Дэниэл Рэйн Риверс
Очередное утро в Белом Ките

Предисловие

Первое, что я услышал, еле открывая слипшиеся глаза, был визг назойливых ворон за решётчатым окном. Они так же, как и я, пережили эту долгую и прохладную ночь. Разница была лишь в том, что они оставались на воле, а я в большой клетке. В настолько громоздкой клетке, что из сотни миллионов ворон каждая нашла бы здесь свой укромный уголок.

Спустя некоторое время скрип дверей и обветшалого паркета разбудил парочку моих соседей по палате. Там, в коридоре, уже было светло. Вне палат этой огромной клетки начинал суетиться медперсонал. Сначала вышли санитары и хаотично пробарабанили старыми верёвочными швабрами по каждому уголочку вытянутого и жирного коридора. Позже послышались бряцание ключей, а затем и лязг железного затвора, глухой стук каблуков и чьи-то неразборчивые женские голоса: наверняка медсёстры уже готовились занимать свой пост. Тем временем я, с тяжестью гранитного валуна, встал с невероятно твёрдой, как бетонная стена, койки и напялил на себя мятые и запятнанные дешёвым кофейным напитком пижамные брюки. Вздохнув и направив свой стоический взгляд в сторону окна, я с лёгкой меланхолией наблюдал за багряным рассветом и морально подготавливал себя к предстоящей дозе давящих на голову нейролептиков. Меня ничуть не пугал усиливающийся гам в коридоре; я уже знал, что будет дальше, уже знал, как пройдёт мой день.

Через минут десять включится свет во всех палатах, а старая хромающая медсестра свирепым, прокуренным голосом прогорланит: «Третье отделение, подъём!»

Так и начинается очередное утро в Белом Ките.

1

Курилка Белого Кита – это особое место, можно сказать легендарное. Сколько знаменитых музыкантов, писателей, поэтов, художников и прочих творцов и деятелей искусства разделяли здесь свои беседы с разного рода маргиналами и шизофрениками. А это и не удивительно. Курение хоть и вредная привычка, но в таком месте, как Белый Кит, это один из немногих способов пообщаться, а затем и сблизиться с кем-то. Курят здесь, как и в любом институционализированном человейнике, строго по расписанию: час утром, час днём и ещё часик вечером. Заходят в курилку по десять человек; дают им на самовредительство минут семь, ну, естественно, с парочкой сигарет в придачу.

Хоть я и говорил ранее, что курилка – это местный «бар» и людям здесь легче общаться, разгружая свои мозги от постоянного давления антипсихотиков, я не отношусь к числу таких людей. Я ценю одиночество сильнее любой весёлой посиделки. Так уж довелось, что мне, как одному из самых здравомыслящих (если, конечно, можно использовать подобное определение в пределах китового брюха) пациентов, старшая медсестра разрешает посещать курилку вне расписания. И в одно такое утро, когда все уходили на завтрак, я зашёл в своё укромное пристанище, чтобы насладиться уединением. Взяв одну сигарету (одной мне обычно хватало), я встал у любимого окошка, чтобы понаблюдать за тем, как кружатся осенние листья.

Внезапно послышался еле различимый женский голос позади:

– Тебе тоже разрешили?

Я резко повернулся, не скрывая безмолвного удивления.

Там, в углу, стояла невысокая девушка. Мне сразу бросились в глаза её костлявая фигура и растрёпанные чёрные волосы. Белая заляпанная футболка, висевшая на ней, как на вешалке, чуть ли не сливалась с такой же белой кожей, а её бледой лик словно был изображён на холсте художником, вдохновившимся словом «тоска».

– Как ты здесь… – процедил я, стараясь сформулировать в голове наиболее тактичное замечание.

Сначала я хотел возмутиться, а затем позвать медперсонал, но, посмотрев ещё раз на её немощную позу, резко передумал. Её жалостный вид отпугнул меня от идеи начинать какие-то больничные разборки. А тем временем девушка просто смотрела на меня с безмерным равнодушием, не подавая никаких признаков беспокойства. И смотрела она на меня так долго, будто хотела, чтобы эта неловкая пауза затянулась как можно сильнее. Далее она достала из кармана сигарету, прикусила её зубами, а затем подожгла зажигалкой.

