Ирина Калус, Николай Родионов, Светлана Супрунова, Вячеслав Рыженков, Борис Колесов, Андрей Галамага, Валентина Донскова, Яков Маркович, Александр Кувакин, Садагет Керимова, Леонид Донсков, Николай Смирнов, Евгений Чеканов, Диана Кан, Валерий Сузи, Михаил Назаров, Алексей Котов, Геннадий Гусаченко, Вячеслав Александров, Василий Гриценко, Анастасий Грибановский, Евгений Разумов, Вадим Кулинченко, Иван Марковский, Евгений Марковский
Журнал «Парус» №79, 2019 г.

Цитата

Дмитрий ВЕНЕВИТИНОВ

НА НОВЫЙ 1827 ГОД

Так снова год, как тень, мелькнул,

Сокрылся в сумрачную вечность

И быстрым бегом упрекнул

Мою ленивую беспечность.

О, если б он меня спросил:

«Где плод горячих обещаний?

Чем ты меня остановил?» —

Я не нашел бы оправданий

В мечтах рассеянных моих!

Мне нечем заглушить упрека!

Но слушай ты, беглец жестокой!

Клянусь тебе в прощальный миг:

Ты не умчался без возврату;

Я за тобою полечу

И наступающему брату

Весь тяжкий долг свой доплачу.

Художественное слово: поэзия

Николай РОДИОНОВ. Боль моя, свет в окне…

ПЕРЕЖИТЬ БЫ ВСЁ ЭТО

Пережить бы всё это, пережить бы – и всё.

Стать частичкой кометы, залетающей в сон.

Пролетающей мимо вот таких же землян.

А коль неотвратимо, – с головой в океан.

Там увидеть, что раньше видеть просто не мог,

Что позволено павшим, отслужившим свой срок.

И сквозь воду, сквозь землю, если надо, пройти.

Что ж, и это приемлю, буду невозмутим.

Возмущать буду воздух, волны буду вздымать.

Для того я и создан – их тревожить опять.

Тот, кто стал или станет частью этих стихий,

Потревожит сознанье и проникнет в стихи.

ЖИВУ СТИХАМИ

Не весами, не шагами, не часами

Или днями измеряю жизнь свою,

А красивыми, удачными стихами.

Тем живу, на том с недавних пор стою.

Вспомнить многое могу из жизни прошлой.

Были мрачные и светлые деньки

В жизни прошлой, сорняком давно поросшей,

И в стихи мои пролезли сорняки.

И полоть-уничтожать их слишком поздно,

Но я всё-таки пытаюсь иногда, —

И стихи мои отсвечивают прозой,

И легко в них можно время угадать.

И мои, и современников ушедших

Настроения и мысли я пишу,

Тем как будто бы заделываю бреши,

Восстанавливая пройденный маршрут.

Приукрашивая и сгущая краски

Незабвенного былого бытия,

Я пишу стихи, похожие на сказки,

Но, по сути, это – те же жития.

ОКТЯБРЬ

Октябрь. А что хоть изменилось?

Лишь на окно ложится сырость.

Давно пугают нас дождём,

Но мы его напрасно ждём.

И вот уж серый полог рвётся,

Из туч выглядывает солнце,

И ветерок игрив под ним,

Игрив шалун, неутомим.

Купается в просторе мглистом,

Срывает и бросает листья

И в прорубь неба, в синеву,

И на зелёную траву.

Поспать бы мне, но вот – не спится,

И всё сильнее поясница

С начала осени болит,

И я – медлительней улит.

Едва встаю и разгибаюсь…

Окно моё – как белый парус

Притягивает страстный взгляд.

И что я вижу? – листопад.

Зелёные деревья – тени

Янтарных клёнов, вместе с теми

Так восхитительны они,

Как только вот в такие дни.

А дни-то, дни-то всё короче…

Вдаль рвётся сердце, но не хочет

Помочь ему спина… Янтарь

Стекает на асфальт: октябрь.

***

Вот и улетели журавли,

Что-то на прощанье прокурлыкав.

Властелины неба и земли

Силою исполнены великой.

Силою такою, что душа,

Сирая моя душа стремится

В небо вслед за ними поспешать,

Видя и себя могучей птицей.

Праведные птицы высоко

Над землей своею пролетают.

И не знают, а блюдут закон

Божий, потому и ближе к раю.

Клин летит, слежу за ним с тоской,

Будто бы прощаюсь с ним навеки.

Праведность бывала ли такой

Хоть в одном безвестном человеке?

Говорят, и люди так могли —

Без приспособлений оторваться

От земли. Так, может, журавли —

Люди после всех реинкарнаций.

И тогда понятно, почему

Радостно, тревожно и печально

И душе, и сердцу моему

Нынче, в состоянье изначальном.

НУЖЕН ОТДЫХ

Что ж, я согласен, странно это —

Торжествовать во мраке дней

Осенних, вспоминая лето

И поиск ласковых теней.

И помня дни, что длились дольше,

Чем даже ночи в октябре.

В снегу не хлюпали подошвы,

И нос от ветра не горел.

Природа летом ликовала,

А не грустила, как сейчас,

Когда листва, упав навалом,

Шуршит, за каждым волочась.

И дни – как солнечные пятна,

Но дарят грустью и тоской.

И я грущу, но мне приятны

И эта грусть, и мой покой.

Летят, как листья, дни и годы,

Подвластные тугим ветрам.

Всему на свете нужен отдых,

Всему и всем, и мне, и вам.

ПРЕДЗИМЬЕ

Собачий лай и карканье ворон,

И грохот жести долетает с церкви.

И – самый первый снег со всех сторон,

И я, ничем не защищенный, в центре.

Резьба резва.

Хозяин подошел,

Оценивает новое строенье.

Умелец, черт возьми:

Построен хорошо

Крестьянский дом,

Не дом – стихотворенье!

Кобыла тянет за собою стог,

Скрипит под грузом старая телега.

Нелегок путь:

И грязь, и мало снега,

Но время, время запасаться впрок.

Вдали костер.

След тянется к костру.

Повсюду жизнь,

У всех свои заботы…

Поставлю-ка и я свой стихотворный сруб

В еще не обжитых снегах блокнота.

Позвольте мне прощенье заслужить

За грех,

Что разделил в свой час со всеми,

За то, что появился,

Чтобы жить

С неистребимой верою в Спасенье.

***

Город в белой рубашке

За узорным окном.

Начинал, помню, с бражки,

А закончил вином.

Город в белой рубашке

За окошком застыл.

Его облик вчерашний

Я еще не забыл.

Город в белой рубашке.

Он вчера еще цвел:

И душа нараспашку,

И людское лицо.

Город в белой рубашке

Обескровлен весьма:

Бьет мороз без промашки,

Торжествует зима.

Город в белой рубашке,

Если это – не я.

За какой грех мой тяжкий

Не приемлет земля?

Город в белой рубашке

В белоснежном раю?

Никакой нам поблажки

Небеса не дают.

Город в белой рубашке

Притворился совой.

Пусть крылами не машет,

Но хотя бы живой.

Город в белой рубашке

Нелюдим, молчалив,

И кутеж бесшабашный

До утра – будто миф.

Город в белой рубашке,

Ты куда же всех дел?

Нет на улице нашей

Ни ворон, ни людей.

Город в белой рубашке

Белым маревом дня

Тихо, как промокашкой,

Промокнет и меня.

Город в белой рубашке,

Ты же не мавзолей,

Так давай – по рюмашке,

И гляди веселей!

ЭТОТ МИР МОЙ…

Я смотрю на серебряный диск,

Что висит над заснеженной крышей.

Ничего в этот миг

Нет светлее и выше

Здесь, в подлунном,

Где мы родились.

Если ж в бездну мой взгляд устремлен,

Становлюсь я слепым и безмолвным.

Нас там нет и не будет.

И снова

Возвращается жизнь, словно сон.

Под заснеженной крышей мой дом,

Возле лунной дорожки – крылечко.

Этот мир мой,

Такой же невечный,

Темен, низок, но манит теплом.

ВСЁ УЗНАЛ

Всё узнал, что мне было позволено,

Всем уже насладился вполне,

Но приходит без спроса, назойливо

Новый день с тем же самым ко мне.

Удивляет не мрачной погодою —

Разве можно меня удивить

Тем, что боги на голову воду льют,

Искажая докучливый вид?

Удивляет отсутствие нового

В новых сутках кромешной тоски:

Тот же мрак, тот же дождь, то же логово,

Тот же век давит мне на виски.

Двадцать первый, пещерный, безумием

Толп людских переполнен, как встарь,

Не расставшись с египетской мумией,

Пригвождённый к распятью Христа.

Что тут нового, что необычного

Мог бы, будь я бессмертным, узнать?

Что ни царь – то боярство с опричниной,

Бедный люд и беспутная знать.

Делят земли, моря, даже то, что им

Никогда не достать в небесах.

Грех известен давно, но неодолим,

Никакой с ним не справится страх.

ТАК ВОТ ЖИЗНЬ И ПРОХОДИТ

Так вот жизнь и проходит, в заботах, которых не счесть,

Да еще и бесплодных, навязанных кем-то, немало,

Да ещё я пишу нескончаемый свой палимпсест,

У которого нет до сих пор ни конца, ни начала.

Предыдущий, нет-нет, не смываю с пергамента текст,

Не готов распрощаться со всем, что написано в прошлом,

Но уже надоело одно, и другое вот-вот надоест,

Словно мох на камнях – для чего, неизвестно – проросший.

Так вот жизнь и проходит. Застрявший в её мелочах,

Я не вырвусь уже из земного порочного круга,

Где кричать бесполезно, но я не умею молчать,

Вою вновь и кричу, зная цену напрасным потугам.

Можно лечь и не двигаться, просто смотреть в потолок.

Это было б разумнее, чем каждый день суетиться.

Нам, родившимся здесь, почему-то пока невдомёк,

Что Земля – это камень, а вовсе не вольная птица.

Что когда-то она возвратилась на круги своя,

Что привязана прочно, навечно к палящему солнцу.

И ещё никому Бог покинуть их не позволял,

Да и вряд ли позволит. И что нам ещё остаётся?

Так и будем летать неразлучно с планетой, пока

Не растает она, не исчезнет, забытая Богом.

Вот стою и смотрю на летящие вдаль облака,

Вслед за ними ведёт уходящая в небо дорога.

ПУШКИН ЗНАЛ

Выходит, Пушкин всё же прав:

Труд помогает исполненью

Желаний. Рыбку не поймав,

Как ты договоришься с нею?

Удачный случай, вся ли жизнь

Нужны для вылова той самой,

Что может даже миражи

В реальность превратить устами.

Выходит, Пушкин это знал:

Устами всемогущих рыбок

Хлам превращается в металл,

Похожий на пески Магриба.

На взморье видел терема?

Нырял за рыбкой дни и ночи? —

Для всех она – глуха, нема,

А для тебя – проси что хочешь.

Такая рыбка золотой

Была, и быть иной не может.

Поймал, так не спеши, постой —

Вдруг и тебя одарит тоже.

***

Словно искры в шампанском,

Огоньки женских глаз —

Столько в них жгучей страсти

В этот миг, в этот час!

Я не помню, не знаю,

Как прошёл этот год,

Да и знать не желаю,

Как и то, что грядёт.

Собираются знаки

Зодиака во мгле.

Обезьяны, Собаки,

Ну-ка быстро ко мне!

Собирайтесь на праздник

Моих грёз и тревог.

Я люблю вас – и разных,

И единых, как Бог.

Вы моё превосходство,

Боль моя, свет в окне,

Что так ласково льётся

И потворствует мне.

Пусть ко мне уж никто так

Не внимателен, пусть.

И сегодня я кроток,

И в глазах моих грусть.

Змеи, Крысы, я жажду

Вас всех вместе обнять

И для каждой, для каждой

Сделать что-то на ять.

В этот миг новогодний

Как я счастлив, что вы

Были… Где вы сегодня

И в кого влюблены?

Без обид, без обмана

Приходите в мой дом.

Ни одна Обезьяна

Жить не хочет с Котом.

И Собаки, и Свиньи

Разбрелись кто куда.

На моей половине —

Чёрных дней череда.

Словно искры в шампанском,

Огоньки женских глаз —

Столько в них жгучей страсти

В этот миг, в этот час.

Я не помню, не знаю,

Как прошёл этот год,

Да и знать не желаю,

Как и то, что грядёт.

Светлана СУПРУНОВА. Лишь те слова, которые нужны

ПОЭЗИЯ

Забыть слова на месяцы, на годы,

Отшевелив губами, замолчать,

Остаться дома из-за непогоды

И не суметь ненастье обругать.

Смотреть в окошко на кресты и флаги,

Копить печали, словно вызревать,

Водить пером впустую по бумаге

И вспоминать слова, и вспоминать.

Отгоревать, отплакать, отсмеяться.

Но вырвутся из снежной целины

На белый свет – как заново родятся —

Лишь те слова, которые нужны, —

Невычурные, самые простые,

И вспыхнет свет божественный в ночи,

И сбудется – заговорят немые.

Утихни, каждый, слушай и молчи!

***

Старушка грядки прибирает

И в церковь носит все грехи.

Как хорошо: она не знает

О том, что я пишу стихи.

Что страшно мне одной в квартире,

Что, света лунного боясь,

Порой не сплю и в этом мире

Не очень как-то прижилась.

Я для старушки лишь соседка,

Идёт она, душой светла,

Бывало, скажет: «Тётка Светка,

Тебе гостинцев принесла».

Придёт ко мне пустая редко,

То яблок даст, то огурцов.

Её простое «тётка Светка»

Дороже мне моих стихов.

Ей не до злых, не до богатых,

Чего за них переживать?

Без этих пальцев узловатых

И строчки мне не написать.

ПОСЛЕДНИЙ ЖИТЕЛЬ

В деревне единственный житель,

Ни шума, ни звона окрест,

Отшельник, а может, смотритель

Суровых запущенных мест.

Весной огородик вскопает,

Не страшно средь леса вдовцу,

И зайцы, и лисы, бывает,

Без страха подходят к крыльцу.

Залает приблудная шавка,

Не сыщешь печальней земли —

Не ходит сюда автолавка,

Дороги травой заросли.

Холодные ветры всё древней,

На карте участок пустой,

Как будто с ушедшей деревней

Всё меньше России самой.

А он как оставлен на страже,

Сидит у могилы мертво

И как-то не думает даже,

А кто похоронит его?

БУДЕМ ВРАТЬ

Так живём, и враки не мешают,

Лесть везде, картина такова,

Что свободно по миру гуляют

Липовые справки и слова.

Врём кому-то, чтоб привлечь вниманье,

И, увы, неправедным путём

Получаем от других признанье.

Мы признанье, в общем-то, крадём.

По привычке, что ли, гнётся шея,

Нелегко, но нужно подыграть,

В кабинете чьём-то, не краснея,

За рубли в конверте будем врать.

За значки, за грамоты на стенах,

Чтоб на лире далее бряцать,

И душа, погрязшая в изменах,

Потихоньку станет погибать.

Будем врать за премии большие,

Перед властной кликой мельтеша.

Мы-то настоящие – какие?

Хоть маленько светится ль душа?

***

Не дай мне, Боже, видеть трон

С усевшимся на нём нахалом,

И служек, каждый с опахалом,

И всех спешащих на поклон.

И с трона милости не дай,

Подальше бы от злого глаза,

Чтоб не коснулась, как зараза,

Рука простёртая – «Лобзай!».

Пускай бы благостные сны,

Чтоб ни злодея, ни кумира,

О дай мне, Боже, тишины,

О дай нам всем добра и мира!

***

Не сбежать от непогоды

В этом городе большом.

Дождик дряблый. Пешеходы,

Каждый под своим зонтом.

Небо хмурое над ними,

Пешеходы тут и там,

Каждый с мыслями своими,

По своим спешит делам.

Жёлтый лист к асфальту липнет,

Выйдет кто-то под зонтом,

И послышится, что всхлипнет

Жёлтый лист под каблуком.

Осень лада насулила,

Под дождём хожу, дышу,

Отбоялась, отспешила

И сегодня не спешу.

Будто шаг в обличье новом

Замедляю до креста.

Я всё та же, с добрым словом,

И впервые без зонта.

***

Взяла ведро – одно, другое,

Окно помыла, пыль смела.

Стекло прозрачное такое,

Как будто вовсе нет стекла.

Светло, безветренно и словно

Меж стен привычных не окно,

Как будто живописец ровно

Своё повесил полотно.

Перед забором сухоцветы,

Соломы ворох на возу,

Висят последние ранеты,

И листья плавают в тазу.

И вот не спрятаться от шума,

Неслось, гудело за версту,

И барабанил дождь угрюмо,

Стекали капли по холсту.

Так мокро было и уныло

И над верхушками темно.

Картину чудную размыло —

И я увидела окно.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Тёплых слов бы, тёплых взглядов,

Но простужен этот мир.

Утепление фасадов,

Утепление квартир.

От дождя и снегопада,

Чтобы стужу побороть,

Установят всё, что надо,

Обогреют нашу плоть.

Вышли мы – и не чихнули,

В суете, да всё шутя,

Там хромого подтолкнули,

Тут обидели дитя.

Всё расчётно и платёжно,

Взял бумажку – и пиши.

