дьявол! Твою мать! Элен! Я должен её предупредить! И мы должны ВСЁ РАССКАЗАТЬ Джейсону. И даже не спорь со мной!

– Ночью? Думаешь, в столь поздний час нас будут рады видеть? – засомневалась девушка, чем заработала полный возмущения взгляд Спунера.

– Ты о чём это, милашка? Разве к тебе не ночью наведались в спаленку, после чего ты оказалась в уютной камере в психушке? Да быть может, у Элен уже последние минуты истекают!

Коря себя за малодушность, Генриетта виновато сказала:

– Конечно, ты прав, Джек. Извини. Но подумай вот о чём… Как бы ты не спешил, ты не сможешь разорваться надвое и поспеть одновременно к своему другу-полицейскому и особняку Гиллроев.

Джек был готов волосы на себе рвать от досады, признав, что зерно истины в словах Генриетты присутствует. И немалое. Он затравленно оглянулся по сторонам.

– Что ты предлагаешь?

– Давай разделимся, – сглотнув, выдохнула девушка. – Я хочу помочь. Мне надоело так жить. Надоело прятаться, раздвигать ноги ради куска хлеба и вечно бояться. Один из нас должен идти к Гиллроям, а другой к Джентри.

– Здравая идея, – одобрил Спунер. – Я беру на себя Гиллроев. Тебе нечего туда соваться. Да и мне будет проще убедить Элен, чем тебе. А ты дуй к Джейсону.

– Договорились, – не скрывая облегчения, сказала Генриетта. Помялась и спросила: – Эта Элен, ты её хорошо знаешь?

Спунер, нахлобучивая на голову лётную кожаную фуражку с непременными гоглами, усмехнулся:

– Да мы то и виделись всего раз. Но у меня чутьё на людей. Я сразу понял, что она нормальная девчонка. Таких как она, нельзя бросать в беде, Генри. Она не заслуживает, так же, как и ты, всей этой мерзости.

Подумал и тихо добавил:

– Да и никто, наверно, не заслуживает…

Глава 4

Невидимка провёл пальцем по вощеной бумаге, следуя по одной из красных карандашных линий, испещривших карту города. Карта была очень хорошей: точной, подробной, с указанием всех улиц и улочек. Красные линии отмечали все возможные пути проезда от дома Джентри к ближайшим вокзалам и портам. Крейгу необходимо срочно попасть в ОСУ, и он не будет долго тянуть волынку. Но сейчас они будут наготове… Провал ночной операции Невидимки заставит их быть настороже. Джентри сделал то, чего от него террорист не ожидал. Элементарный шаг конём. Этот сукин сын решил сыграть в открытую и привлечь к охране Крейга свою команду.

И ведь как всё вышло на руку этому фараону, не мог не признать террорист. Он облажался, а Джентри использовал его ошибку себе на пользу. Теперь ему можно спокойно использовать своих людей для охраны дома и близлежащих территорий, ничего конкретно не объясняя по поводу Крейга. Получается, что основанная часть задания по-прежнему остаётся для посторонних лиц секретом. А на поверхность всплыло лишь то, что какие-то свихнутые бандиты, возможно из чувств личной ненависти к инспектору пытались напасть на его дом ночью. И кто знает, не последнее ли это нападение? Тут сам бог велел поставить охрану. И всё, комар носа не подточит! Хитро.

А тем временем, пока волкодавы Джентри будут рыскать вокруг особняка престарелой вдовы, сам Джентри с Крейгом преспокойно отоспятся, а утром попытаются убраться из города. Знал ли Джентри, что Невидимка нападёт на них где-то по пути к испытательному полигону? Разумеется, знал. Знал так же и то, что Невидимка знает о том, что он знает. Террорист оскалился. Сколько неожиданных заморочек возникает с этим делом. Кто бы мог подумать? И к тому же по-прежнему остаётся много нераскрытых вопросов. И раздражающее молчание Манфреда о содержимом чемодана Крейга, и такое несвоевременное вмешательство Попрыгунчика, этой столичной достопримечательности. Похоже, что этот на всю голову ушибленный маньяк имеет свой зуб на старшего инспектора. Да без проблем, пусть хоть на куски его порвёт, но только после того, как Невидимка закончит свои дела. Конкурентов и путающихся под ногами недоумков террорист не любил так же сильно, как и сокрытие информации. И ещё ему было ну совершенно непонятно, как шайка Кривого носа умудрилась дружненько упаковаться в брезентовые кофры для трупов. Ещё одна загадка…

В общем, выходило, что пока Джентри опережает его на полкорпуса. Почти все карты у него на руках. Почти. Ему известно, что они находятся под ударом и так же известно, когда этот удар грянет. Джентри будет готов ко всему. Но ведь и Невидимка не зелёный юнец, впервые в жизни взявший в руки оружие. Получается, что они в практически равных условиях на этот момент. И если поразмыслить, преимущество полицейского не так уж и велико. И к тому же он не мог знать, что именно приготовил для них с Крейгом Невидимка. Обдумать наиболее удобные маршруты, используя точную карту, плёвое дело. Отследить их продвижение тоже не проблема. Благо у Манфреда сотоварищи хватает исполнительных и послушных людей. За Невидимкой же останется только ударить в нужнее время в нужном месте.

Вопрос стоял в другом. Чем именно и как ударить? Что Невидимке определённо импонировало в сотрудничестве с АНА, так это весьма солидные финансовые ресурсы организации, позволявшие ему не скупиться в средствах. К услугам террориста было практически любое оружие. Так же, как и взрывчатые вещества и средства передвижения. В разумной мере, конечно. Боевыми дирижаблями и паровыми танками Народная Армия не располагала. Но и того, что они были готовы предложить, хватало с лихвой. А если к этому прибавить ещё капельку таланта и знаний, коих у Невидимки было не занимать, то картина вырисовалась довольно серьёзная.