– Я думал, в женской половине отделения тоже есть своя курилка, – прервал я гнетущую тишину.

– Там есть всякие… – начала девушка, – ну… мне здесь больше… нравится.

Её голос был ужасающе осипшим, словно всю ночь она отжигала с подругами в захолустном пабе, где раздают бесплатную выпивку за спетый шлягер. Язык, как и у многих пациентов, принимающих тяжёлые нейролептики, сильно заплетался.

– Тебе дают ортодрафен? – поинтересовался я, сам не зная зачем (я до этого никогда с девушками не знакомился?).

Она лениво кивнула.

«Ну, это было очевидно», – подумал я тогда. Здешний «отуплен», как его называют многие пациенты, – визитная карточка китового пуза. Любят психиатры его назначать и от маниакальной депрессии, и от тревоги, и от шизофрении. Да я и сам его принимал. Уже, правда, не помню когда и в каких дозах.

– А как тебя зовут? – решил я всё-таки познакомиться со своей партнёршей по курению.

В ответ она просто молча продолжала курить. Порой она затягивалась так сильно, что довольно длинные кусочки пепла падали к её ногам.

– Ладно, если не хочешь разговаривать, то не буду тебя тревожить. – Я тотчас захотел махнуть рукой и спешно покинуть курительную комнату.

Не успел я подойти к урне и потушить сигарету, как боковым зрением поймал тоненький указательный палец, направленный на моё правое плечо.

– Там у тебя… – У бледной девушки расширились зрачки и участилось дыхание.

Я непроизвольно посмотрел на плечо и, как ожидалось, ничего не увидел. Думал, правда, может, волосинка какая-нибудь, ну или муха на пару секунд присела, а затем сгинула. Но даже если бы это было то или иное насекомое, почему она продолжала так неустанно пялиться? Я взглянул в её округлившиеся глаза, и мне даже показалось, как один её глаз следил за тлеющей сигаретой, а другой продолжал пристально таращиться на моё плечо.

– Там… там… па… – проглатывала слова худощавая девчонка, – там паук.

В её голосе не было страха, скорее какая-то отчуждённость, как будто она выдавливала это, пребывая в глубочайшей прострации.

– На моём плече паук? – задал я довольно глупый вопрос, ведь шизофреников я уже повстречал немало. – А он прям большой?

– Ага, – лениво кивнула девушка. – Такой большой… ползёт… по тебе.

– Ничего страшного, – пожал я плечами, – я совсем его не боюсь.

Выкурив горькую сигаретку, я спокойно вышел из курилки. Мне было, грубо говоря, в падлу объяснять бедной девочке, что никакого паука на мне не было и что всё это симптомы её заболевания. Скорее всего, эта девица совсем недавно к нам поступила, и поэтому «отуплен» ещё не успел превратить её в бесцельно бродящего по коридору дохлика с безбожно размытым зрением. Ей это всё ещё предстояло пережить, и, когда придёт время, китовый желудок обязательно переварит её с костями.

А я могу лишь надеяться, что больше не пересекусь с ней в мужской курилке. Она всё-таки очень сильно подпортила мне моё уединение, и не только своим присутствием. Это может показаться странным, но тот паук… После её слов я почувствовал его. Почувствовал, что он рядом. Только не на плече. В голове. Словно та тварь карабкалась по моему мозгу, плела свою липкую и мерзкую паутину. Ощущение было настолько яркое, что весь день до самого отбоя каждая волосинка на моём теле стояла дыбом.

2

Нередко Белый Кит выплёвывает переваренных пациентов, но его неуёмный и перманентный аппетит никогда не позволит какому-то там голоду его обогнать. И поэтому, выплюнув изглоданные кости, он сразу же поедает новых, свеженьких и мясистых людишек себе на радость.