Это сложно, очень сложно —

Утепление души.

***

Возьмите за руку меня,

Ещё с водою жизни чаша.

Пускай мне будет, как броня

От бед, ладонь большая Ваша.

Пойдём без сумок, налегке,

С ключом от дома, чтоб вернуться,

Два старика – рука в руке —

Пусть молодые улыбнутся.

Дойдём до старого крыльца

На улице притихшей нашей,

Пускай бы только до конца

Моя ладонь всегда под Вашей.

Вячеслав РЫЖЕНКОВ. Еще ничего не случилось

ЗВЕЗДА-СВЕЧА

Памяти Андрея Зверева

Сияет скупо в небесах

Звезда разбившихся пилотов…

Звезда оборванных полётов —

Мечта и смерть,

Восторг и крах.

Стремиться к ней на склоне дней

Зовёт лишь память испытаний,

Угар несбывшихся желаний

Да гул умчавшихся коней.

Но не сгорай, звезда-свеча!

Тепло костра, уют камина —

Земная жизни половина —

Ничто без твоего луча.

Всегда зовёт, всегда в полёт.

Хоть ничего не обещает.

Во тьме по-прежнему сияет,

Как будто жжёт, как будто ждёт.

ОТРАЖЕНИЕ

Пустые мысли,

Пустые звуки.

Слова закисли,

Поникли руки.

Под редкой шапкой

Волос остатка

Ни грамма смысла.

Зрачки да шапка.

Взреветь октавой?

Ну, что ж, попробуй.

Коль надоело

Реветь коровой.

ВОТ И ВСЁ…

Свалился дуб. Распалось королевство.

Закисла явь: не греет, не цветёт.

Доели детки пыльное наследство,

Сглодали, обсосали переплёт.

Гуляй пурга, стучите льдинки в доски,

Накрой сугробом, белой пеленой

Следы всех тех, кто здесь оставил кости,

В компании с обувкой жестяной.

Гордись и помни, нет того, что было.

Проходит всё.

Приходит не всегда.

На смену лани – сивая кобыла,

Взамен хлебов – пустая лебеда.

ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ

Как всё славно вокруг,

Наше поле раскинулось справа.

А вот там скотный двор,

Коновязи, курятник и дом.

Степь до самого неба,

Друзья, пикники и забавы.

Лучше нет ничего.

Всё родное, живое кругом.

Ураган налетит —

Мы с Тотошкой укроемся в погреб.

«Не ворчи, дурачок,

Там за тучами нет ничего».

Налетит и умчится.

И снова всё станет спокойно.

Здесь мы дома, Тото.

А ведь это главнее всего.

БАБОЧКИ И ПЧЁЛЫ

Прозрачной дымкой нежных лепестков

В саду застыли яблони,

                                          и Пчёлы

Жужжащею командою весёлой

Вились средь бело-розовых цветков.

«Опять сюда суются трепыхалки!

У нас без них работы через край», —

Ворчит Пчела.

                 «Да не переживай!» —

Другая отвечает: «Перепалки

Не нужно. Им ведь только хоботки,

Чуть обмокнуть, и будет с них довольно.

Нектара хватит всем. Гляди, как вольно

Всё расцвело. Сбирай да волоки!»

«Мы целый день снуём вперёд-назад,

До верху наполняя кладовые,

А Бабочки, лентяйки луговые,

Мешают только – на пути торчат.

А ведь у нас не просто сборы мёда!

Наш труд родит плоды и семена.

Нас нет – и жди лихие времена!

Иссякнет сад, оставшись без приплода.

На нас, усердных, держится природа,

На нас одних надеется она!»

«Да не ворчи! Своё мы знаем дело.

А Бабочки? Взгляни, как веселит

Их яркий цвет. Нет, нам не повредит

Их общество. Пускай кружатся смело!

Глоток нектара за веселый нрав

И красоту их праздничных уборов —

Невелика цена. И тот не прав,

Кто ничего не видит, кроме сборов».

К исходу лета наши две Пчелы

Случайно пролетали тем же садом

И ахнули.

                  Древесные стволы,

Плоды и листья – всё как будто градом

Иссечено, растерзано – мертво.

А на огрызках яблок, листьев, веток

Спешат свершить обжорства торжество

Сплошь гусеницы.

                                Бабочкиных деток

Несметный клан так Пчёлок поразил,

Что лишь у улья их вернулись чувства.

Поднять весь рой? Теперь не хватит сил…

Про Бабочек, про цену их искусства,

Знать, глупо было речи разводить.

Одна надежда, что зима-хозяйка

Сама рассудит: быть или не быть

Весною саду.

                        Но себе смекай-ка:

Как жить весной, кому дарить нектар.

И чем он отзовётся – добрый дар?

СЕРОЕ – БЕЛОЕ

Решетнёву Н.А., под впечатлением от его басен

Два весёлых гуся,

Гриша и Гагуся.

Их в хлеву держала

Бабушка Маруся.

Важную персону

В гости ожидали.

С гусем макароны

Ей на стол подали.

Крик второго гуся

Больше не услышишь.

Вкусен был Гагуся

(Но не слаще Гриши).

Чем же гусик первый

Оконфузил друга?

Гриша – в белых перьях.

Вся его заслуга.

Бело – сера краше!

Тоже, скажешь, диво.

Но… не хочешь в кашу?

Выгляди красиво.

Тот, кто белит перья,

Жизнью легче правит:

Жди – авось прославят,

Как на стол поставят.

А иного гуся

Слопают не глядя.

Как умял Гагусю

Очень важный дядя.

ВЕЧНЫЙ ПРАЗДНИК

День познаний.

Ночь желаний.

Утро долгих расставаний.

Месяц враний.

Год страданий.

Жизнь в тиши воспоминаний.

ПОДНЯВ ГЛАЗА

Сердца друзей, их лица молодые

Остались только в тонких облаках.

Когда они плывут, совсем седые,

По небу, тихо тая на глазах.

А погляди вокруг, всё млеет в цвете

Таких же белых, но живых цветков.

Цветёт земля. И дела нет планете

До тающих на небе облаков.

А солнце только добавляет свету,

Вливая силу в сочный рост цветка.

В его лучах, невольно вновь согреты.

Еще быстрей растают облака.

НЕ ХОДИ

Не ходи на небо,

Там легко живётся.

Там не нужно хлеба

И вода не пьётся.

Там с любым случиться

Может что угодно,

Чудо там струится

Чисто и свободно.

Там не надо биться,

Шевелить руками.

Всё и так свершится,

Станет пред глазами.

Всё получишь разом,

Если не имеешь.

Не моргнёшь и глазом,

Охнуть не успеешь.

Так или иначе

Что-нибудь да станет.

Если вдруг захочешь,

Если вдруг потянет.

Борис КОЛЕСОВ. Сезон охоты

Цикл стихотворений

ПРОСТАК

Открою всем: ты мой чудесный маг!

И потому кричу я, как простак.

И потому не вру тут ни на волос —

умен на диво твой прекрасный голос!

Когда случится: проглотил аршин,

увидев, как скромна и как тиха,

то для меня ты выше всех вершин,

и так бедны алмазы и меха.

Я пред тобою низок, что трава.

Слова теряю. Вот уж голова

свое теряет место на плечах.

Всё, что осталось, всё мое – впотьмах.

УТРО НА ВОЛГЕ

Сидит у каменки бабуся.

Бросает щепочки в огонь.

«Да ты, сынок, уже обулся,

Вот, побалуйся-ка иргой».

Хоть за окном туман синеет,

но солнце вскорости взойдет —

прогреет речку посильнее

и все опушки обойдет.

Тут красота кругом такая —

другой не сыщется вовек…

«Что дверь тихонько так толкаешь?

Послушай, свищет соловей!»

Я вышел из дому. Светало.

И соловей распелся так —

что наш народный. Дела мало

ему до шороха в кустах.

Свисти, соловушка, погромче.

Пускай на память крепче ляжет

куст дикий с чернотой укромной

и лучше петь меня обяжет.

Пусть горсть вот этих сладких ягод

умножит певческую ярость

твою, соловушка. Пока!

Я тронул ягодку слегка.

-–

Сидит у каменки бабуся.

Бросает щепочки в огонь.

«Да ты, сынок, никак вернулся?»

Вернулся, бабушка, с иргой!

УМИРАЮЩИЙ

Memento mori

Дубовый лист нашел приют

и отдых долгожданно-сладкий

под снегом. Слышит, как поют,

скрипят по декабрю салазки.

И видит мартовские сны

с подснежниками на лужайке.

Ведь ждет пришествия весны.

Вот почему его так жалко.

Он верит: соки молодые

вновь побегут по жилкам дряблым.

Во сне что шепчется латынью?

Отжившие всё ж будут рады?

…Пусть верит каждый, кто захочет,

что возрождаются из почек

умершие листы дубов.

Да сбудется цветенье снов!

СЕЗОН ОХОТЫ

Вот и небо закуталось в тучи.

Горизонт непрогляден и сер.

Называя декабрь неминучим,

в хмурь предзимья глядит Селигер.

Окуньков легкоперая стая —

из глубин юрким блёснам посылка —

встала в круг и, лукаво играя,

то замрет, то заплещется пылко.

Он был поднят озерною волей,

тот журавушка по-над болотом,

что помчался прибрежьем – не полем,

где с берданкой охотился кто-то.

Не стрельнуло ружье: он родной,

Селигер Селигерыч, хоть рыбкам,

хоть журавушке, да хоть какой

здесь душе на лодчоночке зыбкой.

ТВЕРСКАЯ ОКРАИНА

Поднимаются ели упорно

по ступеням от берега в гору.

Там ветла толстокорая, черная

по-над грядками высится гордо.

Огород наш у дома несмело

из-под дерева смотрится в воду.

Та журчит – огородному делу

запевает хвалебную оду:

здесь высокий укроп мил и строен,

тут петрушка мила и душиста,

а честнок столь душист, что все трое

по душе мне, прозрачной и чистой.

По душе мне, и милой, и честной,

и любимой поречным народом.

Завсегдашней приязнью известной

к честнякам затверечного рода.

-–

О достоинствах волжской Твери

ты, водичка, давай говори!

БЛИКИ

По-над Волгою широкой

быстро, прямо, по фарватеру,

чайка жмет, а много проку ли

в том, что жмет вослед за катером?

Согласимся, нет нам надобы

кувыркаться в небе зыбком.

И летунья – точно! – рада бы

подхватить из речки рыбку.

Не откажется от булки.

Хлебной крошкой не побрезгует.

Ухватить готова, будто

крошки – это рыбки резвые.

По реке, по русской – искры,

блики, солнца переливы.

Быть реке сегодня чистой,

коли чаек крик – счастливый.

Всё, кажись, в стремнине съели

птицы, реку потревожив.

Съели чайки? В самом деле?

Или ждут подарков всё же?

Думу думаю себе.

Волга, в нашей ты судьбе!

Здесь на блики нет охоты

и на булку нет зевоты.

ДАЛЬ

В той далекой дали, где кончается небо,

где кончается небо и гаснет звезда,

в той далекой дали, где ни разу я не был,

голубые летят провода.

Это я их протягивал. Выше и выше.

Торопился к тебе. Сам не зная куда.

Посмотри, как стартуют от крыши,

голубые летят провода…

Ты живешь далеко, так пускай навсегда

в ту далекую даль, где нет слова привета,

где нет встреч и бесед, нет дождя и рассвета,

голубые летят провода.

ДЕВОЧКА

Катит громкий поезд

по Земному шару —

по крутой дуге

идет с югов на север.

За окном пылают

в лад заре пожаром

зелень молодая,

строчечки посевов.

Чайная бренчит

в пустом стакане ложка.

Иногда учуешь

паровозный дым.

Мне шестнадцать,

я заносчивый немножко:

нет желанья быть здесь

слишком молодым.

Мне пора проведать

о волненьях сердца…

В память, понимаю,

поспешит, войдет

взгляд ее смущенный:

жгучим черным перцем

он попал мне в душу —

не в открытый рот.

По Земному шару

катит с юга поезд.

Тянутся вагоны,

словно Шара пояс.

Может быть, в запале,

может быть, в угаре,

я забыл про ужин.

И – гляжу в окно.

Девочку на круглом,

на зеленом Шаре

навсегда отныне

видеть мне дано.

ТРОСТНИКИ

Дом тот старый, где пропало слово,

гвоздь забытый в глиняной стене,

ветра свист – мне это всё не ново:

пыль годов в тех стенах и во мне.

Хутор пуст. Сирень в саду зачахла.

Нет в колодце серебра воды.

Нет цветов, но было время – ах, как

тут искал я девичьи следы!

Слова нет и не осталось дела.

Тростникам нетрудно забывать:

в реку девушка зашла несмело,

прыгать смело не велела мать.

-–

Вот и помни деву ту извечно:

там, на тростниковом берегу,

на морском, сказал ей друг сердечный,

прошептал – тебя я сберегу!

Миновали годы… Каспий помнит,

как ушла за парнем персиянка.

Той любви что может быть огромней,

коль прослыла девушка беглянкой?!

Струи шелестят. На тростники,

дали захоперские, гляжу.

Знаешь, пра-пра-бабка, у реки

порицать тебя я погожу.

ГОЛОС

У зарянки грудь красна.

Трясогузка – длиннохвоста.

В свежей зелени – весна.

Осень – в желтом. Всё тут просто.

Это просто: щебетанье

благодарное услышать,

если ты, ничуть не тайно

сбросив снег зимою с крыши,

не забыл семян насыпать

на дорожке у крыльца.

Вот подарок, птички, сытный

вам от брата и отца!

Лето слишком было жарким —

поуменьшились подарки.

Нынче очень много снега,

слишком долго сыпал с неба.

Гул машинный ох как громок

в сосняке и возле дома!

У забора и вдали!

Нет неправды ни на волос

в том, что слышу тихий голос,

в том, что жжёт страданья голос

бедной Матушки Земли.

ТЁМНЫЕ ОКНА

И дождик сеет,

как из сита.

И вишня воду пьет

досыта.

И окна темные

мрачнеют.

И под окном стоит Он.

С Нею.

Не замечают

тучи хмурой.

Смеясь,

ненастью строят куры.

Им весело…

Что ж, мир хорош

для них двоих,

хоть солнца грош

навряд согреет

пальцы им.

Навряд…

но хорошо двоим.

РАССТАВАНИЕ

Родная? Что же? Уезжаешь?

И мне забыть твою безжалостность?

И мне теперь пристало, жадине,

одно лишь помнить – взгляд короткий

из металлической коробки?

И нет уже надежды робкой

на встречу? Чтобы расставание

через любые расстояния

вдруг мне сверкнуло достоянием

конца твоей грозы?

СВАДЬБА В ПРЕДГОРЬЯХ

…А на свадьбе

брату

подарю лопату.

Вот держи!

И рощу —

не святые мощи —

ты оставишь брат

на земле.

И – сад.

Встанет

теплый дом.

Сын родится в нём.

Будет в роще топать

и шуметь, как тополь.

Из деревьев ровные

ты получишь бревна,

чтобы сын твой тоже

ставил

дом пригожий.

ЧАСЫ ПОЭЗИИ

Водопровод – исчадье прозы.

Часы поэзии ворует.

Ты с ним – какие туберозы? —

вступаешь в сложную игру.

Коль всё течет, бежишь к трубе.

Ты подчинен уже судьбе

играющего водотока.

А току нет конца и срока.

Не время есть тут белый хлеб

твоих, поэзия, судеб.

Раз трудно поддаются гайки,

нажми! Ключами поиграй-ка!

ВОСТОЧНЫЙ ЧАЙ

Поклонник звонкого битья,

посуды враг, враг бытия

уютного, как отчий дом,

ты здесь, конечно, ни при чём.

Но всё ж послушай. Кайтарма

отнюдь не просто кутерьма

дедов за праздником еды.

Она – отсутствие беды.

Спокойно раза три льешь чай

(с умом, но как бы невзначай)

в красивый чайник заварной.

Достаточно трех раз, родной.

Повторов в чём большой секрет?

Большого, в общем-то, и нет.

Дарует жизни бытиё

всем нам трехкратное битьё.

Поскольку битый стоит двух

небитых. Тех, кто к бедам глух.

Такая вот ведь кайтарма,

дедов за чаем кутерьма!

Поэтические листки

Стихотворения Андрея Галамаги, Валентины Донсковой, Якова Марковича и Александра Кувакина

Андрей ГАЛАМАГА

***

Серый снег декабря, будто вор на доверии,

Точный час улучив и поклянчив взаймы,

Отобрал эйфорию осенней феерии,

Подменив на депрессию пресной зимы.

Месяц с лишком казалось, что всё только снится мне;

Но под утро крещенского, щедрого дня

Снегири – мультипликационными птицами, —

Прошумев за окном, разбудили меня.

Дотянуть до весны или, лучше, до Троицы,

Слиться с ливнем, полощущим по площадям,

И понять, что еще не пора успокоиться

И не самое время платить по счетам.

Всполошатся чуть свет кредиторы, но пусть они

Тщетно шлют мне вдогонку словесный портрет.

От Страстного бульвара до Оптиной Пустыни

Тополиный июль застилает мой след.

