Сергей Соловьев
Томас С. Элиот: Поэт Чистилища

© Соловьев С. В., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

* * *

Предисловие

Для массового российского читателя стихи Томаса Стёрнза Элиота сделались актуальными внезапно – после распада СССР, когда многие аспекты повседневности стали напоминать описанную в его поэме «Бесплодную землю». Возможно, этим объясняется появление многочисленных переводов из Элиота в 1990-х годах и в последующий период.

На Западе этот поэт тоже отнюдь еще не переместился в область классики – почитаемой, но не читаемой. Его произведения регулярно переиздаются, год за годом продолжают выходить книги и статьи, посвященные различным аспектам его жизни и творчества. Среди этих работ немалое место отводится биографической теме. Во-первых, сам Элиот был человеком достаточно закрытым и в его биографии остается немало неясных моментов, а во-вторых, многое в его творчестве неразрывно связано с биографией – вопреки тому, что публично он это настойчиво отрицал.

«У шкатулки ж тройное дно…» – эти слова из «Поэмы без героя» Анны Ахматовой вспоминаются, когда пишешь об Элиоте. Сам он говорил: «Поэзия – это не отпуск на волю эмоций, но бегство от них; это не выражение личности, но бегство от нее. Однако, разумеется, лишь те, кто обладает и личностью и эмоциями, знают, что значит стремиться от них освободиться».

Бывают творческие люди, которые хотят обогнать свое время. Другие стараются следовать за эпохой, выразить ее дух, air de temps. Третьи пытаются, вопреки всем воздействиям, сохранять в себе нечто неизменное (для кого-то – связь с традицией, для кого-то – с вечностью). Элиот кажется более близким именно к ним. Но дух эпохи так или иначе выражается через всех.

Биография – рассказ об эпохе, сюжетной основой которого является личность. Направление внимания биографа противоположно направлению бегства от времени к вечности, о котором говорит Элиот. Многое в той части его биографии, которая привязана к событийному, историческому времени, имеет тенденцию замыкаться в кольцо. Знаменитая строчка из поэмы «Ист-Коукер» говорит именно это – in my beginning is my end, «в моем начале мой конец». Его предок Эндрю Элиот уехал в конце XVII века в Америку из городка Ист-Коукер на западном побережье Англии. Элиот же, наоборот, вернулся на родину предков – в 1927 году он получил британское гражданство и обрел последний приют в том же Ист-Коукере.

В эпоху переворотов и перемен интерес вызывают преимущественно носители нового, но их значение теряется без хранителей утраченного и строителей мостов. Без хранителей – не с чем сравнивать. Без строителей мостов, не только между старым и новым, но и между крайностями, трудно понять друг друга. Отсутствие понимания – одна из бед, ведущих к катастрофам.

Элиот объединял в себе черты всех трех типов. В поэзии его считали одним из крайних модернистов – но содержанием его стихов в большой мере были утраченное прошлое и утраченная большинством его современников вера, и мосты он тоже строил. Несомненно – между Европой и Америкой, но не только.

Нам известно не так уж много поэтов, окончивших – вполне серьезно – философский факультет. Обращавшихся «Берти» к знаменитому философу Бертрану Расселу (на 16 лет его старше) или окликавшим «Винер» юного гения, будущего создателя кибернетики Норберта Винера. Несколько лет работавших в банке, а потом, на протяжении нескольких десятилетий, директором крупного издательства. Не обойденных славой, причем в достаточно молодом возрасте. Подчеркнем – и при этом оставшихся поэтами.

С какого-то момента Элиот занял такое положение в литературе, что границы, язык, идеология больше не были непреодолимым препятствием для его влияния. Это произошло задолго до того, как на склоне лет ему присудили Нобелевку. Он опубликовал от силы три-четыре тысячи стихотворных строчек, но большинство из них оказалось на вес золота или какого-нибудь еще более драгоценного металла. Маяковский, который сравнивал поиски поэтического слова с добычей радия, напечатал во много раз больше.

Еще в тридцатые годы первые переводы стихов Элиота появились в СССР. О нем знали, но связь не ограничивалась этим. Одна из его ранних поэм, «Женский портрет» (1911), звучит неким музыкальным контрапунктом к знаменитому раннему стихотворению Бориса Пастернака «Марбург» (1912). Его статья «Данте» (1929) перекликается с «Разговором о Данте» Осипа Мандельштама (1932). Уже упомянутую строчку из «Четырех квартетов» Элиота «В моем начале мой конец» Анна Ахматова взяла одним из эпиграфов к венчающей все ее творчество «Поэме без героя». Если взглянуть на годы рождения Элиота (1888), Ахматовой (1889), Пастернака (1890), Мандельштама (1891) и Цветаевой (1892), создается впечатление, что они принадлежит к одному и тому же поэтическому созвездию.

Позже, уже «входя во славу», с 1922 по 1939 год. Элиот был редактором влиятельного общеевропейского журнала «Criterion» – и в качестве редактора очень много делал для наведения мостов между странами и культурами. В первом номере журнала (октябрь 1922 года) сенсацией стала публикация плана романа «Житие великого грешника» Ф. М. Достоевского». В том же номере была опубликована ставшая вскоре знаменитой поэма «The Waste Land» (в переводе «Бесплодная земля» или «Пустошь») самого Элиота.

Тема «Бесплодной земли» – утраченное прошлое, тоска по этому прошлому, стремление удержать хотя бы малую часть того, что мы потеряли, и дать понять, насколько огромно утраченное.

Эти обломки я выудил и сложил у моих развалин…

После этой поэмы, далекой от ортодоксального христианства, Элиот обращается к христианской вере. Он принимает крещение в «высокой церкви» – наиболее близкой к истокам христианства ветви англиканства (родители его были американскими унитарианцами).

До самой смерти оставалось неизменным его стремление «спасти и сохранить» наивысшие достижения культуры. Что Элиоту не удалось сохранить – так это свою семью. Психика его первой жены, Вивьен, с самого начала отличалась неустойчивостью. Признав себя англокатоликом, Элиот не мог развестись, однако на восемнадцатом году брака принял решение «разъехаться». Вивьен в конечном счете окончила свои дни в психиатрической лечебнице. Трагический надрыв в отношениях с женщинами (и в отношении к женщинам) не ускользает от внимательного читателя и в его стихах.

Во втором, позднем браке (в 1957 году Элиот обвенчался с Валери Флетчер) не было никакого надрыва – но и стихи почти не писались. Сам он говорил, что без Вивьен не было бы его поэзии. Но наивысшим его достижением многие считают «Четыре квартета» (1936–1942), написанные в те годы, когда Элиот жил один.

В соответствии с последней волей его похоронили в Ист-Коукере, откуда Эндрю Элиот некогда отправился в Америку. В определенном смысле круг замкнулся – но те взлеты и глубины духовных поисков, которые отразились в поэзии Элиота, выходят далеко за границы этого круга, и сама поэзия открыта в будущее. И воздействие ее никуда не делось.

Глава первая. Детство, отрочество, юность

1

Томас Стёрнз Элиот родился 26 сентября 1888 года в Сент-Луисе, штат Миссури. Его родителям было уже далеко за сорок – он стал последним, младшим из шести выживших детей в семье Генри Уэйра Элиота (1843–1919) и Шарлотты Чэмп Элиот, урожденной Стёрнс (1843–1929).

История семьи Элиотов легко прослеживается до XVII века. Их предок Эндрю Элиот (Andrew Eliot) упоминался в известном справочнике Бёрка[1]. В «Генеалогическом словаре» Сэвиджа 1860 года Элиотам уделялось не менее пяти страниц. Эндрю Элиот (1627–1704) родился в Ист-Коукере (East Coker), деревне в графстве Сомерсет на западном побережье Англии, и эмигрировал в Америку в 1670-м. По вероисповеданию он был кальвинистом, в Англии их обычно называли пуританами. Массовая эмиграция в американские колонии была связана с религиозными преследованиями после 1660 года, когда на английский трон вернулись Стюарты.

Эндрю обосновался в портовом городке Беверли недалеко от Бостона. Эту часть Американского континента и поныне называют Новой Англией. О первом из Элиотов сохранилось немало сведений. В 1690 году он принимал участие в военной экспедиции в Канаду в качестве лейтенанта, а в 1692–1693 годах был одним из присяжных на печально знаменитом процессе салемских ведьм[2].

Сэйлем, или Салем, городок, основанный пуританами, бежавшими от религиозных преследований, оказался центром «охоты на ведьм», по крайней мере по уровню «народного рвения» превзошедшей испанскую инквизицию. В результате процесса было повешено 14 женщин и 5 мужчин. Один мужчина, не признававший вину, погиб под пытками. Процесс в Сэйлеме способствовал тому, что выражение «охота на ведьм» прочно обосновалось в английском языке.

У Сэвиджа про Э. Элиота говорится: «Согласно преданию, он принадлежал к числу присяжных, тех, что судили ведьм, и в дальнейшем очень упрекал себя за это до конца своих дней…»[3] Его подпись стояла под декларацией, выражавшей сожаление по поводу участия в процессе, которую все 12 присяжных подписали в 1697 году[4].

Его потомки жили в основном в Бостоне и его окрестностях. Многие занимали видное положение в обществе, например, С. Э. Элиот был мэром Бостона в 1837–1839 годах. Среди родственников Элиотов было два президента США. Однако дед будущего поэта, преподобный Уильям Гринлиф Элиот (1811–1887), окончив богословский факультет Гарвардского университета, в 1834 году покинул родной Массачусетс и перебрался в штат Миссури, в быстро растущий Сент-Луис.

По окончании Гарварда Уильям Гринлиф стал священником (minister) унитарианской церкви. Унитарианство – протестанская секта, возникшая в начале XVII века в Восточной Европе. Унитарианцы отвергают Троицу, большинство христианских догм и обрядов. В Англию их учение проникло в XVIII столетии и вскоре пустило корни на Американском континенте, где сделалось наиболее интеллектуальной из всех христианских сект – не удивляет поэтому его тесная связь с Гарвардским университетом. Известный писатель и философ Ральф Уолдо Эмерсон начинал как унитарианец, прежде чем сделаться трансценденталистом. Унитарианство – куда менее радикальная ветвь протестантизма, чем кальвинизм, в основном нацеленная на просветительскую и благотворительную деятельность. С точки зрения ортодоксального христианства унитарианство, впрочем, является обыкновенной ересью. В зрелые годы так полагал и Т. С. Элиот, что не исключало влияния унитарианства на его воспитание и характер.

Сент-Луис считался пограничным городом, его называли «врата Запада». Оттуда шли на Дикий Запад переселенцы и исследователи, а знаменитая экспедиция Льюиса и Кларка отправилась к тихоокеанскому побережью. Он привлек энергичного молодого унитарианца широкими возможностями для миссионерской и благотворительной деятельности.

Названный в честь короля Франции Людовика Святого, Сент-Луис был основан французским торговцем мехами и путешественником Пьером Лакледом и его приемным сыном Огюстом Шуто в 1763 году на берегу Миссисипи, недалеко от ее слияния с главным притоком, Миссури. После поражения Франции в Семилетней войне город отошел к Испании, но был возвращен в 1800 году, а в 1805-м продан США вместе со всей огромной территорией Луизианы.

