Михаил Белозеров
Украинский гамбит

«Вам нас не пережить мы вас разгромим!»

Барак Обама, сорок четвёртый президент США.

«Если вам нужен рай, то вы ошиблись адресом! Последующие двадцать лет пройдут под знаком мирового кризиса и создания новой архитектуры «унаследования власти», в которой мы должны по-прежнему главенствовать. Несомненно, что наши интересы должны быть сосредоточены исключительно на России, ибо это единственно реальный противник даже в гипотетической войне. Теперь мы не вправе полагаться только на политическое урегулирование, а вынуждены прибегать к стратегии принуждения силой тех стран, которые не разделяют принципы западной демократии».

Роберт Гейтс, глава Пентагона в интервью the New York Times, 2010.

Вчера на пресс-конференции (Олеся Тищенко) предложила журналистам очередное объяснение миллиардам долларов, которые лежат у неё на счетах в «Bank of New York». По её заявлению, эти деньги она заработала ещё до мирового кризиса, поэтому все спекуляции в свой адрес считает надуманными и лживыми.

«Я чиста перед своим народом! – воскликнула она в запале на очередной вопрос о происхождении её богатства. – Не надо спекулировать! Как человек чести, я не могу не сказать следующее: ещё до президентства у меня были капиталы. Во времена кризиса каждый спасается в меру своих возможностей! У меня была возможность конвертирования часть долларов в пять тонн золота и в три тонны платины, а также – в ювелирные изделий. Сделки проведены с соблюдением всех законов США. Подлинники документов находятся в адвокатской конторе «Джонсон и Джонсон». Любой желающий может с ними познакомиться».

Свободный мир умилился искренности и честности первой женщины-президента Украины.

«Газета гран-тиви», пятница, 13 мая 2015.

Глава 1 Бои в условиях неопределенности

Через неделю боёв Игорь Божко оглох. Подошёл, чтобы постучать танкистам, а в этот момент танк и жахнул, вздрогнув, как живой, от кончика пушки до выхлопной трубы. От выстрела Игорь целых три дня ничего не слышал и ходил, как потерянный. Марков приказал запереть его подальше от греха. Но Игорь вылез и, оскалившись, как волк, настырно стал бродить по позициям и едва не угодил под пулеметную очередь. Тогда его связали, и он провалялся в подвале до вечера среды.

Этот танк – приземистый и плоский, как две лепёшки, положенные друг на друга, – ещё долго стоял на виду у всех, и каждые новые приходящие со стороны аэропорта или железнодорожного вокзала вначале лупили по нему, пока не превратили в решето. И потом тоже лупили, потому что издалека было трудно попять, что это такое – из-за чёрного гранитного постамента разбитого памятника шахтёрам торчат башня и пушка. Всё это было странно и страшно и даже на фоне сюрреалистичности происходящего выглядело ещё более чем сюрреалистичней.

А ведь этот танк спас жизнь многим, в том числе и Косте Сабурову. Было это неделю назад, как раз когда кончились бомбежки и попер чёрный спецназ.

Танк был единственной их боевой механизированной единицей. Пришёл он аж из-под самого Луганска. Как дошел, никто не знает. Только участвовал он в уничтожении натовского десанта. А привёл его, у Кости было записано, никто иной, как командир батальона Валентин Шмалько, который таким образом дезертировал из украинской армии. До этого Костя думал, что украинская армия разбежалась, как птенцы от тени коршуна. Ан, нет. Вот Шмалько, хоть и порастерял весь батальон, а одной машиной всё-таки прорвался и держал оборону перекрестка между улицами Артема и Университетской, пока не расстрелял весь боезапас. А потом снял пулемет «Утёс» и стал воевать пехотинцем, приговаривая: «Не всё коту масленица, надо и косточки размять».

Поговаривали, что это не единичный случай, что в восточных областях и в Карпатах армия стала самостоятельно принимать решения и вроде бы даже двинулась в сторону Киева, чтобы свергнуть «оранжевую» хунту во главе с Олесей Тищенко, поляками, немцам и всякими другими прихвостнями. Но всё это было на уровне слухов и домыслов и огромных чаяний населения. Связи как таковой не было. Радио не работало. Интернет только через спутники, да и тот периодически глушили залетающие на территорию Украины «аваксы».

Костя с телевизионной группой «Рен-тиви» как раз застрял в подвале пятиэтажки, уйти из которой они не могли даже при всём своём желании. Их, как куропаток, обложили турки и не давали поднять головы. Вначале думали, что это чечены, а потом одного поймали, когда он в магазин залез. А чего в нём лазать, если он давно пустой?

– Хочешь, с уродом поговорить? – предложил Сарайкин, командир разведки Маркова. – А то он до утра точно не доживёт, у нас уже руки чешутся.

Костя спустился в подвал. В одной его краю, что-то яростно мыча, валялся пьяный Божко, а в другом у единственного окна-бойницы трясся здоровенный бородатый мужик в натовской камуфляжной форме, с не менее здоровенным седалищем. К удивлению Кости, пленный ответил на чистейшем турецком языке. Впервые с турками Костя столкнулся в Боснии, где работал по заданию редакции. Их тогда много воевало на стороне албанцев. Теперь они добрались сюда. Это был не лучший военный материал – сколько бы их ни дрессировали американцы, они не были фанатичнее боевиков Усамы, а сильный противник наводил на них ужас. Как и грузин, их можно было напугать, например, слухами о чеченцах, тогда они бросали окопы и убегали в тыл, громко крича: «Спасайся, кто может, чечены идут, чечены идут!..»

– Ба! – воскликнул Костя, – это не чечен и не крымский татарин из батальона «тахрир». Это турок!

– Ес, ес, – обрадовался пленный. – Истумбул. Ес! Тю-рок! Тю-рок!.. – и перестал трястись.

Он вертел головой, жадно ловя взгляд каждого из присутствующих, словно его одновременно дёргали за множество верёвочек.

– Кто-о-о?! – брезгливо спросил Сарайкин и сморщился, словно от нашатыря.

– Турок…

– Мать твою!.. Мать твою!.. Янычар! С кем же мы воюем?! – удивился долговязый Сарайкин и побежал докладывать Маркову.

Костя, который за шесть лет побывал во всех горячих точках, в которых только можно было побывать, неплохо ориентировался в том сброде, который назывался наёмниками. Турки на Кавказе попадались крайне редко, вояки из них были аховые. Были они в основном жирны и женоподобны. Поэтому мы ещё и живые, понял Костя. Собственно, он не очень удивился, потому что по роду деятельности был знаком с книгой «Брат» разведчика Игоря Беркута, который предсказывал оккупацию Крыма через десять-двенадцать лет и который ошибся только в сроках и в масштабах – туркам понадобился ещё и Донбасс, и вообще, вся Южная Украина. Как говорится, аппетит приходит во время еды. Всё это время они спали и видели возрождение Османской империи, точнее – Великого Турана. Наконец, когда международная ситуация позволила, они под военным и политическим крылом НАТО решили прибрать к рукам все южные территории Украины, а так как Крым им был не по зубам, начали с её подбрюшья, чтобы зайти с тыла.

Пришёл недовольный и заспанный Марков. Его всклокоченные волосы торчали во все стороны, как перья у необсохшего птенца, а на усах повисла табачная крошка.

– Так ты турок?.. – наклонился он над пленным.

Несмотря на то, что турок был большим, Марков был ещё больше и шире в плечах.

– Турок, турок, – заверил Костя и глупо хихикнул.

Немногословного Маркова он тоже побаивался, ибо у него постоянно возникало такое ощущение: стоит Маркову даже случайно шевельнуть рукой, как он – Костя – улетит в ближайший угол, хотя Марков в жизни мухи не обидел и был сугубо мирным человеком – системным администратором.

– Как зовут? – с насмешкой спросил Марков.

– Камиль Оз Тюрк.

– Звание?

– Рядовой третьего класса.

– Скажи ему, что сейчас член отрежем, а его убьём!

Турок, как и любой мусульманин, страшно боялся предстать перед Аллахом без мужского достоинства, ибо он переставал быть мужчиной и не мог заниматься любовью с девами на том свете.

Камиль Оз Тюрк побледнел, на лбу у него выступил пот.

– Спроси, сколько у них сил?

– Два воздушно-десантные батальона оперативного реагирования стран НАТО, – ответил Костя после бессвязных речей турка.

Теперь турок глядел на Костю, как на своего спасителя, и снова начал трястись.

– Танки есть?

– Нет танков, нет! – услужливо замотал головой Камиль Оз Тюрк. – Джипы и четыре машины пехоты «бредли»[1].

– Где высадились?

– Говорит, что в аэропорту, – сказал Костя.

– Задача?

– Захватить центр и выйти к городскому парку.

– Зачем?

– За женским полом… – пробормотал Камиль Оз Тюрк, глядя в пол, он и сам испытывал смущение.

– Зачем?! – крайне удивился Марков и грозно нахмурился.

– За женским полом. Таков приказ. Их надо погрузить в самолёты и вывезти в Турцию, – сказал Костя и пожал плечами, выражая сомнение насчёт правильности перевода.

– Ага!.. – многозначительно произнёс Марков, но снова ничего не понял. – А вот это ты видел! – Он демонстративно скрутил дулю и сунул под нос турку. – Вы и половины не прошли. А против вас одни ополченцы! И вы не прошли! Не-е-е про-шли-и-и! Уразумел меня? Хренов спецназ! Америкосы их пустили перед собой. Ясно, как день! Сами боятся идти! – обернувшись, объяснил он Косте.

– Ну да… – поспешил согласился Костя, хотя был другого мнения. Пиндосы бы в перестрелку не полезли, они бы смели город артиллерийским огнём или бомбами.

– Ес, ес, америкосы… – заискивающе улыбнулся турок, клацая зубами, как голодная собака.

Губы у него дрожали. В глазах стояли слёзы.

– Так, ладно! – скомандовал Марков. – Сарайкин, кончай с ним. Только не в подвале. Выведи, а то загадишь здесь всё. Не отпускать же его в самом деле?

Действительно, пленного держать было негде, кормить тоже было нечем, но и выпустить глупо, потому что он снова возьмётся воевать, подумал Костя. Свои же заставят. Вот она жестокость войны. Турок ему был даже чем-то был симпатичен. Но зачем он припёрся воевать с такой задницей? Разве это его война? Дома надо сидеть. Дома! Влезли в свару славян. А вот это уже был вопрос вопросов. Ну и попался, ну и сам виноват.

– Дайте мне! – раздался пьяный голос Игоря Божко. – Я уже их столько побил, что одним больше, одним меньше… Ну пожалуйста? Я вас очень прошу… Ради бога, дайте мне этого толстожопого… Ну дайте, сволочи! Гады!!! – он сучил ногами и били ими в железобетонные стены подвала, но освободиться не мог.