НАРКОЗ

Из коридора доносился гомон,

Врач за спиной завязывал халат;

А я лежал на операционном

Столе под светом в десять киловатт.

Сестра, как прима из кулис на сцену,

Впорхнула; нет, скорее, подплыла.

Я помню, как легко входила в вену

Оранжевая бабочка-игла.

Но то ли что-то не сложилось, то ли

Меня не брал их фенобарбитал,

Я, потеряв все проявленья воли,

Сознанье до конца не потерял.

Я слышал, как сквозь радиопомеху,

Забавный писк, переходящий в бас;

Но мне, признаться, было не до смеху,

Во всяком случае, не в этот раз.

Сейчас меня разрежут, делом грешным,

А там уж расстараются вовсю.

Я попытался крикнуть безуспешно:

Постойте, подождите, я не сплю!

Но действие задумали с размахом;

Созвали весь, что есть, медперсонал,

И то, что я кричу, борясь со страхом,

Никто не слышал, и не замечал.

Я понимал, дела мои пропащи.

Но, господа, мне нечего терять!

Извольте помнить, кажется, пока что

Здесь не анатомический театр;

И я не исполнитель главной роли,

Чтоб потешался каждый ротозей.

А нож тем временем входил без боли,

И становилось во сто крат страшней.

Я им грозил (мол, вы меня не злите!),

Не выказать стараясь слабины;

Но чувствовал, что сам я здесь – как зритель,

И на себя гляжу со стороны.

Я больше не был неделимым целым;

Как будто через точечный разрез

Душа случайно разлучилась с телом

И где-то обретается окрест.

Мой дух кружил беспомощно снаружи

И сам с собою приходил в разлад.

Я погружался в первобытный ужас,

Как предки миллионы лет назад.

Под свод, облитый кобальтовой желтью,

Заклятья возносились по слогам;

Меня, казалось, приносили в жертву

Загадочным языческим богам.

Но тени отступали друг за другом,

Когда разрушился последний круг,

И таинство, творимое хирургом,

Соединило душу, плоть и дух.

Что ж, коль на то пошло, то взятки гладки;

Не важно – волшебство иль ремесло.

Но врач задумчиво снимал перчатки,

Как будто видел, что произошло.

Наутро он зашел в палату снова,

Велел сестре меня перевязать.

Мы с ним не перемолвились ни словом,

Хотя обоим было что сказать.

И то, что знали мы, запанибрата

Нас не свело. Нам было ни к чему.

Он лишь исполнил клятву Гиппократа.

А я был жив, благодаря ему.

ВСЕНОЩНАЯ

Земля погружена в тяжелый сон,

Тревожна ночь и непроглядна темень.

И снова тесный храм заполнен теми,

Кто верует, что свет – не побежден.

Взор устремив, кто долу, кто горе,

Застыли все в недвижном ожиданье;

Весь мир притих и затаил дыханье,

Лишь теплится молитва в алтаре.

Но вот – как бы незримая черта,

Что отделяет ночь от воскресенья,

Разрушится в единое мгновенье,

И – растворятся царские врата,

Как будто бы невидимо простер

Господь с престола руку нам навстречу.

И возгорятся восковые свечи,

И грянет тысячеголосый хор;

И хлынет необъятный свет с небес,

И разом вся вселенная проснется,

Когда под купол трижды вознесется:

«Христос воскрес! Воистину воскрес!»

Валентина ДОНСКОВА

ЗАГАДОЧНАЯ МУЗЫКА

Загадочная музыка печали

Околдовала августовский лес.

Недаром, значит, филины кричали,

Как чудища, сошедшие с небес.

Откуда эта музыка? Зачем?

Чьи слезы сердцем леса овладели?

О чем молчат нахохленные ели?

В чем виновата ночь и перед кем?

Быть может, это – ночь перед грозой?

А слёзы… Слёзы о любви погибшей…

И мы молчим, а хмель, стволы обвивший,

Висит шатром у нас над головой.

ЛЕСНАЯ РЕЧКА

Растрепала ива волосы,

Старый тополь смотрит ввысь,

Света солнечного полосы

С полутьмой переплелись.

В камышах тихонько плещется

Беспокойная река,

Звуки странные мерещатся

В звонкой песне родника.

Писк и плеск, и крыльев хлопанье,

След на ленточке песка —

За поломанной осокою

Кто-то воду расплескал.

Там в куге утята прячутся,

Ловят рясковую взвесь…

И мечтается, и плачется

По-особенному здесь.

БЕССМЕРТНИК

Загадочный и вечный,

Воздушно-невесомый,

На тонко опушённом

Упругом стебельке…

Цветок колеблет ветер…

Иль ты звенишь, бессмертник!?

О чем поёшь? Иль плачешь?

В далеком далеке.

Здесь не растут такие.

Здесь ярко-золотые,

А в памяти остались

Лиловые цветы.

Пригорок над рекою…

Луна… И мы с тобою…

Сиреневые звоны,

Наивные мечты…

Яков МАРКОВИЧ

***

Какие виды за моей избушкой!

В дали – опушка, рядышком – тропинка,

Росинок искрометное блистанье

И щебетанье ласточек вечерних.

Высокое значенье есть и в малом,

Хоть в алом зеркальце зари – в росинке —

В осинке у тропинки к перелеску,

Конечно, если всё вошло в стихи.

***

Море и рокот, солнце и ветер,

Светел твой взгляд, как нежданная радость,

А на ресницах осталась росинка —

Очень красивая капелька моря.

Зори встречать нам теперь, моя нежность,

На побережье, как мы, одиноком,

Где ненароком судьба нас связала,

Нет, не судьба – твой трепещущий локон.

***

Сквозь завыванье вьюги – плач волчонка,

Нечеткий очерк дымчатой луны,

И не видны деревья за опушкой,

И в кружке чай на угольках кипит.

Чай – это снег и шишка старой ели,

Я еле пью, зато согрев такой,

Как бы настой далеких лет и лета,

И ветра плач о пристани родной.

Александр КУВАКИН

***

Есть области таинственного зренья,

Куда не проникает гордый взгляд.

Не встретишь там ни смерти, ни забвенья,

Там смыслы, освещая всё, горят.

Но нам, хлебнувшим воли, не до смысла.

Мы – гордые! И всё нам по плечу.

Горит Восток! И роковые числа

Навстречу нам уже зажгли свечу.

УТРО НА КУЛИКОВОМ ПОЛЕ

Владимиру Кострову

Как соловья ни трави, —

Вечно поёт о любви.

Вечно поёт об одном —

Славит Предвечного дом.

Друг мой! Былые года,

Словно донская вода,

Словно донская печаль,

Канули в самую даль.

«Ты их назад не зови», —

Молят твои соловьи.

Красное утро, гряди!

Сердце живое буди.

Взвей над полями рассвет

Долгих, безоблачных лет.

Сколько блаженств впереди!

Белое солнце, гряди!

Друг мой, душа! Не страшись —

Ясная в ясном явись.

Да, все мосты сожжены,

Да, ни детей, ни жены,

Да, только други вокруг,

Да, только солнечный круг.

Пусть впереди – смертный бой.

Белое солнце – с тобой!

…Здесь, у Непрядвы твоей,

Вечно поёт соловей.

***

То, что мы видим, обречено

Преобразиться мгновенно.

Так вода, обращаясь в вино,

Дышит новозаветно.

Душу новую явит огонь

Веры – по-прежнему жаркой.

Эту душу попробуй тронь —

Испепелит до огарка.

Пересаженные цветы

Седагет КЕРИМОВА. Из тайников отзывчивого сердца

Перевел с лезгинского Евгений Чеканов

ВДАЛЕКЕ

К родному краю сердце вдруг помчится,

Не выдержав мучительной разлуки.

Предстанут взору други и знакомцы,

Как сель, нахлынут запахи и звуки.

Забудутся былые огорченья,

Всплывут мгновенья, что всех роз прелестней.

Слова, когда-то ранившие сердце,

До слуха долетят негромкой песней.

Далекие мои, мои родные!

Хранители моей родимой речи!

О, как же я соскучилась по всем вам!

Душа тоскует, жаждет сладкой встречи.

Мы вдалеке становимся другими —

Отзывчивыми, мягкими… И снова

В капкане грусти молча рвется сердце,

Что жаждет слова… Лучше бы – родного!

Издалека нам Родина виднее,

И как не тосковать по ней? Но всё же

От слов родных растает лёд печали —

И ты, мой друг, им улыбнешься тоже.

Порою нужно край родной покинуть,

Чтоб полюбить его душою всею.

На Родину гляди как бы с чужбины —

И Родина останется твоею.

Три первых дня чужбина нам по нраву.

Сначала мнится: заживем на славу,

Ну, а потом тоска вползает в сердце

По близким людям… Никуда не деться!

И снова мысли сбивчивые с нами.

Раздумий ноша – тяжелей с годами.

Детишек тянет к матери родимой,

А человека – к Родине любимой.

Друзья мои! Начните всё сначала,

Чтоб Родина без вас не тосковала!

КАК ПОРВАННЫЙ СЛОВАРЬ

Из тайников отзывчивого сердца

Бегут друзья-слова… Спешу всмотреться,

И чем красивей слово и нежней,

Тем я довольней, тем оно нужней.

Я рада так, как будто небеса

Мне в дар послали эти словеса.

Красою слова сражена, как встарь,

На всякий случай заглянув в словарь,

Не выпускаю слово я из уст,

Твержу, как будто пробую на вкус.

И вот, постигнув смысл и свойства слова,

В душе моей трепещут чувства снова…

А я гляжу на каждое движенье,

Запоминая место и значенье.

Родной язык! Познав с тобою счастье,

Я не хочу иной над сердцем власти!

Живой и звучный, хлёсткий словно крик, —

Таким нам дали боги наш язык.

Весь соткан из стихов он прежде был…

Так почему ж сегодня отступил?

Словарь листаю – сколько тут пропаж…

Ты – как словарь, народ несчастный наш!

Кого винить, чужих или сограждан,

За то, что ты разорван был однажды?

НЕЗАКОНЧЕННЫЕ СТРОКИ

Мне жаль моих стихов незавершенных —

Сироток без семейного блаженства,

Наполовину сделанных, лишенных

Законченности, лада, совершенства.

А вдруг они – несбывшиеся грёзы,

Обиженные жизнью строчки эти?

Ах, сколько половинчатых, нечетких,

Похожих на меня людей на свете!

«Ты недотепа…» – мама говорила,

Мои дела поспешные увидев,

И обнимала, всё простив дочурке

И никогда ни словом не обидев.

Обрывочные строки – крест мой вечный,

В любом стихе есть недоговоренность…

Ну что ж, пусть будут!.. Лишь бы в них не жили

Бессмыслица, нелепость, отчужденность.

В СУМЕРКАХ…

Я думаю о сумерках всё время,

Но не о тех, к которым тьма крадется.

Ведь утро тоже темное бывает,

И даже днем порой не видно солнца.

Я о другом… Я – о слезах от счастья,

И о любви, что ненавистью смята,

Я о просторе, суженном до тропки,

О встрече, что разлукою чревата.

Любая грусть в себе содержит сладость.

Творя добро, мы зло вершим невольно…

В тех сумерках грешит и твой любимый,

Но ты простишь, хотя тебе и больно.

Какая грусть в тех сумерках таится!

Какой печалью сердце плодоносит!

С утра ты весел. В сумерках, однако,

Судьба тебе сюрпризы преподносит.

Любое утро к сумеркам стремится,

Любую жизнь мы ими завершаем.

С каким весельем в этот мир мы входим!

С какою грустью землю покидаем!

Неужто так устроен мир подлунный:

Кто вверх поднялся – должен и спуститься?

И сколь бы долго наша жизнь ни длилась,

Ей суждено мгновеньем очутиться?

ЧЕМ СЛАВЯТСЯ ЛЕЗГИНЫ

Лезгин – не мастер ласкового слова

И громкого… Он фразой не согреет,

И бархатными, сладкими речами

Дел не вершит: не может, не умеет.

Что на сердце лежит, то он и скажет,

Словами бьет, как копьями… Но стоит

Беде к кому-то в двери постучаться —

Плечо подставит, от беды укроет.

Чтит ум, а не слова. Не ценит трёпа,

Поступкам цену подлинную знает.

Такими сквозь века идут лезгины,

Таким лезгина друг запоминает.

САДОВНИК

Садовник в сад выходит до полудня.

В руках – секатор… Или это лютня?

Летят на землю веточки сухие,

Ласкают древо руки золотые.

Нелегкий труд – нежней всего на свете.

Как сладок звук стригущих ножниц этих!

То, что мертво, – покорное планиде,

Должно упасть… И древо не в обиде.

Весною каждой, осенью любою

Старик-садовник в сад идет с любовью,

От старости спасает деревца,

Вливает жизнь в древесные сердца

И стойкость пред ненастьем дня и ночи…

Пусть вновь цветут и радуют нам очи!

Не чует рук; давно устала шея;

Но всё стрижет, седея и дряхлея.

И, с каждым днем всё жалобней звуча,

Рождает стон секатор-кеманча.

Спина крива, как ветка, – и не гнется.

Последний день к садовнику крадется.

Какая ж это мука – наша старость!

Ни стойкости, ни силы не осталось.

Подвязывай веревкой ветви тела,

Секатором стриги, – пустое дело.

Как ни колдуй, а будет то, что есть.

Мы не деревья – вновь нам не расцвесть!

Художественное слово: проза

Леонид ДОНСКОВ. Девочка Русь

Рассказ

Речка сужалась, превращалась в мелкий ручеек, который тихо струился между заросшими осокой, камышом, чаканом и кугой, заболоченными берегами. Над водой, крепко цепляясь веером корней за расползающуюся, сырую землю, тянула к небу свои стройные тела молодая ольха. Вода – весной и в сырую, дождливую погоду – вымывала из-под корней наносной ил, и они серо топорщились, торчали в воздухе и только на некотором расстоянии от ствола прятались под землей.

В сильные ветра, когда шквал налетал бешеными, беспощадными порывами, ольха скрипела, стонала. Извиваясь от натуги, корни трещали и, не выдержав очередного натиска, один за другим рвались; дерево клонилось по ветру, потом со скрипом, с громким «К-крех!» валилось, выворачивая корни из предательски мягкой, размокшей земли, и теперь уже корни смотрели в небо, как бы удивляясь: «Господи! Что это?» – а ствол пока еще лежал на своих спутанных, переломанных ветвях чуть наискось, чуть вверх, смотрел сквозь ветви других деревьев на такое милое и далекое небо.

Шло время, ветви под стволом постепенно сохли, ломались, и былая красавица опускалась на влажную илистую землю: больше никогда ей не тянуться к желанному, любимому и всё же недоступному солнцу. Хмель, дикий огурец заплели останки ольхи, протянули свои цепкие руки к другим, соседним деревьям – и повисли, затеняя всё своей буйной, ярко зеленой, почти изумрудной, сочной листвой, развешивая странные желтые фонарики, игольчатые прозрачные огурцы и душистые корзиночки хмеля. Молодые, стройные, упругие стволики ольхи тянули, протягивали в образовавшуюся от поваленного дерева брешь свои листочки. Хвощ, крапива, ежевика, осока и куга буйно покрывали всё пространство, превращая низину у речки в зачарованный, дивный мир зелени, дикости, забытости, затерянности и нереальности…

Ручей-речка, петляя по низине, принимал в себя ручеек с холодной родниковой водой, заросшие осокой берега отступали, ольха и хворост расступались, и вода тихо струилась по песчаному ложу, промывая, перекатывая песок. Брод – широкий, с песчаным дном; давно, года четыре назад, где-то посередине его была вырыта экскаватором яма, чтобы купалась детвора. Теперь она почти затянута песком, но ездить здесь перестали; только когда начинается сенокос, переезжают брод трактора.

…Было утро, середина лета. Взошло солнце. В прозрачной проточной воде резвились мальки. Они носились по мелководью, гонялись друг за дружкой, да так резво, что песок на дне подпрыгивал и уносился вниз по течению. По поверхности воды, отражая солнце, – слепя глаза и пуская повсюду маленькие солнечные зайчики, – пробегала рябь, поднятая расшалившейся мелюзгой. Порой рыбешки выпрыгивали на воздух, а то вдруг быстро, зачем-то все разом, выставляли из воды свои ротики. И тут же ныряли в глубину, оставляя за собой множество маленьких кругов – волн, которые смешивались, сбивались друг с другом, смешно морщили ручей-речку и уносились течением в сужающийся проход между кустами хвороста с одной стороны – и камышом с другой. Мальки резвились на чистой воде, не подплывая к камышу и не приближаясь к теням ольхи и хвороста: там, в темной глубине, их подстерегали враги – молодые недомерки-щурята да колючие, ершистые, прожорливые окуньки и ершики…

Трактор был старый, больной, ревматичный и простуженный. Он медленно полз по давно не езженой дороге, стонал, скрипел, кашлял и чихал, обдавая всё вокруг густым, мерзким запахом горелой соляры. Утробно урча, пожирал большими колесами дорогу, сминал молодую сочную траву, так неосторожно выросшую на старой колее. Громко отплевываясь колесами (древняя ржавая железка, не любящая воду!), въехал в ручей, капая изо всех щелей маслом, солярой и противной ржавой водой из радиатора.