По свидетельству Чарльза Диккенса («Американские заметки», 1842), в Сент-Луисе «преобладает римско-католическая вера, завезенная первыми французскими поселенцами. Из общественных учреждений следует упомянуть иезуитский колледж, женский монастырь Святого сердца и большую церковь при колледже… Помимо этих заведений имеется еще римско-католический кафедральный собор св. Франциска Ксаверия, а также больница, построенная щедротами покойного горожанина из числа прихожан этого собора…».

Население Сент-Луиса стало стремительно расти, когда Миссисипи сделалась главной водной артерией Соединенных Штатов. В 1817 году сюда прибыл первый колесный пароход, и город вскоре стал одним из важнейших портов на великой реке. В 1799-м там числилось около 1000 жителей, а в 1834-м, когда туда прибыл У. Г. Элиот, – около 20 тысяч. В 1850-м население составило 77 860 жителей и превысило 160 тысяч десять лет спустя. Более половины были недавними эмигрантами из Европы. На некоторое время Сент-Луис оказался больше Нью-Орлеана, хотя недалеко еще лежали территории независимых индейских племен – освоение Запада было в самом разгаре. Сын У. Г. Элиота и отец Т. С. Элиота Генри Уэйр Элиот вспоминал, что в детстве, заигравшись, вполне мог попасть к «дружественным» индейцам, стоявшим лагерем под городом.

Одним из первых деяний Уильяма Гринлифа было основание в городе унитарианской церкви. Она была названа церковью Мессии, а он сам стал настоятелем – по результатам голосования прихожан, как это принято у унитарианцев. Только через три года, в 1837-м, он решил, что может на время оставить приход и отправиться за своей невестой Эбби Кранч, дочерью окружного судьи в Вашингтоне[5], с которой обручился еще до приезда в Сент-Луис.

В то время поездка из Сент-Луиса в Вашингтон и обратно была делом серьезным. Особенно обратно, так как теперь Уильям Гринлиф ехал вместе с женой. Брак заключили в июле, но до Сент-Луиса новобрачные добрались лишь осенью. Линия железной дороги от Вашингтона до Филадельфии открылась недавно, и на ней путешественников растрясло чуть не до смерти. По словам Диккенса (разница в несколько лет несущественна), «в целом поезд очень тряский и шумный, со всех сторон закрытый и почти не имеющий окон, зато имеющий паровоз, гудок и звонок».

От Филадельфии до Нью-Йорка плыли колесным пароходом. Затем – на барже, которую тянули бредущие по берегу канала конные упряжки. Другой отрезок пришлось проехать на дилижансе. На последнем этапе, от Цинциннати до Сент-Луиса, молодожены снова могли воспользоваться пароходом – спуститься по реке Огайо, а затем подняться по Миссиссипи, но вода в реках стояла так низко, что судну приходилось двигаться медленно, обходя песчаные мели, из-за чего эта часть пути заняла целых две недели, и у них едва не иссякла провизия…

Описание маршрута оставил тот же Диккенс: «Пароходы Западной линии еще более далеки от нашего представления о корабле… Даже палубы и то на них не видно, – лишь длинный черный уродливый навес, усеянный хлопьями гари, а над ним – две железные трубы, выхлопная труба, через которую со свистом вырывается пар, и стеклянная штурвальная рубка…. право же, кажется удивительным не обилие роковых катастроф, а то, что плавание на таких судах может вообще пройти благополучно…»

«Еда, – продолжает английский классик, – была карой за грехи и преступления…»

2

Бабушка Т. С. Элиота вспоминала, что первыми ее впечатлениями от Сент-Луиса были пелена дыма, окутывавшая город, и грязь на улицах. Семейный дом, впрочем, выглядел достойно – Элиоты принадлежали к американскому привилегированному слою, состоятельному и одновременно работящему. В этом слое каждый, кто, как считалось, выбрал правильную дорогу, мог рассчитывать на поддержку, пропорциональную его собственной энергии – это как раз случай У. Г. Элиота.

Он был человеком «маленького роста и хрупкого телосложения, но неуемной энергии», амбициозным и знающим себе цену. Когда его спросили на каком-то собрании, как он себя чувствует в окружении значительно более рослых людей, он не раздумывая ответил: «Как серебряный шиллинг среди медяков»[6]. Диккенс в путевых заметках упомянул встречу с У. Г. Элиотом: «Унитарная церковь в этой глуши, как, впрочем, и во многих других местах Америки, представлена джентльменом великих достоинств»[7].

Семье У. Г. Элиот уделял не меньше сил, чем общественным делам. Но семейная жизнь не избавляла от трагедий – из четырнадцати детей совершеннолетия достигло только пятеро. Элиот глубоко переживал из-за этого. Одна из его книг называлась «Дисциплина печали».

Общественные дела для него отнюдь не ограничивались заботами о состоянии прихода. Несомненно, У. Г. Элиот рассматривал себя как духовного лидера, но он скорее стремился цивилизовать город, а не обратить всех в унитарианство. Однако нельзя было забывать и о конкуренции с католиками. Дела должны говорить сами за себя, а для этого нужны результаты: голодных надо кормить, больных – лечить. Следовательно, надо собирать деньги, строить больницы, учить врачей и инженеров, принимать законы. И делать все хорошо и с полной ответственностью.

У. Г. Элиот не жалел сил и средств для ликвидации последствий большого пожара, от которого Сент-Луис пострадал в 1849 году. Организовал борьбу с разразившейся в том же году эпидемией холеры. В 1848-м он занял должность председателя совета школьного округа и очень гордился, что добился принятия решения о налоге на собственность в размере 0,1 процента для нужд школы.

Сент-Луис находился не только на границе Дикого Запада, но и на границе Севера и Юга. Штат Миссури был рабовладельческим. Такие штаты, как правило, выступали противниками образования, доступного для всех. Среди законодателей там господствовала точка зрения, что допустимы лишь школы для бедных, созданные на пожертвования, но облагать граждан налогом, чтобы обучать чужих детей, означает покушаться на священное право собственности. А от этого недалеко и до освобождения рабов.

У. Г. Элиот ненавидел рабство – ведь унитарианцы признавали, что люди по своей природе свободны[8]. При этом, подобно Линкольну, он был сторонником единства страны и полагал, что рабство может быть отменено лишь в рамках закона. Причем – закона Соединенных Штатов. Где, как не на границе Севера и Юга, так остро чувствовалась близость гражданской войны? Но то, что он не поддерживал идею немедленного освобождения рабов любыми средствами, вызывало грома и молнии радикальных аболиционистов.

В 1853 году один из его прихожан, крупный предприниматель Уэйман Кроу, предложил создать семинарию Элиота. В качестве соучредителей он пригласил У. Г. Элиота и еще 15 прихожан. В 1854-м по инициативе У. Г. Элиота она была переименована в институт Вашингтона в честь первого президента США. В 1857-м институт был преобразован в университет Вашингтона. «Доктор Элиот» стал председателем попечительского совета университета. В те же годы им была основана при университете школа для мальчиков (она называлась Smith Academy), а чуть позже, в 1859-м – школа для девочек (Mary Institute), названная им в память любимой дочери Мэри, которая умерла подростком. Mary Institute процветает и поныне.

В полной мере организационный талант доктора Элиота проявил себя во время Гражданской войны 1861–1865 годов. Законодательное собрание штата Миссури пыталось вести умеренную линию в начинающемся конфликте – оно выступало против независимой Конфедерации, но пыталось сохранить суверенитет штата, препятствуя свободному проходу федеральных войск и настаивая на переговорах между враждующими сторонами. Положение осложнялось тем, что губернатор штата Джексон был сецессионистом – сторонником Юга.

В этом противостоянии доктор Элиот принял сторону федерального правительства. Он не принимал участия в боевых действиях, но его авторитет помог сорганизоваться сторонникам Линкольна, а после того, как губернатор Джексон и собранное им ополчение отступили к южной границе штата, Миссури оказался надежно вовлечен в орбиту Севера. В августе 1861-го У. Г. Элиот выступил главным организатором «Западной санитарной комиссии». Эта комиссия, пишет Т. С. Мэтьюз, «не имевшая никакого отношения к уборке улиц и самое прямое к военным госпиталям, стала началом его второй карьеры. К 1 мая 1862 года в Сент-Луисе и его окрестностях действовало 15 военных госпиталей, в которых лечилось 6000 пациентов; после того как был взят Мемфис <…> еще три госпиталя открылись в Теннесси и Арканзасе»[9].

После войны У. Г. Элиот долгое время продолжал оставаться настоятелем церкви Мессии. При этом общественная активность его только усиливалась – он выступал за сухой закон, за запрет проституции, за избирательное право для женщин, читал лекции, писал книги…В 1870 году он принял предложение стать канцлером университета Вашингтона и сложил наконец с себя обязанности настоятеля. В этой должности он оставался до самой смерти.

Вот отрывок стихотворения, которое У. Г. Элиот написал 5 августа 1886 года, на свой день рождения:

Успокойся же, сердце! И в молчаньи Господь говорит:
Твое место внизу, а не тут, у порога рая.
Есть дела у тебя, хотя слаб ты и голос дрожит.
Делать можно страдая; что сильна твоя вера, Я знаю.
Я служенье твое, велико иль мало, принимаю,
А все время, ты знаешь, и так Мне принадлежит[10].

У. Г. Элиот скончался 23 января 1887 года, когда до рождения Тома оставалось чуть больше полутора лет. Но влияние деда в семье ощущалось долго.

Много лет спустя сам Т. С. Элиот вспоминал: «…как ребенок я продолжал считать его главой семьи – правителем, в отсутствии которого регентом вытупала бабушка. Образец поведения был задан именно дедом; наши моральные оценки, наш выбор между долгом и снисходительностью к себе, определялись им так, будто, подобно Моисею, он принес скрижали Закона…»[11]

3

Девизом Элиотов было латинское выражение «Tace et facе» – «Молчи и делай». То, что вызывает восхищение у посторонних, может угнетать близких – рядом с «серебряным шиллингом» чувствуешь в себе избыток меди.

Второй сын У. Г. Элиота, Генри Уэйр Элиот (1843–1919), отец Томаса Стёрнза Элиота, решил по окончании университета Вашингтона стать бизнесменом. Т. Мэтьюз пишет: «Когда он сообщил отцу новость, что собирается заняться бизнесом, старик сказал резко: “Тогда все твое образование ушло впустую”. Но, взяв себя в руки, добавил: “Не считая того, что оно сделало тебя человеком”». В дальнешем, если кого-то интересовало объяснение его поступка, Генри Элиот предпочитал отвечать грубоватой поговоркой: «Пес объелся пудингом…»[12]

В 1868 году Генри Уэйр женился на Шарлотте Чэмп Стёрнз. Фамилия Стёрнз (Stearns), как и Элиот, фигурирует в справочнике Бёрка, но отец ее был всего лишь совладельцем торговой фирмы в Бостоне, а Шарлотта – простой учительницей. Правда, один из ее предков участвовал в качестве судьи в процессе салемских ведьм…

С учительством ей пришлось расстаться. К моменту рождения Тома у Элиотов было уже четыре дочери и сын (пятая дочь умерла в младенчестве). Старшая из сестер Тома, Ада, была старше его на 19 лет, брат Генри – на восемь.