Тут они в этот момент и попёрли. Решили, видно, отбить своего. Все вымелись наружу. Костя разрезал веревки на руках Божко и выскочил тоже. Игорю Божко алкоголь был противопоказан. Если он выпивал больше двух стаканов водки, то – спасайся – Божко был непредсказуем, как зимний ветер, нёс какую-то околесицу о боге и всемирной справедливости. Это у него выходил постафганский и постюгославский синдром, потому что Божко было вечным наёмником, в хорошем смысле этого слова. А ещё он считал себя язычником и пророком. Мужики его на всякий случай проверяли – предсказывал он точно ноль в ноля, но переубедить его в чем-либо было невозможно. Заклинили у парня мозги на мистике. А во всём остальном он был нормальным человеком: тихим, скромным и даже очень покладистым.

Турки снова понадеялись на свои «хаммеры»[2] с крупнокалиберными пулеметами и с безоткатными орудиями и на два «бредли» со скорострельными пушками. Первым же залпом снесли остатки третьего и второго этажей двух крайних пятиэтажек. Окрестности площади затянуло пылью и дымом. Горело то, что прошлый раз не выгорело. Накануне предусмотрительный Марков велел перенести пулеметы ДШК[3] по обе стороны за мост и в недостроенное здание высотки крепкой постройки, они отсекли пехоту, а с «хаммером» и «бредли», которые по неосторожности подобрались ближе всех, разделались с помощью «корнетов». Хотя жаль было тратить такое оружие. «Корнеты», как и другое современное оружие, сбрасывали на парашютах, и оно было наперечёт. РПГ[4] же местного разлива было много, но стрелять из него по «хаммеру» было небезопасно. Обычно гранатометчика после выстрела демаскировал белый пороховой дым, да и дальность у него была небольшая. А «корнетом», образно говоря, можно было бить аж за двадцать километров, никто тебя не достанет. «Хаммер» вспыхнул, как стог сена. В нём с треском принялись рвать снаряды. Из экипажа никто не выскочил. «Бум-бум-бум!!!» – басовит и размеренно били ДШК, для которых «хаммеры» или «бредли» были самой желанной добычей. Тонкая броня не выдерживала крупнокалиберный патрон. «Та-та-та-та… Та-та-та-та… Та-та-та-та…» – вторили ПКМ[5]. Вокруг позиций турок поднялось облако пыли. «Бредли» тоже загорелся, попятился в надежде спастись и взорвался. Его словно игрушечная башенка перелетела через улицу и упала во дворе домов справа от дороги.

Турки замешкались. Их принялись долбать со всех высоток, которые ещё стояли. «Бум-бум-бум!!! Та-та-та-та… Бум-бум-бум!!! Та-та-та-та…» Стоял такой грохот, словно в округе все жители разом вздумали заколачивать гвозди. Турки стали отступать к угловому дому на «Ветке», от которого осталась груда белых кирпичей, и влево, по трамвайным путям, в глубину квартала – к складам и в частный сектор. Над складами стлался чёрный едкий дым – там вторую неделю горели кабели.

И всё бы было ничего, и можно было вздохнуть с облегчением, но ещё одна колонна пробилась по Артёма со стороны железнодорожного вокзала, и вот тогда Костя понял, что их окружают. Стреляли теперь отовсюду, и пули визжали так, что казалось все они летят именно в него – Костю. А его оператор – Сашка Тулупов даже не пробовал снимать, как обычно, своей «сонькой», а только дергался при каждом взрыве или выстреле.

Вдруг в тылу у первой колонны раздались непонятные взрывы и пулеметные очереди. Турки замешкались, дрогнули и побежали. А на Киевский проспект выкатил Т-90 и, расшвыривая «хаммеры», как спичечные коробки, вышел к туннелю, и мир узнал своего героя – Валентина Шмалько!

***

Вечером того же дня Костя взял у него интервью, а так как материал был «горячим», до глубокой ночи расшифровывал текст, редактировал и записывал. В результате получилась очень даже неплохая передача. Сашка Тулупов стал уже зевать, глаза у него сами собой закрывались, и в конце концов так и уснул с камерой в руках.

Разумеется, Костя Сабуров немного принижал свои способности. Ему всегда казалось, что он не дотягивает до той условной планки, которую он сам себе установил. Но планка та была, собственно, чисто гипотетическая, однако в отделе теленовостей его часто хвалили и ставили в пример другим. Из-за этого у него появились завистник и враги. Завистники – это те, которые шли вровень, но считали, что их затирают. Враги относились к типу карьеристов «любым путем», потому что не обладали воображением и талантом журналиста. Среди последних стукачей не было. Начальство не любило озлоблённых людей. А завистники были склонны к доверительным беседам, воображая, что таким «тонким» методом они продвинутся по службе. Поэтому Костя кабинетную работу не любил, а мотался по командировкам, выбирая себе в помощники проверенных людей, по большей части – «скорпионов», потому что сам был «скорпионом» и любил ясные, понятные отношения, а не закулисную возню.

Оказалось, что батальон Валентина Шмалько небеспричинно оставил часть, тем самым нарушив присягу новому «оранжевому» правительству, а тоже разгромил турецкий десант, который высадился на аэродроме Луганска. Однако из двадцати пяти машин до Донецка дошла только одна.

– Ты знаешь… – говорил постепенно пьянеющий Шмалько, – нам ведь, как овцам, приказали сидеть по квартирам и не рыпаться. Лично мне позвонил бригадный генерал-майор Лундик. Я не должен был реагировать ни на какие сигналы тревоги, а ждать посыльного с пакетом. Мол, таков приказ нового министра обороны, хотя «старого» не отменили. Посыльного я, конечно, так и не дождался. Нескольких моих сослуживцев арестовали прямо дома. Командира полка – Ватутина Александра Павловича – в постели. Кто – точно не знаем, люди в чёрных масках, говорящие на западно-украинском суржике. А меня успел предупредить друг, когда к нему в квартиру уже ломились. Оказалось, что из трех командиров батальонов не арестовали только меня. Вот я со своим батальном и вырвался и ещё прихватил несколько машин из первого и третьего батальонов – сколько экипажей оказалось под рукой. А с турками в аэропорту был честный бой. И я сделал то, чему так долго меня учили и чему я учил других. Только вот ребят жалко. Погибли они ни за что ни про что из-за дяди Сэма. За нами потом охотились, как за зайцами, – даже штурмовики без опознавательных знаков. Мы сбили три заслона: два наших, один – натовский, и явились сюда, на подмогу.

– А что в Луганске?

– Да захватили Луганск без единого выстрела… Говорят же, что легче политиков купить, чем стрелять, вот пиндосы[6] и сыплют своими зелёными. Границу с Россией закрывают.

Несмотря на то, что Шмалько напился, как извозчик, утром следующего дня он с лёгкостью отбил две атаки турок, пришёл и пожал руку Косте и не только потому что на Чёрном море ещё три дня назад потопили авианосец ВМФ США «Томас Джеферсон», а потому что у Кости был спирт, и они опохмелились. А ещё передали новость: погиб командующий шестым флотом вице-адмирал Брюс Клинган. Америка лежала в скорби с приспущенными флагами, но в очередную драку лезла всеми фибрами души.

– Глупая нация, – заметил Шмалько.

– Да, это вам не в Афгане воевать! – согласился Александр Илларионович Марков.

– Ну и наваляем мы им! – убежденно сказал Шмалько, проглатывая спирт, как воду.

***

В этот день «эфир» они, конечно же, пропустили. «Газель» у них была спрятана в двух кварталах отсюда в школьном гараже, но добраться до него не было никакой возможности. Поэтому на спутник вышли только по каналу П3, и Костя в течение двух секунд отослал весь материал и даже не стал, как обычно передавать приветы родным, потому что Марков накануне предупредил:

– Я смотрю, вы так вольготно обращаетесь со связью, будто не знаете об «аваксах».

– Каких «аваксах»? – удивился Костя. – Так, говорят, один сбили над Азовьем? А второй – в районе Феодосии?

– То турецкие. Старые, дерьмовые. А если за вас примутся америкосы, то мало не покажется. Наведут на нас какие-нибудь F-15[7]. Ракет-то у нас теперь нет, ни С-200[8], ни даже С-125[9]. Пульнут каким-нибудь «шрайком» по лучу за сто километров, и получится, как у Дудаева, мама не горюй. И вообще, старайся меньше включать компьютер, а то у нас все они полетели после одной-единственной электромагнитной бомбы.

– Ну да. Я и не подумал, – растерянно почесал затылок Костя. – Почти, как в Югославии.

– Почему почти?.. – удивился Марков, смешно выпучивая глаза. – Одно и то же, точь-в-точь. Прессу читать надо! – и засмеялся обаятельно, обнажая крепкие, белые зубы.

– Прессу, конечно… – вконец смутился Костя, Маркова он почему-то побаивался.

С тех пор Костя готовил репортажи заранее: кодировал их, сжимал и выплевывал дважды в день на спутник, причём в разных местах. Для этого им приходилось долго лазать по развалинам. Игорь Божко, который их охранял, зевал, почесывался, и вообще, делал вид, что ему смертельно надоела такая работа и что если бы не категоричный приказ Маркова, он бы давно сбежал выискивать какие-нибудь приключения типа: поймать какого-нибудь наёмника или найти жратву, с которой была постоянная напряженка. Когда же придут наши? – думал он. Но они всё не приходили и не приходили. Поэтому-то никто ничего не знал. А связь глушили. И вообще, весь мир молчал, словно умер. Поговаривали, что и Белоруссию задели, но Игорь в это не верил, потому что тогда получалось, что началась третья мировая. При этом он глядел на голубое, весеннее небо и думал, нет, не похоже, войны так банально не начинаются. Вот когда я служил в Новосараево… Костя и сам просидел две недели в Форте-Росс под Олово, там же, где и Игорь, но в другое время. И начинались длинные разговоры и воспоминания, кто, когда где был, кто с кем знаком и кто как погиб. Они с Костей перебирали эти воспоминания, как старьёвщик – тряпки, по одному, детально, с разных сторон, медленно пьянея непонятно от чего: то ли больше от спирта, то ли больше от самих воспоминаний.