Так случилось и сегодня утром. Отшлифованный месячной нейролептической диетой, молодой двадцатишестилетний паренёк со стеклянными глазами и кривой ухмылкой активно заправлял свою бывшую койку и деловито паковал личные вещи. Счастливая новость для него: Кит его переварил, а значит, он выписывается. Но койка долго не пустовала. Буквально спустя пару часов притащился старый мужчина в сопровождении старшей медсестры. Его костлявые руки дрожали, словно тоненькие ветки клёна на ветру. (Я даже удивился тогда, как он вообще удерживал в руках такую забитую вещами сумку.) А во рту он энергично пережёвывал какую-то воображаемую жвачку. Нетрудно догадаться, у деда уже давно поплыли мозги. Ну и ладно. У Кита нет особых предпочтений в еде, он неприхотливый едок.

– Ваша койка, мистер Гампел, – строго и внятно промолвила медсестра. – Располагайтесь.

Наша чокнутая мегера, естественно, стояла и с ледяной физиономией наблюдала за тем, как старик с черепашьей скоростью складывал свои вещи на полку, роняя при этом половину из них.

– Давайте я помогу. – Я уверенно подошёл к старому бедолаге, не выдержав возмутительного издевательства.

– Мистер Гампел взрослый человек, и он должен научиться самостоятельно складывать вещи и перестилать кровать. Не всегда же медсёстры будут рядом, верно? – отпарировала мерзкая медсестра.

– Ага, ага, – промычал дед.

«Судя по его покладистому поведению, старому уже вкололи хорошенькую дозу ортодрафена. Ну, так и быть. Вмешиваться не буду, – подумал я. – Тем более скоро обед. Надеюсь, будет хотя бы рис с курицей, а не очередная баланда».

Прошло около пятнадцати минут. Я спокойно стоял в очереди, но этот запах… Ох, этот запах… Он не только испортил аппетит, но и прикончил всё настроение. Нет, не подумайте, гороховый суп здесь не готовят плохо, – его не умеют готовить от слова «совсем». Он и на вкус безбожно отвратительный, да и по текстуре напоминает кашу из жидких соплей. Похлебав пару ложек и не забыв закусить всё это сухарями из хлеба, я отправился обратно в родную палату. У меня было мало идей, чем себя занять, поэтому я просто лёг на койку и стал, как это часто бывает в унылые дни, думать о жизни после выписки. Не успел я как можно удобнее расположиться на ненавистной мне фанере, как внезапно для себя обнаружил, что, помимо меня, в прохладной большой комнате был ещё один человек. Чёртов старикашка не пошёл обедать вместе с остальными, он невозмутимо стоял у своей койки… абсолютно голый.

– Дедушка, вы бы приоделись, – мягким и тихим голосом обратился я к голому старику.

– Ага, ага… – Больной дедок лишь покивал седой головёнкой и принялся обратно надевать больничную пижаму.

Если честно, я думал, он проигнорирует меня. Ну, видимо, «отуплен» подействовал довольно хорошо. «А вдруг он меня за медбрата принял», – задумался я тогда. Естественно, мои мысли были абсурдны. Местная иерархия – первое, чему ты учишься, когда попадаешь в пасть Кита. Тебе не будут проводить уроки или семинары, ты сам ощутишь, а затем и поймёшь, кого лучше слушать, а кого избегать. Ну а если ты считаешь себя чрезмерно дерзким и свободным для всех этих глупых порядков, то добро пожаловать в одиннадцатое буйное отделение с интенсивным наблюдением, которое мы частенько именуем Цилиндром (столь интересное название, как нетрудно догадаться, произошло от формы этого жуткого здания, напичканного самыми отмороженными психами).