Зачастую важнее оружия была живая сила. Люди могли совершить то, на что не была способна и самая мощная бомба. Готовые умереть за идею люди являлись той силой, что двигала историю и свергала целые династии. Невидимка не понаслышке знал об этом и никогда не отказывался от услуг до гробовой доски преданных благородному делу свержения жирующей власти камрадов. Разумеется, то были фанатики, но Невидимка не любил навешивать штампы и ярлыки.

Для предстоящей операции в распоряжение Невидимки поступили и люди, и оружие и техника. Более чем достаточно для успеха, особенно учитывая его немалый опыт в подобного рода делах. Вот только Невидимка никогда не закрывал глаза на очевидное. И никогда не переоценивал свои силы. Сейчас он играет на чужом поле, верно. Работает не по основному профилю. Но и тут его богатые и специфические навыки найдут достойное применение.

Так же как Невидимка объективно судил о собственных возможностях, он никогда не относился предосудительно к вероятным противникам. Пренебрежение и презрение к тем, кто хочет тебя обставить, верный путь начала падения. Стоит только увериться в личной непогрешимости и гениальности, как жди беды. Поэтому террорист с должным уважением думал о Джейсоне Джентри. У старшего инспектора бульдожья хватка и баранье упрямство. Не самые плохие качества, будучи направленные в нужное русло. Также ему не откажешь в смекалке и умении быстро приспосабливаться к изменяющимся условиям. Такого трудно выбить из колеи или заставить запаниковать. Но ничего, и на такого умника найдётся своя пушка.

По достоверным наводкам, Джентри был самым молодым старшим инспектором по расследованию убийств Империал-Ярда. И судя по всему не зря. Свою должность он получил не за блестящее владение языком по вылизыванию начальственных задниц, и не за родительские денежки. И даже не за связи в верхах. Информаторы Манфреда располагали достоверной и исчерпывающей информацией. Разведывательно-осведомительная сеть АНА работала как веронские часы. Невидимке не приходилось сомневаться в исчерпывающей правдивости их слов. Так вот, со слов этих достойных борцов за всеобщую свободу и благо выходило, что Джентри законченный карьерист и до смерти упёртый человек. Тоже фанатик в определённом роде. Своеобразная, выпестованная правоохранительной системой полицейская машина для устранения самых разнообразных проблем, связанных с нарушением закона.

Правительство изобретательно в своей целеустремлённости придумывать разные законы. Как правило, эти законы настолько мягки и податливы, что легко изгибаются в любую сторону, достаточно лишь приложить минимум необходимых усилий в нужном месте. Те же законы, что действительно в чём-то хороши, практически никогда не выполняются. Ну а оставшиеся регулярно нарушаются. Ну, так для того они и созданы! И такие люди как Джентри, эти слепые орудия правосудия, сами того не зная, были принуждены своими руками крепить систему, не давая ей расползтись по швам, поддерживать иллюзию законности, не задумываясь о том, что политиканы в первую очередь используют эти законы себе на пользу, совершенно не заботясь о нуждах простых людей.

Джентри – машина. Но машина мыслящая и опасная. И для войны с подобной машиной следует применять машину. Невидимка двусмысленно осклабился, откидывая брезентовый полог с установленного на подвижной металлической станине шестиствольного пулемёта системы Гардина с новейшим электрическим приводом и воздушным охлаждением. Увеличенный боезапас, пятидесятый калибр, более тысячи выстрелов в минуту. Жуткий устрашающий зверь, именуемый в среде военных «доберманом». Мощное оружие, такое же злое и страшное. Невидимка почти любовно погладил длинные воронённые стволы пулемёта, провёл ладонью по прилаженному сверху начинённому смертоносными зарядами коробу, дотронулся до гашетки.

– Прекрасно, – выдохнул Невидимка. – Симфония разрушения. Красота смерти в её наивысшем проявлении…

«Доберману» вполне под силам разрезать пополам струёй раскалённого металла даже самый укреплённый дилижанс. Так же перед огнём пулемёта не устоит ни один паромобиль или омнибус из бегающих по бесчисленным улицам города. А больше для Невидимки и не требовалось. Ну, кроме, конечно, надёжного и быстрого транспорта, в котором можно было с наилучшими условиями разместить это чудо оружейной техники. И такой транспорт также имелся в его распоряжении.

В одном из полуразрушенных пакгаузов Дна имелась скрытая от посторонних глаз конюшня. Только стояли в ней отнюдь не лошади. Это помещение использовалось Народной армией для хранения личных передвижных средств. Невидимка был порядком удивлён, когда его пригласили сюда. Ещё один знак оказываемого доверия. Впрочем, всё доверие может сводиться к тому, что от него просто захотят избавиться после того как он всё сделает и преподнесёт им чемодан Крейга на блюдечке. Что ж, это весьма распространённая практика – избавляться от исполнителя, когда ему становится известно слишком много. Невидимка надеялся, что до этого не дойдёт. Не потому, что боялся. Ему не хотелось убивать никого из камрадов. Но если придётся, то он заранее не завидовал Манфреду.