В бизнесе Генри Уэйр Элиот преуспел, хотя и не сразу – в 1874-м, когда он оказался в трудном положении, ему даже пришлось одалживать деньги у собственного отца, но он сумел справиться с трудностями и расплатиться по всем счетам. К 1888 году он был совладельцем и президентом самой современной в то время компании по производству кирпичей в Сент-Луисе – «Hydraulic-Press Brick Company». Он входил также в попечительский совет университета Вашингтона. Теперь никто не сомневался в его деловых способностях – он управлял всей семейной недвижимостью и финансами. Правда, с возрастом он начал глохнуть и с годами все больше замыкался в себе.

Дом, в котором родился Том (2635 Locust street) и в котором прошло все его детство, не считая летних каникул, не сохранился, но остались фотографии. Это был обширный кирпичный двухэтажный дом (четырехэтажный, если считать с мансардной надстройкой) с широким арочным входом. От улицы его отделяла ограда. Стоял он на большом участке земли, купленном У. Г. Элиотом. На участке росло много тенистых деревьев, например айлант или китайское «небесное дерево». Во время цветения, правда, айлант испускает неприятный удушливый запах.

В соседнем здании, за кирпичной стеной, находился Mary Institute, основанный дедом Тома. В стене была ведущая туда дверь, которая запиралась на ключ. А его бабушка жила за углом, по адресу 2660 Washington avenue.

Немного о Сент-Луисе в первые годы жизни Тома.

Т. С. Мэтьюз: «Они (жители Сент-Луиса. – С. С.) настолько привыкли к лицу своего города, что больше не видят его. Это уродливое лицо – если в самом деле можно о нем думать как о лице; город больше напоминает двухголового монстра. Деловая часть города, вытянувшаяся вдоль западного берега Миссисипи, на мили отстоит от жилого центра, и эти две зоны объединены, или разъединены, наполовину опустевшими и разрушающимися трущобами»[13].

Помимо этих двух центров, был еще Восточный Сент-Луис на восточном берегу Миссисипи, административно принадлежавший другому штату – Иллинойсу. В 1874 году берега соединил мост Идса длиной 1964 метра, признанный выдающимся достижением инженерного искусства (два предыдущих моста снесло паводками).

Марк Твен «Жизнь на Миссисипи» (1883):

«Вот наконец нашлась вещь, которая не изменилась: два десятка лет ничуть не повлияли на мулатский облик этой реки; да и десяток столетий, пожалуй, ничего не сможет поделать. <…> Если вы дадите воде постоять в сосуде полчаса, вы можете отделить воду от суши с такой же легкостью, как при сотворении мира; и увидите, что это хорошо: одну можно пить, другую – есть <…> Город как будто мало изменился. В действительности перемен было много, но <…> ни одну новую вещь не заставишь уберечь свою новизну: угольный дым превращает ее в древность в ту же минуту, как выпустишь ее из рук. Город вырос ровно вдвое с тех пор, как я там жил, и теперь в нем четыреста тысяч населения <…> Но все же я уверен, что в Сент-Луисе теперь не так много дыма, как прежде…»

Кирпичную стену, разделявшую двор Элиотов и двор Mary Institute, тоже приходилось регулярно мыть…

«На окраинах – продолжает Твен, – перемены достаточно заметны, особенно в архитектуре жилых домов. Прекрасные новые дома благородны, красивы и вполне современны. Кроме того, они стоят особняком, окруженные зелеными газонами, тогда как жилища прежних лет стоят стена к стене на целые кварталы, и все – на один образец, с одинаковыми окнами в полукруглых наличниках резного камня…»

В 1892 году в Сент-Луисе побывал начинающим журналистом Теодор Драйзер, который писал: «По контрасту с Чикаго Сент-Луис совсем не кажется метрополией. Он богат и успешен, но отличается совсем другим настроем и растет гораздо медленнее… Я тотчас же вышел на Сосновую улицу (Pine street) и принялся разглядывать вагончики городского трамвая, желтые, красные, оранжевые, зеленые, коричневые…»[14]

Он, впрочем, тоже на всю жизнь запомнил мутную воду в стаканах.

А вот как вспоминал о Миссисипи и своем детстве в Сент-Луисе сам Т. С. Элиот («Драй Сэлведжес», 1940):

Я не слишком в богах разбираюсь; но думаю, что эта река
Сильный коричневый бог; непобежденный, угрюмый, недоговороспособный,
Хотя и не лишенный терпенья, когда-то она считалась границей;
Пользу она несет, но доверять ей не стоит, это лишь конвейер торговли;
Позже в ней стали видеть вызов для мостостроителя, инженера.
<…>
Ритм этого бога ощутим был в колыбели и в детской,
В айланта запахе душном на апрельском дворе,
В виноградном запахе гроздьев над столом, что осень накрыла,
В кругу вечернем семьи, в зимнем газовом свете[15].

4

Вскоре после рождения у Тома обнаружилась двусторонняя паховая грыжа. Серьезной опасности она не представляла, но на операцию родители не решились – антисептика и обезболивание в хирургии только начали развиваться, антибиотиков для лечения послеоперационных осложнений не было и в помине. В результате долгие годы Тому приходилось носить бандаж и не рекомендовалось заниматься спортом. Но в остальном он рос вполне здоровым ребенком.

В доме под влиянием отца царила достаточно строгая атмосфера. Правда, родители называли друг друга Лотти и Хэл, не возбранялись добропорядочные шутки, и все же… Несмотря на то что Генри Уэйр, в отличие от У. Г. Элиота, не был унитарианским проповедником, в повседневной жизни он оставался образцовым унитарианцем – не курил, не признавал развлечений, не прикасался к алкоголю. Потакание любым человеческим слабостям считалось недопустимым. Мы – Элиоты. Во многих отношениях мы выше обыкновенных людей, помним о дедушке, но подчеркивать это нельзя. Мы живем в западной части города, в хорошем районе.

Зимой в доме не должно быть слишком натоплено. Холодным зимним утром в комнату к маленькому Тому заходила служанка, грела на огне воду, забирала из-под кроватки и уносила ночной горшок. Прохладная, упорядоченная жизнь, настоящий островок Новой Англии в Сент-Луисе.

Впрочем, понятие хорошего района в Америке не отличается стабильностью. Времена меняются, и район, который еще недавно считался хорошим, может испортиться. Участок, приобретенный У. Г. Элиотом, постепенно превращался в островок респектабельности, окруженный неблагополучными кварталами иммигрантов. Но бабушка Эбигейл никуда переезжать не хотела, да и Mary Institute переехать не мог. В результате у Тома в раннем детстве почти исключалось общение со сверстниками даже своего круга, об иных и речи не шло. Лишь иногда через стену, из школы для девочек, доносились детские голоса…

Летом наступала жара. Риск появления ночных грабителей был вполне реальным, поэтому только на рассвете хозяйка дома или одна из служанок распахивала ненадолго все окна нижнего этажа, чтобы впустить желанную прохладу.

Ранние детские впечатления Тома передают строки из его стихотворения «Animula» (1928)[16]:

Выходит из руки Божьей простая душа
В плоский мир переменного света и шума,
В светлое, темное, сухое или влажное, прохладное или теплое,
Двигаясь между ножками столов и стульев,
Поднимаясь или падая, жадная до поцелуев и игрушек,
Смело устремляясь вперед, но вдруг, как по тревоге,
Отступая в угол руки и колена,
Требует, чтоб ее утешали, веселится
Душистому великолепью рождественской елки,
Радуется ветру, солнцу и морю;
Изучает солнечные узоры на полу
И оленей, бегущих по краю серебряного подноса;
Путает явь и выдумку,
Довольна игральными картами, королями и дамами,
И что феи делают и что слуги говорят.

(Пер. О. Седаковой)

Слуг в доме было много, около десятка – кухарка, садовник, горничные, няня. Дом защищал от жизненных трудностей, но воспитание детей было строгим. Вот еще несколько строк из того же стихотворения, про чуть более поздний возраст:

Тяжелое бремя растущей души
Ставит в тупик и обижает, и день ото дня тяжелей;
Неделю за неделей обижает и ставит в тупик
Своими императивами: «быть и казаться»,
Можно и нельзя, желанием и контролем.
Боль жизни и снадобья воображенья
Загоняют маленькую душу скрючиться у окна
За полками с Британской Энциклопедией.

И под гладью хорошо организованной, упорядоченной жизни могли чувствоваться подводные течения. Г. У. Элиот остался верным унитарианцем, но сошел со стези отца, строгость могла вызываться чувством вины… В молодости он не был столь строгим приверженцем порядка и авторитета. Он играл на гитаре и флейте, заносил в дневник слова популярных песен, во время войны Севера и Юга записался в ополчение. Характерно, что в 1910–1911 годах он написал мемуары, озаглавленные «Воспоминания простака» («The Reminiscences of a Simpleton»).

К моменту рождения Тома его отец почти оглох. Потеря слуха сопровождалась у него обострением обоняния. Возможно, впрочем, это качество было наследственным и лишь развилось сильнее благодаря глухоте. Том в дальнейшем тоже отличался повышенной чувствительностью к запахам.

Прямое участие Генри Уэйра в воспитании младшего сына было незначительным, барьер глухоты слишком мешал, хотя попытки его преодолеть все же были. Когда к завтраку детям давали вареные яйца, порой отец рисовал на скорлупе смешные рожицы. Вообще, его живые рисунки запомнились Тому на всю жизнь[17]. Особенно он любил рисовать кошек – не отсюда ли исходят корни «Практического котоведения» его знаменитого сына? Но куда большую роль в воспитании играли женщины – мать и сестры, а также старший брат. Однако и здесь далеко не все было идеально…

После рождения последнего ребенка Шарлотта Чэмп Элиот много энергии вкладывала в общественную деятельность. Она была в числе организаторов «крестового похода» против детской преступности, боролась за организацию особого суда для несовершеннолетних. Она также написала биографию У. Г. Элиота и драматическую поэму «Савонарола». По свидетельствам родственников, она не особенно любила детей. В ранние годы наибольшую привязанность Том чувствовал к своей няне Энни Данн (Annie Dunne), бойкой молодой ирландке, которая брала его иногда с собой на мессу в католическую церковь (распятие, изображения святых, свечи, запах ладана…).

Чуть позже, когда стало ясно, что Том растет умным ребенком и любит читать, мать постаралась увлечь его той литературной культурой, которой увлекалась сама. Благодаря ей в доме не угасал интерес к культуре. С юношеских лет она мечтала стать поэтом, но этому помешала работа в школе. Потом она вышла замуж, растила детей и в конце концов ее нереализованные амбиции переключились на младшего сына.

Директору подготовительных курсов для его поступления в Гарвард она писала: «Я говорю с ним, как говорила бы со взрослым, что, возможно, не столь хорошо, как если бы вокруг него были его сверстники»[18]. А вот ее слова, адресованные Тому: «Надеюсь, что в литературной работе ты добьешься раннего признания, к которому я стремилась и потерпела неудачу. Я так хотела учиться в колледже, но вынуждена была сама стать школьной учительницей, когда мне еще не было девятнадцати. Школу я окончила с высокими оценками, в моем пожелтевшем аттестате обо мне говорится «молодая леди, отличающаяся блестящими успехами в учебе», но когда мне пришлось учить малышей, успехи в Тригонометрии и Астрономии ничего не значили, и все закончилось полным провалом»[19].