Сашка Тулупов сидел где-нибудь тихо в углу и слушал, как обычно, открыв рот от удивления. Костя спирта ему не давал, нечего было привыкать пацану к таким вещам. И вообще, Костя был за него в ответе, потому что знал его родителей и хотел, чтобы Сашка живым и со здоровой печенью вернулся домой. Но таких вечеров выдавалось мало. Обычно они вдвоем были загружены от восхода до заката: всегда на ногах, всегда куда-то бежали. Тулупов снимал, а Костя всё больше записывал и обдумывал репортажи. Иногда ему в голову приходили совершенно гениальные вещи, как то: заснять с самолёта панораму боёв в городе или допросить настоящего американца, а не их марионеток, или же сходить в ночной рейд с Сарайкиным. Для их реализации они готовы были соваться волку в пасть, за это их сдержано, но неоднократно хвалили дома, то бишь в отделе. Была в этом какая-то червоточина: получается, они там в тепле и уюте, а мы здесь спим на камнях, иной раз рассуждал Костя, хотя чувствовал, что эта командировка у него переломная в смысле карьеры, что его репортажи узнаваемы и имеют собственное лицо. А потом ему было, кроме всего прочего, до жути интересно. Так интересно, что Сашка Тулупов иногда служил у него тормозом. Слава богу, что Костя к суждениям Тулупова прислушивался, понимая в следующий момент, что на рожон лезть не стоит, что они всё же нужны живыми там, в Москве, и своим родным, и на работе, и вообще, если разобраться в конце концов – Родине, хотя это и пафосно звучит. Но так они были воспитаны и живота своего не жалели.

На ночь глядя Сашка Тулупов куда-то смотался и притащил два одеяла – таких белых, что было жаль стелить их на пол.

Игорь Божко протрезвел и ходил как в воду опущенный – никто не давал ему опохмелиться, но дразнить побаивались, а только скалились в кулак.

– Ну, гады… – злобно шипел Божко, – погодите, я вам потом припомню и не налью.

От соседей пришёл капитан – Герка Серомаха – в синей казачьей форме и принёс ящик рыбных консервов. Капитан был как с иголочки: чистый, подтянутый, в хромовых сапогах, в которые можно было смотреться, и с шашкой на боку. Он рассказал, что они держали вокзал, но в субботу рано утром пришёл состав из Днепропетровска.

– Понимаешь, проворонили… – рассказывал он с тем юмором, которым пытаются оправдать собственный промах. – Эти в наглую стали высаживаться на перрон. Балакали-то по-нашему, по-русски, а оказались бандеровцами из СНА[10], «наци» из других организаций и этномутанты. Последние отличались деградированным сознанием трехлетнего ребенка. Они были фанатичнее националистов, потому что их держали на амфетамине. Насадишь его на клинок, а он железо грызёт и улыбается – боли не чувствует. Три дня бой шёл. Дело доходило до рукопашной. Но дальше рынка их не пустили. А вчера окончательно разогнали по окрестностям. Так что вы смотрите в оба.

Костя в него вцепился и заставил всё повторить на диктофон, но получилось не так, как в первый раз, потерялась свежесть восприятия. Ладно, потом сделаю конфетку, решил он, если получится, в чём он сомневался: Серомаха чего-то не договаривал. Обычно за этим кроются не очень доблестные поступки, думал Костя, как то: добивание пленных и другие экзотические «штучки», о чём Серомаха говорить не хотел. Ну не хочет, так не хочет, подумал Костя, нам-то что?

Капитан ушёл, а консервы оказались малость тухлыми. Но и этому были рады, потому что не ели два дня. Жаль, только хлеба не было. Консервы открыли, свалили в таз и прокипятили с уксусом, а потом сожрали в течение пяти минут, только ложки застучали, словно пулеметная трель.

Ночь прошла относительно тихо. Стреляли только где-то на окраине в районе стадиона «Монолит». В южной части города летал неизвестный самолёт. К рассвету полыхнуло со стороны Макеевки, но быстро погасло.

– Должно быть, ракета упала, – сказал кто-то, зевая.

Костя спал, как убитый. Ему снилась Москва и Марьина роща, где он жил, ну и конечно, Ирка Понамарева, соблазнительная, в неге, с крепкими грудями, которая разрешала делать Косте то, что обычно не разрешала. Он проснулся, ощущая её тела, и несколько мгновение не мог понять, что он находится в подвале. Реальность оказалась всё же похуже сна. В противоположном углу горел костёр, вокруг которого грелась смена часовых.

***

Утром, когда они завтракали, вернулись разведчики во главе с долговязым Сарайкиным, который был кадровым военным из-под Тулы, но застрял у родственников в Донецке. Марков долго что-то с ними обсуждал в самом дальнем углу подвала, а потом подошёл и сказал:

– У противника появились танки.

– В смысле?.. – удивились все, даже те, кто спали после ночного караула.

Новость была очень плохой, настолько плохой, что коренным образом меняла все планы обороны.

– В смысле «леопарды», – сказал Марков самым обыденным голосом, словно речь шла о месячных щенках породы тейлацин.

Все сразу приуныли и подумали: «Хотя бы наши что-нибудь сбросили…» Только Сашка Тулупов по молодости лет беспечно воскликнул:

– Вот бы снять один!

– Кто о чём, а вшивый о бане, – заметил Марков.

Сашка Тулупов предпочел, чтобы его больше не замечали. Действительно, чего хорошего, если тебя начнут давить танками.

– Выходит, Германия припёрлась? – удивился Костя.

– Ты не забывай, что они все в НАТО, – сказал Марков, – с афганцами разделались, Иран завалили вместе с Бушером, с Ливией расправились, надо же с кем-то дальше воевать, а то кризис их прикончит в мгновении ока!

– Ну да… ну да… – согласился Костя, думая, как бы половчее связать это всё с местными событиями. – Я думал, мы только с америкосами столкнёмся. Что думаешь делать?

– А что делать?.. – удивился его наивности Марков. – Артиллерии нет. «Корнетов» кот наплакал. С РПГ много не навоюешь. Минировать дороги надо! Всё что можем сделать в нашей ситуации. Мосты все повзрываем к чёртовой матери, иначе не продержимся.

Марков только не добавил: «До прихода наших». Все об этом думали, все об этом мечтали и с надеждой прислушивались, но на востоке после непродолжительного гула было тихо-тихо, вроде там и Россия не лежала, а простилались дикие земли.

Нам так и так не продержаться, думал Костя. Воевать с кадровой армией хуже нет. Перебьют всех, как в Ливии, своим высокоточным оружием. А потом решил не думать об этом, всё равно ясно, что с танками дело дрянь, потому что танки – это тоже очень серьезно. Даже когда у нашего Т-90 кончились снаряды, стоило Шмалько было повернуть ствол в сторону противника, как он тактично замолкал и расползался по развалинам. Но снарядов не было. Обыскали все доступные склады. Воинскую часть на улице Щорса прочесали вдоль и поперек. Нашли только старый пластит, автоматы, противогазы и «оранжевые» флаги, которые ту же пустили на портянки – уж очень из добротной ткани они были сделаны.

– Есть ещё воинская часть слева от аэропорта. Но она, должно быть, захвачена, – предположил Марков.

– Это радиотехнический дивизион, – сказала Божко, который всё знал. – Но вот в одном месте на Азотном, в низине у речки Вонючки, где до сих пор подземные склады РАВ[11], могут быть снаряды, ну и взрывчатка, естественно.

– Ну что, смотаешься туда?.. – спросил Марков.

– Конечно, смотаюсь, – согласился Костя. – За одно живой репортаж организуем. На Азотном кряж, удобное место.

– Ну и ладненько. К вечеру вернётесь?..

– Надеюсь, – сказал Костя и поплевал три раза через левое плечо.

Он почему-то понял, что они видят друг друга последний раз в жизни. Да ладно, подумал он, так не бывает. И тут же забыл о своих предчувствиях, хотя они его редко подводили.

Игорь Божко куда-то сбегал и вернулся, в новом разгрузочном жилете, перепоясанный крест накрест пулемётными лентами, с пулеметом ПКМ в одной руке и огромной винтовкой В-94[12] – в другой. На поясе у него висел остро заточенный охотничий нож. Костя невольно залюбовался – высокий, статный, с косичкой, Игорь был воплощением русского богатыря, правда, немного с попорченной психикой, но с этим можно было мириться. К тому же Игорь обладал таким звериный чутьём на всякого рода опасности, что один стоил десятерых. В общем-то, они с Саней к нему невольно прислушивались, во всем полагаясь на его военный опыт.

– Держите! – Игорь сунул Косте трофейный «глок» и обойму к нему, а Сане Тулупову – АК-74М[13].

– А зачем пистолет-то? – спросил Костя, малость обидевшись из-за того, что Игорь его так мелко оценил.

– Последняя надежда души, – объяснил Игорь, деловито поправляя ленты на груди и рассовывая гранаты в кармашки на лифчике.

– В смысле?.. – Костя заподозрил очередной подвох Игоря.

– Застрелишься, чтобы в плен не попасть, – объяснил Игорь с таким видом, словно предсказывал будущее, и в его глазах запрыгали чёртики смеха.

– Типун тебе на язык, – отшатнулся Костя, который та к инее привык к армейским шуткам Божко.

В плен он почему-то попадать не собирался. Не было у него таких намерений. Он собирался живым и здоровым вернуться в Москву к Ирке Пономарёвой, своей последней зазнобе, с которой крутил любовь и на которой даже собирался жениться. А что, порой думал он, хорошая тётка, ну с длинным языком, ну злая, ну не обузданная, но я её люблю, она меня – тоже, чего ещё надо для счастья?

– Да ты не очень-то расстраивайся, – сказал Игорь, заметив, что Костя недоумённо крутит в руках пистолет.

– Я смотрю, он какой-то легкий, хотя никелированный, – Костя подбросил его на руке. – По-моему, даже ПМ[14] тяжелее?

– Из полимера, имитирующего металл, – объяснил Игорь, который всё знал о любом оружии.

– Хм-м-м… А надёжен?

Рукоятка у «глока» была с накладками из дерева, а на самой рукоятке была выполнена мелкая насечка. Так что держать оружие было удобно. Спусковой крючок тоже был необычен – цельный, с тремя отверстиями. На вид оружие вроде ничего. Костю смущал только вес.

– Как костыль, – ответил Игорь, занятый экипировкой.

– А «снайперка» зачем? – поинтересовался Костя.

– Чудак, – небрежно ответил Игорь, окая, как волжанин, – это наша артиллерия. Ты в эти дела не лезь. Не разбираешься – не лезь. Я сам!

– Ну ладно, – пожал плечами Костя. – Как хочешь. Сам, так сам. – Он заподозрил, что у Божко есть план, о котором он распространяться пока не желал. Главное, чтобы это план не завёл их в капкан.

Сашка Тулупов в разгрузке с гранатами для подствольника выглядел примерно так, как корова под седлом, потому что Сашка был обычным, глубоко штатским тележурналистом, а оператором стал в силу необходимости, когда под Харьковом осколком бомбы убило Виктора Ханыкова – их оператора, а водитель Михалыч попросту сбежал. Их осталось двое, и они по-братски поделили обязанности: Костя стал шофёром, а Сашка – оператором. Не возвращаться же, действительно, домой с пустыми руками, надо отрабатывать деньги фирмы.