Пока я плавал в бездонных мыслях, пациенты, после не самой приятной в их жизни трапезы, начали неторопливо возвращаться в свои гнёзда. В моей палате шесть коек, и, следовательно, она пополнилась ещё четырьмя мужчинами. Я не знаю, как на организм человека влияет здешняя гороховая похлёбка, но всем моим соседям приспичило подремать. И теперь я остался наедине не только с бессмысленными думами, путешествующими по моей серой массе, но ещё и с оркестром храпящих мужиков… а также с этим хрычом, который… опять начал раздеваться догола. На этот раз я решил просто проигнорировать это безобразие. Хотел посмотреть, что будет дальше. Не прошло и пяти минут, как он схватился за свою одежду, снова второпях надел её и, что-то пробурчав под нос, плюхнулся на кровать. Спустя некоторое время он вновь встал, пожевал свою треклятую «жвачку», разделся в нелепой спешке, словно по команде злобного офицера, простоял голышом как вкопанный около трёх минут, а затем начал заново натягивать брюки. И так повторялось из раза в раз с перерывами в минуты две-три.

Не то чтобы я плохо переносил неприятные запахи, но от всего этого морщинистого тела разило так, будто его недавно достали из канализационной трубы. А в палате и без того пахло довольно дурно, особенно когда кишечники пациентов начинали реагировать на то, что здесь, в отделении, называют гороховым супом. В какой-то момент я не выдержал всей этой зловонной вечеринки с танцами чокнутого старика и решил всё-таки пойти на пост и рассказать всё медсёстрам, но меня остановили рачки (так в больнице называют пациентов, которые только недавно были съедены нашим большим и необъятным Китом).

– Что вам тут нужно? – Я задрал нос, загородив вход в палату.

– Там что-то со стариком, да? – Вперёд вышел паренёк с хриплым, прокуренным голосом и внешностью малолетнего преступника.

– Это не ваша палата, – уверенно отрезал я, пронзая малышню своим твёрдым взглядом. – Какое вам вообще дело?

– Слышь, мужик, отойди! – Один из дружков нахального ублюдка дерзко оттолкнул меня в сторону, чтобы нагой дед смог предстать перед ними, удовлетворив их раздражающее любопытство.

Закономерно, на весь этот абсурдный кипиш собрались пациенты из других палат. Да и мои без устали пердящие соседи резко оживились. В итоге все в нашем отделении стали свидетелями выходок старого эксгибициониста. Тогда новенькие заливались смехом, а вот бывалые, как я, отреагировали с невозмутимым лицом.

На такой гам прибежали медсёстры с санитарами. Они быстро всех разогнали, а мистера Гампела схватили и утащили в неизвестном направлении. Вернётся ли он когда-нибудь в нашу гороховую берлогу? Ответа я, увы, не знаю. Возможно, его отправили в другое отделение, а возможно… освежевали и пустили на мясо, чтобы завтра приготовить нам на обед похлёбку с «говядиной».

Если кто-нибудь захочет узнать, жаль ли мне было этого старика, то я без толики сомнения отвечу: нет, не жаль. Потому что для таких, как мы, жителей китового брюха, жалость – последнее, что бы мы хотели получить от людей.

3

Помню, у нас в отделении стояло фортепиано. Да, старое такое, облезлое. У него ещё одна ножка скотчем была заклеена. Позже этот, по словам заведующего, «хлам» выбросили, и многим «старичкам» вроде меня стало чутка грустно, ведь благодаря этому «хламу» в нашем тоскливом белом коридоре иногда играла музыка. Но прошло время, и по рекомендации руководства наш заведующий решил поставить свеженький музыкальный инструмент. Новое лакированное пианино словно сияло на фоне унылых обшарпанных стен. Большинство пациентов подходили к нему, чтобы просто постучать по двум или трём клавишам, но той самой музыки, к которой привыкли такие же тяжело перевариваемые «продукты», как я, пока не звучало.

Прошёл один день, и к нам заявился новенький рачок. Он всё ходил вокруг инструмента, перебирал клавиши, будто собирался сыграть какую-нибудь высокопарную сонату, но, видать, испытывал сильное смущение перед новым коллективом. Тогда я решил подойти к нему и познакомиться, ведь многие рачки нуждаются в беседе с бывалыми, чтобы, как говорится, раскрепоститься и почувствовать себя комфортнее в этих давящих на душу стенах.

– Как дела, новенький? – Я, надев маску местного мудреца, аккуратно приблизился к пареньку. – Хочешь сыграть?

– А?! – резко обернулся молодой пациент, словно вынырнув из глубокого транса.