Равнодушный ко всему не масляному, не железному и не резиновому, трактор, натужно пыхтя, выполз из воды – и уже на той стороне стал с воем лезть на бугор, расшвыривая песок, сухую каменистую глину и ошметки травы своими пробуксовывающими колесами…

В прибрежной траве, на песчаной отмели трепыхались мальки, выброшенные на берег поднятой трактором волной. Раздавленные, они не двигались. Теряя чешую на траве и песке, чуть шевелились, извивались – с прорванными животиками и сломанными спинками. А целые, невредимые еще подпрыгивали по песку, по траве… почти на месте… потеряв, истратив силу, устало и вяло лежали, беззвучно открывая в неслышном крике ротики… и уже сонно двигая, шевеля жабрами…

Девочка лет шести-семи собирала трепещущие, скользкие тельца в ладошку, опускала в воду. Смотрела, как кто-то стремглав уходил на глубину, а кто-то всплывал вверх брюшком и, мерно покачиваемый течением, уносился в протоку. Помятые рыбешки медленно, неуверенно погружались в воду… но, обессилев, безвольно всплывали… и, переворачиваясь, плыли, выставив над водой светлые животики…

Прошло полчаса, а возле брода всё ползала на коленях маленькая девочка. Искала в густой траве уже безжизненные тела мальков, опускала их в воду… тихо плакала, размазывая по щекам слезы вперемешку с илом и грязью…

Судовой журнал «Паруса»

Николай СМИРНОВ. Судовой журнал «Паруса». Запись четырнадцатая: «Портрет царицы»

Пока ждали парома с той стороны да отчаливали, из-за леса нанесло мутную, низкую тучку, но Волга её задержала и отвела в сизую даль, лишь чуть спрыснуло мелким дождичком.

На палубе, борт о борт заставленном автомашинами, в ущимье, у нарядной, брусничной пожарной машины стоят – шофёр её и Лихорозов, румяный колобок с голубыми из-под козырька кепки глазами, ответственный секретарь районной газеты, пропагандист, любитель пустоватых партийных поучений. Рассуждая, Лихорозов изредка помавает рукой, вынимая её из кармана поношенного, предусмотрительно надетого серого плащишка.

Разговор повернул на спецовку. Шофер, высокий, плотный детина, одет легко, без шапки.

– Нам бы тоже надо спецовку… А то как раза два в командировку на ферму сходишь да в поле – так и сапоги меняй, – озабоченно толкует Лихорозов.

– У нас дают, – отвечает лениво шофер… Я не одеваю… Штаны, куртка. Плащ такой серый… У меня один дома висит, скоро второй дадут… Я не ношу – наденешь, как петух!..

– Вот бы и нам надо спецовку форменную такую…

– Нет, я не одеваю – наденешь, как петух!

– А что? Надо!.. – упрямо развивает своё Лихорозов. – И фуражку такую, с нашивкой. Идёшь где-нибудь по лесу, видишь – безобразие творится. Ага, уже видят по фуражке – вон, идёт!.. – Он грустно посмотрел на лужицу во вмятине ржавистой палубы. Серая кепочка на голове блином. Привычно вода плещет в железные борта. Небо серенькое, недовольное, как с похмелья.

Страх глубоко в людях сидит, вбит крепко. Внешность – обманчива.

Зайдя в сельхозотдел редакции, заложив руки в карманы, Лихорозов рассказывает:

– Хочу из деревни привезти самовар, покрыть лаком. Самовар с медалями, с орлами… Придут гости… – Доверительно и застенчиво улыбается: – Только боюсь: из-за этих медалей не подумают ли, что я какой-нибудь монархист?.. – И смотрит вопросительно: мы оба – коммунисты…

В небольшом купеческом лабазе с чёрным от мазута, выщербленным полом, где до этого был холодный гараж, – теперь запасник краеведческого музея. Тлеют от перепадов то сырости, то жары дореволюционные книги на досках, подвешенных на чердаке прямо к стропилам. Понизу разложены «божественные» в кожаных разбитых переплетах из закрытых церквей…

Сегодня суббота, 7 апреля 1984 года, Благовещение. С утра играло солнышко – вспоминал: в этом сарае – портрет под самой крышей – красивой женщины – над первой советской энциклопедией и изданием словаря Даля 1914 года; глаза, как два цветка; длинный, долго выведенный нежно – нос… В русском уборе, в диадеме… В то время я думал об идеальном женском образе и, увидев портрет, сильно удивился. Вот то, о чем я думал!..

– Это же последняя русская императрица, – сказал мне краевед Тускляков.

Как же я не узнал её?! Я глядел и представлял, как её с царём и детьми застрелили в подвале, раздели донага, сожгли, залили кислотой… Как в газетах перед этим надсмехались, что «Романовы ведут уединенный образ жизни», то есть в заключении. Как напечатали, что убили лишь одного царя… И попросил фотографа нашей редакции сделать снимки с портрета…

Цветет рябина, коринка, яблони – все улицы белы. Цвет самый снежный, простуженный… Снился сон, что в кладбищенской церкви – богослужение. Стоим, я и маленькая дочка, молимся. Дочка крестится и говорит: «Господи, помилуй!». Стоим у бокового входа в алтарь у стены с фреской: Лазарь воскресший…

Выходим из церкви после службы. Люди – мои ровесники, и все здороваются, называя себя по именам. Сон цветной: вощано-медовый, с синим. Где это происходит, в каких пластах бытия? Сны таких цветов мне снятся часто… А синее – от фрески на стене: Лазарь воскресший – какая и сейчас есть в церкви, где был архив, а теперь – тоже запасник краеведческого музея, склад нетопленный, ледяной.

Занимательный до нелепости образ пришел в голову. Фотограф нарезал на цинковой пластинке клише со снимка, и его по ошибке напечатали в газете. И подпись: Александра Федоровна Романова, доярка с такой-то фермы. Едут – там действительно царица. Как она перековывается? – спрашивает Лихорозов. – Забыла ли царские замашки?..

С неделю удивлялся этому образу, а потом, в ночь с 29 на 30 мая 1984 года как раз и приснился сон о кладбищенской церкви…

Сегодня теща рассказала мне:

– Я пошла в магазин, бежит навстречу от магазина возчик Великанов. Лошадь бросил и кричит: что старухи мне сказали!? – Мы сидим на лавочке и видим – по небу летит Володя Уторин… Только что! Будто идёт по воздуху. И скрылся над кладбищем в деревьях… И перепугались все, говорят: такое – к покойнику!..

– Народ не знает, что и думать?.. Ко мне приходил, спрашивал печатник из типографии: что же это такое будет? – балаганил то ли всерьез, то ли в шутку краевед Тускляков в музее. – И говорят, снизу-то видно: уж больно ботинки-то у него огромные, черные, подметки рубчатые!..

Уторин, шофер около пятидесяти лет, тот самый, что работал на пожарной машине и рассуждал с Лихорозовым о спецовке. Умер с месяц назад от сердечного приступа. Верно, перетрудился, копавши огород. Ведь всё – одной лопатой…

А вчера, оказывается, у него задавили трактором сына. Вот, значит, видение и было к покойнику – толкуют соседи – то есть к смерти сына…

Сын, тоже шофёр, подвыпивши, приехал за молоком на ферму. И – пока нагрузят машину – прилёг в лопухи и дудыльники. Снял рубашку и заснул. Его кликали грузчики: пора ехать! Но не нашли. Тут подъехал трактор и сходу проехал по нему гусеницами. Он даже не вскрикнул. Снова стали искать. Увидели – торчат сапоги из лопухов. Эй, парень! – позвали и увидели, что лица и груди у него нет…

Теперь и про ботинки огромные Уторина вспомнили: подметки рубчатые, как гусеницы тракторные…

Все неестественно ярко маревеет, расплывается в густом воздухе: каждая ромашка, каждый стебелек призрачны, будто разлагаются. Если запечатлеть их, выйдет удивительно непохожее на мир и траву. Все живет разложением, будто белый свет разлагается на цвета радуги. И в цветном маревке за всем этим грезится, мерцая, иной, более четко ограненный образ, плотный, как из неведомого камня. Как на иконе… Живет мир мерцанием и разложением…

А ведь сегодня уже 16 июля – спохватился я – годовщина шестидесятишестилетняя страшной ночи в Екатеринбурге!.. А я как раз покрыл лаком деревянную тёмную рамочку. Сторонки для неё выпиливал на верстаке у пасеки, еще когда там зацвели нежно, засквозили рябым белым цветом в кустах тоненькие рябинки… а у самого тына – крушина цвела, волчьи ягоды…

И в эту рамочку тёмную врезал под прозрачную пленку снимок с портрета царицы, а тыл закрыл кожей от старинного переплета божественной книги растерзанной. И повесил в комнату дочки под икону Богоматери. Этот образ моим родителям дала когда-то родная тётка: на клеймах – те святые, именами которых были окрещены дети её первого мужа, купца. Его, отобрав всё добро, посадили в конце нэпа в тюрьму, и он там умер.

Снился мне сон. Будто пускаюсь я в темноту земляную, в пустоту черную, как в иной мир. И сам себя боюсь потерять в такой тьме. А там стена, и у стены на самом дне тьмы – заточное место, а в нём отец и его дети, и плач их, претворяющий страдание в радость и надежду, каких нельзя представить на земле.

– Пиши о них! – говорит слово внутри меня. И я обрадовался легкой радостью, потому что нашел то, что искал всю жизнь. Так легко, будто на мне нет тела, одна душа. И силой этой радости подымаюсь из заточного места.

И чем дальше подымаюсь, тем смутнее становится плач и страдание, радость и смысл плача. Уходят как дух из меня. И внутреннее слово меня утешает:

– Ты пиши про иное время и иную страну, нерусскую! – То есть про то, что я видел и слышал.

– Мне не написать про этот плач и страдание!

– Нет, ты пиши, – повторяет внутреннее слово, – и у тебя получится!

И я там же, во сне, начинаю писать про иное время и иную страну нерусскую…

Может, это и есть то время, в которое мы теперь живём?.. Может, там и царская семья на пепле своих сердец…

Люди приходили к нам и говорили каждый по-своему. Кто ругал за то, что она – царица. Кто подозрительно удивлялся: зачем? И жена моя побоялась, что одна знакомая донесет…

Она толстая, рыжая, жаловалась нам с усмешкой: «меня маме сделал еврей и отвалил!» Поэтому она евреев поругивала за спиной. А вот по жизни всегда с ними дружила. Ходила по двум дорожкам сразу…А еще учась в институте, вышла замуж за африканца и уехала с ним в Африку. Но мужа у нее там убили в революцию, и ей с детьми пришлось пробиваться через посольство и КГБ на родину.

Мы с ней вместе работали, когда жили в областном городе. Теперь приехала она к нам в гости и, увидев портрет царицы, стала жене говорить, чтобы сняла. Сама что ли так напугана была, пока с черными детьми на родину просилась?.. У нас же в селе был случай – вспоминал старик – как в шкафу посудном задняя стенка была заклеена царским портретом: хозяева и внимания не обращали – он был заставлен чашками. А донесли – и посадили хозяина. Не зря же и Лихорозов медалей с орлами на самоваре побаивался…

Она старалась показать себя, торилась на хорошее место, и в партию её приняли, но за спиной начальство тормозило: «За ней Африка!» Говорили, что она подлаживается: стучит. Да и областной город – не Москва: тут даже гордились своим знакомством с людьми из «серого дома».

Вот жена и забоялась, и – убрала. Я в то время был в огороде. Пришел – нет портрета под иконой Богородицы. И не говорит, куда его девала. А гостья уже уехала. Я ругался: пусть меня из партии исключат, но портрета царицы не сниму!..

Но вскоре времена стали меняться, и жена со дна чемодана вынула портрет. Та еще приезжала в гости – теперь уже ничего не говорила…

А потом и церковь кладбищенскую открыли. И однажды я стоял на службе там с дочкой, против алтаря, у окна стрельчатого: сверху стеклышки в переплете цветные играют. Оглядывал забеленные белой краской выбоины в штукатурке, фрески на таком чистом фоне стали ярче, как синие сны. Лазарь выходит из гроба, обвитый пеленами. Именно гроб русский, деревянный, а не каменная пещера. И лицо закрыто полотенцем, а на месте глаз безбожники высверлили дыры. Он этими дырами из своего мертвого мира на тебя будто смотрит…

Про сон свой из 1984 года я уже забыл. А стал перечитывать тетрадку старую и – наткнулся. Подивился: разве мог я тогда представить, что кладбищенскую церковь откроют? И я буду стоять в ней с дочкой у синей, знакомой еще по архиву, а потом и музейному запаснику – фрески с Лазарем?..

В этой церкви и Лихорозова потом отпевали. Умер враз – от инфаркта. И я там вместе с краеведом Тускляковым в алтаре прислуживал, и в голове крестного хода икону нёс. Тускляков же теперь говорит заграничными фразами про развитие местного туризма. С тем же упором, как когда-то Лихорозов – про спецовку для сотрудников районной газеты…

Но и с той поры сколько уже лет прошло… Нынешним летом на Троицу читал я новую книгу об убийстве царской семьи. И в ней остановили мою мысль слова: «Вошедши в дом 25 июля представитель Белой армии увидел невероятный хаос… а икона Федоровской Божьей Матери, с которой царица никогда, ни при каких обстоятельствах путешествия не расставалась, была брошена в помойку во дворе, со срезанными с неё очень ценным венчиком из крупных бриллиантов».

Тут словно по-новому увидел я комнатенку выросшей уже и уехавшей из дома дочки. Точно зрение внутреннее очистилось – и стены замерцали изнутри светом. Образ Федоровской Божией Матери на золотом фоне, и под ним в тёмной, крестастой рамочке – царица молодая в диадеме. Вот и опять они вместе: царица наша земная и царица небесная. Я давно, конечно, знал, что у нас Образ Феодоровской Божией Матери, особо чтимый Романовыми, но теперь он и портрет под ним соединились одним невидимым светом, как две иконы.

Увидеть образ, найти – и перейти в его зыбком свете к другому… Как это?

…Тридцать пять лет назад мне странная пришла мысль, выдумка, что будто бы фотограф наш нарезал цинковую пластинку, клише, со снимка царицы, и в газету его дали по ошибке… И подпись: «Александра Федоровна Романова, передовая доярка». И приехали мы на ту ферму с Лихорозовым. А люди радуются и говорят: «Да она у нас давно тут работает, только мы никому не говорили»…

«Работает! Что ты будешь делать?!» – смеется и их парторг.

Три женщины вышли нас встречать, а у калитки стоит и ждет четвертая – золотоволосая, царица…

…От образа к образу – путь через провалы тьмы: тайна жизни, неисполнимая задача. Может, где-то, в ином мире она уже решена. И претворена в чудо в той тьме, где слышен радостотворный плач по всей твари, начиная с Адама; ведь эта только для наших слепых глаз тьма – а она и есть самый сильный свет; и плач во тьме есть предчувствие самого сильного света.

Литературный процесс

Евгений ЧЕКАНОВ. Горящий хворост (фрагменты)

НАЧАЛО

Вам не случалось в зимний парк попасть?

Там чей-то мальчик бегает, смеясь,

И по стволам стучит. Чему он рад?

Он сотворяет краткий снегопад.

Один удар – и сверху сыплет снег.

А он под ним стоит, как бы во сне,

И тихо млеет… Чем же счастлив он?

Он властью над стихией упоен!

Веселая забава детских лет.

А может быть, рождается поэт?

По этим строчкам, сочиненным в конце 70-х годов XX века, хорошо видно, что именно влекло меня в страну Поэзию: возможность обретения, пусть на очень короткое время, власти над стихией. Наверное, где-то внутри меня до сих пор живет этот радостный мальчик, научившийся сотворять то, что по силам, кажется, только природе.

Всякий раз, когда мой читатель смеется, негодует или грустит, находясь под впечатлением от прочитанных строк, где-то на заднем плане моего сочинения еле заметно проступает ликующее мальчишечье лицо:

– Это я сделал так, что ты засмеялся! Это я сделал так, что ты разгневался! Это я сделал так, что ты загрустил!..

ТРЕТИЙ ПУТЬ

Лед и вода. Вода и лед.

Извечен кругооборот,

Тверда законов зимних власть…

Но есть иная ипостась.

Смотри, упрямый человек:

Есть третий путь – есть белый снег!

В интуитивных поисках выхода из жесткой дуалистической конструкции официальной коммунистической идеологии я обращался к законам земной природы, наглядно показывавшим возможность «третьего пути». Видимо, созданный мной образ был слишком нагляден: это стихотворение, сочиненное в начале 80-х, ни один редактор не хотел печатать. Хотя, казалось бы, речь шла всего лишь о разных состояниях воды в зимнее время…

Может быть, редакторы, прочитав эти строчки и включив логику, приходили к мысли, что у воды есть и еще одно состояние? И им сразу мерещился заведующий сектором печати, вкрадчиво спрашивавший:

– Это вы на что же тут намекаете, ребята? Что скоро всё у нас вскипит?

В СТРУЕ

Сменив царя на президента,

Отмыв от крови словеса,

В струе текущего момента

Летим, зажмуривши глаза.

Уже мы вспомнили о Боге,

Но парус правим наугад.