«Доберман» планировалось разместить в чреве грузового парового тягача. Грузовик был выгоден тем, что обладал мощным котлом, модернизированным двигателем с встроенной системой впрыска алхимического реактива «Старт» и абсолютной неприметностью. Ежедневно по улицам столицы сновали десятки и сотни таких же неприглядных паромашин, перевозящих уголь, лес, соль, муку. И облюбованный Невидимкой грузовик совершенно ничем не отличался от этих рядовых трудяг, за исключением того, что ни один из них не был оснащён баллонами со «Стартом».

Рядом с огромным тягачом Невидимка казался жалким коротышкой. Одни колёса машины едва ли не превышали рост обычного человека. Низко опущенная кабина, усеянный заклёпками вытянутый нос, с установленным прямо в капоте паровым котлом, хромированные баки с запасом воды, здоровенная, самую малость уступающая паровозной, труба. Громадный тягач был способен перевозить почти тридцать тонн груза. В его сваренном из гофрированного железа крытом кузове, выкрашенном давно облупившейся краской неопределённого цвета, свободно разместился бы и железнодорожный вагон. Грузовик казался неповоротливым могучим животным, перескочившим из доисторических времён в современную эпоху сразу через тысячи лет.

– С какой скоростью может двигаться эта махина? – спросил Невидимка у подошедшего водителя

– Если хорошо прогреть котёл, то миль до семидесяти разгонимся, – водитель, средних лет чернявый бородач в кожаной куртке держал в мозолистых ладонях кепку. – Не волнуйтесь, машина проверенная. Необходимое давление набирает минут за десять, одной заправки водой хватает почти на пятьдесят миль! Правда, ежели использовать «Старт», то водичка испаряться будет куда как быстрее.

– Всё закончится раньше, чем мы проедем пятьдесят миль, – сказал Невидимка. – При включении впрыска насколько увеличится скорость?

Бородач надвинул замусоленную кепку на коротко стриженую голову и скривился, сверкнув вставными зубами:

– Признаться, на порожняке никогда не пробовали… Сейчас то мы лёгкие, как пушинка! Так что, думаю, миль сто осилим точно. М-да уж.

Смачно харкнув, водитель деловито постучал носком сапога по ободу гигантского колеса «пушинки». Невидимка, окинув взглядом грузный остов тягача, удовлетворённо кивнул. Отлично. Этой скорости будет вполне достаточно на запруженных в дневное время улицах города. А выбраться на менее оживлённые линии, ведущие в обход основным, их жертвы просто не успеют. В окружении же других экипажей громадный тягач будет более выгоден. Он сможет пробиться там, где спасуют менее впечатляющие габаритами машины. И тогда вероятное преимущество в скорости транспорта Джентри не будет иметь никакого значения. Огромный грузовик просто сметёт к чертям собачьим все возникающие у него на пути помехи.

– У вас всё готово? – Невидимка требовательно уставился на бородача. Тот зажал в зубах незажжённую папиросу и сказал:

– Да ужо всё приготовлено, сэр. Не подведём, не сомневайтесь. Вода заправлена, баллоны подсоединили, угля под завязку. Стью и Чейз с прошлого вечера трезвые как стёклышко. Так что…

– Превосходно, – холодно улыбнулся террорист. – В таком случае извольте со своими товарищами установить пулемёт. Пожалуй, больше не будем вдаваться во все технически подробности. Надеюсь, мне не придётся за вас краснеть?

– Не придётся, – буркнул водитель, сплёвывая табачные крошки на грязный истоптанный пол пакгауза и бережно пряча папиросу в карман куртки. – Дюжину раз всё проговорили, и цирковая обезьяна поймёт! Эй вы, вонючие бездельники, а ну живо оторвали свои задницы и бегом сюда!

Двое режущихся в карты около входа на склад молодых, не старше тридцати, лоботрясов самого бандитского вида тотчас забросили игру и галопом помчались на истошный вопль водителя. В организации правила были едины для всех. И никто никогда не отлынивал от своих обязанностей. Тем более, когда в дело вступал Невидимка. Никому не хотелось разочаровывать его.

– Аккуратней там, – больше по привычке проворчал террорист. – Смотрите, не сбейте короб с патронами.

Ещё одним немаловажным преимуществом грузового тягача было то, что у него с обеих сторон кузова располагались сдвижные двери, через проёмы которых можно было вести прицельную стрельбу. Место «добермана» было определенно строго по центру кузова, где подвижную станину пулемёта можно было разворачивать в любую сторону.

Для управления мощным тягачом требовалось два человека. Водитель и кочегар. Собственно, ими и были матёрый бородач по имени Хэнк и его затянутый в брезентовую спецовку напарник Чейз. Они уже несколько лет вместе водили эту машину, перевозя самые разные грузы, зачастую и контрабандные. Разумеется, они работали на АНА. Третьим из приставленных к Невидимке исполнителей был Стью, рябой немногословный детина, в чьи обязанности входило помогать Невидимке в работе с пулеметом. «Доберман» был громоздким оружием и требовал особого отношения. Сам себя заряжать он не умел, а у жмущего на гашетку Невидимки просто не будет лишнего времени на замену коробов. И именно Стью обязан был обеспечивать бесперебойную подачу патронов. Невидимка всерьёз собирался залить улицы города железным ливнем, если понадобится.

Пока камрады, пыхтя и обливаясь потом, пытались затянуть тяжёлый пулемёт по трапу в недра тягача, Невидимка неспешно прошёл к выходу из пакгауза и уставился в чёрное ночное небо, подёрнутое сизой рябью промозглого тумана. Из-за тумана на улице было холодно и сыро, а видимость резко снижалась. Дальше сотни футов что-либо рассмотреть было весьма проблематично. Из ночного сумрака, сдобренного белесой дымкой, выступали угловатые очертания соседних складов, кажущимися гигантскими затаившимися во тьме ночными чудовищами. Зажжённые вдоль улицы газовые фонари тускло мерцали в густом мареве. Невидимка выдохнул облачко пара, незаметно растворившегося в пожирающем город тумане, и поднял воротник длиннополого пальто.