Как только Том научился читать, семейная библиотека, за исключением нескольких книг, считавшихся вульгарными, была предоставлена в его распоряжение. В число «неподходящих» попали такие произведения, как «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна»[20], зато «Британская энциклопедия» или «История Англии» Маколея считались допустимым чтением. Мог он заглянуть и в Диккенса, Шекспира или в толстый том «Дон Кихота» с иллюстрациями Доре. Его отец в шутку любил называть этот том «ослиной книжкой» благодаря сходству слов Don Quixote и donkey (осел). Когда Тома по праздникам стали сажать со взрослыми, поначалу ему подкладывали на сиденье этого «Дон Кихота».

К слову, «Британская энциклопедия» содержала куда более сомнительные с пуританской точки зрения сведения, чем «Приключения Тома Сойера». В девятом ее издании (1875–1888) около 200 страниц занимает подробнейшая статья «Анатомия». В статье «Эволюция» обсуждаются идеи Декарта, Ламарка, Чарльза Дарвина. Есть там и раздел (критический) про римскую церковь в статье «Церковная история». Статьи «Католицизм» как таковой в энциклопедии нет, но есть статья про «полковника Блада», знаменитого авантюриста, попытавшегося в 1671 году похитить драгоценности короны из Тауэра. Мать Тома (девичья фамилия ее матери была Блад) в разговорах с сыном иногда называла его в числе своих предков, как, впрочем, и писателя Лоренса Стерна.

О детстве Тома известно многое. Надо помнить, однако, что речь идет об очень замкнутом, очень книжном ребенке, наделенном богатой фантазией. «Простая душа» быстро теряла первозданную простоту. До того, как Том найдет слова, чтобы рассказать об этой утрате, пройдет немало времени, причем слова будут не свои, но очень точные и уместные слова английского философа Ф. Г. Брэдли: «Мои внешние ощущения не в меньшей мере являются моей собственностью, чем мои мысли или чувства. В обоих случаях мой опыт попадает внутрь моего собственного круга, круга, закрытого для внешнего мира; и, подобно всем ее элементам, каждая сфера непрозрачна для других, которые ее окружают… Короче, рассматриваемый как существование, которое появляется в душе, мир в целом есть для каждого из нас нечто особенное и принадлежащее только этой душе»[21].

Поскольку центр круга скрыт от внешнего мира, сведения о детстве Т. С. Элиота кажутся достаточно разрозненными. Они рассеяны по радио- и телевизионным передачам разных лет, по опубликованным и неопубликованным мемуарам и письмам. В выступлении по Би-Би-Си (1951) Элиот назвал себя в детстве «маленьким педантом и зазнайкой». В телепередаче «Этот таинственный мистер Элиот» (BBC, 1971) его кузина Эбигейл Элиот (1892–1992) рассказывала о нем как о «задумчивом, ярком, замкнутом, склонном к проказам ребенке». Друг детства, банкир Томас Мак-Киттрик, вспоминал, что Том любил играть один. У него бывали карманные деньги, которыми он ни за что не хотел делиться с приятелями старшего брата.

На своем выступлении по случаю столетнего юбилея Mary Institute сам Элиот рассказал целую историю: «Через стену, которая отделяла наш сад от школьного двора, я мог слышать голоса девочек, но их не было видно. Но в стене была дверь, и от нее был ключ. Когда во второй половине дня девочки уходили, или в конце недели, я мог заходить туда, и двор был весь мой, чтобы играть, сначала под присмотром няни, а позже чтобы практиковаться с детской клюшкой для гольфа… В любом случае, мне запомнилась в школьном дворе горка, на которой рос огромный айлант…»[22]

Иногда Том бродил по коридорам опустевшей школы. Но однажды он пришел слишком рано, увидел, что девочки смотрят в окно – и убежал.

Был ли «душный запах айланта» из его позднего стихотворения каким-то намеком на его отношение к женщинам?[23]

Впрочем, иногда именно Мак-Киттрик, ребенок из такой же благополучной семьи (у Элиотов его прозвали «Том Кик»), составлял компанию Тому Элиоту в его вылазках в Mary Institute. Они забавлялись с детскими клюшками для гольфа, рискуя разбить стекла, а иногда добирались и до пустого гимнастического зала[24].

Дома допускались добропорядочные интеллектуальные развлечения. Отец был шахматистом, сестры играли с Томом в шарады. Том соображал быстро, но, если слишком увлекался, мог надоесть всем.

Многое в этих воспоминаниях разрушает стереотипные представления об Америке тех лет. Например, семью Элиотов можно назвать «негрофильской» – это отношение, очевидно, шло от деда. Старого негра-сторожа Mary Institute называли «дядя Генри». Т. С. Элиот вспоминал о нем с неподдельной теплотой. Дядя Генри «жил в чем-то вроде дворницкой под входом со стороны Бомон-стрит. Для меня, как ребенка, он был романтической личностью, не только из-за того, что у него был попугай, который мог немного разговаривать, но еще и потому, что у него была репутация беглого раба и бросалось в глаза изуродованное ухо. Говорили, что его преследовали с гончими. Но дядя Генри Джонс был большим другом нашей семьи. На самом деле вся его семья дружила с нашей семьей…»[25]

Тут допускалась даже некоторая снисходительность в отношении морали. Когда оказалось, что у дяди Генри две жены, это не привело ни к каким драматическим последствиям.

«Энни Данн… – вспоминал Т. С. Элиот свою няню, – водила меня в мою первую школу, школу миссис Локвуд…»[26] До школы было около двух миль. По окончании начальной школы он перешел (осенью 1898 года) в Smith Academy, среднюю школу, основанную его дедом. Она находилась ближе к Миссисипи, недалеко от знаменитого моста Идса, с которого интересно было наблюдать за рекой во время паводка. Память о великой реке осталась с ним на всю жизнь как источник не только образов, но и размышлений о судьбе. Возможно, и своей собственной.

Время сметает – время же и сохраняет:
Как река, несущая груз мертвых негров, коров и курятников,
И горькое яблоко со следами зубов…[27]

Из предисловия Т. С. Элиота к «Гекльберри Финну» (1950):

«Когда Марк Твен писал “Гекльберри Финна”, он сумел объединить два элемента…благодаря которым книга стала великой: эти два элемента – Мальчик и Река… То, что Гек упорно восхищается Томом, только подчеркивает в наших глазах исключительные качества первого и заурядность второго. Том обладает воображением сообразительного мальчика, который начитался романтической литературы: он мог бы, разумеется, стать писателем – он мог бы стать Марком Твеном. Точнее, он мог бы стать более банальной частью Марка Твена. Гек обладает не воображением в том смысле, в каком им обладает Том: но вместо этого он обладает видением…»

5

Много позже Элиот говорил, что отличающееся наибольшей проницательностью описание материнской любви и ее влияния на ребенка можно найти в книге Д. Г. Лоуренса «Фантазия бессознательного» (1922). Лоуренс подчеркивает, что любовь матери, идеализирующей сына, может питать развитие его интеллекта и духовности в ущерб чувственности и независимости[28].

Еще в школе миссис Локвуд Том отличался разнообразными интересами «научного» плана. В письме к отцу, написанном в десятилетнем возрасте, он сожалел, что во время поездки на каникулы у него разбился микроскоп и была повреждена коробка с коллекцией бабочек. Он вел наблюдения за птицами[29]. В Smith Academy почти по всем предметам он сначала оказался в числе первых[30].

«Это была хорошая школа. В ней учили, а теперь такое встречается все реже, тому, что я считаю основами: латыни и греческому, вместе с греческой и римской историей, элементарной математике, французскому и немецкому. И английскому! Я с удовольствием вспоминаю, что тогда сочинение по английскому называлось упражением в риторике. Чтобы вы не подумали, что программа была невероятно примитивной, я добавлю, что в школе была лаборатория, в которой могли ставить физические и химические эксперименты те, у кого на это доставало умения. Поскольку я провалил экземен по физике, не удивляйтесь, что я забыл имя учителя. Но я помню имена других прекрасных учителей»[31].

В школе учились дети из «хороших семей». Кроме того, Том был внуком основателя школы и имел освобождение от коллективных игр, т. е. мог держаться в стороне от остальных детей на вполне законном основании. Впрочем, и такая школа не защишала его от обид и огорчений.

Наиболее популярными учениками так или иначе были спортсмены. Защитник школьной футбольной команды Гас Кратч, центровой Фред Клипстейн, запасной Отто Шварц, успешно заменивший Клипстейна во время решающего матча. Вспоминая школьные годы, Элиот назвал по именам многих учителей, но никого из учеников, хотя и сказал в их адрес, не называя имен, несколько добрых слов. Однако Кратч, Клипстейн и Шварц мелькают в его стихах в довольно малопривлекательном контексте.

Сам он запомнился товарищам как «жутко книжный»[32].

Позже он объяснял, как в детстве ему было трудно определить, считать ли себя южанином или северянином[33]. Различие между южанами и северянами проявлялось во всем, вплоть до акцента. Рифмы в стихах его матери, сохранившей акцент Новой Англии, южанами не всегда воспринимались. Сам он, выросший в Сент-Луисе, долго сохранял следы южного акцента, но чувствовал себя северянином. До него доходили отголоски «южных» политических и коррупционных скандалов, ведь его родители принимали активное участие в городских делах. Всю жизнь он старался избегать политики, но ощущение, что «это не твое», не слишком отличается от ощущения, что ты сам – чужой.

В школу – и в школу миссис Локвуд, и в Smith Academy – можно было идти по улочкам обедневших старых кварталов. В старших классах он испытывал странное удовольствие, сознательно выбирая этот маршрут.

Многих поэтов в молодости привлекают руины – недостаток собственного эмоционального опыта возмещается наблюдением за разновременными чужими драмами, застывшими в формах внешнего упадка и разрушения. Здесь острее чувствовались запахи, особенно весной. Дыма, талой воды, ржавчины, кошачьей мочи, гниющего дерева, раскрывающихся почек на ветках, первых цветов, отбросов. Где-то Тому попалась на глаза вывеска «Пруфрок» – это имя позже он подарил одному из своих персонажей.

В школе, как и положено книжному ребенку, занятия для него были на первом месте. Впрочем, и культурная жизнь тоже. Можно было договориться с другим «первым учеником» ради экономии усилий, кто из них возьмет приз по греческому, а кто – по латыни[34]. А в освободившееся время подготовить восемь выпусков своего собственного школьного журнала «У камелька» («The Fireside»). В аннотации говорилось, что читатель найдет в журнале «художественные произведения, сплетни, театр, шутки и все, что есть интересного».

В журнале чувствовалось влияние американских книжек для детей и «веселых картинок» (эра комиксов еще не наступила). Чередуясь с шутками и комическими стихами, появлялись такие персонажи, как Боб Гремучая Змея и Болтушка Габи. В женских именах можно было увидеть намек на типажи из элитных кругов, к которым принадлежала и семья Тома: мисс Бондхолдер Форчунс, мисс Камчатти де Хейвенс или мисс Сноб.

В области культуры «The Fireside» придерживался космополитической и франкофильской ориентации. В разделе «Театр» Том писал, что драма Ростана «Сирано де Бержерак» произвела «грандиозное впечатление» в местном театре, рецензию сопровождало изображение Сирано – нос, шляпа, шпага… Упоминались мелодрама «За морем», шедшая в мюзик-холле, и комическая опера в стиле регтайм «У волн печального моря». Говорилось о скандальной актрисе Анне Хелд, игравшей в музыкальной комедии «Французская горничная».

В неожиданном сочетании разнородных фрагментов иногда можно увидеть предвестие будущего стиля Элиота с его ошеломляющим столкновением «высокого» и «низкого».