– Я спросил, хочешь ли ты сыграть на этом пианино? – чуть громче повторил я свой вопрос (а то вдруг у него со слухом проблема).

– Я бы сыграл, но стесняюсь, – поник головой юноша.

– Да не бойся, сыграй. – Я легонько похлопал по его кривой и сутулой спине, пытаясь подбодрить.

– Если что, меня зовут Алан, – кивнул парень.

Алан неуверенно присел на стул и начал играть медленную и меланхоличную мелодию. Я слегка улыбнулся и с чувством выполненного долга направился в палату. Музыка, может быть, и грустная играла, но довольно приятная на слух. Я сразу понял, что Алан окончил музыкальную школу и мелодично нажимать на клавиши ему приходилось не впервой.

Рачок-музыкант просыпался раньше остальных, поэтому каждое утро пациенты вставали со своих коек под звуки красивой и успокаивающей композиции Хьюберта Ральфа Трейера. Но так продолжалось недолго. С каждым днём мелодия становилась всё тревожнее. В один день на него даже начали жаловаться медсёстрам. Но Алан не нарушал никаких правил третьего отделения, а это значит, что одна часть недовольных просто смирялась, проявляя вынужденное терпение, а другая часть активно выказывала кипящее недовольство самому рачку-музыканту. Единственным, кто вставал на защиту юного таланта, был я.

Стоит отметить важную деталь: так как я бывалый, мало кто желал мне перечить. Всё-таки медперсонал тоже был на моей стороне. А музыка, играющая по утрам, приобретала ещё более гнетущие черты.

В одно утро музыка перестала играть. Мне тогда подумалось, что из-за тяжёлых лекарств, которые давали Алану, он не смог встать раньше. Но внезапно, когда ещё не успели блеснуть первые лучи солнца, я услышал громкий звук, будто на фортепиано упал какой-то толстенный словарь. Я второпях натянул свои изрядно поношенные брюки и вышел из палаты. Первое, что бросилось мне в глаза, были взволнованные санитары, окружившие музыкальный инструмент. А чуть позже я заметил одного человека, чья голова лежала на клавишах и бурно кровоточила. Думаю, нетрудно догадаться – тем бедолагой был Алан. Молодой музыкант довольно сильно ударился головой о клавиши и, по всей видимости, разбил голову и потерял сознание. Через несколько мгновений прибежали медсёстры и медбратья. Старшая от увиденного ужаса с гулким отзвуком охнула, мимолётно содрогнувшись, прямо как привязанный ремнями пациент от мощного электрического разряда, пронёсшегося из электродов по всему телу. Затем она, опознав моё лёгкое дыхание своими хищными ушами, бросила в мою сторону максимально встревоженный взгляд: «Живо в палату!» Я без каких-либо пререканий послушался. А что мне оставалось делать?

Фортепиано снова убрали и выкинули вслед за прошлым – на свалку. На следующее утро я узнал, что бедного паренька увезли в другое отделение. Больше его никто не видел. После этого случая в нашем отделении не играла грустная музыка. Вообще никакая музыка больше не играла.

4

Порой крепких мужчин из нашего отделения просят помочь с генеральной уборкой. Некоторых подкупают сигаретами, а других – двойной порцией на ужин. Я же прошусь в уборщики, чтобы просто слегка размяться. Физический труд, особенно если у него есть конкретная и конечная цель, помогает отвлечься и ощутить прилив позитивной энергии… Ну лично у меня в жизни всегда так было. Видимо, когда делаю что-то полезное и день проходит продуктивно, мне становится легче на душе.

Вчера мне как раз довелось в очередной раз помогать с уборкой на женской половине отделения. Здешних дам я по именам не знаю, да и они меня не особо интересуют. Белый Кит – не лучшее место для романтических приключений. Но всё же одно имя мне доводилось слышать довольно часто. Почти всегда во время генеральной уборки я слышал это назойливое: «Кэндис, да не пишут про тебя в газетах». «Да кто такая эта Кэндис, и почему про неё должны писать в газетах? Может, знаменитость какая-то?» – думал я тогда, намывая паркет. И вот во время вчерашней уборки я совершенно внезапно получил ответ на терзавший меня вопрос. Девушка в мохнатом и поношенном свитере с несуразной торопливостью подбежала ко мне: «Вы читали газеты? Там про меня писали?» Её опухшие от слёз глаза и стекающие по губам сопли вызывали во мне одновременно горькую жалость и непреодолимую брезгливость. Я, как и обычно бывает в таких ситуациях, сделал вид, что просто не вижу её. Тем более у меня оставалось ещё много работы.