Поёжившись, Невидимка обернулся. В этой части пакгауза, отделённом от остальной территории стеной из листового железа, помимо огромного тягача, стояли ещё несколько паровых машин. Невидимке было известно, что через подставных лиц, АНА имеет целую сеть разбросанных по всему городу конюшен и гаражей. И этот был одним из них. Довольно просторное помещение без окон, с несколькими электрическими лампочками под высоким потолком, дающими достаточно света и в самую тёмную ночь, закрывалось крепкими воротами с надежным замком. Так же здесь имелись оттапливаемый ремонтный блок и мастерская, где можно было быстро и качественно починить любую из находящихся внутри машин. АНА делала ставку на промышленную революцию и прогресс. И поэтому механизированных гаражей с паровыми машинами у них было уже на порядок больше, чем конюшен с конными экипажами. Оно и надёжней и проще. Железная машина и менее требовательна, и есть постоянно не просит.

Невидимка достал из кармана тонкие перчатки из выделанной кожи и шейный платок. Он вовсе не собирался засвечивать своё лицо на всех городских улицах. За всё время успешного многолетнего противостояния силовым госслужбам Невидимка ни разу не прокололся. Одним из секретов его успеха было то, что ни у кого не было и приблизительного портрета его физиономии. И что-либо изменять в этом отношении Невидимка не собирался. Убрав перчатки и платок обратно, он услышал приближающиеся к нему со спины шаги.

– Когда-нибудь стрелял в человека? – спросил Невидимка подошедшего к нему сзади человека, в котором безошибочно опознал Стью. У рябого камрада была весьма характерная шаркающая походка.

Обернувшись, Невидимка вопросительно посмотрел на одетого в короткий потёртый плащ Стью. Тот, если и удивился, виду не подал и повёл широкими плечами, словно плащ ему изрядно жал.

– Да бывало пару раз, – хрипло произнёс он. Его широкую, испещрённую оспинами физиономию Невидимка читал как отрытую книгу. Родился и вырос на Дне. Любит звонкую монету и служит скорее наживе, а не идеалам Народной армии. Молчалив и собран. В случае чего с таким проблем не будет. Матёрый уголовник, если уж называть вещи своими именами. Наверняка из личных людей старины Руперта.

– Будем надеяться, что до этого не дойдёт. Твоей задачей будет находиться возле меня, слушать каждое моё слово и выполнять все мои команды.

Стью, не размыкая губ, молча кивал. Невидимка указал рукой на установленный в глубине кузова тягача пулемёт. Хэнк и Чейз как раз затягивали последние болты подвижной станины, и проверяли ход пулемёта вокруг своей оси.

– Доводилось раньше видеть такой?

– Нет, – признался Стью. Помялся и добавил:

– Обычно работал с винтовками Вестерна. Бывало и со СВАГ тридцатого калибра… Но в основном приходится довольствоваться этой вот машинкой.

Рябой бандит распахнул полы плаща и задрал на живот грубый вязаный свитер, демонстрируя рукоять засунутого за брючный ремень револьвера. Невидимка без труда опознал шестизарядный «Логерт», излюбленное оружие столичных люмпенов. Добротное безотказное оружие. Без особых изысков, но надёжное в своей простоте. «Логерт» хорош на близких дистанциях, однако на расстоянии, превышающем полсотни ярдов начинал вести себя безобразно. Рассеивание пуль превышало все допустимые пределы.

– Пусть и дальше остаётся у твоего пуза, – сказал Невидимка и с несдерживаемым любопытством поинтересовался: – СВАГ тридцатого калибра? Ты действительно держал в руках эту винтовку?

– Да старший братец мой покойный служил в Гвардии, – огорошил террориста Стью. – Большой идеалист был. И всегда хотел служить стране. Которая, в конце концов, и вытерла об него ноги. Заварушка на границе с Сарготой девять лет назад, помните? Тогда во имя государственных идеалов там полегло немало простых парней. Таких же идиотов, как мой братец, которые до последнего вздоха верили, что служат отчизне, а не кучке зажиревших кровососов, наводнивших парламент.

Невидимка совсем по-новому взглянул на Стью. Так значит и уроженцы низов, бывает, пробиваются по служебной военной лестнице на немалую высоту. Служба в Гвардии всегда была почётна и в её ряды принимали только лучших солдат. А если погибший брат Стью участвовал в той небольшой приграничной войне, значит, он был приписан к Гвардии специального назначения. Которая, в отличие от отсиживающихся внутри городской черты и призванных защищать интересы власть предержащих сослуживцев, всегда была на передовой всех военных конфликтов.

Теперь Невидимка понимал, что движет Стью. Не только деньги и страсть наживы. Возможно, ещё и месть. Девять лет назад во время учений, Саргота провокационно перешла границу на востоке Андеры. Правительство отреагировало соответствующе, направив навстречу вражеским отрядам корпус гвардейцев. Тяжеловооруженные солдаты, так называемые штурмовики, довольно легко отбросили неприятеля обратно за кордон, но командование не учло, что таким образом корпус попадёт в ловушку. Сарготцы, при поддержке дополнительных формирований, взяли штурмовиков в клещи. Попавшему в ловушку корпусу была обещана помощь. Которая так и не пришла. Было принято решение внезапно нанести контрудар по Сарготским южным границам, откуда до столицы зарвавшегося государства было рукой подать, с использованием боевых дирижаблей. Не располагающая таким впечатляющим воздушным флотом Саргота, недолго думая, запросила переговоры, во время которых принесла самые искренние извинения и заплатив немалые отступные.