«Настоящая» поэзия попадала в мир Тома главным образом из книг – в контрапункте с ахматовским «когда б вы знали, из какого сора…».

Комические стихи и лимерики Эдварда Лира были «вирусным» чтением в школе, но менее очевидное воздействие пришло с другой стороны. В приемной у дантиста лежало собрание сочинений Эдгара По. Как ни странно, в душу Тому запали не стихи самого По, а строки поэта XVII века Генри Кинга, которые По поставил в качестве эпиграфа к рассказу «Свидание»:

Жди меня там! Я не подведу,
В этой мрачной долине тебя я найду[35].

Том потратил немало усилий, чтобы выяснить, кто такой Генри Кинг и что еще он написал. Возможно, при этом он впервые услышал о Джоне Донне (1573–1631), самом значительном из «метафизических» поэтов, чьим другом и душеприказчиком был Кинг. Влияние Донна на Элиота очевидно – в «Шепотках бессмертия» он пишет: «Таким же был, наверно, Донн…» Но настоящее знакомство с его стихами состоялось позже, в Гарварде.

Лет до двенадцати-тринадцати Том увлекался Киплингом – певец «бремени белых» с его сложными рваными ритмами и мужественной имперской экзотикой увлекал тогда многих. Но выбор стихов тоже о чем-то говорит. Том знал наизусть балладу «Дэнни Дивер» – о том, как вешают солдата, который убил спящего товарища.

Будет вздернут Денни Дивер ранним-рано, на заре,
Похоронный марш играют, полк построился в каре…[36]

Впрочем, читая примерно в это же время предания о короле Артуре в адаптированном для детей издании, Том тоже воспринимал их как форму поэзии.

В школе его учительницей французского была швейцарка миссис Кауфман, которая регулярно ездила в Европу. Такой стиль жизни вдовы, которой было около пятидесяти, воспринимался сент-луисцами как проявление крайнего космополитизма – местный журнал «St. Louis Republic» поместил список жителей города, пересекавших Атлантику от 10 до 20 раз, в котором она оказалась единственной женщиной.

По-французски Том читал такие произведения, как «Маленькая Фадетта» Жорж Санд, «Мадемуазель де ла Сельер» Жюля Сандо, «Рамунчо» Пьера Лоти. Круг чтения мальчика не ограничивался школьной программой, хотя трудно узнать точно, когда он познакомился, например, со стихами Бодлера. Он признается: «Я был страстно увлечен кое-какой французской поэзией задолго до того, как смог бы перевести без ошибки пару стихотворных строчек»[37].

Затем Том наткнулся на «Рубайят» Омара Хайяма в переводе Э. Фицджеральда: «Я могу вспомнить достаточно ясно тот момент, когда, лет в четырнадцать или около того, мне попался экземпляр Фицджеральдова Омара, и ошеломившее меня погружение в новый мир чувств, который эта поэма могла дать мне. Это было похоже на неожиданное обращение в новую веру; мир показался обновленным, раскрашенным в яркие, вызывающие восхищение и причиняющие боль тона. Вслед за тем я вернулся к школьному курсу, состоявшему из Байрона, Китса, Россетти, Суинберна…»[38]

В вольном переводе Э. Фицджеральда «Рубайят» представляет собой единую поэму, аллегорию жезненного пути человека, от рассвета и до прихода ночи:

Вставай! Свой камень в чашу тьмы Рассвет
Уже метнул – и звезд на небе нет,
Гляди! Восходный Ловчий полонил
В силок лучей дворцовый минарет[39].

К слову, у Фицджеральда вообще нет упоминаний красавиц, к которым мы привыкли по русским переводам Хайяма.

Школьная программа содержала немало первоклассных литературных произведений. Включение произведения в школьную программу иногда отталкивает ребенка, но с Томом было не так – впечатление от «античного цикла» и пьес Шекспира осталось на всю жизнь. Возможно, сказалось желание противостоять однообразному унитарианскому морализаторству, которого ему хватало дома.

Читали античную классику: Гомера и Ксенофонта – по-гречески; Виргилия, Овидия, Цицерона – по-латыни. На занятиях по английскому языку и литературе – Шекспира, Мильтона, Маколея, Аддисона. На французском – Расина, Мольера, Лафонтена, Гюго. В дальнешем Элиот охотно использовал цитаты этих и других авторов, чувствуя себя абсолютно свободно в этом книжном мире.

В 1901 году Том был отмечен четырьмя пурпурными и одной золотой звездой за особые успехи в латыни. Но возникает естественный вопрос: а где же были девочки? Smith Academy – школа для мальчиков. Конечно, в семье с Томом были старшие сестры. Рядом – Mary Institute. Во время различных визитов и домашних праздников Том виделся с девочками своего круга. Курьезный момент – два номера «У камелька» десятилетний Том выпустил с посвящением «Моей жене». Кто имелся в виду, ни один из биографов так и не выяснил.

Местом, позволявшим регулярно встречаться с девочками, была школа танцев. Том посещал такую школу, носившую по-американски пышное название «Танцевальная академия профессора Джекоба Малера». Сюда ходили крупная, атлетического вида, дочь миллионера Маргарет Лайонбергер, Джейн Джонс, которую сам Элиот иногда вспоминал позже, красавица Эдвина Торнбург, Эффи Багнелл (Багнеллов считали «нуворишами»), сестра одноклассника Тома Маргарет Шапли.

В школу танцев Тома записали родители, несмотря на его сопротивление – он отличался стеснительностью. Та же Маргарет Шапли вспоминала, что Тома девочки про себя звали лопоухим[40]. Тем не менее он научился хорошо танцевать.

Вернемся, однако, к литературе.

Оглядываясь назад, Элиот писал, что в юности «стихотворение или поэзия какого-то поэта иногда вторгаются в молодое сознание и полностью им овладевают на некоторое время… Зачастую результатом является взрыв сочинительства, которое мы можем назвать подражанием… Это не намеренный выбор поэта для имитации, но писательство в состоянии своего рода демонической одержимости одним поэтом»[41].

К концу школы он научился сознательно выбирать поэтов для подражания.

Последний год в Smith Academy ознаменовался несколькими публикациями, подписанными «Т. С. Элиот», в «Smith Academy Record», журнале, выпускавшемся школой, а не самим Томом. От школьных товарищей автора отличала большая способность к имитации и умение организовать разнообразный материал.

«A Fable for Feasters» («Басня для Празднующих» о призраке в средневековом монастыре) была написана в стиле «Дон Жуана» Байрона. Чувствовалось в ней и влияние викторианского юмора, высмеивающего «мрачное средневековье». Генрих VIII с его восемью женами упоминался как «король-мормон». Для ободрения сонных монахов использовался Knout – это русское слово было зыбким мостиком, связывавшим Тома с Россией, о которой он, как и подавляющее большинство его сограждан, ничего не знал.

Стихотворение «A Lyric» («Лирика») – в стиле Бена Джонсона.

Опубликовал «Record» и прозу Тома. Мрачный рассказ о стервятниках на поле битвы («Birds of Prey») и «сказки» – о двух моряках, потерпевших кораблекрушение и живущих на спине кита («Tale of the Whale»), и о другом моряке, капитане, оказавшемся хозяином необитаемого острова («The Man Who Was King»). Тут чувствовалось влияние Киплинга.

В том же году Том получил золотую школьную медаль за успехи в латыни. Отец подарил ему по такому случаю 25 долларов. Часть из них Том тайком от родителей потратил на то, чтобы купить томик Перси Биши Шелли, считавшегося атеистом и не допущенного в домашнюю библиотеку. Маленький бунт? Шелли был очередным его увлечением, правда недолго.

Скиталица небес, печальная луна,
Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!
<…>
Всегда, везде – одна,
Не зная, на кого лучистый взор склонить,
Не зная ничего, что́ можно полюбить![42]

6

Еще одна составляющая той волшебной смеси, которую называют детством, – летние каникулы.

Каникулы в Новой Англии стали семейной традицией еще до рождения Тома, по инициативе его деда, сохранившего связь с местами, где он родился и вырос.

После кончины Уильяма Гринлифа традицию продолжил Генри Уэйр. На лето Элиоты ездили сначала в Хэмптон-Бич в штате Нью-Гемпшир, затем, с 1893 года, в Глостер – океанский рыболовный порт в штате Массачусетс. Теперь поездки занимали не больше двух суток по железной дороге, а вагоны стали намного комфортабельнее, чем пятьдесят лет тому назад.

В Новой Англии они оставались с июня по октябрь. В первые годы они жили в гостинице с «литературным» названием «Готорн инн». Потом Генри Уэйр купил участок и построил дом на мысу под названием Истерн-Пойнт. С одной стороны открывался вид на океан, а с другой – на гавань Глостера. Взрослые шутили, что Атлантический океан – это огромное озеро, на восточном берегу которого находится Англия. Но пересечь его никто из них не стремился. К бывшей метрополии большинство американцев относилось с подозрением, и старшие Элиоты не были исключением. Для Тома, однако, с этих выездов началось обратное движение, возвращение к «исторической родине».

Искореженные океанскими ветрами сосны, можжевельник, обточенные волнами гранитные скалы. С конца каменистого мыса виднеются гранитные островки, почти скрытые волнами, а во время прилива совсем незаметные. У островков есть свои имена – например, группа из трех маленьких островков зовется Драй Сэлведжес. Считается, что это искаженное французское trois sauvages – «три дикаря». Они особенно опасны для моряков в бурю.

На каникулах Том много читал – сохранилось немало фотографий, где он сидит с книжкой на веранде. Но вдали от школы складывались иные отношения с природным, не городским миром. Недаром он возил с собой книгу о наблюдении за птицами.

Менялось и отношение к собственному телу. В школе для Тома исключалось участие в занятиях спортом и соревнованиях. Здесь – другое дело. Он учился плавать и брал уроки хождения под парусом у старого моряка по прозвищу Шкипер, а позже сам выходил в море на лодке или на яхте.

Река внутри нас, море вокруг нас,
Море к тому же граница земли, гранита,
В который бьется; заливов, в которых
Разбрасывает намеки на дни творенья —
Медузу, краба, китовый хребет…[43]

Позже, с другого берега океана, в письмах родным, он часто вспоминал Глостер: «Гавань в Бошэме не такая хорошая, как в Глостере, потому что здесь узкий канал и сильный прилив, но хождение под парусом везде одинаково…»[44]

Глава вторая. Гарвардец

1

Предполагалось, что после Smith Academy Том сразу поступит в Гарвард, самый престижный университет Новой Англии. К слову, Элиоты из Сент-Луиса находились в родстве с тогдашним президентом Гарварда, тоже Элиотом. Вступительные экзамены Том сдавал заранее, частью в 1904-м, а частью в 1905 году. Правда, к концу школы его оценки резко снизились. На экзаменах они тоже оказались неблестящими.

На семейном совете решено было, что ему лучше провести год в Milton Academy под Бостоном, специализировавшейся на подготовке к Гарварду. В связи с этим мать Тома отправила ряд писем директору Milton Academy[45]. В первом письме (27 марта 1905 г.) она писала: «Моему сыну шестнадцать лет… Его достижения в школе высоки, но в последнее время он быстро рос, и с учетом его здоровья у нас сложилось впечатление, что ему лучше было бы подождать, прежде чем поступать в колледж…»

В ее словах о высоких достижениях есть некоторое лукавство, но быстрый рост – чистая правда. На фотографиях можно видеть тонкого, тянущегося ввысь ушастого подростка. Вскоре ему предстояло достичь своих пяти футов одиннадцати дюймов – 187,5 см. И крючковатый нос хищной птицы, такой заметный в будущем, уже вполне узнаваем… Так и не назвав оценок сына, Шарлотта сообщала, что он заранее сдал вступительные экзамены в Гарвард, а в прошлом году получил приз по латыни.