– Кэндис, успокойся! – К взбудораженной девочке подошла ещё одна барышня с синяком под правым глазом и попыталась оттянуть её руками.

– Нет, Линда, про меня там точно пишут! – слёзно настаивала Кэндис.

– И что про тебя могут писать эти гадкие журналисты? – Я не выдержал своего любопытства, перестав притворяться слепым.

– Мужчина! – заплакала девчонка в свитере, обратившись ко мне. – Вы же читаете газеты? Там про меня точно пишут!

– Кэндис, пойдём в палату! – Линда не отлипала, всё крепче сжимая запястье встревоженной девушки.

– Так что же такого про тебя там пишут? – продолжал бунтовать мой пытливый интерес.

– Плохое про меня пишут! Очень плохое! – всхлипнула Кэндис.

– Делайте свою работу и не приставайте к бедной девушке! А то я позову старшую медсестру! – выпалила грозное замечание барышня с синяком.

– Ну вообще-то она первая ко мне подошла и отвлекла меня от работы, – отмахнулся я с ехидной ухмылкой. – Так что выговор скорее сделают вам обеим, а не мне.

– Я обязательно на вас пожалуюсь! – не жалея мои барабанные перепонки, рявкнула Линда.

На такой шум, очевидно, отреагировал медперсонал. Пока старшая сестра без устали ругала меня и Линду, пара медбратьев тихонько отвела Кэндис в процедурную. Там эту несчастную девицу, по всей видимости, ожидал большой и болючий укол ортодрафена. Я же, несмотря на то, что лишился целой недели прогулок, всё равно продолжил мыть полы и драить унитазы. Закончить начатую работу для меня было делом принципа.

Утром я проснулся в отличном настроении. За то, что я работал больше всех, моё наказание великодушно отменили. Санитары после резвой уборки положили утренние газеты на небольшой столик в коридоре. Я их никогда не читал, но после вчерашнего даже интересно стало, что вообще пишут в этих чёртовых газетах. Я взял одну и начал листать: «Так, здесь про выборы мэра… Неинтересно… Здесь про каких-то актёров… Неинтересно… Здесь про… что?! Кэндис Уорхол, пациентка третьего отделения Бэйфуртской психиатрической больницы, совершила самоубийство. Криминалисты заявляют: девушка пыталась повеситься в душевой, используя несколько полотенец, но поскользнулась и разбила голову о кафель…» Я стоял как вкопанный, не выходя из ступора ещё минут пять. Затем я сложил газету и пошёл в туалет чистить зубы и справлять нужду. Всё-таки про Кэндис написали в газете что-то плохое. Очень плохое.

5

Поедая пресную овсянку на завтрак, я думал о некоем «попе», что недавно к нам заселился. Правда, он лежит в другой палате и не посещает буфетную. По этой причине мы с ним очень редко пересекаемся. Он почти ничего не ест, поэтому после всеобщей трапезы его буквально силой затаскивают на кухню санитары и с угрозами всадить ему в желудок зонд заставляют положить себе в рот хотя бы пару ложек супа, каши или риса. Почему его все называют «попом», я тогда ещё не знал, но немного догадывался.

После скромного завтрака и заглатывания противных пилюль у сестринского поста у нас была групповая прогулка во дворе.

Многие пациенты любят прогулки, ведь они являются редкостью из-за постоянной непогоды. Ещё сильнее их боготворят активные курильщики, им дают по парочке сигарет. Мне же нравится гулять не из-за возможности покурить. Просто дышать свежим воздухом и кормить голубей сухарями, которые остаются у меня после завтрака, – вот в чём заключается моё довольство. Возможно, в глазах молодых пациентов я выгляжу заурядной бабулькой, но мне плевать на подобных сосунков; они не понимают той прелести, что ощущаю я, притрагиваясь к природе.