А двадцать четвёртый корпус сражался до последнего, положив втрое больше врагов, превосходящих их по численности в пять раз, стянув на себя изрядную часть пограничных войск Сарготы. Из четырёхсот человек в живых насчиталось не больше двух десятков, тех, кто остались на поле боя тяжелоранеными. Как видно, брат Стью в число этих счастливчиков не попал. Разумеется, об этом мало кто знал. Официальная версия, ожидаемо, несколько отличалась от неприглядной истины.

– Твой брат далеко не первый и не последний, кто пал по вине засевших в правительственных верхах ублюдков, – проникновенно сказал Невидимка. – И только такие как мы с тобой, можем изменить существующее положение дел. А на сей момент дела совсем аховые, приятель. Ты думаешь, что твой брат погиб зря?

– Я не верю во всё это патриотичное дерьмо, – буркнул Стью, рассматривая носки своих высоких шнурованных башмаков. – Я только знаю, что лучше от его смерти никому не стало, и что он и все остальные умерли просто потому, что о них забыли. Те, кто зарабатывал на горбу трудяг сотни тысяч фунтов, так и продолжили этим заниматься, а ложь министров не стала слаще. Игрища политиков за милю смердят, и мне хочется находиться с подветренной стороны. Но я никогда не откажу себе в удовольствии перерезать пару буржуйских глоток.

Стью с вызовом посмотрел на Невидимку. Террорист, усмехнувшись, похлопал камрада по плечу и вернулся к расстеленной поверх приземистого стола карте.

– Тебя брат учил стрелять?

– Да.

– Винтовка штурмовых гвардейцев нелёгкая штука, – Невидимка ещё раз сверился с собственноручно сделанными пометками.

– Да уж не пёрышко! – хмыкнул Стью. – Но у меня неплохо получалось.

Опять-таки в отличие от столичных гвардейцев, в основном выполняющих полицейские функции и вооружённых карабинами, штурмовики воевали Специальными Винтовками Андерской Гвардии – СВАГ. Мощное внушительное оружие тридцатого калибра с дальнобойным стволом и магазином на десять патронов. Усиленные тяжёлые пули запросто пробивали навылет кирасы и лёгкую броню военных транспортников. Правда, за подобную мощь приходилось расплачиваться изрядным весом. Поэтому одним из критериев набора в Гвардию были солидные физические данные претендента. И к тому же, помимо тяжеленой винтовки, штурмовому гвардейцу во время военных действий приходилось таскать на себе защитную броню и еще целую кучу всякой необходимой в бою всячины. Иными словами, хлюпиков туда не брали.

– Всё готово, сэр, – к Невидимке подошёл вытирающий испачканные оружейной смазкой руки о заскорузлую тряпку Хэнк. За ним маячил чумазый напарник. – Можем отправляться хоть сейчас. Чейз раскочегарит котёл быстрее, чем вы успеете съесть овсянку на завтрак.

– Не будем спешить, – террорист достал жилетные часы на цепочке и откинул крышку. – У нас ещё есть время. Не думаю, что они выдвинутся ни свет, ни заря. К тому же нас предупредят, когда и по какой улице они поедут. Будем ждать, камрады.

– Ага… Ну, тогда я ещё раз проверю подачу воздуха, пожалуй, – пробормотал скорее для себя бородач. – Что б уж быть, так сказать, полностью уверенным.

– Уж будьте так добры, – Невидимка свернул карту в трубочку и засунул во внутренний карман пальто.

Осталось совсем намного. Он печёнкой чувствовал. Скоро будет его выход.

Глава 5

Отпустив таксомотор, Элен поспешила к вырисовывающемуся в утреннем тумане огромному старинному особняку. Поездка на паромобиле довольно внушительно ударила по её кошельку, но девушка не могла себе позволить опоздать. Она была обязана вернуться на работу в понедельник не позже семи утра. А омнибусная остановка находилась в полумили от дома Гиллроев. И поскольку омнибусы зачастую не вписывались в расписание, Элен не стала рисковать. Лучше сейчас отдать несколько шиллингов, чем потом стоять на ковре и отчаянно краснеть пред невозмутимо-холодной, как ледяная статуя, Катрин.

Закусив нижнюю губку, девушка ускорила шаг. Цоканье каблучков по брусчатке в предрассветных сумерках разносилось особенно далеко и звучно. Она торопилась. Не стоит и надеяться, что наверняка уже дежуривший у входа Шатнер простит ей хоть полминутки опоздания. Поэтому, когда громада трёхэтажного здания нависла над Элен, она позволила себе облегчённо перевести дух.

Проведя с семьёй чудесные выходные, Элен находилась в приподнятом настроении, и даже давешние неурядицы и проблемы не могли омрачить её. Будет день, будет пища, любила поговаривать её покойная бабушка. И Элен собиралась начать этот новый рабочий день с новыми силами и с поднятой головой.

Она несколько раз надавила на кнопку дверного звонка и посмотрела на изящные наручные часики. Горевший над массивной двустворчатой дверью фонарь в кованом абажуре позволил ей рассмотреть маленький циферблат. Без десяти семь. Отлично. Она как раз успела. Элен торопливо одёрнула пальто и поправила сбившуюся во время быстрого шага шляпку. Негоже появляться на глазах у хозяев растрёпанной неряхой.