В ответ директор поинтересовался, каковы же оценки. Но в следующем письме (от 4 апреля) содержался только список предметов, сделанный рукой Тома, с указанием числа «кредитов» (а не оценок) за каждый. Шарлотта уклонилась от прямого ответа – вместо него вновь следовали похвалы сыновним талантам:

«Немецкий он изучал всего два года, причем в течение одного у него был плохой учитель, и готов продолжать заниматься этим языком, но может обойтись без французского, поскольку тут ему нужна главным образом разговорная практика. Я думаю, что на этот год латынь и греческий для него необязательны. В прошлом году он получил в Smith Academy премию по латыни… Он всегда был склонен к учебе и много читал по английской литературе… Он читал практически всего Шекспира, которым он восхищается, и многое знает наизусть.

Теперь мы отчасти следуем его собственным желаниям, рассматривая возможность послать его на год в Мильтон <…> он очень дружелюбен, обладает мягким характером, джентльмен во всем, в быту очень скромен и нетребователен, и в то же время самодостаточен.

Мы двадцать пять лет жили в старом доме Элиотов, в то время как все наши друзья переехали, и Том нуждается в товарищах, которых он был из-за этого лишен…

Если вы полагаете, что Том сможет освоить курс, и вы советуете ему это, и готовы его взять, я приму решение в самом скором времени…

Его учитель говорит, что он может поступить в Гарвард на следующий год, не сдавая заново экзамены…»

К письму был приложен длинный список пройденного (английский язык и литература, французский язык и литература, латынь, греческий, история Греции и Рима, физика…).

В начале апреля Шарлотта Чэмп Элиот послала в Milton Academy официальную просьбу о приеме Тома в школу. И только в июле (22-го) она наконец сообщила директору об оценках: В+ по истории (соответствует 4+), В по французскому, С по английскому, латыни, греческому и алгебре, D по геометрии (планиметрии) и провальное Е по физике. Пытаясь объяснить оценку по физике, она сообщала, что учитель недавно испытал «нервный срыв» и не смог дожным образом завершить курс.

В письме от 23 июля она просила директора о личной встрече с нею и с Томом, чтобы получить подтверждение, что его примут. Ответ пришел от секретаря, т. к. директора не было в городе. В письме от 26 июля она снова просила о встрече, теперь уже в августе, со значением подчеркивая, что идею обучения в Milton Academy одобряет сам президент Гарварда. Письмо заканчивалось приглашением погостить денек в Истерн Пойнт, в доме Элиотов и полюбоваться прекрасным видом.

Наконец вопрос с поступлением был улажен. Следующее письмо, от 28 августа, интересно подробным обсуждением учебных предметов, которые мог бы выбрать Том, что подчеркивало почти всеохватывающий характер родительской опеки. Рассматривалось также несколько практических вопросов – например, какого размера сундучок для вещей брать в общежитие и понадобится ли фрак для торжественных случаев… В сентябре (Том уже принят) уточнялось его отношение к спорту:

«Я думаю, лучше, если я объясню вам, почему Том не может играть в футбол и участвовать в занятиях другими видами спорта, требующих физического напряжения, где существует риск резких усилий. Он страдает от врожденного разрыва (брюшной стенки. – С. С.), который, по мнению нашего доктора, поверхностно излечился, но, поскольку мышцы живота в этом месте до сих пор ослаблены, по-прежнему необходима осторожность… Том до сих пор не понимает до конца границы своих физических возможностей, будучи едва ли не единственным, кого освободили от футбола…»[46]

Наконец, в мае 1906 года Шарлотта обсуждала вопрос о купании сына: «Том написал домой, прося дать разрешение на купание в каменном карьере рядом с Академией. Поскольку требование такого разрешения – это нечто новое, создается впечатление, что тут есть какая-то опасность, и мистер Элиот и я хотели бы знать, каковы условия купания…»

После того как директор успокоил родителей, что купание происходит в безопасных условиях, разрешение все же было дано. В своем письме он также уверял, что Том кажется теперь гораздо счастливее, чем в первые месяцы в школе, и гораздо больше и охотнее общается с товарищами.

Можно добавить, что отношения у Тома с товарищами по школе сложились вполне приличные, но ему почему-то дали прозвище «Большой Шлем» (имея в виду, скорей всего, карточный термин).

Год в Milton Academy почти не привел к улучшению оценок. Но, пересдав физику, следующей осенью Том все же поступил в Гарвард.

2

Президент Гарвардского университета Чарльз Уильям Элиот (1834–1926), родственник сент-луисских Элиотов, своим деятельным характером во многом напоминал У. Г. Элиота. Он возглавлял университет в течение 40 лет, с 1869 по 1909 год. Президентом он стал в необычно молодом возрасте в связи с реформой Гарварда, уменьшившей влияние религиозных, в том числе унитарианских, кругов. В результате реформы попечительский совет университета стал избираться голосованием выпускников прежних лет.

Ч. У. Элиот, сам окончивший Гарвард, преподавал там химию и математику, но потом, в 1863-м, когда интриги помешали ему занять престижную Румфордовскую кафедру профессора прикладной физики и химии, на несколько лет отправился в Европу – изучать европейскую систему образования. По его словам, «пуритане думали, что им необходимы образованные священники для церкви, и они поддерживали Гарвардский колледж, – когда американский народ убедится, что ему нужны более компетентные химики, инженеры, художники, архитекторы… он …создаст институты, которые смогут их подготовить. Тем временем свобода и американский дух предпринимательства помогут нам, как они помогали в прошлом…»[47].

В результате реформ образование в Гарварде было организовано по европейскому образцу. Для поступления требовалась сдача вступительных экзаменов, лекции дополнялись семинарскими занятиями, каждый семестр заканчивался экзаменационной сессией. Резко сократилось преподавание латыни, греческого и другой «классики» – критики обвиняли Ч. У. Элиота, что он «лишил американскую юность классического наследия». Намного увеличился объем естественнонаучных и прикладных дисциплин. Еще одним новшеством стала космополитическая открытость мировой науке.

Ч. У. Элиот боролся с расизмом, и при нем Гарвард, в отличие от большинства американских университетов того времени, охотно принимал чернокожих студентов. Боролся он и с влиянием лоббистов, пытавшихся ограничить прием евреев или католиков. В то же время он пытался запретить командные игры вроде футбола и был противником женского образования.

3

Гарвардский университет находится в Кембриджe, штат Массачусетс. От Бостона его отделяет река Чарльз-Ривер.

За несколько лет до Тома Гарвард окончил его старший брат Генри, который был источником разнообразных практических советов. По его совету родители сняли Тому комнату на так называемом золотом берегу по адресу 52 Mount Auburn Street. Чуть ближе к Чарльз-Ривер начинался менее привелигированный серебряный берег. Соседями Тома в 1906/1907 учебном году были его товарищи по Milton Academy Роберт Хэйдок, Чарльз Перкинс и Констант Венделл.

Комната была не просто комнатой. Условия жизни студентов из состоятельных семей больше напоминали холостяцкий быт Шерлока Холмса и доктора Уотсона в рассказах Конан Дойля: «У каждого студента… была своя собственная спальня, но они делили между собой просторную гостиную…»[48]

Советы старшего брата не ограничивались, вероятно, правильным выбором жилья. Генри Уэйр Элиот-мл. закончил университет в 1902 году. Он пользовался популярностью на своем курсе и был редактором студенческого журнала «Harvard Lampoon» (название можно перевести как «Гарвардский смехач»). Ему принадлежало авторство шутливой поэмы «The Freshman’s Meditation» («Медитация первокурсника»), герой которой с энтузиазмом восклицает: «Ура! Я полноценный гарвардец теперь!»[49]

Новичку кружит голову чувство свободы. Его комната украшена университетскими флагами и бордовыми подушками (это цвет университета), а где-то не на виду хранится сундучок со льдом для бутылок – ведь холодильников тогда не было.

Радость, что удалось избавиться от родительской опеки, влияние приятелей, легкомысленно понятые советы брата – вряд ли есть смысл пытаться точно определять причину того, что первокурсник, еще недавно с восторгом думавший «я – студент», после первой же сессии оказался на грани вылета. С Томом в Гарварде произошло именно это, а его сосед Констант Венделл вскоре испытал нервный срыв и вообще покинул Гарвард…

Не все соблазны студенческой жизни угрожали Тому в равной степени. Единственным женским учебным заведением в Кембридже тогда был Радклифф-колледж. Но много ли надо первокурснику, чтобы почувствовать себя взрослым?

В путеводителе по Гарварду 1907 года говорилось: «между Ярдом (Harvard Yard, зеленая зона в центре кампуса. – С. С.) и Чарльз-Ривер… образовался центр… где общественный дух, приверженность своим колледжам, литературные, музыкальные и другие студенческие интересы находят свое выражение… На Массачусетс-авеню, напротив Ярда, и на Гарвард-сквер, к юго-западу, находятся магазины, рестораны, бильярдные и т. п., наиболее популярные среди студентов…» Там же находились и многочисленные клубы, располагавшие собственными обеденными залами и барами.

Том играл на бильярде – это известно из его писем знакомым. Принимал участие в студенческих розыгрышах. Читал он, правда, еще больше, чем раньше – но очень бессистемно, особенно в первый год.

У некоторых студентов были автомобили, но в основном по Кембриджу ходили пешком. В университете училось около 5000 студентов – впрочем, в английских Оксфорде и Кембридже училось тогда примерно столько же. Тихий городок по сравнению с Сент-Луисом мог казаться деревней, хотя его население составляло около 100 тысяч человек, а население соседнего Бостона перевалило за 600 тысяч.

В нескольких минутах ходьбы от Маунт-Оберн-стрит находились музыкальные кафе, где можно было просидеть весь вечер, а заодно и поужинать. Поблизости – магазины и ателье модной одежды, в основном мужской – например «Альфред Р. Браун и К°». Купить канцелярские принадлежности или заказать визитные карточки можно было в магазинах вроде «Все, что нужно студенту» братьев Эме.

Хорошо одеваться Том любил и умел – скорей всего, он отточил это умение именно в Гарварде. Студенты, тем более отпрыски «хороших семей», легче учебных предметов усваивали характерный для старейшего американского университета снобизм. Например, уважающему себя студенту полагалось иметь два носовых платка – аккуратно сложенный в нагрудном кармане, и другой, в который можно было сморкаться.