У Сашки на майке и на джинсовой куртке была одна и та же надпись: «Не стреляйте в меня! Я журналист! Это не моя война!» В редакции Косте тоже предлагали сделать такую же надпись, но он подумал, что если суждено умереть в Украине, то так тому и быть, и отказался. Рунов на правах друга даже его поругал:

– Что тебе трудно сделать надпись?! От дурака какого-нибудь убережёшься.

– Не хочу, – ответил Костя, – буду, как пугало. От дурака, может, и уберегусь, а попадусь на мушку профессионалу, который ищет таких, как я. Ты учти, куда мы едем. Мы едем в националистическую Украину, где журналист излюбленная мишень для бандеровцев или этномутантов. Они ради принципа будут стрелять по журналистам, а если увидят, что этот журналист из Москвы – тем более.

Он как в воду глядел. Действительно, вести из Украины приходили не самые радужные. За два месяца боёв там погибло двенадцать журналистов и телевизионщиков, и все из России. Правда, убили ещё одного немца, скорее всего случайно, чем преднамеренно, и тяжело ранили двух французов и венесуэльца. Эти сунулись непотребно куда – в Луцк, в вотчину националистов, и поплатились за любопытство.

Вадим с его доводами согласился:

– Да, пожалуй, ты прав… может, так и лучше? – и посоветовал закрасить надписи на фирменной машине.

Но сделали они это только после Харькова, когда убедились, что надпись «Телевидение Рен-тиви» действительно притягивает к себе излишнее внимание.

Харьков бомбили даже усерднее, чем Донецк, потому как он оказался ближе к границе и там наносились превентивные удары на случай, если русские войдут в город. Разбили в пух и прах университет, площадь перед ним и гостиницу «Украина». Да и вообще, весь центр попортили так, что он предстал перед Костей, который два курса отучился на журфакультете университета имени Каразина, горами кирпича. От былого кубического великолепия остались одни воспоминания. Могучие каштаны стояли, искромсанные осколками. Парки и улицы обезлюдили. Город казался мертвым. Летали одни вороны. Однако по последним данным Харьковский танковый завод работал во всю мощь. Только вот танков нигде не было видно.

Они ушли сереющими сумерками через туннель, не опасаясь в предрассветные апрельские часы случайных снайперов.

Их передавали по цепочки окопов «гражданской самообороны». Костя страшно удивился. Оказывается, за неделю боёв город покрылся окопами и в них сидели вполне серьезные люди с самым разнокалиберным оружием. Откуда они все взялись, думал он с удивлением, ведь когда бомбили город, казалось, что он вымер. А теперь набежало. Его так и подмывало взять пару репортажей, чтобы удовлетворить собственное любопытство, но надо было ехать и искать эти чертовы снаряды. Не успел он об этом подумать, как со стороны перекрестка бахнул танк Шмалько, а потом раздались пулеметные и автоматные очереди. Видать дело было дрянь, раз Шмалько стал тратить НЗ[15]. Впрочем, они уже были на месте и обнаружили, что перед школьным гаражом ходит боец с автоматом. Он тут же взял его наизготовку.

– Мы за машиной! – крикнул Сашка Тулупов, на всякий случай показывая редакционное удостоверение.

– Отойди подальше в сторону, – попросил Костя, – а то у тебя вид слишком.

– Какой? – с вызовом спросил Игорь, оскалившись.

– Грозный, что ли? – пояснил Костя и переключился на часового, который не подпускал их к гаражу.

– Машина конфискована, – заявил он. – Бляха муха!

– Это наша машина. Московского телевидения.

– Правда, что ли? – спросил боец, не опуская однако автомата, и его ствол со срезом смотрел прямо в живот Сашке.

– Ну конечно, – сказал Костя, – стали бы мы чужие машины воровать.

– Всё равно не положено. Машина конфискована.

– Слышь, ты, хренов охранник, ноги повыдергиваю! – вдруг завёлся Игорь Божко. – Государевы люди пришли за своей машиной, а ты?!

– Стойте, где стоите! – боец клацнул затворов. – Бляха муха!

– Стоим, стоим, – поднял руки Костя. – Игорь, отойди на десять шагов и посчитай до десяти. – Потом обернулся к часовому: – Позвони своему командиру.

– Не положено!

– Ну позвони, тебе говорят! Чего ты дуру валяешь?! – крикнул Игорь, расправляя свою широкую грудь, на которой, как цепи, звякнули пулеметные ленты.

– Ещё чего! Буду я звонить для каждого, бляха муха.

– Что здесь за шум?

Костя оглянулся из-за магазина «Тысяча мелочей» появился грузный майор из «гражданской самообороны» с голубой повязкой на рукаве. Форма на нём была какая-то странная – с одной стороны непривычная, а с другой до боли знакома. Так это форма ещё советской армии! – сообразил Костя.

– Есеня, убери оружие! Кто вы такие?

– Журналисты из Москвы, – показал Костя редакционное удостоверение. – Прятали от бомбежки здесь нашу машину. Сейчас едем делать репортаж.

– А… москвичи, – удовлетворенно протянул майор руку. – Это хорошо. А то мы уже думали, что машина бесхозная. Что там слышно? Когда наши-то придут?

Костя вдруг покраснел. Где бы он ни представлялся, ему задавали один и тот же вопрос о наших. Что он мог ответь? Что сам не в курсе? Что ничего не знает о планах командования? Как-то несолидно. Ну а с другой стороны врать было бессмысленно, потому что люди все прекрасно понимали и умели, как в былые времена, ждать и надеяться.

– Понятно… – посмотрев на него, печально вздохнул майор несуществующей армии. – Значит, будем упираться. Хорошо хоть прикрыли с воздуха. А то, думали, конец. А откуда идёте-то?

– Да на перекрёстке неделю сидели, – в тон ему ответил Костя.

– У Саши Маркова?

– Да, у Александра Илларионовича.

– Ну так надо зайти к нему в гости, – обрадованно развёл руки майор, словно кого-то заранее обнимая. – Ладно, я вижу, что вы спешите. В другой бы раз обязательно рассказал бы вам много всяких историй. Вчера, например, на том терриконе… – он показал себе куда-то за спину, – поймали натовского снайпера, радиста и автоматчика.

– Что они рассказали? – с интересом спросил Костя.

– Ничего. Не успели. Их даже не довели до меня. Мы так и не поняли, кто они такие. Народ обозлён. Судя по мордам – европейцы. Документов нет.

– Неужели пиндосы?

– А чёрт его разберет. Здесь теперь, как в ковчеге, каждой швали по паре. Сняли с радиста бронежилет, а он возьми и взорвись. Одного нашего бойца покалечило.

– Ну да, – вспомнил Костя свою эпопею, – в Грузии то же самое, в бронежилетах – система «свой-чужой». Как она работает, никто не знает. Американская штучка.

– Вот я о том же, – вздохнул майор. – Есеня, мать твою… да опусти ты автомат! – крикнул он. – Уходим! Здесь больше нечего охранять.

– Есть… – разочарованно ответил Есеня, – бляха муха…

Напоследок он покосился на Игоря Божко. Но у него не было никаких шансов. Один раз Костя видел, как Игорь справился со здоровенным мужиком, который, получив оружие в руки, возомнил себя богом. Так вот, Игорь отобрал у него автомат и избил до такого состояния, что мужик начал просить прощения. После этого Игоря очень и очень зауважали, а некоторые стали побаиваться.

***

– Занятный майор, – сказал Сашка Тулупов, когда они выехали на Университетскую. – Надо будет к нему заехать.

– Да, – согласился Костя. – Только бензин почти весь слил.

Сашка держал свой АК-74М между колен стволом вверх и, вообще, похоже, не имел понятия, как с ним обращаться. Он всего-то работал в редакции полгода, и когда Костя принимал его в штат, то, конечно, не знал, что через полгода они вдвоем окажутся в самой горячей точке СНГ.

– Ковбой, у тебя оружие на предохранителе?

– Ну?…

– Я говорю, поставь на предохранитель. Да не целься в меня. Вот… блин!.. Поставил, ковбой?

– Поставил.

– Хорошо хоть аппаратуру не украли, – подал голос Игорь, который, задрав ноги в офицерских хромовых сапогах, устроился на заднем сидении между тарелкой, треногой и ящиком с оборудованием. Он весело крутил головой в предвкушении развлечений. – Я эту встречу ещё месяц назад предвидел.

– С кем?! – удивился Костя, который уже и забыл о часовом.

– Ну, с этим… Есеней. Я знал, что он машину заныкает.

– Дался он тебе, – примирительно сказал Сашка.

– А вот и дался! – упорствовал Игорь. – А вот и дался! Я, может, всю жизнь борюсь против таких олухов!

– Так что же ты тогда выделывался? – спросил Костя, внимательно следя за дорогой и объезжая две воронки напротив школы, – ему хотелось подсказать очевидные вещи, которые для Божко, видать, были совсем неочевидными.

– Иначе бы не отдал! – хвастливо сказал Игорь.

Костя понял, что разговаривать бесполезно, а Сашка только расхохотался. Весело ему было смеяться над чужой бедой.

Божко чувствовал себя на этой войне, как муха на варенье, – обжирайся не хочу. Он знал, когда надо было бежать, когда падать, когда смеяться, а когда плакать. Единственно, с чем он не мог справиться – это с алкоголем. Алкоголь делал из него зверя, поэтому с Игорем старались не пить. Пил он только с теми, кто не знал его особенностей. И пили только один раз, больше никто искушать судьбу, ну кроме Кости, разумеется. На Костю он почему-то реагировал дружелюбно. Ох, и песни они пели, но тихонько в самых глубоких подвалах.

Теперь в этой части городе можно было заправиться только в одном месте – на Панфилова. Ближайшая по Университетской было сожжена десантом «оранжевых» ещё месяца полтора назад.

Вначале пришлось проехать мимо общежития университета – запах стоял невыносимый. С тех пор апрельский запах тополиных почек, усыпавших дорогу и тротуары, стойко ассоциировался у Кости с запахом смерти, и он на долгие годы перестал любить весну. Общежитие было первой жертвой первой же бомбы, а так как бомбёжка производилась ночью, то и народа в ней было под завязку. Стекляшка «Цветы» во дворе уцелела, а от здания ничего не осталось, только перила магазина «Украина» и крыльцо со скользкими плитками. Тех, кто был снаружи, похоронили, а те, кто остался под тонными кирпича, так и остались там лежать.