Двери бесшумно растворились, и на пороге выросла долговязая фигура дворецкого. Шатнер собственной персоной. Нисколько не изменившийся за время отсутствия Элен. Такой же невозмутимый, заносчивый и солидный. В безупречном смокинге и с постным выражением на тщательно выбритой, за исключением аккуратно постриженных баков, физиономии.

Дворецкий свысока взглянул на теребящую ремешок сумочки Элен и произнёс:

– С возвращением, мисс Харт. Заходите.

И всё. Ни улыбки, ни малейшего изменения в тусклых болотистых глазах. Чуть слышно пискнув в ответ приветствие, Элен торопливо юркнула внутрь, подспудно вся сжимаясь. На ум само собой пришло не самое приятное воспоминание о мерзкой лапе Аткинса, так пошло схватившей её ниже спины. Усилием воли прогнав воспоминание прочь, Элен, стараясь не сорваться на бег, поднялась по лестнице на второй этаж и отперла дверь своей спальни собственным ключом. Очутившись внутри, она зажгла люстру и окинула придирчивым взглядом комнату.

И тут ничего не изменилось. НЕ похоже, чтобы кто-то сюда входил и выходил за прошедшие дни. И вроде как Стефана нигде не видно. Впрочем, это ещё надвое сказано. Элен не поленилась заглянуть в ванную, проверить платяной шкаф и даже встала на коленки, чтобы сунуть голову под кровать. Но умственно отсталого юноши так нигде и не обнаружила.

Быстренько разобравшись с вещами, Элен так же шустро переоделась в форменное платье и завязала свежевымытые, высушенные и пушистые, чуть ощутимо пахнущие фруктовым мылом волосы в роскошный хвост. Принюхавшись к волосам, Элен дал себе зарок с первой же зарплаты купить шампунь. Такой же, как был у неё здесь. В их семье средства личной гигиены дороже мыла, пусть и довольно хорошего, считались непозволительной роскошью.

Ещё раз критически осмотрев себя в зеркало, девушка пришла к выводу, что выглядит достаточно неплохо и вполне готова приступить к работе.

Спустившись на первый этаж, она решительно толкнула дверь детской спальни и тут же была атакована прицельным и многозарядным залпом из облачённых в наволочки с именными монограммами подушек. Как выяснилось, её появление в детской было давно предупреждено. Двойнята так же выработали совместный план по достойной встрече своей нежно любимой няньки.

– Ах вы, негодники! – Элен на лету перехватила очередную подушку, швырнула её обратно, уклонилась от следующей и деланно заскрежетала зубами: – А ну, кому я сейчас накостыляю по шее? А, маленькие барсучата?

– Мне, мне! – радостно завопила Сью, подпрыгивая на кровати. Её глазёнки светились от неподдельной радости.

– Нет, мне! Я первый бросил в Элен подушку! – не остался в стороне Том, спрыгивая на пол. – Я первый!

– Вонючка!

Как были, в пижамах и босиком, двойнята рванули наперегонки к девушке и с разгона врезались в неё, чуть не повалив на густой ворсистый ковёр. Они радостно верещали и цеплялись за её талию. Одинаково разгорячённые недавним боем, взъерошенные и чертовски довольные собой.

– Привет, Элен! – Том нетерпеливо теребил её за руки. – Ты даже не представляешь, что я придумал! Я решил сделать одну штуку… А ещё мы должны тебе кое-что рассказать! Тебя прошлой ночью искали.

Искали? Элен недоумённо нахмурилась. Кто её мог искать? Хозяева что ли? Ночью? Зачем? Ничего не понятно…

– Элен, привет! Как я рада тебя видеть, – Сью уткнулась мордашкой в накрахмаленный передник, одетый поверх платья Элен. – Мы так по тебе скучали. Особенно я. Ну, и Том тоже.

Обнимая детей, Элен невольно улыбалась. Её сердце защемила волна поднимающейся снизу живота радости и чего-то ещё, чему она не могла дать названия. Наверно, это и есть счастье, подумала она. Обнимать детей и чувствовать, что ты им нужна, а они нужны тебе. То же самое она всегда испытывала, обнимая родителей и младшего брата. И видит бог, как она привязалась к этим, чужим для неё, но вместе с тем таким близким ребятишкам.

– Ты вернулась, – Сью важно вздёрнула носик и нацелила на Элен пальчик с обгрызенным ноготком. – А Том говорил, что ты, может, и не захочешь возвращаться.

Освободившись от объятий двойнят, Элен подняла с пола возле трюмо обронённую расчёску, и вопросительно изогнула бровь:

– Да неужели? С чего ты это взял, Томи?

Зыркнув на сестру матёрым волчонком, мальчик пробубнил:

– Я подумал, что мы надоели тебе за целую неделю. Знаю, нас терпеть ещё постараться надо!

– А я же тебе говорила, а ты… Э-э-э! – Сью показала брату язык и, взвизгнув, спряталась за нянькой, явно опасаясь воинственно стиснутых мальчишеских кулачков.

Однако Элен уже решила, что пора вернуть этой комнате твёрдую руку матриархата.

– Так, – скомандовала она, – марш в ванную умываться и чистить зубы. Через десять минут я вас жду похожими на приличных и воспитанных детей, а не на заспанных поросят!