Колоритные рассказы о студенческой жизни тех лет можно найти в литературном студенческом журнале «Harvard Advocate». Advocate – здесь скорее «апологет», «приверженец». Уже упоминался сатирический «Harvard Lampoon». Выходила также ежедневная газета «Harvard Crimson». «Сrimson» – официальный цвет университета, «гарвардский малиновый». Все эти издания, основанные в XIX веке, существуют и поныне. Другие, например, «Harvard Illustrated Magazine» и «Harvard Monthly», «скончались» после Первой мировой. Все они печатали студенческие стихи, в большинстве безнадежно традиционные…

Студенты Гарварда обладали определенной свободой при выборе курсов. В юмористическом рассказе, напечатанном в «Harvard Advocate», студент по имени Голдкостидес (от Gold Coast – «золотой берег») выбирал исключительно те, которые читались с 10 до 12 утра. В другой заметке рассказывалось о первокурснике, который купил собрание сочинений Мопассана в обложках от Стивенсона, чтобы не смущать родителей…

Среди профессоров на первом курсе были весьма яркие и популярные, но разве это когда-нибудь спасало студента от неудач? Барретт Венделл и Ле Барон Рассел Бриггс с блеском вели семестровый курс по истории английской литературы. Т. С. Элиот вспоминал: «Профессор Бриггс часто читал первокурсникам, красиво и с большим выражением, стихи Донна. Я уже забыл, что он говорил о Донне как о поэте; но я знаю, что бы он ни сказал, его собственные слова и цитаты оказались досточными, чтобы побудить к самостоятельному чтению по крайней мере одного первокурсника, который уже успел впитать в себя драматургов елизаветинской эпохи, но не подошел еще по-настоящему к метафизическим поэтам»[50].

Том получил А у Бриггса, но этого было недостаточно, чтобы сдать первую сессию. По ряду предметов он получил D – самую низкую оценку. Одним из провальных для него оказался курс греческой литературы (греческий провалил и карикатурный Голдкостидес), хотя это был, в сущности, расширенный вариант того, что он изучал в школе. Получил он D и по средневековой истории, хотя в школе увлекался легендами артуровского цикла и сам сочинял стихи и прозу на средневековые темы. Менее удивительно, что он получил низкие оценки по конституционному праву и нелюбимому им немецкому языку, но провал по этим предметам только усугублял положение.

В начале декабря заместитель декана Э. Г. Уэллс написал отцу Тома, что «оценки Томаса в ноябре были настолько неудовлетворительны, что административный совет назначает ему испытательный срок…». Письмо заканчивалось грозным предупреждением – если оценки существенно не улучшатся, Том может быть отчислен без дальнеших формальностей[51].

Ответ не заставил себя ждать. Г. У. Элиот приводил некоторые оправдания для сына: «Наставники в колледже согласились с выбором предметов, сделанным Томом, требовавшим большого дополнительного чтения», но подчеркивал, что Том «глубоко озабочен» и что «на каникулах его ожидает серьезный разговор»[52].

Ближе к Рождеству Том поездом отправился в Сент-Луис и после «серьезного разговора» в начале 1907 года вернулся в Гарвард.

4

За ум Том взялся, но не следует думать, что в результате он превратился в блестящего студента. Все было сложнее.

Он, несомненно, обладал чувством цели. Это чувство вполне может существовать в отсутствие ясной цели, поскольку опирается на пример предков, у которых такая цель была. И чувством долга – опять-таки по их примеру. Во втором семестре ему удалось отойти от опасной черты. Годовая оценка по греческому поднялась до В, по средневековой истории, конституционному праву и немецкому оценки удалось исправить на С. Администрация учла эти усилия и убрала его фамилию из списка кандидатов на отчисление.

Тогда же, в феврале, Том попытался войти в команду по гребле. Его фамилия появилась в списке кандидатов, опубликованном в «Harvard Crimson». Это был единственный вид спорта, где у него имелся некоторый опыт, но в команду его не взяли – возможно, из-за хрупкого телосложения при высоком росте, а может, зная что-то о его физических ограничениях.

В дальнейшем в Гарварде он все-таки занимался греблей, но в одиночку, а летом в Истерн-Пойнт ходил под парусом. Навещали его там и университетские знакомые. Родители разрешали ему покидать Истерн-Пойнт вместе с ними на несколько дней – и он иногда ходил до самой канадской границы, а однажды с двумя однокурсниками из-за шторма провел пару дней на маленьком островке, питаясь исключительно омарами.

И все же весь первый год в Гарварде Том, как он не раз признавал в будущем, в основном бил баклуши. Едва ли в эти годы он чувствовал себя особо религиозным – скорее стремился отвернуться от слишком упрощенной родительской веры. Силу противоречий, неразрешимых в земной жизни, хорошо понимали отцы церкви, но от них всячески пытались избавиться унитарианцы, во всем искавшие логически безупречной ясности.

Джон Донн, поэт, стихи которого с таким увлечением читал Том, противоречий не избегал – скорее наоборот. Том едва ли в это время задумывался о глубоких парадоксах веры, но на фоне довольно бледной и подражательной американской поэзии начала ХХ века стихи Донна выглядели прорывом в иное измерение:

Взгляни и рассуди: вот блошка
Куснула, крови выпила немножко,
Сперва – моей, потом – твоей,
И наша кровь перемешалась в ней.
Какое в этом прегрешенье?
Бесчестье разве иль кровосмешенье?[53]

После летних каникул Том переехал на 22 Russell Hall, оставаясь в пределах «золотого берега». Теперь его соседями стали Говард Моррис и Джон Робинсон, все трое договорились поселиться совместно, зная друг друга по Milton Academy. Ни Моррис, ни Робинсон не отличались ярко выраженными литературными интересами, но Тома это устраивало.

Знакомые, разделявшие интерес к литературе, у него тоже появились, но не из числа соседей. Это были Конрад Эйкен и Уильям Тинком-Фернандес. «Тинк», на семь лет старше Тома, был ярким примером гарвардского космополитизма – он родился в Индии, отец его был англо-португальского происхождения, а мать – настоящая индуска, «хинди». Жил он в Нью-Йорке и приезжал в Гарвард только на занятия, поэтому старался записываться лишь на лекции, читавшиеся по вторникам и четвергам, подобно вымышленному Голдкостидесу.

Робинсон был яхтсменом-энтузиастом. Рослый, тяжелый Моррис считался легким в общении, любил хорошо поесть, выпить и послушать музыку, но мало интересовался литературой. После Гарварда он стал брокером на Уолл-стрит. Позже он взял в свадебное путешествие подаренный автором экземпляр «Бесплодной земли»[54], поэмы, сделавшей Элиота знаменитым, объявил «чушью» и выкинул из окна поезда. Тем не менее дружбу с ним Элиот ценил и переписывался с Моррисом до его смерти в 1954 году[55].

Важной стороной гарвардской социальной жизни являлись клубы, и Том вступил сразу в несколько. К слову, в студенческом Гарварде, в отличие от Бостона, действовал «сухой закон», но он не распространялся на клубы. Почти сразу он стал членом Southern Club – ведь Сент-Луис это почти Юг. В начале второго курса его приняли в элитный Digamma (это название одной из архаических греческих букв, «двойной гаммы»). Незадолго до получения диплома он вступил в Stilus Club и Signet Society – их названия подчеркивали интерес к литературе. Все эти клубы были чисто мужскими.

В Southern Club, как позже вспоминал сам Элиот, «в основном дулись в покер и чертовски много пили». Это могло быть одной из причин провалов Тома на первом курсе. В Digamma состояло много спортсменов и требовалось проходить секретный ритуал инициации. Товарищами Тома по клубу были Ван Вик Брукс, в будущем – литературный критик и историк литературы, Гарольд Петерс, увлекавшийся парусным спортом – это с ним Тому пришлось питаться омарами на острове, – и многие другие, например его второй сосед Робинсон и Леон Литтл, также энтузиасты хождения под парусом. Всего с курса Тома в Digamma вступило 17 человек. В 1908/1909 году Тома избрали казначеем клуба. По воспоминаниям Литтла, обязанности казначея вызывали у Тома отвращение, но опыт пригодился, когда позже ему пришлось работать в банке.

Все это соответствовало традициям становления «настоящего гарвардца». Стоит привести пространную цитату, описывающую студенческий быт на 22 Russell Hall. Область неустойчивого равновесия, островок покоя в середине первой половины жизни – детство закончилось, треволнения первокурсника остались позади, будущее еще не определилось. Описание принадлежит Т. С. Мэтьюзу (некоторые мелочи могут быть плодом его фантазии).

Гостиная «была хорошо освещена: посреди потолка висела люстра, приспособленная для освещения газом и электричеством; на стене были как электрическая розетка, так и краник для газа; на столике у камина стояла “студенческая лампа” под зеленым стеклянным абажуром в стиле art noveau. На столике, заставленном табачными жестянками, рядом с небольшой стопкой книг лежала газета “Saturday Evening Post» (должно быть, Морриса); по другую сторону от камина находилась маленькая этажерка для книг в форме усеченной пирамиды, с энциклопедией и подборкой “классиков” (должно быть, Элиота). Большой восточный ковер покрывал большую часть пола. Спиртовка с судком для разогрева пищи стояла на верхней полке пирамидки, чайный сервиз на еще одном столике. В эркере под двумя из трех окон место занимал диван, c многочисленными подушками и ковриками сверху. Были еще два мягких кресла с мягкими кожаными сиденьями, широкими деревянными подлокотниками и деревянным каркасом в стиле Морриса (другого Морриса, Уильяма, знаменитого дизайнера. – С. С.); и третий стул, бескомпромиссно жесткий.

Над каминной полкой висел большой квадратный вымпел малинового цвета с надписью Harvard 1910; цифры частично заслоняли две фотографии футбольных команд (неточность: в 1908/1909 году Элиот переехал из этой комнаты. – С. С.). Между фотографиями стояла большая пивная кружка; на второй полке над камином еще четыре, с двумя посеребренными спортивными кубками на флангах (собственность Морриса). В центре ее – дюжина книг (общая собственность). Сразу над камином находилась еще подвесная этажерка для трубок – ряд гипсовых головок троллей; около нее свисала с крючка германская крестьянская трубка. На каминной решетке сложены были короткие березовые поленья. Стены покрывали фотографии в рамках: семейные фото, снимки классических зданий и статуй, дипломы, тоже в рамках»[56].

5

Том писал стихи – пока не особо оригинальные.

Учился он более серьезно, решив, что станет бакалавром за три года вместо четырех. Усвоенное в университете сделалось одной из основ его собственного творчества – не самый типичный случай для поэтов. «Между 1906 и 1910 годами, когда он получил диплом магистра искусств, он сдал 25 курсов по десяти предметам: английскому, латыни, греческому, французскому, немецкому, сравнительному литературоведению, философии, истории, изобразительному искусству и государственному управлению»[57]. Кипучая студенческая активность дополняет картину – но о внутренней жизни личности можно судить, увы, главным образом по косвенным проявлениям.

Среди населения массачусетского Кембриджа студенты составляли едва 5 %, но знакомства Тома почти не выходили за пределы университетской среды. Что касается противоположного пола, тут еще царил викторианский идеал, усиленный новоанглийским пуританством. Cэмюэл Элиот Морисон, дальний родственник Т. С. Элиота, выпускник 1908 года, вспоминал: «Воскресенье после полудня было тем временем, когда гарвардцы из высшего слоя отвечали на приглашения. Их можно было видеть во фраках, расшитых жилетах и цилиндрах, с тросточками в руках, идущими в обе стороны по Commonwealth avenue (в Бостоне. – С. С.) чтобы постучаться к мамам [соучеников], которые пригласили их на ужин или на танцы. И горе тем, кто пропустил неделю или две – их вычеркнут из списка приглашаемых…»[58]

«Смешанные» танцевальные вечера бывали и на территории женского Рэдклифф-колледжа. Том, кроме того, навещал родных. Позже некоторых из них он вывел под псевдонимами в своих стихах – «кузину Нэнси Элликотт», «кузину Хэрриет», незамужнюю тетушку «мисс Хелен Слингсби». Посещал он и бостонских светских дам, что тоже отразилось в его поэзии – например, в «Portrait of a Lady» дается иронический портрет мисс Аделин Моффэт.