Костя по водительской привычке притормозил на перекрестке, но так как светофоры давно не работали, а машины стали большой редкостью, то, покрутив головой туда-сюда, поехал дальше на третьей скорости, чтобы не налететь на камни или не попасть в яму. Чем ближе они приближались к центру, тем сильнее были разрушения. Зато народа было побольше: кто-то копался в развалинах, кто-то тащил бидоны то ли с водой, то ли с самогоном. На площади перед универсамом дрались из-за мешка гнилой картошки. Пока двое выясняли отношения, третий – утащил злополучный мешок. Божко долго смеялся, схватившись за бока: «Ой, мамочки!» На перекрестке продавали прошлогоднюю кормовую кукурузу – твердую, как шарики из подшипников. Толпа из старух смиренно заворачивалась хвостом вокруг обгоревших ларьков. В больничном дворе травматологии шныряли тёмные личности.

– Грабят… – равнодушно констатировал Сашка.

– Остановимся?.. – живо предложил Игорь, высунувшись в окно и издав разбойничий свист.

– Нет, – сказал Костя, представив себе, на кого они могут нарваться, необученный Тулупов и он – не умеющий толком стрелять даже из пистолета, плохое войско. А если Божко подстрелят, то задание пойдёт насмарку. Пусть грабителями полиция занимается.

– Жа-а-аль… – процедил Игорь, в азарте поворачивая голову так, что едва не свернул себе шею.

Был он горяч, но отходчив по-своему, со своими завиральными мыслями и идеями, которые давали пищу его воображению: если на бумаге было написано, что в мире людей существует, например, такое явление, как чтение мыслей, то Игорь был уверен, что обладает способностями их читать. И без всякого смущения проделывал всякие забавные фокусы, которые ему изредка удавались.

На следующем углу дома им повезло: прямо из машины торговали сушками. Костя тормознул сбегали вернулся с полным кульком.

– Пять тысяч отдал, – сказал он, бросая кулек на сидение рядом с Божко.

Они понеслись дальше, жуя черствые сушки. Вообще, у Кости создалось впечатление, что город бомбили без всякой системы, для устрашения или для того, чтобы разорить конкурентов. Новая «оранжевая хунта» всё ещё мыслила клановыми мерками. Зачем-то перепахали сквер на Планетарии, но в «Сити-центре» вылетели только окна. Зато разнесли вдребезги стадион «Донбасс-Арена» – наверное, потому что в него было легко целиться. Центральная площадь города осталась цела, зато изрядно разбили парк вдоль реки, но на ДМЗ[16] не упало ни одной бомбы. Видно, кому-то завод приглянулся. Говорят, даже зачем-то взорвали плотину на Кальмиусе, и вода ушла, затопив южную часть города. В шахтоуправление Засядько попали три бомбы и ещё три в окрест. Говорят, обрушился центральный ствол. Шахта принадлежала кому-то из регионалов.

Некоторые здания были целыми, но выгоревшими изнутри. Это произошло, когда правительственные войска под чёрно-красными флагами и этномутанты всех мастей приехали на автобусах и рассыпались по городу. Они стали бросать зажигательные гранаты в окна первых этажей и стрелять по прохожим. Всё это было сделано в отместку на решение Чрезвычайного всеукраинского съезда депутатов всех уровней о создании Федеративной Украинской Восточной республики. Новая «оранжевая хунта» заклеймила Съезд «пятой колонной Москвы». И всё из-за того, что Олеся Тищенко не согласилась с результатами выборов две тысячи пятнадцатого года, хотя эти результаты точь-в-точь повторили результаты предыдущих выборов. Виталий Ясулович, непонятно, экс или не экс, по наивности своей апеллировал к свободолюбивому Западу, у которого на этот раз были развязаны руки: покоренный Афганистан лежал в пыли, проблема с Ираном была решена самым радикальным образом – его разбомбили, ввергнув «в каменный век», о Ливии уже все забыли. Запад больше не нуждался в России. На неё уже никто не оглядывался даже в вопросе ПРО, о которой так и не договорились и которая под лозунгом: «Русские иду!», спешно возводилась в бывших странах Варшавского договора. У Америки чесались руки выйти из кризиса за счет кого-нибудь третьего, а тут подвернулась неугомонная Олеся Тищенко со своими проблемами. На майдане снова кричали: «Геть русских на ножи! На ножи! Утопим москалей в жидовской крови, крови!» Узколобые этномутанты из мрачных галицинских лесов разорялись: «Хай гирше, та инше!»[17] До поры до времени за их спинами прятались поляки, привыкшие ловить рыбку в мутной воде. Но на днях польский президент Ярослав Качинский, выигравший выборы на волне милитаризма, вдруг заявил права на Волынь и Галичину, чем поставил их союзников – «оранжевую хунту» в двусмысленное положение. Олеся Тищенко в который раз сделала вид, что не произошло ничего из ряда вон выходящего. А США даже похвалил её за толерантность и высказались в том смысле, что современные взгляды поляков не имеет под собой исторического основания. Но это было слабым утешением. Украине перед всем миром дали пощёчину. Ясно было, что всё зависит от того, как поведёт себя в ближайшее время Россия. А Россия почему-то молчала. Одна надежда была на то, что русские долго запрягают, зато быстро ездят. Все чего-то ждали, ждали какой-то развязки, а она всё не наступала и не наступала. И от этого на душе было горько.

На этот раз Запад объявил, что выборы недействительны, что они подтасованы и что в этом виновата ни кто иной, как всё та же Россия – союзница Виталия Ясуловича. Пресса захлебывалась в потоках злобы и клеветы. В Украине возникла патовая ситуация. Виталий Ясулович понимал, что отдать власть – значило принять лицемерную позицию своих оппонентов. Народ бы его не понял. Впрочем, на народ, о котором вспоминали только в день выборов, ему было наплевать, ибо он не мог поссориться с Западом. Олеся Тищенко, которая отсидела четверть срока, в открытую заявляла о реванше. Её националистические лозунги не оставляли сомнения в том, чья кровь прольётся первой и очень быстро – быстрее, чем ворона перелетит Днепр. Долгие и нервные судебные разбирательства ни к чему не привели. По Западной Украине и в Киеве прокатилась волна политических убийств. Шустрые люди в районах и областях захватывали власть – пусть на день, пусть на неделю или месяц, но потешить душу и свести счеты с противниками. Политически ангажированная полиция захлебывалась в собственной беспомощности и вяло металась в поисках преступников. Банды возникали, как грибы после дождя. Окрестности городов стали реально опасными. Население хуторов и деревенек бежало в мегаполисы. По перелескам бродил брошенный скот. Стаи собак загрызали одиноких путников и грибников. В городах банды поделили районы и пока ещё из скромности собирали дань по ночам. Остатки бизнеса уносили ноги кто куда мог. Банки срочно вывозили капиталы за границу. Железная дорога функционировала, как в гражданскую войну – кто больше заплатит. Возобладал натуральный обмен. На атомных электростанциях катастрофически сокращалась численность персонала. Морские порты замерли в безденежье. Самолёты не летали. Армия разбегалась от голода и холода. Создалась такая ситуация, когда Украину можно было брать голыми руками. В этот момент Олеся Тищенко и продала её Западу за власть.

В политической неразберихе она провозгласила себя президентом. Ясулович, который не сложил с себя власти, воззвал к справедливости, но Запад оказался глух, как трухлявый пень. Ободрённый тремя победой на Востоке, он решили, что настала пора России платить по счетам мирового кризиса. Было такое мнение: или всё задарма, или мы вас раздавим и сами возьмём. В общем, что получится. Многие понимали, что это третья мировая война. Но подобные доводы глохли в трезвоне воинственных призывов англосаксов. Затаенная вражда выплеснулась с новой силой. У Запада возникла идея назло России, дабы раз и навсегда поставить её на место, повторить в Украине Югославский вариант и принудить её к вступлению в НАТО. Для этого надо было создать почву в виде общественного мнения. План назывался «ковер демократии». Так коряво это переводилось на русский язык. Имелась ввиду, застелить «ковром демократии» все не застеленные страны и покончить с этим вопросом раз и навсегда. В хотя была пущена вся пропагандистская машина, её цинизму не было предела. Писали о том, что русские на Западной Украине якобы отрубают мужчинам указательный палец на правой руке, чтобы они не становились солдатами, что существуют специальные отряды, которые охотятся в галицинских лесах за настоящими патриотами – этномутантами, и что их распинают в назидание другим, как Христа. Приводились какие-то мутные фотографии. Расследований, конечно, никаких не было под предлогом более насущных проблем и нехватки полицейских кадров. Писали ещё и другие небылицы: о стерилизации украинских женщин, о запрете украинского языка, о депортации «титульной нации» из восточных провинций в Россию, где якобы были созданы лагеря смерти, назывались цифры: полтора-два миллиона, стращали бородатыми людьми с винтовкой и медведями и всякой прочей ерундой из стандартного набора страшилок для западного обывателя. Однако этого было недостаточно, нужны были факты геноцида русских над украинцами, особенно над теми, кто жил в Западной Украине. На этом этапе развития событий Костя и попал в Донецк. В принципе, ничего антиукраинского здесь он не увидел. Донбасс тяготел к России издавна и выглядел как провинция России, за исключением остатков рекламы и названия магазинов. Но ему объяснили, что и при советской власти магазины назывались на украинский манер типа: шкарпетки[18], перукарня[19], или зупинка[20] и пр. И никто ничего не запрещал. Украинский язык и литературу изучали в средней школе, техникумах и в университетах. А все националистические страшилки были придуманы националистами и «оранжевой» властью, дабы оправдать геноцид русского населения. Надо же было чем-то пугать «своих» избирателей. Украинская же литература была слишком мала по сравнению с русской в силу вполне закономерных исторических причин: несопоставимости двух стран как по численности населения, так и по площади. Поднять её до мирового уровня была затаённая мечта националистов ещё первой мировой войны. Разумеется, у них и у новой власти ничего не получилось и не потому что никто не хотел, а потому что «потребителей» украинского языка было слишком мало. Все их многолетние старания были похожи на Сизиф труд. Пыжиться, чтобы допрыгнуть до великана, напоминало Моську из басни Крылова. Поэтому в ход пошли приёмы от искусственного поддержания украинских издательств любой ценой, что было нонсенсом в условиях свободного рынка, до убийства русскоязычных писателей и сжигания их книг, что отнюдь не способствовало объединению страны и разжигало межнациональную рознь.