А впереди – ревут пороги

И водопады голосят…

Весной 1990 года Михаил Горбачев учредил в Советском Союзе институт президентства и сам стал первым президентом СССР. Казалось бы, центральная власть в стране укрепилась. Но я, как и многие мои соотечественники, просто «нутром чуял», что ничего хорошего нашу державу впереди не ожидает.

Осенью того же года, увидев меня в коридоре Ярославского обкома партии, первый секретарь обкома Игорь Толстоухов, толковый чиновник и довольно простой в общении человек, пожал мне руку и вместо приветствия сказал, слегка подзуживая:

– Так, говоришь, пороги и водопады у нас впереди?

Я кивнул, поняв, что он прочитал мое стихотворение, только что опубликованное в областной партийной газете, и что оно произвело на него впечатление.

Похоже, и сам Толстоухов нутром умного русского мужика чувствовал тогда, что «парусник СССР», с Горби у штурвала, не сможет удержаться на плаву…

БРАТЬЯ

Под неба чашей голубой

Два брата бились меж собой.

От ног их, как из родника,

Текла кровавая река.

А рядом, в пепле и золе,

Рыдала мать их на земле –

И два потока слез текли

В ручей, терявшийся вдали.

Реку оставив за собой,

На берег выполз я, живой,

Проклятье братьям прошептал

И головой в ручей упал.

Некий Н. Леонтьев, внутренний рецензент одного из столичных книгоиздательств, разбирая в середине 80-х годов мою рукопись, заметил редакторам: «Считаю, что стихотворение ”Братья” необходимо снять. Нехорошую идею несет оно в себе…».

Что ж, бдительный товарищ углядел верно: идею я в это стихотворение заложил вполне подрывную. Я писал о нашей гражданской войне, о Родине-матери, рыдающей о погибших сыновьях, – и посылал проклятия красным и белым, обескровившим великую Россию. И голова моя, со всеми ее мыслями, падала не в героическую реку пролитой крови, а в жгучий ручей материнских слёз.

Чего уж тут хорошего!.. голимая контра!..

КРЕПОСТЬ ДУХА

Крепость духа! Не вывел я крышу,

Не вполне к обороне готов,

Но уже за стеной твоей слышу

Исступленные крики врагов.

На равнине – от края до края –

Вижу войско несметное их…

На тебя уповаю, родная:

Огради от идей кочевых!

Русской подцензурной литературе, начиная с «Одного дня Ивана Денисовича», потребовалось меньше 30 лет, чтобы взорвать изнутри кровавую большевистскую постройку. К концу 80-х годов с «марксизмом-ленинизмом» было покончено – духовно освобожденные, мы стояли на той же открытой равнине, что и наши предки накануне Октябрьского переворота. В наших ушах свистел пронзительный ветер Истории, и очередная кочевая идея, – идея «демократии», – уже пылила на горизонте. Тогда-то, в начале 90-х, я и написал это стихотворение.

Потомкам оседлых племен было ясно, как Божий день, что против кочевников нужно строить крепость. Но – какую, из чего?

Времени на раздумья не было, и мы стали возводить стены из старых, ограненных еще графом Уваровым камней – православия, самодержавия и народности. Но в этот исторический момент русский народ не был воцерковлен и на десятую долю, рожал не больше одного ребенка на семью. А русское самодержавие, облачившееся по первости в «демократические» одежды, еще только пробовало рычать из отреставрированного Кремля.

Обернувшись на Запад спиной, я оглядывал просторы своего континента и ясно видел, что одним нам Евразию не удержать, нужно звать в союзники мусульман. У них-то с рождаемостью всегда всё в порядке. Но как примирить православие с ортодоксальным исламом?

Лишь через четверть века меня осенило: нас сблизит суфизм…

***

Выходя из железных ворот,

Ты крестом свою жизнь осенила —

И поверили мы, что спасет,

Сохранит тебя крестная сила.

Эта вера поныне жива,

Но не стать тебе, видно, смиренной:

Ты свободна – но ходит молва,

Что верна ты привычке тюремной.

Говорят, что буянишь и пьешь,

И болтаешься, с кем ни попало.

Что ж ты, мамка, заешь тебя вошь,

Или мало тебя потрепало?

Коль свобода тебе тяжела,

Так хотя бы детей постыдилась —

Их-то, бедных, за что обрекла

Воровать да выпрашивать милость?

Не дури, пропадешь ни за грош,

Коли всё повторится сначала!

Вот опять ты молчишь. Вот ревешь

И сквозь слезы хрипишь:

– Осознала…

Тяжела ли России свобода? Готова ли моя страна жить по закону, а не по совести? Тысячи сытых рыл, выглядывая из расшитых мундиров, уставились на мою родину – полуголодную, полупьяную, одетую в чужое тряпье. И наседают на нее, вопрошают: готова ли? осознала ли? и качают около ее носа пухлыми пальцами: ты не дури давай, не буянь, берись за ум!..

А она понуро молчит. Ни совесть, ни рассудок она не пропила – и ясно видит, за чей счет жируют обладатели красивых мундиров и их штатские начальнички-правоведы. Но что им докажешь, нехристям? И в зону она возвращаться тоже не хочет.

Не свобода ей нужна, моей родине, – а воля. Ей бы волю – отправила бы она всю эту расшитую свору туда, откуда недавно вышла сама, за железные ворота. Пусть покатают тачку, похлебают баланду, пусть поймут, что нельзя так с живыми людьми…

А расшитые мундиры всё наседают: дура-баба, да ты же сама виновата! На кой черт ты революцию-то взялась устраивать в своей большой деревне? царя-то батюшку с невинными дочками зачем угробила? Чем он тебе помешал, венценосный мученик, помазанник Божий?

И слушает моя родина забытые за семьдесят лет слова, и катятся по ее щекам слезы…

11 СЕНТЯБРЯ

Над Манхэттеном – чад,

Над Манхэттеном – смрад…

Это им за Белград!

Это им за Багдад!

За мольбу о пустом,

За бессмысленный бег,

За уверенность в том,

Что Манхэттен – навек…

В прекрасный сентябрьский денек 2001 года, за неделю до своего 51-го дня рождения, я почему-то пришел в редакцию только после обеда (как начальник, я мог себе сие позволить). По обыкновению, зашел сначала к главбуху.

– Да ты слышал ли, что Америку бомбят? – встретила меня вопросом Антонина Николаевна.

Я аж подпрыгнул на месте:

– Где? Когда?

– Да вон, по телевизору показывают…

Я бросился в верстальную, где у нас стоял телевизор. Он был включен на полную громкость – и на экране вовсю дымили башни-близнецы.

От полноты счастья я запрыгал, поворачиваясь вокруг своей оси, заплескал в ладоши:

– Наконец-то! Дожили до светлого дня! Ура, ура, ура!..

Верстальные девушки посмотрели на меня неодобрительно: им не нравилось, когда я выходил из образа начальника. Хотя Америку они тоже не сильно любили.

А я был по-настоящему счастлив.

Тем же вечером я написал это маленькое стихотворение. Послал его по электронной почте в газету «Завтра», но Проханов не напечатал. Напечатал, спустя пять лет, Станислав Куняев в «Нашем современнике». Спасибо, конечно, и на этом, братья-славяне, но все-таки дорого яичко бывает ко Христову дню.

Тем не менее стихотворение дошло до адресатов – по крайней мере, до одного из них. Через десяток лет я включил это восьмистишие в книгу, вышедшую в Германии, а затем подарил книгу своей знакомой, молодой и раскованной особе, вышедшей замуж за профессора из США. И вот однажды, нежась в объятиях муженька, эта особа услышала от него нечто расслабленное и ленивое:

– Гм… так ты говоришь, твой старый приятель из Рашки тоже что-то пописывает?

– Да, он пишет стихи. Вон и книжка его лежит.

Профессор лениво взял с полки мою книгу, раскрыл посредине и прочел первое, что попалось на глаза. И надо же было такому случиться, чтобы ему попалось именно это стихотворение.

– Вот зэ фак! – заорал профессор. – Вот зэ фак!..

И моя книга полетела в угол.

Боже, как я был счастлив, когда узнал об этом трогательном эпизоде! Я опять кружился вокруг своей оси и хлопал в ладоши.

– Дошло! – кричал я. – Дошло! Без вазелина!..

СОВЕТ АГАСФЕРУ

Беги в Европу, Агасфер!

Оставь Манхэттен обезьянам –

Пусть выползают из пещер

И правят городом-туманом.

И смотрят, сглатывая дрожь,

Как ты, стакнувшись с англосаксом,

Через Атлантику везешь

Тельца, откормленного баксом.

Именно такой представилась мне в начале XXI века эта фантасмагорическая картина: светлая ночь, редкие звезды, густой туман над Нью-Йоркской гаванью, суденышко, везущее огромного, поблескивающего тусклым золотом тельца, прощальный плеск волн Гудзона, а на корме – печальный вечный скиталец. Неотрывно глядя на проплывающий неподалеку светло-зеленый колосс коронованной леди Либерти, скрежещущий отслоившимися листами русской меди, скиталец шепчет, поглаживая золотого теленка:

– Ой вэй, оставайтесь со своими проблемами, а мы таки едем туда, куда нам надо…

И тут он замечает между лучей зеленой короны, подсвеченной светодиодными фонарями, черную обезьяну: сжавшись в комок, она неотрывно, с ненавистью смотрит на уплывающее суденышко. А вон и другая – зацепилась хвостом за зубец, кривляется, корчит скитальцу рожи. Это его почему-то веселит.

– Мы таки уезжаем, – восклицает он, – и без нас тут уже скоро опять будет не остров Свободы, а остров Больших устриц! Верно, Джон?

Пьяная красная харя показывается из трюма.

– Сколько раз тебе говорить, – рычит харя, – ты обязан называть меня «сэр Джон»!

– Но ведь и я тоже сэр… – протестует скиталец.

Красная харя машет рукой и возвращается к своему бренди. Судно идет вперед, леди Либерти медленно уменьшается в размерах, обезьян давно уже не видно. Есть только светлая ночь, туман над водой, далекие звезды и плеск волн.

– Джон, – вновь зовет скиталец, – слушай, Джон. Или, если хочешь, сэр Джон. Скажи мне, почему я и мой теленок снова должны бежать? Почему нас гонят с той земли, которую мы превратили в благословенное место на планете?

– Твоя земля в Палестине! – доносится рычание из трюма. – И будь проклят тот день, когда я отдал ее тебе! А сейчас ты плывешь со своим теленком туда, где относительно тебя уже принимали однажды окончательное решение! Не страшно ли тебе, с позволения сказать, сэр?

Скиталец молчит, гладит теленка, смотрит на проплывающие вдали огни Лонг-Айленда. Потом, наконец, отвечает:

– Да, страшно… Но мне страшно везде, и в Палестине тоже. Лучше всего было в России в начале и в конце двадцатого века… цукер зис, я делал там что хотел! Но сейчас, спустя всего одно столетие, там царит совершенно невыносимая атмосфера. Все там пропитаны ненавистью ко мне, от первоклассника до президента! О, эта нация неисправима! Я неоднократно предлагал в конгрессе сбросить на русских самую новейшую бомбу, – но, к сожалению, меня не послушали. А что здесь? Я отдал этим кривлякам Гарлем и Ньюарк, я поддержал их в борьбе за избирательное право. Смотри, Джон, к чему это привело через полтора века. Они пришли к власти – и выставили мне счет за «черный холокост»! Даже название стырили! Я всё сделал для того, чтобы возвеличить их Кинга, но в итоге они молятся на этого своего рыжего из Детройта! И вот теперь я вынужден бежать из этой, когда-то прекрасной, страны. Джон, клади себе в уши мои слова: придет такой день, когда они за это заплатят!

Из трюма взвивается пустая бутылка. Следя за ее полетом, скиталец вдохновенно продолжает:

– И с чего ты взял, что мы едем в Западную Европу, Джон? Разве моему теленку будет плохо на землях великого Тараса? Вишневий садик биля хаты, хрущи над вышнями гудуть… слыхал ты про такое когда-нибудь, поц островной?

И снова ночь, туман, звезды, плеск волн…

Маслом бы это написать!

СЛАВЯНСКИЙ СОКОЛ

В раздумье о самом высоком

Пред самым запретным – не трусь!

Смотри, как пикирует сокол

Славянским трезубцем на Русь.

Свистят раскаленные перья –

Ну, что им две тысячи лет!

И древние наши поверья,

Хрипя, выползают на свет.

Огнем наливается руна,

Хохочет народ у костра,

И сумрачный идол Перуна

На берег идет из Днепра.

Как-то раз, засыпая в объятиях богини Клио, я представил себе, что родовой тотем Рюриковичей однажды вновь спикирует на матушку-Русь, вызвав тем самым ответное мощное движение из-под двухтысячелетней христианской пашни. И спросил себя: а что в итоге произойдет?

Что случится после того, как Перун с золотой головой и серебряным усом вновь встанет на холме у великокняжеского двора, а рядом вольготно расположится вся «великолепная пятерка» древнеславянских богов? Ведь опять поплетутся к нашему князюшке магометане, католики и иудеи, дабы обратить язычника в свою веру, опять начнут рассказывать ему о ничтожестве идолов! И совершенно не факт, что верх опять не одержит безымянный философ от греков и что наш властелин, склоняясь к вере Христовой, не скажет вновь: «Хорошо тем, кто справа…»

А дальше всё пойдет как по писаному.

Но тут греческая богиня разбудила меня и показала, что случится на самом деле, в реальной земной истории. Грянет глагол времен, в евразийскую империю вползет тьма, три звероподобных чудища подпишут своей нечистой кровью адскую грамоту в Беловежской пуще, единая древнеславянская земля треснет – и сокол-тризуб со свистом спикирует на отколовшуюся Украину. Навстречу ему, отвалив полувековой камень, выскочит из гроба бандеровский «Тризуб» – и заскачет по майданам, и завизжит, зигуя, о национальной революции. А затем рекой польется людская кровушка…

Древние боги, встающие из-под пахотной земли, требуют жертвоприношений. Иначе и быть не может. Идолам всегда нужна кровь.

СЛОВА

Край родимый! Леса да болота,

Ливень с градом, метель-кутерьма…

И хотелось бы вымолвить что-то,

Да мешает природа сама.

В кои веки, рискуя судьбою,

Наберешься отваги для слов –

Тут же туча взойдет над тобою,

Вихри бросятся из-за углов.

И, как листья в осеннюю пору,

Все слова понесутся, крутясь…

Вон одно – улетело за гору!

Вон другое – затоптано в грязь!

Что поделать с бедою такою?

Поневоле сквозь тайную грусть

Глянешь в небо – и машешь рукою:

Ничего не сказалось? И пусть!

За тебя наворчатся морозы

И нашепчется всласть листопад,

И бесстрашные юные грозы

За тебя на весь мир прогремят!

На наших евразийских просторах слово и впрямь значит порой так много, что для произнесения его приходится рисковать судьбой – вся история русской литературы вопиет об этом. Убит за слово, упрятан в застенок за слово, оклеветан за слово… И ладно еще, если бы среди пострадавших были только писатели – мы-то знаем, или хотя бы чувствуем, на что идем, чем рискуем, – но ведь и обычным людям, набравшимся отваги сказать что-то искреннее, достается не меньше. Что же это такое? откуда в наших палестинах такая ценность слова? И почему здесь порой трещит такой лютый мороз, что живая речь буквально замерзает?

Когда на дворе теплеет, подступает новая напасть: слово твое никто не замечает, никто на него не откликается. И поневоле приходит мысль о том, что человеческая речь – такое же явление земной природы, как листопад и метель, как весенний гром и летний ливень. Никто из них не заботится о том, будет ли услышан – а просто шелестит, воет, громыхает, барабанит по крыше…

Зачем же ты, поэт, страдаешь, если тебя не слышат? Чем ты лучше других явлений этого мира, отчего твой голос непременно должен слышать кто-то? Громыхай или шелести, но не жди никакого отклика, не надейся на него.

Диана КАН. Осенённые осенинами

Всероссийский фестиваль «Осенины», прошедший в Татарстане, отметил сразу два юбилея: 20-летие образования Татарстанского отделения Союза российских писателей и 10-летие выхода в свет литературно-художественного журнала «Аргамак-Татарстан». Фестиваль прошёл сразу в двух городах республики: стартовал в «татарстанской столице музеев» – Елабуге, а завершил работу в столице отечественного автопрома – Набережных Челнах. Три насыщенных фестивальных дня, несколько десятков творческих встреч, круглых столов, литературно-музыкальных вечеров, писатели со всей России – всё это фестиваль «Осенины», ставший масштабным, зрелищным, концептуальным и впечатляющим по охвату аудитории действом… Поневоле в ходе фестиваля у меня появлялась мысль, как славно было бы, чтобы он стал регулярным. Аналогичная мысль, ещё до того, как она была озвучена с высокой трибуны, пришла в голову, оказывается, не мне одной.