Когда дети, пища и толкаясь, скрылись за ведущей в ванную комнату дверью, Элен опустилась на стоящий напротив зеркального трюмо мягкий пуфик и посмотрела на своё отражение. У отражения вид был весьма задумчивый. Искали? Кто бы её мог разыскивать у Гиллроев? Да ну, ерунда какая-то! Просто у малыша Томи разыгралось и без того недюжинное воображение. Собственно, Элен так и подумала, пропустив сказанное мальчуганом мимо ушей. Но теперь, оставшись одна, она поняла, что готова пересмотреть свою изначальную точку зрения. Или же её разыскивали всё-таки хозяева? Бр-р-р… Ничего не понятно! Как, впрочем, и почти всегда, когда имеешь дело с такими выдумщиками, как двойнята.

Первым из ванной вернулся сверкающий белозубой улыбкой Том. С радостным воплем – «я первый успел» он плюхнулся на кровать. На его умытом свежем личике застыло выражение щенячьего восторга.

– Сядь ровно и выпрями спину, – безапелляционно приказала Элен, вооружаясь расчёской. – Ты похож на лохматого львёнка. С этим нужно что-то решать, согласен?

– Мы действительно скучали по тебе, – сказал Том, послушно выполняя все указания няни, и добавил: – Сью даже плакала вчера ночью.

Взявшись расчесывать непослушные вихры мальчика, Элен осторожно спросила:

– Почему она плакала? Что случилось?

– Ну, после того, как мы увидели, как тебя разыскивали. Ну, мы подумали, что вдруг что случилось и ты не сможешь вернуться.

Том сконфуженно замолчал, явно не зная, как сформулировать свои мысли. Элен, крепко зажав в руке расческу, поспешила ему на помощь. Она опустилась на коленки и, взяв мальчугана за подбородок, ласково подняла ему голову. Заглянула в глаза и мягко сказала:

– Томи, не спеши и не волнуйся. Я здесь. Рядом. Я вернулась. А теперь расскажи мне всю эту непонятую историю. Со всеми подробностями. И по порядку. Кто меня разыскивал прошлой ночью и почему вы решили, что это может повлиять на моё решение вернуться?

Тем временем из ванной выпрыгнула Сью, подбежала к Элен со спины и, счастливо щебеча, обвила её за шею руками. Уткнувшись мордочкой в плечо девушки, она прижалась к её щеке. Элен ощутила приятный запах – душистое мыло, зубной порошок, карамель, то, чем могут пахнуть умытые маленькие дети.

– Не мешай, Сью, – солидно сказал Том, принимая до смешного взрослый вид. – Мы должны рассказать Элен, что произошло прошлой ночью. Это может быть важно. Правда, Элен?

Посадив Сью себе на колени и взявшись за её непослушные кудри, девушка кивнула и сказала со всей возможной серьёзностью:

– Да, Том. Это очень важно. По крайней мере, может быть таким. Ты рассказывай всё, ничего не упуская. У нас есть немного времени, прежде чем мы спустимся завтракать, поэтому начинай.

– Ну, слушай…

И пока Элен расчесывала и переодевала детей в школьные костюмчики, она действительно услышала немало удивительного и довольно странного на первый взгляд.

Примерно в два часа пополуночи несносным сорванцам не спалось. Том признался в этом, опасливо поглядывая на няню. Уж Элен бы точно не позволила им полуночничать, разрабатывая под покровом тьмы очередные каверзы. Но поскольку в это же самое время она спала дома, двойнята ничего и никого не опасались. Преспокойно сидели на подоконнике выходящего к парадному подъезду окна и любовались клубящимся за стеклом ноябрьским туманом, превращающим чёрную ночь в размытую белесо-серую хмарь.

Дети плющили любопытные носики о холодное стекло, сокрытые от посторонних глаз в царящем в спальне сумраке. Они всматривались в обступающий дом туман и придумывали громким волнительным шёпотом всяческие истории. Например, о том, какие необычные и ужасные чудовища могут жить в этом тумане. Они пугали друг друга, с восторженно-щемящим замиранием сердца таращась наружу. Спальня казалась им неприступным бастионом, в котором они полностью в безопасности, отрезанные от внешнего туманного мира надёжными стенами и оконным стеклом.

Они прятались за чуть приоткрытыми плотными шторами. С улицы их нипочём нельзя было увидеть. Даже если знать, куда смотреть. Очень выгодная и удобная позиция. Конечно, застукай их кто-нибудь ИЗНУТРИ за таким неприличествующим маленьким детям занятием, как придумывание глубокой ночью страшных сказок, когда они должны видеть десятые сны, им бы не поздоровилось! Но двойнята прекрасно знали, что они в безопасности. Никто к ним не войдёт. Ни вечно занятый и практически постоянно отсутствующий дома отец, ни мать, довольствующаяся лишь традиционным чмоканьем в лоб перед школой, и то если у неё было свободное время. Шатнер не имел привычки лазать ночью по господским спальням. Стефан жил в собственном мире. Поэтому Том и Сью чувствовали себя в безопасности даже с незапертыми входными дверями. Разумеется, если бы этажом выше находилась Элен, которая имела привычку два-три раза за ночь спускаться на второй этаж и заглядывать в комнату детворы, они бы не сидели, прижавшись друг к дружке в эту ненастную промозглую туманную ночь.

И вот, когда очередное сотворённое бурной детской фантазией чудовище было готово материализоваться, к входной двери особняка из тумана вышла одинокая размытая фигура. Двойнята потрясённо переглянулись, в первые мгновения здорово испугавшись, и крепко схватившись за ладони. Но спустя несколько ударов испуганно забившихся сердечек они поняли, что это вовсе не монстр, а вполне себе обычный человек. Правда в голову Тома тут же пришла новая мысль – а не грабитель ли это часом, решивший под покровом ночи забраться к ним в дом и обокрасть?