Две недели в городе шли беспорядочные бои. Это было ещё до Костиной командировки, и он опрашивал её участников. Потом бандеровцев и других «наци» ловили в округе аж за Мариуполем и перебили всех до единого. Их трупы никто не убирал. А к этномутантам боялись приближаться. Живучими, гады, оказались, долго шевелились, ползали, оставляя за собой кровавые дорожки. Они так и валялись весь март по городу, пока не начал таять снег. Только потом специальные команды стали свозить их и сбрасывать за городом в балки, засыпать известью и грунтом. В отместку «оранжевые» слезно попросили НАТО «вернуть страну в лоно демократических народов» – прилетели американцы и устроили то, что устроили в столице Югославии. Только праздновали они недолго, потому что неожиданно их стали сбивать пачками. Пара В-52[21] нашли свой конец в степях Донбасс, не долетев даже до Курахова. Ещё с десяток сбитых В-2[22] и F-117[23] остудили горячие головы. Никто не знал, откуда прилетают ракеты, и чьи они. Только америкосы с тех пор опасались демонстративно барражировать над городом, а делали это тайком. Так например, в ночь на пятое мая F-35[24] пронесся низко, на большой скорости. Он уже пропадал за горизонтом, когда за ним начинались рваться бомбы. Ясно, что ни о какой точности не могло идти и речи. F-35 стал уходить на север, в надежде, что Белоруссия оплошает, но его зацепили под Черниговым, где уже две недели горел нефтепровод с символическим названием «Дружба», и он упал в степи и взорвался вместе с летчиком. На востоке снова что-то гудело, то ли там шли бои, то ли громыхали сухие грозы.

Потом Россия официально предупредила НАТО, что накрыла восточные районы страны и Крым зонтиком ПВО[25]. Шла ли речь о ЗРК С-300, или о ЗРК С-400 не разъяснялось. Просто накрыли, и всё. Может быть, это были даже универсальные С-500, способные сбивать не только самолёты, но ракеты всех типов. А через два дня пришло сообщение, что пару F-22[26] якобы клюнули над Керченским проливом. Американцы, не привыкшие к чувствительным потерям, на некоторое время притихли. Поговаривали, что они стали искать с помощью коммандос эти самые ЗРК[27], естественно, чтобы уничтожить их на земле.

Как и ожидалось, основные боевые действия развернулись в Крыму, что наши там разбабахали натовскую базу на озере Донузлав, узел ПВО на мысе Тарханкут и ПРО на Ай-Петри, а для Восточных областей якобы у НАТО просто не хватало сил. На самом деле НАТО ждало отмашку из Вашингтона на активные действия. А отмашки всё не было и не было. Поговаривали также, что за кулисами текущих событий велись тайные переговоры. От России требовали уступок в виде Крыма, Южных Курил, которые должны отойти к Японии и на которых американцы давно лелеяли мечту разместить свои передовые базы ПРО и тактические ракеты. Требовали также отступничества от Белоруссии, Южной Осетии и Абхазии. Финны вдруг вспомнили, что они владели частью русской Карелией и территориями на севере, прилегающими к полуострову Рыбачий. Район был богат никелем. Литва и та что-то стала вякать по поводу Псковских земель. А Германия и Польша нацелились на Калининградский анклав, который когда-то лысый иуда[28] чуть не подарил немцам. Однако оказалось, что не всё так просто, что у России тоже имелись кое-какие козыри, и они тоже были пущены в ход. Шла большая игра сильных мира сего, которая заключалась в банальном торге. Возможно, у России хотели «купить» Украину со всеми потрохами. Может быть, вопрос стоял только о сумме? Или в принципах: в Кубе, в «Булаве», в «Искандерах», в ПРО, в системе «мертвая рука»[29], которую частично возродили, или ещё в чем-нибудь, чего не было известно широкой публике. Никто не знал сути переговоров. Об этом можно было догадываться по отсутствию вообще какой-либо информации о самих переговорах и странной заминке сил НАТО. Всё застыло на уровне слухов, а связь кто-то старательно глушил. Причём если отъехать километров на пятьдесят от города, связь восстанавливалась до нормальной, но это не меняло сути дела – никаких сенсаций. Мир замер на перепутье: мир или война? Обама клятвенно заверял, что США «за демократию и свободу». Россия – тоже не уступала ему в этом отношении. Похоже, вопрос упёрся всего лишь в терминологию и какой смысл противники вкладывают в слова «свобода» и «демократия».

– Стой! – крикнул Игорь так громко, что Костя инстинктивно ударил по тормозам, и Сашка разбил себе нос о дуло автомата.

– Что случилось?!

Но Игоря и след простыл. Он выпрыгнул ещё на ходу, хлопнув за собой дверью так, что тарелка отозвалась жалобным звоном, а ящик с оборудованием вылетел из зажимов и грохнулся на пол салона. Не хватало ещё его разбить, обозлился Костя, выскакивая следом. Он тоже ударился и очень сильно – о левую стойку и, пока искал Игоря Божко, всё ощупывал лоб, который горел огнем. Кажется, глаз даже чуть-чуть заплыл. Впрочем, через несколько минут он забыл о своей болячке.

Игоря нигде не было видно. Они не доехали всего-то метров ста до больничного городка и находились в старом районе города, где по обе стороны дороги тянулись трех- и пятиэтажные кирпичные дома, постройки ещё времен пятидесятых. С этой стороны город никто не прикрывал. Заходи-не хочу, и воюй.

Стояла непривычная тишина. И в это тишине Костя отчетливо услышал торопливые шаги и ещё что-то: какие-то странные звуки – как будто кто-то рожал, но не мог родить. Он побежал на эти звуки и попал внутрь двора. Пятиэтажка не сгорела, она была просто разграблена. Во дворе валялись матрасы, тряпки, книги и остатки мебели. В окне первого этажа мелькнула тень, и Костя, не раздумывая, бросился туда. Потом он увидел на ступенях мокрые следы подошв и пятна крови и снова услышал эти странные приглушенные звуки. Они доносились из квартиры направо на втором этаже. Костя зачем-то вытащил из петли под мышкой пистолет и даже взвел его. Скорее для храбрости, чем для пользы дела. С этим пистолетом в руках он и пошёл на звуки, держа его перед собой, как бесполезную палку. Вряд ли бы он смог выстрелить в человека, если бы даже попал в какой-то переплет. То, что он увидел в самой дальней комнате, поразило его так, что он застыл, не в силах сообразить, что делать. В грязной пустой комнате на матрасе лежала женщина. Её насиловал мужчина. Собственно, его голую задницу со спущенными штанами вначале и увидел Костя. Мужчина елозил по полу грязными армейскими ботинками и то ли рычал, то ли кряхтел от удовольствия. Женщина же, раскинув руки и ноги, была безучастна, как лягушка на операционном столе. Даже её глаза, которые смотрели на Костю, ничего не выражали.

Костя ещё соображал, как бы потактичнее столкнуть этого мужика, не нанеся женщине вреда, как со словами: «Чего ты застыл, как пень!» – влетел Игорь Божко и так поддел мужика в задницу носком тяжелого армейского сапога, что мужик крякнув, словно от досады, перелетел через голову и с хрустом врезался задницей в чугунную батарею под окном. Игорь перешагнул через женщину, словно через пустое место и, скользя в стеклах, занялся им. Что он с ним делал, Костя вначале не понял, только мужик стал громче кряхтеть и стонать ещё больше. Потом Игорь, оскалившись, выхватил зачем-то охотничий нож. Мужик заорал, но, кажется, Игорь со словами: «Молчи, гад!» заткнул ему рот тряпкой.

Женщина тоже отреагировала на эти звуки. Она перекатилась на бок и, подворачивая к животу ноги, свернулась калачиком. Её груди с большими, почти черными сосками так и притягивал взгляд. Костя избегал смотреть на её тело. Он словно видел её всею разом и ничего конкретно, кроме глаз, в которых стало появляться осмысление.

– Всё, уходим! – поднялся Игорь.

Только тогда и Костя, и женщина увидели: мужчина сидел, прислонившись к батарее и держался обеими руками за пах. Рядом на полу с ним валялся его член. Костю больше всего поразила не кровь, которая била фонтанчиками между пальцами мужчины, а именно член отдельно от его тела. Это было очень неестественно, почти сюрреалистически – словно в магазине секс-шопа. Но там эти члены были в коробочках и в пластмассе. А здесь из живой плоти и на грязном полу.

Он сделал это так, словно выполнил какую-то обычную работу, без всяких эмоций, подумал Костя об Игоре.

– Ну что ты застыл?! – с усмешкой толкнул его в плечо Игорь. – Добей, если хочешь за сестричку.

Он стал возиться с ней, пытаясь надеть на её какие-то лохмотья. Потом принялся бинтовать ей голову. А Костя всё смотрел и смотрел на насильника. Не то чтобы он старался его запомнить, скорее, осознать природу отделения члена от тела. Такого он ещё не видел. Кишки, разбитые головы – видел, а члена отдельно от тела не видел.

Мужчина был в шоке. С ними случилось то, что он никогда не мог себе представить, а оно возьми и случилось, и он не мог осмыслить происходящего. А ещё ему было очень больно, и с мыслью об этой боли он посмотрел на Костю. И Костя всё понял: он был хищником – молодым, дерзким и сильным. Настолько сильным, что запросто затащил женщину на второй этаж. Он не сидел в окопах и не защищал город, а стал мародёром, насиловал и убивал. Он посчитал, что пришло его время, но ошибся в деталях и частностях, и не мог теперь этого понять.

– Дай!

Игорь взял у Кости пистолет и, как куклу, сунул в руки женщину. Костя потащил её по лестнице вниз. От женщины пахло рвотой и кровью. Сквозь разорванную одежду светилось тело, и Костина рука периодически съезжала куда-то к её груди. Во дворе с АК-74М с руках растерянно слонялся Сашка Тулупов.

– Ну, где вы бегаете, где?.. – начал было он упрекать Костю, но увидел, у него в руках женщину, бросился помогать.

В этот момент в доме грохнул выстрел, и через секунду они услышали грохот сапог по лестнице, и появился Игорь Божко с дымящимся «глоком».

– На… – сказал он, протягивая Косте пистолет, – вояка…

***

– Ковбой, посмотри, что там с оборудованием, – попросил Костя, когда они, что называется, погрузились в машину.

– Всё нормально, ещё не развалилось, – ответил Игорь вместо Сашка, мотнув косичкой.

И они поехали. Должно быть, в тот день им везло.

Женщина всё ещё не пришла в себя. Игорь дал ей хлебнуть водки из свой фляги. В следующий раз, когда Костя посмотрел в зеркало заднего обзора, она уже спала, прижавшись к нему.

Она была среднего роста, изящная и стремительная в движениях, и с той редкой меркой в пропорциях, которые делают таких женщин заметных даже в толпе. А ещё у неё были чёрно-жгучие пронизывающие глаза и чёрные ресницы и чёрные в разлет брови. Смотреть на неё, было одно удовольствие.

Красивая, подумал Костя, очень красивая, и почему-то вспомнил всех своих московских подруг и, конечно, Ирку Пономарёву. Потом снова посмотрел на незнакомку. Зачем ей шляться по городу в такие времена? Сидела бы дома. А так попала в переплет, думал Костя. Насильника ему почему-то совершенно не было жалко. Мог бы я его застрелить? – подумал он, наверное, мог, если бы он на меня напал. Некоторое время его интересовала эта мысль, но потом он отвлекся на дорогу.