Биография Т. С. Элиота небогата яркими событиями, но биографии окружавших его людей часто создают неожиданные контрасты. Аделин Моффэт (1862–1956) была знакомой старшей сестры Тома Ады. Дочь миссионера, она работала секретарем писателя-южанина Джорджа Вашингтона Кэйбла (1844–1925), благотоворителя и борца за равноправие цветных граждан. В 1903–1904 годах. побывала в археологической экспедиции на Крите в качестве художника. Устраивала чаепития для гарвардских студентов. В поздние годы боролась за признание самозванки Анны Андерсен великой княгиней Анастасией, дочерью Николая II. Прочитав «Портрет», написанный Элиотом, об этом догадаться трудно.

В Гарварде одним из близких друзей Элиота был Конрад Эйкен (Conrad Aiken, 1889–1973). Вернее, «относительно близких». По меткой характеристике, данной Тому Т. С. Мэтьюзом, «у него не было близких друзей ни тогда, ни позже. Конрад Эйкен сблизился с ним не меньше, чем кто-либо иной, но только ценой собачьей преданности: он был подобен верному Ахату (другу Энея. – С. С.), которому Элиот покровительствовал, порой насмехаясь, а иногда жестоко третируя»[59].

Эйкен тоже стал известным поэтом. Элиот, однако, выражал недоумение, что из них двоих, «обладавших примерно равным талантом», Эйкен остался недооцененным – его признание свелось к нескольким американским премиям. Оба друга входили в редакцию «Harvard Advocate». В отличие от Элиота, выросшего в благополучной семье, Эйкен осиротел в 11 лет: его отец, врач-хирург, убил жену и покончил с собой. Конрад воспитывался у родственников. Он оставил яркие воспоминания о Гарварде и студенческих годах, проведенных с Элиотом:

«Сорок лет назад Кембридж <…> во многих отношениях все еще оставался деревней. Сирень и белые заборчики из штакетника под сенью вязов, запряженные лошадьми цистерны для полива улиц, покрытых слепящей пылью летом, дощатые мостки, которые укладывались поверх тротуаров зимой и убирались весной, сани, скользящие по снегу, и надо всем звон ужасного колокола в колледже. Были ли мы тогда, как младшекурсники, веселее, чем сейчас? Да, при всех обстоятельствах <…> и мое самое раннее отчетливое воспоминание <…> о нашем герое – это как о необычайно привлекательном, высоком и скорее щеголеватом молодом человеке с улыбкой, похожей на улыбку ламии (ламия – пьющий кровь мифический монстр с телом змеи, но головой и грудью женщины. – С. С.), который выглянул из дверей Lampoon и, увидав меня, внезапно меня обнял – в то время как из окон над нашими головами доносился шум вечеринки с пуншем <…> “А это, – заметил мой удивленный спутник, – если Том вспомнит это завтра, ввергнет его в агонию смущения”. И вне всякого сомнения, так оно и произошло, ибо он был стеснительным».

К слову, сам Эйкен был небольшого роста, рыжеволосым и веснушчатым.

«Впрочем, – счел нужным уточнить Эйкен, – это ни в коем случае не делало его необщительным. Ибо если мы первоначально встречались как члены редакции Harvard Advocate <…> мы также встречались на танцах в Бэкингем и Браттл-холле <…> Он откровенно признавал необходимость, если ты стеснителен, дисциплинировать себя, чтобы не лишиться некоторых видов опыта, которым сопротивляется твоя природа. Танцы и вечеринки были составной частью этой дисциплины»[60].

Об Аделин Моффэт Эйкен писал, что «она, подобно Цирцее, подвергла Цеце (Tsetse, прозвище Тома. – С. С.) странным превращениям…»[61].

Метаморфоза готовилась незаметно. Эзра Паунд позже говорил, что Элиот «сам воспитал в себе модерниста». Пока что его стихи в Advocate выглядели банальными. В мае 1907 года там была напечатана его «Песня» («Song»), слегка переделанное школьное стихотворение. Новая его версия появилась в ноябре 1908-го. Во всех обыгрывалась тема увядающих цветов. Вглядевшись, правда, можно заметить необычный образ, принадлежащий иной образной системе: Восток сплетал красное и серое, «the East was weaving red with gray». Но увидеть это легче, глядя из будущего…

В сатирическом Lampoon вскоре появилась пародия на это стихотворение, где автор заменил цветы на молочные бутылки: «Пустые бутылки, молочные бутылки, бутылки рассвета…» Молочники забирали по утрам пустые бутылки и оставляли полные на ступенях домов.

Чтобы завоевать популярность у товарищей, Том писал совсем другие стихи – скабрезные вирши, от которых его родители пришли бы в ужас. Не стоит удивляться – ведь речь идет о чисто мужской студенческой компании. Неуверенность прячется за бравадой, почти полное отсутствие опыта – за гротескными образами. Переходный возраст и предчувствие смены эпох.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Burke’s Distinguished Families of Ameriсa (первое издание: London, 1826).

Вернуться

2

К слову, писатель-фантаст Рэй Брэдбери утверждал, что он потомок одной из подсудимых.

Вернуться

3

Ackroyd 1988. P. 15.

Вернуться

4

https://www.legendsofamerica.com/ma-salemcourt/4.

Вернуться

5

Эбигейл Адамс Кранч (1817–1908). Ее отец был племянником Эбигейл Адамс, жены Джона Адамса, второго президента Соединенных Штатов, и матери Джона Куинси Адамса, шестого президента.

Вернуться

6

Matthews. P. 3.

Вернуться

7

«Американские заметки», глава XII.

Вернуться

8

Он выкупил на свои средства и освободил нескольких рабов, а в годы Гражданской войны помог спастись от охотников за беглыми рабами Арчеру Александеру, послужившему моделью для памятника освобождению от рабства в Линкольн-парке в Вашингтоне. В дальнешем он написал его биографию.

Вернуться

9

Matthews. P. 5.

Вернуться

10

Здесь и далее, если не указано имя переводчика, тексты даются в переводе автора книги.

Вернуться

11

Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review V. 74, № 1, 1966, p. 1—20.

Вернуться

12

Matthews. P. 8.

Вернуться

13

Matthews. P. 3.

Вернуться

14

Dreyser T. A Book about Myself. Cornell, 2009. В большинстве это были вагончики конки. Не позже 1894 г. появились и электрические трамваи.

Вернуться

15

В переводах А. Сергеева и С. Степанова God переводится как «богиня», по-видимому потому, что по-русски река женского рода.

Вернуться

16

Название отсылает к первой строке автоэпитафии римского императора Адриана – animula vagula blandula («душенька, скиталица нежная»).

Вернуться

17

«Я очень хотел бы иметь несколько маленьких рисунков отца, которые мог бы иметь у себя и вставить в рамки. Он иногда вкладывал очень смешные в свои письма…». To his mother. 19 January 1919. L1.

Вернуться

18

Charlotte Champ Eliot to Richard Cobb. 4 April 1905. L1.

Вернуться

19

From his Mother. 3 April 1910. L1.

Вернуться

20

«Возможно, родители опасались, что я раньше времени пристращусь к табаку или усвою какие-то другие дурные привычки героев», – иронически отмечал Элиот много лет спустя.

Вернуться

21

TWL, примеч. к ст. 412. Bradley F. H. Appearance and Reality. London, 1893 (6th edition—1916). Р. 346.

Вернуться

22

Crawford, 2015. Kindle, 436.

Вернуться

23

В оригинале «душному» соответствует rank, и тот же эпитет используется в саркастических строках о «Гришкиной» в стихотворении «Шепотки бессмертия» («Whispers of Immortality», 1920).

Вернуться

24

Thomas McKittrick (1889–1970). В 1937–1942 гг. он был президентом «The Bank for International Settlements», который обвиняли в финансовой поддержке гитлеровской Германии.

Вернуться

25

Отрывок из выступления на юбилее Mary Institute. Crawford, 2015. Kindle, 472.

Вернуться

26

Letter to Marquis W. Childs Esqre., St.-Louis Post Dispatch, 8.08.1930.

Вернуться

27

Из квартета «Драй Сэлведжес» (перевод С. Степанова).

Вернуться

28

Soldo J. The tempering of T. S. Eliot, 1888–1915. Harward University, 1972.

Вернуться

29

To his father. 23–24 June 1898. L1.

Вернуться

30

За второе полугодие 1899/1900 г. Том получил «А» по всем предметам, на следующий год он получил «В» по арифметике и чистописанию и «А» – за все остальное.

Вернуться

31

Eliot T. S. American Literature and the American Language. The Sewanee Review V 74, № 1, 1966, p. 1—20.

Вернуться

32

Soldo. P. 26.

Вернуться

33

T. S. Eliot to Herbert Read. 23 April 1928. L4.

Вернуться

34

Matthews. P. 16.

Вернуться

35

Из элегии Генри Кинга, епископа Чичестерского (1592–1669), на смерть жены.

Вернуться

36

Перевод И. Грингольца.

Вернуться

37

Dante (1929). SE. P. 237.

Вернуться

38

Eliot T. S. The Use of Poetry and the Use of Criticism. London, 1933. P. 33.

Вернуться

39

Перевод с английского О. Румера.

Вернуться

40

Soldo. P. 27.

Вернуться

41

Eliot T. S. The Use of Poetry and the Use of Criticism. London, 1933. P. 34.

Вернуться

42

Shelley, «To the Moon». Перевод К. Д. Бальмонта.

Вернуться

43

Dry Salvages, перевод А. Сергеева.

Вернуться

44

To his mother. 8 august 1917. L1.

Вернуться

45

Charlotte C. Eliot to the Head Master of Milton Academy (R. Cobb). L1.

Вернуться

46

Ребенком он удивлялся, почему герой детской книги не носит бандажа, считая, что именно это – норма.

Вернуться

47

James Н. Charles W. Eliot, president of Harvard University, 1869–1909, Vol. 1. AMS Press, 1930. P. 147.

Вернуться

48

Craword, 2015. P. 77.

Вернуться

49

Crawford, 2015. Глава «A full-fledged Harvard man…».

Вернуться

50

Eliot T. S. Donne in Our Time. In: Theodore Spencer, ed. A Garland for John Donne. Cambridge (Mass), 1931, 1.

Вернуться

51

Crawford, 2015. p. 83.

Вернуться

52

Crawford, 2015. p. 83.

Вернуться

53

«Блоха», перевод Г. Кружкова.

Вернуться

54

«The Waste Land». В дальнейшем поэма упоминается весьма часто и будет использоваться сокращение TWL. «Бесплодная земля» – обычный перевод этого названия.

Вернуться

55

Matthews. P. 24.

Вернуться

56

Matthews. P. 24.

Вернуться

57

Crawford, 2015. P. 88.

Вернуться

58

Matthews. P. 26.

Вернуться

59

Matthews. P. 27. Другим «относительно близким» гарвардским другом был Тинком-Фернандес.

Вернуться

60

Aiken С. King Bolo and Others. In: Tambimutti. P. 20–24.

Вернуться

61

L3. P. 679 (footnote).

Вернуться