Именно на такой прогулке я решил познакомиться с тем самым «попом», о котором многие говорят.

– Тебе не холодно в одной рубашке-то гулять? – Я, медленно покуривая сигарету, подошёл к «попу» плавным и непринуждённым движением.

Передо мной стоял довольно высокий и тучный мужчина, может, лет тридцати, не меньше. Его глаза сияли каким-то безумным блеском. Таким же блеском могли похвастаться харизматичные лидеры или тщеславные диктаторы во время своих пламенных речей, выкрикиваемых с трибуны. Этот огонь в глазах мог пугать и отталкивать, а мог и, напротив, притягивать и гипнотизировать. В тот момент, когда я взглянул в буйное сияние его очей, до меня дошло, с человеком какого сорта мне предстоит беседовать.

– Мне не холодно! – мгновенно воскликнул «поп». – Неустанная молитва помогает мне! Согревает меня!

– Ты действительно священник? – Моё лицо загорелось неутолимой любознательностью.

– Нет! – громко ответил лжесвященник. – Я мученик! Раб Божий, каким был Святой Соломон!

– Понятно, – кивнул я, с трудом сдерживая усмешку.

Хоть я и бывалый в Белом Ките и уже насмотрелся на многих пациентов с разного рода заболеваниями, но вот такие святоши по неведомой мне причине вызывают у меня если не смех, то какую-то злостную ухмылку. Впрочем, наверное, я сейчас бессовестно лукавлю. Причиной подобной реакции, как это обычно бывает, послужило моё детство. Мои родители были весьма верующими людьми и постоянно звали священников в дом, потому что думали, мол, у нас бесы завелись. А то был я – малолетний шкодливый мальчуган, который шутил над своей семьей: прятал вещи, а затем оставлял их на видном месте. Но священники у нас гостили недолго. Обычно они разбрызгивали по всему дому якобы святую воду, добытую из-под крана, и монотонно зачитывали мольбы Святому Лиману. Но однажды попался один особо шаловливый святоша, который умудрился обрюхатить мою мать (видимо, пытался своим чудотворным фаллосом путём ритуальной пенетрации изгнать злых духов из её утробы, неспроста же я таким чертёнком уродился). После такого специфического сеанса экзорцизма мои предки, разумеется, развелись. И как мне теперь, после всей этой возмутительной нелепицы, разрушившей мою семью, серьёзно воспринимать людей, заливающих про всякие там молитвы? («Из-за травмирующего опыта у вас прослеживаются явные ресентиментарные чувства к представителям духовенства», – сказал бы мне местный психотерапевт на заунывном сеансе.)

– А что такое неустанная молитва, о которой ты говоришь? – продолжил я свой издевательский допрос.

– Это когда ты с Богом – и телом и душой! – Фальшивый «поп» тут же драматично схватился за сердце, рассчитывая, что придаст своим словам больше страсти и искренности (на самом же деле этот артист погорелого театра добился только противоположного эффекта).

– Я не понимаю тебя, объясни, – уже не контролируя уголки рта, потребовал я заведомо абсурдных разъяснений.

– Ну, может, ты поймёшь, если будешь молиться неустанно!

– Вот буду я молиться неустанно, и что дальше? – сморщился я в недоумевающей гримасе.

– Неустанная молитва приведёт тебя к Богу! Неустанная молитва после смерти… позволит тебя… Ты в рай попадёшь, вот! – заметно запинаясь, возгласил «поп», явно чувствуя на себе безжалостное действие ортодрафена.

– А остальные, кто не практиковал, как ты её называешь, неустанную молитву, получается, непременно в адский котёл попадут?

По правде говоря, меня уже начинало раздражать словосочетание «неустанная молитва», но мне всё ещё хотелось добить этого чокнутого лжесвященника.

– Да! – уверенно отрезал мужчина в рубашке. – Если не будете постоянно с Богом и душой и телом, то в ад попадёте!