По счастью его догадка развеялась, не успев толком сформироваться. Нежданный гость отчаянно забарабанил в дверь кулаком, затем, видимо, разглядев кнопку звонка, стал давить на неё. Где-то внизу до детских ушей донеслась приглушенная трель проснувшегося звонка. Они удивлённо переглянулись. Определённо, насколько хватало им скромных житейских знаний, что бы это понять, грабители так себя не вели!

И тогда Том решился приоткрыть окно и запустить в образовавшуюся щель ворвавшийся с улицы холодный знобящий воздух заодно с ночными звуками. Двойнята так и приклеились к стеклу, чуть не выпадая наружу, силясь рассмотреть как можно лучше таинственного нарушителя спокойствия спящего особняка. Благо горящий всю ночь над входом фонарь позволял это сделать. И тут их постигло очередное изумление. Ибо этот громогласный гость, неустанно давящий на кнопку звонка и притом яростно пинающий дверь ногами, оказался мальчиком. Вполне себя обычным мальчиком, на несколько лет старше их (но младше Элен!) в смешной на их взгляд одежде и с отпадной лётной фуражкой с массивными защитными очками на голове. Том, прерывая рассказ, завистливо вздохнул, наверняка уже мысленно примеряя на голове точно такой же убор.

Ещё двойнята отчётливо расслышали, как в просветах между ударами ногой в двери мальчик оглашал подёрнутые туманом спящие окрестности какими-то странными и загадочными словами, которые очень заинтересовали Тома. На улице была полная тишь, и они отчётливо слышали всё до последнего слова. Когда Том попытался повторить эти слова, Элен поспешно закрыла ему рот ладонью, пообещав, что если хоть раз услышит от него нечто подобное, то без зазрения совести и сострадания вырвет ему язык.

Сделав себе мысленную галочку при случае всё-таки разобраться со значениями этих загадочно-привлекательных слов, Том продолжил рассказ.

Вскоре на звуки ударов и неумолкаемое треньканье звонка вышел дворецкий. Шатнер, не спрашивая о цели визита незваного гостя, отворил двери и вырос на пороге высоченной суровой тенью, прекратив попытки ночного визитёра вломиться внутрь. Не растерявшийся мальчуган, запрокинув голову, смерил возвышающегося над ним как каланча лакея загнанным взглядом, поздоровался и попросил срочно позвать Элен, которая работает в «вашей домине нянькой». Мальчик уверял, что дело очень срочное и важное, практически вопрос жизни и смерти. Двойнята не совсем поняли, чтобы это могло значить и как эти понятия вообще могут быть так тесно связаны. Но Том, следуя наставлениям Элен, оставил свои измышления при себе и просто пересказывал завязавшийся между дворецким и мальчишкой диалог практически слово в слово. Девятилетний малыш имел отличную слуховую память и запоминал всё, что слышал.

Как всегда невозмутимый Шатнер оборвал скороговорку мальчишки одним мановением руки и сухо произнёс, что время слишком позднее для каких бы то ни было визитов. И что даже будь на данный момент мисс Харт в особняке, он не стал бы её звать. И что назойливому мальчишке впредь стоило бы дважды подумать, прежде чем тревожить в столь неурочный час сон отдыхающих жильцов, если он сам не хочет продолжить ночь в кутузке, куда всенепременно загремит, если не перестанет настаивать на своём. Мальчик как будто внял предостережению дворецкого. Во всяком случае, он попятился назад, давая прилипшим к окну двойнятам получше себя рассмотреть. Вид у него стал несколько испуганным, словно он решил, что за хладнокровным дворецким действительно не заржавеет вызвать наряд констеблей.

Он попытался ещё раз. Объяснял, что ему ну очень срочно нужно увидеть Элен. Что другого такого случая может и не представиться. На что Шатнер посоветовал ему хорошенько прочистить уши и повторил, что няня отсутствует, что у неё выходной. И тут мальчуган, словно прозрев, с размаху хлопнул себя ладонью по лбу и опять произнёс вслух какое-то непонятное слово. Видимо сообразив что-то ясное только ему, он подпрыгнул на месте и с досадой сплюнул, чуть не попав под ноги дворецкого. Двойнята не видели, насколько изменилось выражение лица Шатнера после этого крайне неосторожного жеста со стороны мальчика, но голос его стал ещё более холоден. Дворецкий ледяным тоном потребовал, чтобы «маленький надоедливый бродяга убирался к чёртовой матери, пока у него ещё есть время».

Странный настойчивый мальчик оказался понятливым. Не говоря более ни слова, он развернулся и бегом скрылся в тумане. Дворецкий же молча захлопнул дверь и на этом ночное неожиданное представление закончилось.

Рассказ Тома вызвал в Элен смешанные чувства. Тревога, удивление, волнение и непонимание происходящего сплелись в тесный пульсирующий клубок. Элен почти сразу догадалась, что настырный мальчишка, одетый в поношенную бедную одёжку и щеголяющий лётной фуражкой, никто иной, как её новый знакомец Джек Спунер. Вот только зачем она ему понадобилась, да ещё так срочно, что он прибежал к особняку Гиллроев и даже не побоялся вступить в словесную потасовку с Шатнером? Что же такого важного он хотел ей сообщить? И ещё Элен встревожил тот факт, что сам дворецкий ни словом не обмолвился о ночном визите Спунера. Но будет ещё более странно и неприятно, если и хозяева ничего не скажут Элен об этом событии. Наверняка же Шатнер обо всём доложил Катрин. Значит, миссис Гиллрой по любому должна быть в курсе…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.