Именник гостей фестиваля впечатляет не только персонами, но и географическим охватом. Председатель правления Союза российских писателей, прозаик Светлана Василенко (Москва). Генеральный директор музея-заповедника А.С. Пушкина Болдино Нина Анатольевна Жиркова (Нижегородская область). Попутно замечу, что Нина Анатольевна привезла на «Осенины» строгое дыхание пушкинского Петербурга, откуда приехала с Всероссийского форума пушкинистов с подарком Елабужскому музею-заповеднику в виде графических работ петербургских художников на цветаевскую тему… Был среди гостей секретарь правления Союза писателей России Константин Васильевич Скворцов (Москва). Прозаик из Новосибирска Пётр Юрьевич Муратов. Главный редактор замечательного журнала «Литера» Сергей Африканович Щеглов (Йошкар-Ола). А именитый российский лермонтовед Нина Павловна Бойко (Пермь) приехала на «Осенины» прямо с Всероссийского литературного форума «Золотой Витязь» и привезла с собой весомую награду – Серебряного Витязя! Прозаик и издатель Сергей Грачёв (Москва). Цветаевед Галина Алексеевна Данильева представляла известный московский Цветаевский дом-музей в Борисоглебском переулке. Владимир Викторович Макаренков (Смоленск). Поэт Евгений Ростиславович Эрастов (Нижний Новгород), один из лауреатов Международной цветаевской премии. Московская поэтесса Инна Валерьевна Лимонова, про которую следует сказать особо. С Инны Валерьевны когда-то началось возвращение памяти Марины Цветаевой в Елабуге. Инна Лимонова убедила генерального директора банка «Континент» Леонида Онушко выкупить особняк, который её стараниями превратился в культурный Центр имени Марины Ивановны. Теперь здесь находится музей Цветаевой. Отпевание Марины Цветаевой в Покровской церкви также было также достигнуто стараниями Инны Лимоновой, которой пришлось для этого обратиться к патриарху Алексию.

Однако продолжим именник гостей фестиваля «Осенины», среди которых выдающийся литературный критик Вячеслав Дмитриевич Лютый (Воронеж)… Прозаики, поэты и деятели культуры Татарстана: драматург и заместитель главного редактора журнала «Аргамак-Татарстан» Александр Воронин, поэты Галина Булатова, Эдуард Учаров, Вера Хамидулина, Светлана Летяга, Олег Лоншаков, Светлана Попова, Ольга Левадная, художница Люба Сивко… и многие-многие другие деятели культуры Татарстана, которые были не столько гостями, сколько радушными хозяевами «Осенин», помогая организаторам фестиваля. А устроителем блестяще прошедшего фестиваля выступил знаменитый Елабужский государственный музей-заповедник во главе со своим генеральным директором Гульзадой Ракиповной Руденко и её отлично организованной командой сотрудников-единомышленников и больших подвижников отечественной культуры и культуры Татарстана.

Прологом «Осенин» стал тур гостей по музеям Елабуги. Елабуга сегодня не просто экономически свободная и успешная зона, где добывают редкую – девонскую! – нефть. Елабуга – конгломерат музеев, которых в городе пока что шестнадцать! Пишу «пока что» по той причине, что из года в год Елабуга прирастает новыми экспозициями. Дом-музей великого художника Шишкина, уроженца Елабуги, отец которого известен как елабужский градоначальник, построивший едва ли не первый в России водопровод. Дом-музей кавалерист-девицы Надежды Дуровой, которая после своей воинской службы жила в Елабуге и занималась литературной деятельностью, состоя в переписке с самим Пушкиным.

Нам подарили встречу с красавицей Камой, которая, как утверждают многие в Татарстане, вовсе не есть приток Волги, потому что в месте их слияния Кама гораздо шире Волги. То есть, как говорят некоторые в Татарстане: это Волга, по сути, является притоком Камы. Могу не соглашаться с этим утверждением при всём моём уважении к великой Каме, но одно неоспоримо: Кама прекрасна! Это древнейшая река-труженица, река-сказительница и, наконец, она просто красавица… На её высоком берегу стоит уникальнейший памятник архитектуры домонгольского периода истории нашей страны – Чёртово городище, с которым связано множество легенд и преданий. Оно помнит железную поступь Тамерлана и других завоевателей! А недавно рядом с Чёртовым городищем выросла статуя огромного Дракона, который по преданию является хранителем этих мест. В народе эту статую называют Автоген-ака!

Конечно, никак не могли мы минуть в Елабуге Дом памяти и литературный дом-музей Марины Цветаевой, чьи Международные Чтения собирают в Елабуге цветаеведов со всего мира. Гости фестиваля возложили цветы к могиле Марины Ивановны, а также к её красивому памятнику, что стоит в самом центре Елабуги – на площади имени Марины! Посетили мы и дом-музей великого врача Бехтерева, также урождённого елабужанина. Музей-портомойню, музей-трактир…

Музей-трактир, где гостей потчуют блюдами татарской и русской кухни, заслуживает отдельного разговора. Там на почётном месте красуется «рюмка-муха», с которой связана ещё одна легенда Елабуги. Рюмочка маленькая совсем, с половину женского пальчика, за размер и прозвали «мухой»! Когда Пётр Первый, дабы улучшить наполнение казны, издал указ, чтобы народ в трактирах не только ел, но и активно употреблял спиртные напитки, то обязал трактирщиков первую «разгонную» рюмку посетителям наливать бесплатно. Елабужские трактирщики смекнули, какими убытками может обернуться для них это нововведение царя, ведь в те времена обычная рюмка была объёмом не менее, чем половина стакана. И вот елабужские трактирщики, дабы не разориться, изобрели «рюмку-муху», её и наливали посетителям бесплатно первой. Ну а поскольку всегда найдутся охочие до халявы граждане, то иные елабужские любители выпить задарма просто курсировали от трактира к трактиру и всюду «принимали на грудь» вот эту первую бесплатную маленькую «рюмочку-муху». Отсюда в России явилось известное всем выражение – ходить под мухой! Это крылатое выражение тоже родом из Елабуги! Ныне «рюмка-муха» запатентована и очень востребована многочисленными туристами в качестве красивого сувенира. Хотя стоит недёшево – 500 рублей…

Официальная церемония открытия Всероссийского фестиваля «Осенины» состоялась в новом концертном зале. Её провели заместитель гендиректора Елабужского музея-заповедника Александр Деготьков и главный редактор журнала-юбиляра «Аргамак-Татарстан», председатель Татарстанского отделения Союза российских писателей, поэт Николай Алешков. На этом вечере председатель правления Союза российских писателей Светлана Владимировна Василенко вручила награды СРП писателям Татарстана. А завотделом аппарата президента РТ Рустэм Бадретдинович Гайнетдинов наградил писателей почётными грамотами Министерства культуры Республики Татарстан. Я очень благодарна за то, что одну из трёх таких грамот вручили мне!

В программу фестиваля устроители включили посещение Набережных Челнов и, конечно, краеведческого челнинского музея, где недавно открылась замечательная выставка к юбилею автогиганта КаМАЗ… Также писатели посетили несколько социальных объектов в Набережных Челнах. Нас всех поразил инновационный детский садик «Батыр». Войдя в него, хочется никогда не взрослеть и попросить в этом садике политического убежища. Замечательный бассейн, всевозможные игровые комнаты для изучения народного быта, постижения грамотности, правил дорожного движения, детский театр, этнографический музей… К садику «Батыр» приписаны 500 детишек. Я не удержалась и спросила, какова родительская плата за ребёнка в этом саду. Оказалось, что четыре тысячи рублей… Московский писатель Сергей Грачёв, который часто по роду своей литературной работы выступает перед детьми в детсадах Минобороны РФ, заметил, что даже детсадам МО, право, далековато по оснащённости до детсада «Батыр»!..

Восхищаясь грамотной организацией фестиваля, воздавая должное таланту и такту его устроителей, зрелищности мероприятия, я тем не менее выделю, быть может, не самое публичное и зрелищное мероприятие. А именно круглый стол по вопросам литературы, прошедший в Музее Серебряного века (директор Андрей Иванов). Это было мероприятие не столько для публики, сколько для писателей. Именно в ходе таких совместных «мозговых корпоративных штурмов» происходит сверка часов и уточнение системы координат того, что мы называет литературным и журнальным процессом. Мероприятие сколь острое по дискуссионности, столь же и нужное-важное-насущное. Ведь литературный процесс – не только сцена и публика! Участники высказывали самые разные мнения и предлагали самые разные пути решения современных проблем журнального и литературного дела. Каждое такое мнение – дорого, концептуально, необходимо! Как наглядное явление того, что проблемы современных литературных журналов могут и должны быть успешно решаемы – журнал-юбиляр «Аргамак-Татарстан». Пример того, что и в наше, казалось бы, не самое литературное время, подняв журнал с нуля, всего 10 лет его можно сделать явлением современной литературы в масштабах России. Конечно, за это надо выразить благодарность главреду журнала – поэту Николаю Алешкову, обладающему не только талантом стихотворца, но и не менее редким качеством, которое непременно должно быть присуще главному редактору: умением собрать под одну журнальную обложку самых разных авторов. И переформатировать все априори неизбежные, индивидуальные центробежные силы в силы центростремительные. Стремящиеся к одной-единственной цели – быть всегда интересным читателю!

Фото Дианы Кан и Натальи Берестовой (Елабуга)

Литературоведение

Валерий СУЗИ. Автор и герой: триптих в теоретико-аналитических тонах

I. Искушение образом и идеей: «мирская святость» у Достоевского.

Благими намерениями мощена дорога в ад, а благими делами – в рай¹.

Искушение образом (князь Христос) и идея мирской святости – ключевые интуиции в духовно-нравственной драме автора. Русский гений Достоевского профессионально рефлексивен, что говорит о личностной зрелости, филологической чуткости, литературоцентризме нашей культуры: у него множество гуманитарных тем (богословских, творческо-поэтических) тесно переплетаются, врастают друг в друга. Эта черта от Благовестия заметна в «Слове о Законе и Благодати», в «Слове о полку Игореве».

Начиная с Пушкина, наша литература не «мыслит в образах» (как казалось позитивисту Белинскому), а живет образами, в образе² (у Гете разница между мыслью, словом и делом существенна).

Уже у Пушкина (отчасти у Жуковского и Державина) происходит смена прежней риторической парадигмы, а значит, и природы слова, образа (т.е. имени и лика), положения и состояния словесности, на новую – диалогическую, собственно, художественную, в современном понимании термина. Заметим, что степень, творческий метод, тип художественности определяется типом, строением, природой образа, его тяготением к Имени (понятийно условному знаку в быту, науке, философии) и Лику-символу во плоти (в искусстве).

В Тютчеве и Достоевском (как показал Бахтин) переход от изобразительности и понятийности к выразительности и символьности осуществился вполне (не зря символисты считали их своими предтечами). Это был революционный процесс, ранее всего (как ни удивительно, но закономерно) состоявшийся у нас. С ним связан новый тип мышления, напрямую определивший русский способ философствования, приближенный к бытию, к экзистенции человека.

Суть его в том, что средневековая ветхозаветно-теоцентрическая картина мира сменялась антропоцентрической (процесс начат Ренессансом, завершен романтиками).

Рудименты теоцентрии романтиками же, тяготевшими к архаике, и актуализированы; но это была уже стилизация, явление факультативное, связанное с гностикой.

Главное заключалось в том, что наметилось разрешение противоречия, динамическое равновесие ветхой теоцентрии и древней антропоцентрии в неувядаемой христоцентрии. Человек впервые был прочувствован (прежде всего у нас) целостно, личностно, изнутри, как субъект мысли и действия, и в соотнесении с вечностью. Это заслуга перед культурой сентиментализма и романтики (экзистенциализма Кьеркегора, субъективного идеализма).

Вот почему наша словесность стала особой формой философствования; ведь у романтика «философия – высшая поэзия». Отличие нашей романтики от западной заключалось в различии частного индивида (в буржуазно-протестантском, социально расчлененном целом) и целостной личности (цвет христианско-дворянской культуры). Здесь скрыта загадка русской души, чуждой рассудку, рацио Запада³.

Итак, мышление в образах присуще риторической, до-пушкинской традиции. Для Пушкина этот тип образа (продукт типологизирующего способа восприятия) – знак поэтического анахронизма, приходящего в диссонанс с реальностью (одна из причин духовно-творческого кризиса Гоголя; чем больше дар, тем глубже, острей кризис; Гоголь из него так и не вышел). И если на Западе, в силу дедуктивности мысли и действия, философия и поэзия все же дифференцировались даже романтиками, то наши любомудры-шеллингианцы их синкретизировт.е. образами мыслили (философами их не назовешь не только в силу их ученичества, но и отсутствия рационалистичности), а поэты (начиная с Ломоносова) медитировали.

Этот процесс сближения поэзии, философии и жизни, их синтеза, лишь обозначен Гете и Шеллингом, Шиллером и Кьеркегором, дав зрелый плод у Шопенгауэра, Н. Гартмана и Ницше, и у европейских поэтов 2-й пол. XIX в.

У нас культурно-историческая, сословная отсталость обернулась духовно-культурной продуктивностью, формирующей идею национального мессианства, отличного от западного, социально-классового мессианства (у Маркса).

Произведение, образ, слово Мастера являются формой самореализации, рефлексии, точкой приложения интенций, жизненно-творческим экспериментом. В то же время оно – форма исповедания, его «горнило сомнений», проверка своей идеи на реалистичность, жизнеспособность. Прежде всего это относится к герою, с которым связь автора нелинейна.

При том что наша словесность исповедальна по сути, любимый герой Достоевского – как никакой иной — пререкаем. Таковы Мышкин, Алеша, Зосима, Пленник в поэме Ивана. Но таковы же и его «оппоненты» (за редким исключением – г-н на бульваре, Лужин, Верховенский, Ракитин) – Свидригайлов, Ставрогин, Смердяков, старик Карамазов.

Различен тон пререкания – социально-морально сочувствующий или родственно любящий; но участливая вненаходимость автора в отношение героя неизменна.

Показательна в этом плане связь героев-антагонистов с героями-протагонистами; порой они как бы меняются позициями, местами (например, Мышкин и Ставрогин).

О типах исповедальности. Во-первых, они зависят от символа веры. Творческий метод, форма связаны с исповеданием автора. У Достоевского это Личность Христа, Лик Богочеловека. Отсюда значимость героя, отношений с ним автора.

По определению Померанца, автор мыслит характерами, судьбами героев (они автору почти конгениальны⁴). Порой он заветную идею озвучивает устами героя-протагониста.

И если исповеди Пушкина лиричны по истоку (присущи его поэзии, а проза иронична; позиция автора проступает через подачу характеров и ситуаций; Достоевский перенял его прием), то у Лермонтова – беспокаянны (едва ли не окаянны).

У Гоголя исповедь – надрывна (смирение паче гордости), у Достоевского же организована особым способом, через расстановку сил. Он – скрытый демиург своего мира, дирижер хора и оркестра, спикер (по выражению Померанца).

Он панорамно структурирует роман – как симфонию, систему, организацию и организм. Происходит это по его веленью, и по хотенью жизни. В итоге выходит не арифметическое среднее, а произведение, отличное от «произвола» автора, его идеи, замысла и диктата реальности; нечто, живущее не по законам логики и не по воле стихий, эмпирики. Иррацио образа отлично от «безумия» мира и от рассудка. Оно сродни безумию Креста, сотворенного Провидением вместе с соратником-соперником Творца.

Промысел любовно одолевает сопротивление материала, своеволие твари, что сотворена им же изначально пластичной, но со своей волей и разумением, вольной принимать ложное направление, лишь любовью приводимой к истине.

Художник со своей творческой волей, потенцией предстает образом и подобием Бога, порой неузнаваемо искаженным.

Выделю еще один нюанс в процессе творчества: образ-герой отливается в более или менее завершенную форму тогда, когда отношение к нему, носителю идеи (к ней самой), как-то определилось, наметилось ее оформление как знак завершения, прощания, расставания. В дальнейшем, если это мысль автора, она становится мыслью героя, живя своей жизнью.

Автору остается лишь отмечать ее эволюцию. Герой в глазах читателя может вступать в самые непредсказуемые отношения, потенциально (порой бессознательно) заложенные в него автором.

Место и роль героя в духно-творческой эволюции автора. Князь – ключевой, переломный образ в решении автором темы христоподобия.

Отметим особенность позиции автора как организатора сюжета и свидетеля процесса его развертывания: здесь очевидны точки отсчета, мотивации – извне и изнутри, из вечности и здесь-сейчас. Здесь – хаос, конфликты; там – силы разведены ошуйную и одесную, события подсвечены светом Истины и мерцанием повседневности. Даже князь, катализатор выявления и исповедник Истины – знак пререкаемый: таковы его озарения-припадки и Христос во гробе, испытание-искус и крест. Это же и знаки критического отношения автора к герою-протагонисту, следы прощания с ним. И в то же время каждому персонажу (Гане, Ипполиту, Тоцкому) предпослана его гефсимания и крестоношение, вплоть до самораспинания.

Всем – по делам веры и любви, порой – в гибель, без пасхи. Так сын погибели и муж скорбей (Парфен и князь) – антиподы, но и схожи: у каждого своя драма, по его выбору. Цель автора – «пояснение Истины светом повседневности» (Пастернак), а не апология ее, ибо «всесильный Бог деталей» – в подробностях («жизнь, как тишина осенняя, – подробна»).

Автор, при «многословности» героев, сам очень экономен в средствах: ничего лишнего, все лишь самое необходимое. И это немногое используется с максимальной отдачей, работает на мысль автора с предельной нагрузкой.