Они проехали больницу и попали в лесную зону, где пришлось сбавить скорость. Видно, впереди был какой-то затор, потому что две легковые машины остановились, из них вышли люди и о чём-то разговаривали, размахивая руками.

– Тормозни… – неожиданно сказал Игорь, с тревогой вглядываясь вперед.

Женщина вдруг произнесла:

– Здесь накануне стреляли… я живу рядом.

Её голос поразил Костю. Был он грудной, бархатистый, сочный и низкий, такой голос редко встречается у женщин. Костя даже, наверное бы, от удивления и оглянулся, да занят был разбитой дорогой.

Две красавицы-высотки справа оказались разрушенными вчистую. Теперь они походили на гигантские сюрреалистические творения человека. Корпуса больничного городка, примыкающие к лесозоне, кое-где ещё дымились. Сюда даже не возили раненых, потому что больницу разбомбили в первую очередь и накидали мин-ловушек – маленьких лепестков в виде уха, на которых подрывались исключительно дети и собаки.

– А объехать можно? – спросил Сашка и вопросительно оттопырил губу.

– У нас бензин кончается, – напомнил Костя. – Бензоколонка за переездом.

– А ну давай назад! – вдруг скомандовал Игорь.

– Зачем?! – удивился Костя и показал рукой. – Вот заправка!

Действительно, за нежно-зелеными кустами торчала красная крыша бензоколонки.

– Давай! Давай! – потребовал Игорь и, перегнувшись через спинку сидения, ухватился за руль.

– Да погоди ты! – крикнул Костя. – Я сам!

– А чего ты тогда!.. – нервно сказал Игорь и отпустил руль.

Костя быстро переключил на задний ход, потому что развернуться на узкой дороге не было никакой возможности и, чертыхаясь в глубине души, отъехал до самого академгородка и только здесь развернулся. К нему передалось волнение Божко.

– Ну что?! Что случилось?! – спросил он оборачиваясь.

– А вот что! – ткнул в стекло пальцем Игорь.

И они увидели, точнее, вначале услышали короткий свист, а потом короткий же разрыв, и на дороге словно вырос куст боярышника, потом он оделся чёрным облаком. Там, где стояли две машина, мелькнули раскромсанные люди.

– Гони!

Но Костю уже не надо было понукать. Он всё понял: Игорь предсказывал только то, что касалось войны. Должно быть, на этом он малость и повернулся. А если учесть, что он прошел Афган и Югославию, то всё встало на свои места. В Чечню не попал, потому что уже тогда жил в другой стране.

Всё это промелькнуло у Кости в голове, когда он на четвертой скорости уже почти сворачивал на улицу Щорса, а сзади рвались снаряды – причём всё ближе и ближе. Потом так бухнуло, что все почувствовали, что машину подшвырнуло, словно от пинка. Костя невольно скосился в окно, не теряя из поля зрения разбитую донельзя дорогу. Над бензозаправкой поднимался огненный гриб. Они вовремя спрятались за троллейбусный парк. Однако те, кто стреляли, видно, тоже заметили гриб и поддали огня. Пару снарядов с жутким воем рванули совсем близко, и сбоку ещё раз чем-то ударило. Костя переключил на пятую и так вдавил педаль газа, что готов был сломать её. И тут у них кончился бензин, и они на виду у здания ППУ[30] бывшего СБУ[31] застряли в воротах железнодорожной больницы.

Глава 2 Элементы неожиданности

Даже тряпье, которое нашёл Игорь Божко, на этой смуглой чернобровой женщине выглядели, как на королеве. Ни на кого не глядя, она с изяществом переоделась в машине. Фигура у неё была дай бог каждой женщине. К тому же она, похоже, когда-то занималась спортом, и это тоже наложило на неё отпечаток с лучшей стороны. Сашка сразу повёл нос по ветру. Костя, который едва сдерживал себя, тихонько заметил:

– Ковбой, кончай дуру валять. Не хватало нам поссориться.

Сашка Тулупов покорно склонил стриженую голову и сказал:

– Есть, командир… не валять дуру.

Сашка очень серьезно подошёл к командировке: купил на Ленинском камуфляжную форму с разгрузкой, подстригся под «ноль» и даже сбрил юношеские усы. В таком виде он походил на «черпака»[32], и шансы его у этой женщины, на взгляд Кости, были ничтожны. Но он и сам, нет-нет да и косился в её сторону. Не мог удержаться. Здесь на Украине женщины были какими-то особенными – длинногими, стройными, смуглыми и чернявыми, яркими, одним словом. В Питере, откуда Костя Сабуров был родом, такие женщины встречались крайне редко, были они в основном искусственными из косметических салонов, а здесь – натуральные и на каждом шагу. Солнца, наверное, больше. Везёт же людям, думал Костя Сабуров, невольно думая об Ирке. Ирка была светлой шатенкой, хотя иногда становилась блондинкой или брюнеткой, в зависимости от сезона, но с неизменно зелеными глазами. Костя считал, что ему не очень повезло в этом плане, и последнее время заглядывался на кареглазых брюнеток. Но сейчас было не до романов, да и счастье, кажется, уже улыбнулось Божко. Костя даже не представлял, как можно перейти ему дорогу – убьёт ведь, не колеблясь, как насильника.

Налёт кончился так же внезапно, как и начался. Последняя мина взорвалась на перекрёстке Университетской, не долетев до больничного забора каких-нибудь метров двадцати. По окнам и фасаду с коротким визгом ударили осколки.

– Всё! Больше не будет, – уверенно сказал Игорь, вылезая из-под машины отряхивая колени.

Костя очень удивился. Ещё где-то грохотало. Ещё рушились здания, а Игорь уже командовал:

– Вылезайте! Давай руку, Елизавета!

– Хорошее имя. А мы и не знали, – с огорчением вздохнул Костя, выбираясь из-под больничного крыльца, куда они с Саней залезли очень быстро – почти мгновенно, когда «газель» застряла в больничных воротах. Он и сам было не против взять опеку над Елизаветой.

Пейзаж изменился. Тринадцатая школа горела, над крышей сквозь дым прорывались языки пламени, а здание госбезопасности за высоченным забором осталось целехоньким. Жилые дома через дорогу тоже горели, а в огромный квартал, который занимала железнодорожная больница вместе с госпиталем ППУ не залетело ни одного снаряда.

– Вот сволочи! – выругался Игорь. – На террикон залезли!

– Откуда ты знаешь? – спросил Сашка и даже открыл рот от удивления.

– Так это ж младенцу ясно, что бьёт миномётная батарея. А где её удобнее всего установить?

– Ну? – не сообразил Костя.

– Я бы установил на терриконе! Во-первых, окрест видно километров на двадцать, а во-вторых, никто же не подойдёт.

– А-а-а… – сказал Костя и посмотрел туда, куда показывал Игорь.

За крышами высоток и зеленеющими верхушками деревьев, в километрах трех торчали две рукотворные горы. Одна из них была почти срезана на одну треть, с вершиной, похожей на шпиль. Иногда там возникало облачко пыли, через пару секунд раздавался вой снарядов.

– Вон с того, ближнего и бьют, – уверенно сказал Игорь. – Там наклонная дорога и круговая площадка на триста шестьдесят градусов. Пуляй, не хочу. Всю ночь должно быть мины таскали, а теперь дурью маются.

– С чего ты решил? – спросил Костя.

– Я здесь сызмальства всё знаю.

– Надо бы нашим сообщить. Да связи нет, – посетовал Сашка, украдкой поглядывая на Завету.

– Это мы сейчас… – заверил их Игорь и почему-то посмотрел на здание ППУ.

На его центральным корпусом возвышалась «глушилка» – здоровенная антенна кубической формы. По его словам, эта антенная ещё в советские времена глушила «Голос Америки». Теперь она глушила всё подряд.

– Вы пока бензин поищите, – посоветовал он, доставая винтовкой В-94 и проверяя оптику, – а мы с Заветой попартизаним.

Костя давно заметил, что любое оружие в руках Игоря словно оживало и приобретало заложенную в нём значимость, словно оно понимала Божко, а Божко понимал его. Даже Сарайкин обращался с оружием не так ловко. Чувствовалось, что Игорю это дело привычное и оно ему нравится не потому что из него надо убивать, а как законченная, эстетическая вещь с вполне определенными функциями, и вот эти функции Игорь знал досконально.

Как истая женщина, Елизавета сказала, блеснув белозубой улыбкой:

– Я боюсь… – и обняла себя худыми руками, словно ей стало зябко.

Ноги у неё были стройными, как раз то, что очень и очень нравилось Косте, и он старательно отводил от них взгляд, но, забывшись, обнаруживал, что снова пялится на них. В общем, глаза у него так и лезли куда не надо, хотя с некоторого времени Завета не спускала восхищенного взгляда именно с Игоря. Впрочем, точно так же, как казалось Косте, она поглядывала и на него, и на Саню. Или ему казалось? Он не мог разобраться в этом вопросе. Женщины ему всегда нравились до безумия. Если бы я был Богом, обычно рассуждал он, я был создал мир из одних женщин. Я – и одни женщины! Красота!

***

Последняя мина оказалась для водителя чёрного «BMW» роковой. Осколки пробили лобовое стекло и левую стойку и дверь. Машину занесло, и только благодаря тому, что водитель на перекрёстке инстинктивно затормозил, машина всего лишь перескочила через поребрик и ткнулась в столб. Двигатель продолжал работать.

Парадокс, подумал Костя, если бы не соблюдал правила движения, то, наверное, остался бы жив. А так у него не было никаких шансов. И только потом понял, что гудит клаксон. После обстрела все остальные звуки казались ему тихими, как шелест ветра в степи. Да я слегка контужен, подумал он о себе, как о постороннем, и с третьей попытки открыл дверь «BMW». Салон был залит кровью. Водитель лежал лицом на руле. У него была аккуратно срезана макушка черепа. Стараясь не заглядывать в него, Костя, измазавшись чужой кровью, подлез под водителя и вытащил ключ из зажигания. Двигатель послушно отключился.

– На, качай, – сунул ключ Сане и не удержался и посмотрел на лицо убитого.

Лицо было безразличным. Глаз смотрел куда-то под колонку руля. На кончике носа кровь собиралась в капли, и Костя услышал, как они разбиваются о коврик под ногами водителя. Удивляла не сама смерть, а несоразмерность произошедшего и окружающая обыденность. Жизнь продолжала складываться из мелочей, он она остановилась для водителя «BMW». Костя выпрямился и огляделся. Перекресток был пуст. Одиноко мигал светофор, и улицу наискось пересекла тень птицы. Ничего не изменилось. Вот так и меня когда-нибудь… подумал он, глупо и бессмысленно.