– Если мы допустим, что твои слова – это бесспорная истина, то из этого следует, что девяносто девять и девять десятых процентов человечества гарантированно улетают в преисподнюю?

– Ну… получается, так… – задумчиво кивнул самопровозглашённый мученик.

– Ну, если так, то ты хуже любого диктатора, что устраивал геноцид, ведь диктаторы хотя бы не отправляли на вечные муки всё человечество. – Я достал из кармана свою вторую победоносную сигарету и с вальяжностью напыщенного начальника закурил её с ещё большим удовольствием, чем первую.

– Уйди отсюда! – агрессивно махнул рукой «поп». – Я пошёл молиться в одиночестве! И твои слова бесовские… Они… ну, сомнения вызывают… специально, чтобы мою душу демонам на съедение отдали!

– Хорошо, ухожу, – послушался я, потеряв к данной несуразной персоне всяческий интерес. – Пойду лучше голубей покормлю. И уборщикам помогу листья подметать. Сделаю хотя бы что-нибудь хорошее и полезное, нежели неустанной молитвой заниматься.

Тут у лжесвященника покраснели щёки. То ли от холода, то ли от стыда. Но его глаза уже не сияли той самой одержимостью, как раньше. Сразу было видно – приуныл наш мученик.

На следующий день я услышал новость от соседей по палате. Наш местный «поп» ранним утром попросился помогать уборщикам и санитарам. Говорил, мол, ему так сам Бог повелел во время утренней неустанной молитвы. «А ведь всё-таки от неустанной молитвы есть своя польза», – подумал я тогда, расплывшись в улыбке.

6

Каждый месяц китовое пузо наполняется новыми рачками. Некоторые приплывают сюда с депрессией, голосами в голове и тревогой, а другие будто сами просятся сюда попасть. Мы, бывалые, называем их рачками-суицидниками. В один забавный день я с таким рачком и познакомился: молодой двадцатилетний парень с нелепой татуировкой «614» на шее. Он чуть ли не всем в отделении с горделивой позой рассказывал, как пытался покончить с собой. Честно говоря, подобные индивиды меня жутко раздражают, но приходится с ними мириться (правда, у меня это получается через раз).

– Я тебе рассказывал, как сожрал пять таблеток обезбола, а потом стеклянную бутылку под мышкой зажал и разбил её? – с навязчивой живостью подошёл ко мне тот самый татуированный суицидник. – Я прям там чуть ли не сдох, мужик, но тупая маман позвонила этим… придуркам… И сюда, в Белого Кита, привезли. Меня, если что… Меня зовут Кевин.

Когда он говорил, то очень раздражающе причмокивал. Мне сей бред и так слушать было неприятно из-за его содержания, да ещё и голос жутко бесил.

– Я уже слышал твою историю от других пациентов, – холодно ответил я, посмотрев на рачка сверлящим взглядом.

– О, ну и как тебе? – Кевин важно облокотился о стену, вероятно ожидая от меня каких-то бурных охов и ахов.

– Мне не нравятся чванливые люди, которые не только пренебрежительно относятся к жизни, но и плюют на чувства своей матери, – честно признался я, не испугавшись обидеть паренька. – Так что лучше иди и трави всякой чушью стариков в подгузниках. Они точно будут лучшими слушателями, чем я. И да, не стоит быть таким фамильярным, когда со старшими разговариваешь.

– Ну… это вовсе не чушь, – промямлил Кевин, явно не ожидая столь жёсткой реакции. – Это… правда.

– То есть ты хочешь сказать, что ты действительно желал свести счёты с жизнью? – Я с притворным удивлением поднял бровь и наигранно растопырил глаза.

– Я сюда с попыткой самовыпила попал, мужик, – вновь начал важничать рачок, распознав мою язвительность. Он с неубедительным напором выпрямил спину, желая показаться увереннее перед таким непробиваемым циником, как я. – Вот у тебя самого попытки случались? Если ничего такого не было, то тебе просто не дано понять, каково это – самовольно бросаться в бездну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.