Мышкин дорог автору не только личностным ему родством, автобиографизмом, но еще более как точка скрещения заложенных в нем полярных интенций и потенций. Он возник посреди пути земного автора – хронологически почти равноудален от начала и завершения творчества; связан с Раскольниковым, Ставрогиным, с Версиловым, Иваном, Инквизитором (жажда гармонии); с двумя Макарами (Девушкиным и Долгоруким), Зосимой, Маркелом, с Пленником, не говоря уж об Алеше (гармонизация).

Вообще, творчество художника следует рассматривать в личностно-тематическом его и смысловом единстве как целое, как единый текст в различных его модификациях, сопоставляя разные части текста.

В князе скрыты потенции двух судеб: Ставрогина и Алеши Карамазова. У одного антропоцентрия, загнавшая себя в петлю, у другого – преодоление себя. Но следы борьбы, рудименты иллюзий в Алеше, и особенно в князе, сохранены. Автор в нем угадал (ум человеческий – угадчик, по Пушкину) поэзию и судьбу культуры и личности в XX в.

Симптоматично, что Ставрогин изначально задумывался как положительный герой, ищущий себя; лишь в ходе развития и реализации замысла он стал тем, кем он стал. Мышкин же, наоборот, мыслился злодеем, а обратился в образ христоподобный, в «положительно прекрасного человека». Послушнически смиренен – один; другой – опустошен сатанинской гордыней, своеволием. Один кончает суицидом, другой – клиникой.

Еще Г. Померанц отметил обратимость образов Мышкина и Ставрогина. Князь перекликается со Ставрогиным, и автор, задавший их перекличку на уровне замысла-импульса и в ходе его реализации, с этим уже ничего поделать не может: герои сродни друг другу внутренне; это избирательное сродство (говоря словами Гете). Что же их объединяет? Оба – обречены в своей исключительности; один – ангельским служением миру, другой – служением себе. Позиция автора диалектична, тонка, но не релятивна: Ставрогин (Иван-царевич) и князь Мышкин – предчувствие и реализация последствий человекобожия. Автор экспериментально, на героях проверяет свою интенцию: если Бога нет, то все позволено.

У писателя человекобог – идея бредовая; любое умозрение – односторонне, условно, ложно как крайность. Автор заветную мысль, ощущая ее ущерб, реализует через героя, сюжет, сверяет экзистенциальный опыт с судьбой своих самоубийц. Узурпация прерогатив Бога, как и снятие с себя ответственности, возложение ее на Него, чревато Его поруганием как банкрота, навязывает Ему роль соглядатая, евнуха. Но Бог поругаем не бывает.

Оппозицией любой идее автор выставляет связь святости и мира, место праведника в мире, возможность спасения в миру; это тема гения и злодейства (гения и святости, ложно решенная Бердяевым)⁵. Отчасти это модель западного опыта мирской аскезы, скита в миру, феномена женатого монашества, братьев общинной жизни⁶.

Отвержение мира и Бога (и себя) отлично от самоотвержения любви. Но есть в логике оппонентов автора неотменимые свобода, достоинство образа и подобия. И мужество отчаяния взывает к участию.

В свой черед Алеша и князь – два уровня, способа реализации единого замысла о «положительно прекрасном человеке».

Автор явно не вполне удовлетворился результатом реализации идеи в Мышкине (точнее, фиксировал, реализовал в нем начальный этап своего понимания любимой идеи, вернувшись к ней через десять лет уже с иных, церковных позиций).

Видимо, не устроила не художественная выразительность, достоверность образа, а мировоззренческий план реализации.

В 60-е годы он был еще в плену социальных иллюзий 40-х годов относительно Идеала, в 70-е годы уже приблизился к исторической и духовной реальности, трезвей смотрел на жизнь и возможности реализации жизненных идеалов.

Потому претензии Леонтьева к Достоевскому относительно «церковности» его героев (тем самым и автора) приложимы к Мышкину, но не к «Братьям Карамазовым»⁷.

В князе автор простился с прежними иллюзиями. В «Идиоте» отчетливо влияние «внецерковной духовности» Ап. Григорьева и петрашевцев, в «Карамазовых» следы этого влияния практически отсутствуют.

Но вглядимся в связь Эстетики и Кредо. Давно замечено, если на Западе превалирует рождественская радость, то русская жизнь определяется пасхальным ликованием (прославлением Воскресшего Лика)⁸.

Пасха включает в себя Страстную, венчающую Пост, и Светлую, по Воскресении, седмицы. Их связует Пасха погребения, сошествия во ад. Как видим, Пасха проблемно многоаспектна: определяющие сегомирный и иномирный уровни в ней выделены вероисповедно: Запад взгляд фокусирует на Страстях, православие – на Пасхе.

В римском Розарии Пресвятой Богородице⁹ выделяется три венчика-части: Скорбная (страстная), Радостная и Славная (хвалитная). «На каждую тайну приходится 1 Отче наш и 10 Радуйся» (всего: 10 Отче и 150 Радуйся). Благой вестью «скорбь» даже здесь и сейчас (а не только в «жизни будущего века») претворена в «хвалу» жизни, кризисной в Ренессансе.

С XV века известен трактат Фомы Кемпийского (1379–1471), выходца из монахов-мирян, братьев общинной жизни, «О подражании Христу» («Imitatio Christi»), с тех пор изданный более двух тысяч раз. В России он переводился в XVIII–XIX вв. Сочинение имело общехристианское значение, его популярность объясняется обращением автора к проблеме спасения. Русские аскеты XIX века не приняли трактата, находя в нем «прелесть»¹⁰.

Перевод трактата обер-прокурором Свящ. Синода К. Победоносцевым (1898) корректирует его в сторону православия, но и свидетельствует о воздействии мира на скит и клир. Тогда же архим. Сергий Страгородский, полемизируя с католическим «спасением», пишет «Православное учение о спасении». Так возможно ли спасение в миру?

Церковь всем опытом (в т.ч. XX века; вспомним оо. Алексия и Сергия Мечёвых, сонм новомучеников) отвечает, да, но это подвиг, может быть, трудней скитского.

Автор своим Зосимой, пославшим послушника Алешу в мир, угадал этот опыт («ум человеческий … не пророк, а угадчик» у Пушкина).

Резонно ли сводить после Холокоста боль о напрасно гибнущих силах к каторжному христианству (Г. Померанц), к Кресту без Пасхи? Разве Христос не Тот же в меняющемся мнимом мире? Разве в Нем Пасха и Крест отделены? И пришел Он не ради эллина или иудея.

Это романист знал лучше всех толкователей. Но и не отрицал наличия Духа на Западе, считая Его лишь умаленным (в меру приятия). А писателя объявляют то гуманистом, то националистом, тогда как он православный художник во всей напряженной полноте этого слова. Его пытаются подверстать то под «беднячка Христова», то под иоахимита, то под наших космистов (очень напоминающих буддистов).

Насколько ж это правомерно? Подражание Христу, избранное Франциском из Ассизи, сбежавшим из дому в поисках воинской славы и разочарованным в ней, обрело бытовой, вещный характер. Блаженство нищих духом он понял буквально как дар нищим от Духа, доведя смирение паче гордости до гротеска.

Он насаждал идеал в ордене «нищих» весьма деспотично, полагая, что корпорация должна процветать, а члены ее побираться. Тому же учил Игнатий Лойола, глава иезуитов.

Идеи ассизца и испанца схожи. Но один стал знаменем гуманизма (Данте и деятели Ренессанса были францисканцами), а другой – оплотом контр-Реформации. На деле, они явили два лика Рима.

Примечательно то, как Франциск подражал Христу, взяв на себя подвиг юродства (слабо ориентируясь в делах Духа, он не испытал нужды в духовнике). Ему чудились голоса, которые он приписывал действию Благодати.

Будучи по природе «харизматиком», обладая экспрессивным нравом, даром экзальтации и внушения, он собрал «тайную вечерю» из двенадцати последователей и послал их в мир для проповеди святой бедности. Странны были его духовные состояния, достигаемые воздействием извне. Добившись возбуждением воображения (чуждым Иисусовой молитве)¹¹ появления на теле стигматов (ран от гвоздей), он ощутил себя вторым Христом. Это напоминает радения хлыстов (флагеллантов, бичующихся), дервишей, йогов; это плод модификации, расширения сознания, прельщение.

В сфере интеллектуальной не менее заметной фигурой был Иоахим Флорский, учивший о конце эры Сына и начале эона Св. Духа. По его мнению, во Втором пришествии и Суде нет надобности, поскольку суд вершится здесь и сейчас, в истории, и всех ожидает прощение (апокатастасис). По сути, в его учении (кроме сроков) не было ничего нового.

Близкое ему проповедовал Ориген, испытавший на заре христианства влияние гностиков, эклектически соединявших «афинейскую» мудрость и Тору. От всепрощения до буддийской реинкарнации (перевоплощения), проникшей в философию через учение Платона об эйдосах и бессмертии души, один шаг.

В итоге под вопросом оказывается не только воскресение, но и искупление, Христос подменяется безликим Единым, маскируемым под Св. Духа.

Не случайно «исохристы» («равные Христу»), наследники Оригена, были отлучены Пятым Вселенским собором, чей 13-й анафематизм гласит: «…Кто говорит, что в будущей жизни не будет никакого различия между Христом и всеми остальными разумными тварями ни по существу, ни по сознанию, ни по силе и могуществу, что все разумные твари будут одесную Бога так же, как и их Христос, и как это было в их домирном бытии, – да будет анафема». – Ничего и близко нет у романиста. Эти яды вдыхала культура рубежа веков. Но сквозь сор эпохи пробивалось то, что к середине века через кровь и опыт изгнания дало плод – неопаламизм, поставивший вопрос: какого Христа мы исповедуем, Благовестия или бога поэтов и философов, книжников и фарисеев, выраставшего из внехристианской и западной мистики и мифопоэтики.

Образы Христа, созданные нашими художниками, выглядят более достоверно, отвечающими Писанию, чем мистические прозрения многих западных аскетов и мудрецов, чье горе – от ума. Гордыня явилась не сегодня, проступает и в «благочестии народа», творящем из себя кумира. Тип, характер образа всецело зависит от состояния веры.

Стирание подвижных, но безусловных граней чревато иллюзией. Мечты «неистовых ревнителей» ведут к той простоте, что хуже воровства, и теплохладности. Замещающих же веру идеей Иисус назвал «слепыми вождями слепых».

Так некий «богославящий» ригорист мимоходом отверг диалогизм Бахтина: мол, «в Оптиной диалогов не вели» – Да, но и не сплошь исихаствовали! А в раю не женятся и не посягают! Что ж, теперь требовать от всех схимы, что уже похожа на схизму? Или к Богу идут строем и в ногу? Это дело невозможное, иначе в Суде отпала бы надобность.

И подражание – не смешение сакрального с психо-социальным и эстетическим; православная аскеза, мистика, искусство живут трезвением, различением духов, озаряюшим высокие минуты жизни.

Гуманист-гностик Марсилио Фичино в филологическом толковании Библии как поэтического текста «открыл» Христа-поэта, а утверждая единство религий, бессмертие (нетварность) души, назвал древних «христианами до Христа»¹².

Без них, по мысли Аверинцева, апостолы остались бы «иудейской сектой». Есть в этих словах соблазн стирания граней, забвения Пасхи, ее христоцентрии. Но есть и доля истины!

Достоевский отрицал спасение без покаяния, а Крест без Пасхи (вспомним «Мертвого Христа» Гольбейна-младшего в доме «скопца» Рогожина). К тому же без нее даже «христианский реализм», утвержденный Пято-Шестым Вселенским собором, представляется «позитивно» размытым, как и номинализм, полу-гностическим понятием, ждущим осмысления в пасхальной, а не идеалистической проекции.

Критика порой игнорирует двойные мотивации у автора; например, то, что в князе-«идиоте» диагноз совмещен с «высокой болезнью», что Алеша вполне здоров и даже «не мистик», хоть в нем проступают черты матери-«кликуши» (по наблюдению отца-«шута»).

У Достоевского нет космодицеи и теодицеи (это проблемы его героев), а есть антроподицея. Его космологическому «домострою» чуждо софианство («христианский пантеизм») Гр. Сковороды, Вл. Соловьева, раннего С. Булгакова.

«Реализм» автора следует оценивать заново. Нередко в писателе находят оригенизм. Полемика касается лишь оценок.

В подходе же к факту спорящие риторичны, отождествляя автора и героев (подобно Н. Михайловскому и К. Леонтьеву, сталкивая послушание и дерзание). Достоевскому навязывают «пантеизм», эстетический гуманизм, христианский социализм, от чего он мучительно избавлялся. У него иной тип связи плоти и духа, и иная цель – воцерковление лица и воличноствление мира, превращение тела в храм, а не в Платоново узилище.

Он жаждет не сакрализации и отвержения, а обожения мира. Он воспроизводит сюжет схождения души во ад и изведения ее из чрева его (рождение), «с картинами и со смелостью не ниже дантовских» (14; 225. – Достоевский Ф. М. ППС в 30 томах. Л., с 1974 г. Далее ссылка на том и стр. в тексте в скобках); не боится свести героя во ад, зная, что «Свет во тьме светит…», а страх за Свет выявляет маловерие, забвение молитвенного: «Верую, Господи; помоги моему неверию»…

Не следует забывать, что тема Воздаяния через апокриф о «милостивом суде Приснодевы» (прощение «всех без разбору») автором отдана Ивану. И даже здесь речь идет не о «всепрощении», а облегчении мук от Пасхи до Троицына дня.

Христианство, сохраняя потенцию всепрощения, отвергло его неизбежность. Бесы не могут воспользоваться им из гордыни. В этом их мука безлюбия. Из-за дара бессмертия, ставшего проклятием, они не могут даже истребить себя, что было бы для них благом. К тому же гордыня не приемлет милости. Человеку же дан шанс на помилование в вечности, где идет брань за него. Посмертие отведено душе в ожидании ею Страшного суда. Чистилище, присутственное место католиков, по Суде будет «упразднено».

А православие в нем не нуждается, поскольку «вечность» души в нем не локализована в пространстве, как у католиков, а подвижна как состояние: душа может быть помилована (заблуждению не будет места) по молитвам за нее. Всепрощение Оригена фундировано Предопределением Августина и чистилищем как их регулятором.

Промысел снимает этот соблазн. Это Зосима и имеет в виду, говоря о духовном аде как состоянии души. Безусловно, о всепрощении, против которого бунтует Иван, у автора нет и речи. Его частный суд – суд совести, а Страшный – суд Божией любви.

Иван же, подобно Иову, «спешит меры принять». Уходя в переулок, в подполье своего одиночества, болея душой, как Митя за плачущее «дитё», он замещает Крест «неискупленной» слезинкой, оправдывает свое неприятие мира, возвышает неутоленную жажду полноты; утоление и искупление умышленно им смешаны. А подмена Судии собой любимым ведет к окаменению, оскоплению, а не обрезанию сердца.

Зосима же верит, что неискупленных мук нет. Для него суть заключается в раскаянии за всякую вину, даже чужую, потому что он «за все и за всех виноват» и «совершенная любовь изгоняет страх» (I Ин. 4:18). Он учит Алешу подражанию Христу: «Поднимутся беси, молитву читай», т.е. ограждайся покаянием; лишь оно дарует смирение, трезвение духа.

Отцы учат: «Будь внимателен и осторожен! Не позволь себя доверить чему-либо, не вырази сочувствия и согласия, не вверься поспешно явлению, хотя бы оно было истинное и благое: пребывай хладным к нему и чуждым, постоянно сохраняя ум свой безвидным, не составляющим из себя никакого изображения и не запечатленным никаким изображением… Бог не прогневается на того, кто, опасаясь прелести, с крайней осмотрительностью наблюдает за собою, если он и не примет чего, посланного от Бога, не рассмотрев посланное со всею тщательностью; напротив того, Бог похваляет такого за его благоразумие» (Григорий Синаит. Добротолюбие. Т. 1), «Смутися о словеси его, и помышляше, каково будет целование сие»: «Како будет сие, идеже мужа не знаю» (Лк. 1; 29, 34). «И откуда мне сие, да прииде Мати Господа моего ко мне?» (Лк. 1; 43). Потому Фома усомнившийся и признан исповедующим Христа, вошел в круг верных.

II. Герой как способ исповедания веры и горнило сомнений автора.

Всякая культурно-историческая мысль занята проблемой идентификации, для начала – национальной, поиском идеала, героя. Но дать реально положительный тип гораздо сложней, чем отразить «романтичный»; это подтверждал и автор.

Когда он говорит о трудности создания «положительно прекрасного человека», то имеет в виду совмещение «поэзии и правды» (расхожие пути ему известны – героизация чувств). Но чисто литературный тип обычно безжизнен.

Необходима гармонизация связи между мечтой и средой: сострадающий «слабому сердцу» «истинный реалист» (ср. с «истинным романтизмом» Пушкина) сменяет мечтателя, гордеца, бунтаря, изгоя. Позитивизм же вел к нигилизму; потому необходим над-социальный план. Динамика образа в пятикнижии неизбежно вела к иноку в миру.

В «Карамазовых» исход оказался обозначен, «вопрошание идеального образа» свершилось. И здесь выявляется некая тенденция: мы открыто сочувствуем «злодеям»: Инквизитору, а не Зосиме, Ивану, а не Алеше (Сальери, а не Моцарту, Онегину, а не Татьяне). В том как будто повинны авторы, но избираем по сродству мы, забыв, что романтика бунта, смешав бытие и быт, творит без-образие.

Истоки наших со-чувствий, подменяющих молитву, аскезу, сораспятие – мировой скорбью, уходят в смешение римского и нашего Credo, их Предопределения и нашего Промысла. Доходит до заявлений, что созидатели (Татьяна) не могут быть героями, неинтересны, а проблемны лишь эгоцентрики. Идет это от либерально-эстетического, «скептического» вкуса.

Автор ясно говорит: «уж не пародия ли он?»; мы же, шарж приняв за идеал, творим милого нам идола. Мы эстетизируем ущерб, находя в нем интерес. Муки героя нам чужды, занятна лишь его гибель. Причина скрыта в смещении критериев, в узнаваемости, в тяге к сомнительному, в легкости подмены жизни идеей, назиданием, эстетикой.

В этой связи отметим, что спорная мудрость автора отражает кеносис Божьей правды, Истину любви в изменчивых ликах мира. Параллель ей – формула Эйнштейна, приложимая лишь к физическим явлениям (при сверхсветовой скорости масса исчезает, тело теряет плоть, аннигилируется; это та разница, что Аристотель отмечал между своей энтелехией и эйдосом Платона).

Если идеологическая составляющая есть основа, то что есть образ, лишь орудие? Даже если так, идейная заготовка требует тонкого инструмента. Пользуясь же авторской метафорой почвы, за нее, за основу примем образ, а идея – орудие.

Образ тоже орудие, но огнь поядающий и червь небесный, что рыхлит почву и точит материю, истончая ее до субстанции духа.

Замысел о положительно прекрасном человеке, христоподобном герое, соотносимом с единственным положительно прекрасным Лицом, – слишком общая идея, чтобы не претерпеть развитие в ходе обработки. Социально-моральный активизм князя еще близок к общим, межконфессиональным, точнее, прозападным установкам христианского социализма просветителей и позитивистов. Поправкой к общегуманистическим (по сути, ренессансным) нравственно-эстетическим ценностям и прививкой к стареющему стволу западно-христианской цивилизации стала идея автора о почве, о русском народе-богоносце, вложенная в уста героя и на нем же проверенная на жизненность.

Мысли о «русском Христе» – западные по методу и истоку, близкие русским поклонникам Шеллинга и Гегеля (любомудрам-славянофилам). Это идея национального (позднее, сословно-социального) мессианизма. Герой и идея потребовали корректировки. Не так изменился замысел, как его понимание, отношение автора к идее, герою-идеологу.

Данный материал не позволял решить усложнившиеся задачи, и автор не был к ним готов; для вызревания новой идеи понадобился опыт работы над «Подростком» и образом Тихона в «Бесах».

На истории нестройной семейки он усложнил старый-новый замысел идейно, структурно, сюжетно, жанрово и пр.

Антропоцентризм, персоноцентризм 60-х гг. сменился зрелой полифонией и христоцентризмом «Карамазовых».

С усложнением задач неизменно от романа к роману обогащалась личность, росло мастерство автора. И отчасти прав В. Лурье, отмечая отсутствие у него знаков конфессиональной принадлежности. Но это относимо лишь к роману «Идиот», его герою, автору периода работы над ним, но несправедливо относительно «Подростка», «Бесов», «Карамазовых». Отметим, что Достоевский 60-х гг. был под обаянием Ап. Григорьева, чьи взгляды отмечены вероисповедной размытостью. Он довольно долго пребывал в плену духовного романтизма, идеализма, идеологизма (звучит оксюмороном, но иначе не скажешь). Романист понимал, что его почвенность заражена утопизмом, отвлеченностью, позитивизмом, просветительским умозрением, отрывом от жизни.

Воюя с теориями социал-радикалов и славянофилов, он воюет со своим искусом редукции сложных тем. Замышляя роман, он хотел воплотить идеал, зная трудность задачи. В ходе же реализации приходило сознание ее сложности, незрелости своей позиции. Герой выходил нравственно обаятельным, поэтически убедительным, но неоднозначным, далековатым то ли от искомого идеала, то ли от жизни. С утверждением позиции, прояснением идеала, уточнялся замысел.

Это характерно для творчества, для Достоевского особенно. В итоге получилось прощание с идеалом, не его утрата, а его прояснение, прощание с прежним в себе, с иллюзией профетизма. Так, пояснение истины (по Пастернаку) и случилось.

И закономерный итог этого: не провал замысла, а обретение новой ясности в несостоявшемся, но поучительном примере, образце не в подражание, а в поучение. Шедевр часто и возникает, случается как прощание с прошлым, обретшим завершенные формы. Былое разбилось, как китайская ваза, оборвалось, подобно мучительно прекрасной жизни обреченной на гибель Настасьи Филипповны.

Кто ее оборвал – Рогожин, Мышкин, рок? Но они – лишь орудия в руках Настасьи Филипповны с ее стихийно гибельными порывами к идеалу, красоте, искупительной жертве. Так автор, прощаясь с собой, реализованным замыслом, жертвует своим героем. Воистину, всякий талант «жесток». Финальная идиллия, как в «Метели», «Барышне-крестьянке», отчасти «Капитанской дочке», обычно умышленна, оплачена и оплакана, выстрадана загодя, т.е. без переплаты.

В аскезе в миру (Алеша и Мышкин) и в смерти проглядывает параллель с Алексеем Хомяковым (чуждым всякой мистике; и Алеша «не мистик» по утверждению рассказчика, но в «Кане» он прозревает Царствие Божие) и архимандритом Феодором Бухаревым, с социальным послушанием, близким Западу (где мистика прельстительна, рациональна и сентиментальна; так аскеза В. Соловьева пропитана воображением «мутных ликов»).

На Достоевском, как ни на ком другом, отчетливо выявляется связь проблем святости–семьи–образа, Церкви–социума–культуры–истории: повреждено одно звено, и распад принимает характер цепной реакции. А обвинения в адрес Церкви (как бы с позиций Достоевского) в сервилизме и формализме с одной стороны, а с другой – нападки на Достоевского (якобы, с позиций Церкви) – явления одного порядка: ими движет жажда новации.

При этом акценты смещаются, переносятся из одной сферы в смежную; прием, знакомый Смердякову (неизбежность всепрощения обосновывается спекуляцией любовью). Особенно он характерен для переходных эпох.

Поэтому многие, вроде бы русские, темы, у него имеют общехристианские корни, типологические западные параллели.

В вариациях аскезы в миру, прежде всего через послушание Алеши, будущую его судьбу (должен уйти в революцию, как в секту), автор решает тему интеллигенции и народа, государства и Церкви, истории и культуры, революции как религиозной идеи.

К сер. XIX века тема скита и мира, монашества и приходского духовенства обострилась, что сказалось на позиции автора. Суть в его отношении к миру и клиру.

В иноке в миру Алеше воплощен замысел «о христианине», который вполне реализовать в Мышкине автору не позволила историческая реальность и тип личности.

Экзистенциальный стыд князя оказался глубже эмпирического знания греха, что привело его к гибели. Не в этом ли его слабость, выглядящая нравственной силой?

Но ситуацию резонней оценить в проекции силы, в слабости свершающейся.

На мировоззренческих критериях схлестнулись противники и сторонники князя.

Через ущербность героя, его социо-фурьеризм совершенно явственно проведена сверхценность Лика. Всепроникающий секрет и несокрушимое обаяние образа князя в том, что в нем скрестились полярные интуиции-искания автора в его выработке Идеала: Дон-Кихот из Ламанчи и «рыцарь бедный» на пути в Женеву Пушкина, Дульсинея и Дева Мария, Аполлон и Христос, Афины и Иерусалим (параллели можно длить долго). Это то, что Блок назвал «женственным призраком Христа», говоря о своих «Двенадцати»!

Так в поэтике Достоевского умозрительная диалектика Сократа и Лосева неизбежно перетекает в онтолого-личностный диалогизм Бахтина, когда диалог становится бытийным проявлением умозрительно диалектического принципа-метода).Князь стал важным этапом осуществления образа положительно прекрасного человека. Но праведное в князе идет от его природной чистоты; есть в нем черты мечтателя¹³. Он не так христоподобен, как христообразен, идеален, чем и вызвал нарекания. Автор знал этот тип, сам ему близок. Он от внешнего христообразия шел к усилению психолого-бытовой достоверности, к укоренению духовного в «почве».

Здесь понадобился опыт создания церковно-национальных типов благообразия, взятых из жизни народа. Герой призывает любить Бога в человеке; автор указывает на невозможность не полюбить человека во Христе. Об угрозе разделения и слияния Бога и человека во Христе он и предупреждает.

Создать в «Идиоте» тип жизнеспособного христианина ему не позволил недостаток опыта в этой сфере. Он побоялся реакции на скандально соблазнительного героя и из блистающего мрака священно-безумия вернул его во мрак клиники.

Духовное сиротство «князя Христа» (аналог земного одиночества Идеала) убило его; жертва оказалась невольная, потому не спасающая. Житейски достоверный, но страшный исход не вполне удовлетворил автора. Необходим был столь же реальный, но не вызывающий отторжения опыт; и жизнь его предоставила в лице оптинских старцев.

Так Г. Ермилова прямо связывает образ князя Христа с русским Христом¹⁴. Связь несомненна, но опосредована. Не зря автор не ввел сомнительное для него выражение в текст романа. Скандалы вокруг Зосимы и Алеши имеют перспективно разрешимый характер, тогда как князь при всей любви окружающих к нему оказывается обречен.

А.Е. Кунильский, безусловно, прав, когда открывает в «Идиоте» кеносис, безумие креста: князь, конечно же, юрод во Христе и визионер; но его озарения стихийны. И все же обнаружение в них Люциферова света неправомерно¹⁵, поскольку автор пишет не готический роман, отвергая рассудочную мистику и гностику кон. XVIII – нач. XIX вв., эстетику романтизма. Противостояние им в их же ареале и создает иллюзию родства.

При том, что элемент мистики в романе есть, борьба добра и зла в нем не смещена в мир призраков, а обоснована социально-психологически. Но душевный и духовный уровни разделены, и в каждом из них отмечено здоровое и ущербное: невротизм отделен от пафоса, первородный грех (родовая травма) – от вызываемой одержимости (подобной накатыванию духа у хлыстов и камланию шаманов), а она – от озарений Духом в молитве.

Итак: «Он задумался, между прочим, о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень почти перед самим припадком (если только припадок проходил наяву), когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молнии. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда более секунды), с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима. Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил себе, что ведь все эти молнии и проблески высшего мироощущения и самосознания, а, стало быть, и “высшего бытия”, ни что иное, как болезнь, как нарушение нормального состояния, а, если так, то это вовсе не высшее бытие, а, напротив, должно быть причислено к самому низшему. И, однако же, он все-таки дошел, наконец, до чрезвычайно парадоксального вывода: “Что же в том, что это болезнь? – решил он, наконец, – какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То же, но иначе: «Преисподняя полна добрыми намерениями, а небеса полны добрыми делами» (Джеймс Босвелл; 1740–1795. «Жизнь Сэмюэла Джонсона» («Life of Samuel Johnson»). Босвелл утверждает, что Джонсон (Johnson; 1709–1784) в 1775 году сказал: «Hell is paved with good intentions» – «Ад вымощен добрыми намерениями». Поэт-пресвитер Джордж Герберт (Herbert; 1593–1633) в книге «Jacula prudentium» (лат.: «Остроты мудрецов») пишет: «Hell is full of good meanings and wishings» – «Ад полон добрыми намерениями и желаниями». Это соотносимо с Библией: «Путь грешников вымощен камнями, но в конце его – пропасть ада» (Сирах. 21:11 ). Но: «Господь и дела приемлет, и намерение целует…» (Слово Иоаннна Златоуста на утрени по Пасхе). «Мучеником делает не только смерть, но и душевное расположение: не за конец дела, но и за намерение часто сплетаются мученические венцы» (Иоанн Златоуст). «Не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, … обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога» (1 Кор. 4:5). «Он будет воздавать отмщение… доколе не воздаст человеку по делам его, и за дела людей – по намерениям их» (Сирах. 35:20–21). «Бог не смотрит на количество наших подвигов, а испытывает цель и рассуждение, с которыми мы их совершаем, и соответственно изливает Свое благо» (схим. Иосиф Исихаст).

Вернуться

2

Западник Белинский не ошибался, говоря о мышлении в образах; но, акцентируя в образе идею, предполагая прежний, шаблонный тип образности, прилагал его к искусству. И, восторгаясь «Бедными людьми», он отверг «Двойника» и «г-на Прохарчина», не приняв чуждую ему поэтику, тип образа, мышления. Это был уже иной, не позитивистки социальный Достоевский, а тот, что явится в «Записках из подполья». Жизнь в образе – прерогатива не массовой беллетристики, поначалу присуща гению (возводя его в классики). В модерне и пост-модерне открытия гения станут приемом, ремесленным штампом, утратив смысловую глубину.

Вернуться

3

Античности присущ дедуктивный (от общего, целого, к части) вектор мысли; его и наследовала Европа через Рим. Здесь даже синтез имеет характер не цельный (Сократово качество), а комплексный (Пифагорово количество), абстракции; отсюда тяга к анализу, расщеплению, де-струкции. Восток (в т.ч. и Россия) использует индукцию, идет от единичной конкретики к Единству, к Целому. Потому Западу близки телесное и социум, а нам – их единство при доминировании не части, индивида, а связи. Отсюда интимно личное отношение к Богочеловеку; Западу ближе человеко-бог. Важны акценты, нюансы смыслов.

Вернуться

4

У Пушкина едва ли не все его герои – поэты-философы, уступающие автору лишь в степени рефлексии.

Вернуться

5

Да, Дар свят, но не его носитель, преемник; перенесение качеств предмета на обладателя – грех смещения и смешения. Поэзия как мирская святость (выражение А. М. Панченко), скорее, метафора, чем истина; идея тождеств Шеллинга хороша в идеализме, но не в богословии. В зрелости (1813) феория снята Откровением.

Вернуться

6

Общины первых христиан и рыцарско-монашеские ордена – не прообраз ли коммун и мастерских эмансипе Веры Павловны, отразивших личный опыт Чернышевского и Некрасова? Вектор морально-бытовой аскезы близок интеллигентам-разночинцам. Его, в измененной форме, имел и юный Достоевский (в т.ч. и на каторге).

Вернуться

7

То же характерно и для ст. Лурье В. Догматика «религии любви». Догматические представления позднего Достоевского. // Христианство и русская литература. Сб. 2. СПб., 1996. С. 290–309.

Вернуться

8

Но если «пасхальность» характеризует восточную церковность, то «рождественский архетип» (выражение И.А. Есаулова сохраняет рудимент Юнгова «архетипа») не противоречит русско-православной бытовой и культурной традиции. У нас «чудо рождественской ночи» едва ли не возобладало над «пасхальными», что, конечно же, связано с западной традицией, но было не чуждо русской культуре, с ее поэтизацией зимнего, «северного» пласта повседневности.

Вернуться

9

«Устная молитва, сопровождаемая размышлениями о 15 тайнах из жизни Иисуса Христа и Богоматери» рецептирована православным молитвословием XIX–XX вв.

Вернуться

10

Св. Игнатий Брянчанинов, обладая даром поэзии, отверг аскезу Запада как лже-мистику. Это ж найдем и у Антония Храповицкого: Пастырское богословие. Псково-Печерский монастырь. 1994. Мысль Запада, юридизмом Торы и натурфилософской эстетикой, рассудком и чувством привязанная к Аристотелю через схоластику Аквината, была разъедена духом схизмы.

Вернуться

11

«Воображение перекрывает… каналы, по которым только и может дойти до нас… благодать. <…> Если грех… препятствуют общению…, то «прелесть» подменяет его собой, исключая самую его возможность» (Аверинцев С. Мы призваны в общение. Интернет-версия: http://psylib.org.ua/books/_avers02.htm).

Вернуться

12

Посмертное «крещение» древних вне Христа опасно гностическим модерном. Ведь и медитация отлична от исихии не техникой, а в целью.

Вернуться

13

Наша культура славит кеносис Спаса, инока в миру. Так Хомяков, в отличие от Соловьева чуждый мистике, организовал быт аскезой, которой чурался философ. Опытом славянофила стала мирская праведность, чаемая в «Монастыре на Казбеке» и «Страннике» Пушкина, упреждающих богоборчество «Мцыри». Но пустыня мира философов и поэтов лишена единства мистики и аскезы, угаданного Пушкиным, Тютчевым, Достоевским и востребованного XX-м веком. Оптинский опыт сродни творческому, ибо поэт-послушник призван Творцом.

Вернуться

14

Ермилова Г. Восстановление падшего слова, или о филологичности романа «Идиот» // Достоевский и мировая культура. М., 1999. Вып. 12. С. 54–80.

Вернуться

15

П. Воге «Люцифер Достоевского. О рассказе «Сон смешного человека» // Достоевский и мировая культура». Альм. № 13. С. 185–201.

Вернуться