И сразу заработало радио. Нет, вначале всё же грохнул выстрел – Костя не понял, где и почему. Радио в машине внезапно ожило и выплюнуло на украинском языке фразы, смысл, которых он понимал через одну:

– Польские войска… бр-бр-бр… занимают позиции… бр-бр-бр… правобережью… Возводятся долговременные огневые точки… бр-бр-бр… До конца… бр-бр-бр… союз демократических сил… бр-бр-бр… свобода… достояние… западный мир… ополячивание… не надо бояться… братья навек…

Потом он вычленил слова: «Петлюра» и «Бандера», «НАТО» и «Евросоюз». Вроде бы, всё это надо ещё выше поднять на щит и даже канонизировать в качестве святынь. Потом разобрал целую фразу:

– Жителям левобережья предписано не покидать квартир… Оранжевые знамена… Польские стяги с орлом… Коалиция… Запад не даст… не позволит… грудью… и атомными бомбами… Комендант считает, что прокля… моска… не… штурмовать… что… Молдавия… часть Буковины… что… румыны… словаки и…

– Костя! Костя! – заорал Сашка Тулупов. – Костя!..

В этот момент по «BMW» так что-то ударило, что Костю отбросило на асфальт, и он на карачках кинулся прочь, заметив однако на ходу, что Сашка стоит, пригнувшись, возле их машины и машет ему рукой, и подался в его сторону, сообразив всё же, что выше уровня больничного забора лучше не поднимать башку, потому что от пуль летела бетонная крошка.

Где-то спереди и чуть справа работали два АКМа[33]. Костя уже научился различать их звук. А им вторил ПКМ.

– А где Игорь? – спросил Костя у Елизаветы и немного смутился, потому что впервые обратился к ней.

– Так это ж он лупит! – крикнул Сашка, возясь с канистрой и бензобаком.

Тогда Костя сообразил, что, собственно, произошло: Игорь одним единственным выстрелом из В-94 сбил «глушилку» над зданием ППУ, а оттуда начала стрелять охрана.

– Чёрт! – выругался он и, уже не слушая дальнейших объяснений, схватил АК-74М и крикнул, выскакивая на мостовую: – Заводи и выезжай. – А сам побежал туда, где короткими очередями бил ПКМ.

Ему нужно было пробежать совсем ничего – метров двадцать до поворота, где лежал Игорь, когда напротив, из-за низкого забора горящей школы, выскочил человек с автоматом наперевес. До него было метров пятьдесят. Но прицелиться Костя просто не успел. Да и человек тот тоже увидел его в последний момент, потому что всё его внимание было сосредоточенно на Игоре Божко. Они оба вскинули автоматы и выстрелили друг в друга. Однако если Костя это сделал в спешке неумело, начав строчить от бедра снизу вверх, и пули проложили дорожку справа налево через тротуар и шоссе, то его противник сделал всё классически: то есть присел и взял Костю на мушку, а потом куда-то вдруг пропал, исчез, словно растворился в пространстве. Вместо него Костя видел лишь какой-то чёрный куль на противоположном тротуаре. Косте страшно захотелось пойти посмотреть, что же там такое валяется, но откуда-то сбоку заорал Игорь Божко:

– Ложись, козел!

Костя бухнулся рядом с ним, больно ударившись локтем правой руки. Оказалось, что он всё-таки добежал, не помня как, до Игоря. И эта фрагментарность восприятия сыграла с ним добрую шутку, потому что он просто не понял, что убил человека.

– Бей по ближайшим окнам! – крикнул Игорь, – и держи дверь, а сам куда-то пропал.

Костя остался один. Он, скуля, понянчил руку, а потом дал две короткие очереди (как его учил Сарайкин), по окнам и стал ждать, что же произойдёт дальше. А дальше двери внезапно распахнулись, из здания выскочили несколько человек и броском по одному пересекли дорогу. Всё произошло так быстро, что Костя не успел среагировать. Он принялся клясть и ругать себя, полагая, что погубил всё дело. Потом там, куда они побежали, грохнула граната и сразу ещё одна и ещё. И повинуясь какому-то странному велению, Костя сделал две очереди по две пули вдоль улицы, туда, куда по его представлению убежали люди, и тут у него кончились патроны в рожке. Выстрелы его считать никто не учил. А оказывается надо – надо считать каждую пулю. Он ловко перезарядил автомат, клацнул затвором и услышал, как издали ругается Игорь:

– Мать твою!.. Костя!!! Чего ты там валяешься?! Уходим!

И только тогда сообразил, что ни черта не соображает в тактике боя. Ему стало стыдно, как бывает стыдно за явный промах. Он вскочил и побежал к своим. В него никто не стрелял. Это-то и было обидно. Хотя бы пальнули для приличия, мечтал он, подбегая к фургону.

Они уже сидели внутри. Игорь даже задрал ноги и во всю травил байки, а Елизавета вцепилась в него, как преданная кошка, и глядела, как показалось Косте, во все свои прекрасные чёрные-чёрные глаза, и накручивала на палец длинный чёрный локон. Игорь обнимал её правой рукой, а левой – отчаянно жестикулировал. Естественно, байки касались войны и какой он, Игорь Божко, молодец на этой войне. Елизавета слушала его, развесив уши.

– Ты где шляешься? – с усмешкой осведомился Игорь, тем самым подчеркивая никчемность журналиста. – Услышал гранаты – уходи. Чего ждать?

– Я не понял… – признался Костя и покраснел.

Он всегда краснел, когда попадал впросак. Девушкам, как ни странно, это нравилось, поэтому в женской среде телестудии его считали не особенно настойчивым и неагрессивным. Репутация у Кости в этом вопросе была самая что ни на есть неопределенная: романтик-неромантик, бабник-небабник, в общем, куда ветер подует. Прибрать его к рукам ничего не стоило, только он никому не нужен был, ну, кроме Ирки Пономарёвой.

– А когда поймёшь, поздно будет, – резюмировал Игорь. – Впрочем, за того мужика тебе отдельное большущее спасибо. Они ж мне не давали башки поднять, а он как раз на меня вышел, я бы не успел. Так что с меня бутыль.

– Пожалуйста, – скромного ответил Костя, стараясь не глядеть на Завету.

Он завел машину, и они выехали на Университетскую, а Сашка включил радио:

– О! – воскликнул он, отдергивая руку, как от утюга. – О! Заработало! О! Киев взяли!

– Кто, наши?! – оживился Игорь и даже отстранил Елизавету, которая мурлыкала на его широкой груди.

– Если бы! А то поляки – вошли! – непонятно почему хихикнул Сашка.

Плакать надо, подумал Костя, горючими слезами, потому что дело в общем-то дрянь. Конфликт расширяется, так, пожалуй, весь мир сюда припрётся.

– Сдали Киев. Боятся, что мы возьмём, – объяснил Игорь.

– О-о… – снова послушал Сашка. – Протекторат объявили.

– А что такое протекторат? – спросил Игорь.

– Это когда слабая страна, формально сохраняя некоторую самостоятельность во внутренних делах, фактически подчинена более сильной стране, – объяснила Елизавета.

У Кости даже зашевелились уши. Он так и хотел бросить удивленный взгляд на Завету, но сдержался. Много чести, подумал он, ну их – этих красавиц, а если они умные, то это вообще чёрт-те что! Феномен, можно сказать.

– Ого! – отозвался Игорь то ли тому, что его подружка такая начитанная, то ли тому, что объявили протекторат. – Это значит, пожертвовали властью, ради политики. Какой-то сплошной украинский гамбит.

– Всё, – сказал Костя, – сбылось пророчество Кейси.

– Какой пророчество? – спросил Сашка.

– Кончилась, ковбой, Украина на двадцать четвертом годе, – резюмировал Костя.

– Всё не так, – пояснил Игорь, – украинская армия не хочет обслуживать продажную верхушку наци, поэтому и «попросили» поляков, а армию разоружили.

– О! Братья-грузины батальон прислали, – завопил Сашка.

– Да не кричи ты там, в ухе звенит, – отреагировал Костя.

– Ага… и венгры полезли… о, и словаки зашевелились… – не обращая на него внимания, комментировал Сашка звуки из приёмника. – Молдавия заикнулась о каких-то землях… как о собственности. Румыния проводит паспортизацию населения прилегающих территорий. Поляки вспомнили резню в Волыни в тысячу девятьсот сорок третьем году. Говорят, что УПА[34] тогда вырезала сто тысяч поляков.

– Ха-ха, – коротко произнёс Игорь Божко.

– Зря смеёшься, – сказала Завета и села прямо.

– Почему?

– А вот ещё… – оживился Сашка, – Украина – это польское слово и означает «восточные пограничные земли».

– Кто сказал?..

– Радио. А вот ещё, – Сашка покрутил настройку. – Аналитики ЕС считают, что Украина – важнейший вопрос национальной безопасности США.

– К бабке ходить не надо. И так всё ясно! – в горячности заявил Игорь.

Костя заметил, что Елизавета даже немного обиделась на невнимательного Игоря. Плюсик мне, обрадовался Костя и подмигнул ей в зеркало заднего обзора. К его удивлению, она ему тоже моргнула без всякого стеснения.

– Доктрина у них, пояс хотят создать «Петля анаконды», – сказал Сашка. – Румыния претендует на Бесарабию, а Турция – на Крым.

– Слетаются, как на падаль, – сказал Игорь, вспомнив наконец о Елизавете и усаживая её к себе на колени.

Больше Костя на них не смотрел. Они ехали молча. Сашка Тулупов крутил приёмник из которого порой доносился гимн националистов «Убей русского», а Костя усиленно делал вид, что занят дорогой, хотя ему очень и очень хотелось взглянуть, что делается позади него. Кажется, Игорь и Завета целовались взасос.

***

Костя Сабуров считался персоной нон-гранта. Въезд на территорию Украины ему запретили лет пять назад после серии репортажей из Севастополя. Кроме этого ему вменили сопротивление при задержании, якобы за разбитый полицейскому нос. На самом деле, его арестовали в гостинице – прямо на спящего надели наручники и увели в трусах. В изоляторе ему выдали засаленную до нельзя гимнастерку времен отечественной войны и рваные галифе, ходил он в старых шлепанцах на веревках. Естественно, брился нерегулярно и кое-как. Поэтому вид у него уже через месяц был самый что ни на есть бомжовый – немытый и нечесаный. В баню, конечно, его не водили. Оставался только кран в камере, под которым он, кстати, и постирал гимнастерку. Ногти обкусывал, а зубы чистил хозяйственным мылом. Все прелести превентивного заключения.

Украинские власти долго решали, что с ним делать. Посадить нельзя, потому что он ничего уголовного не совершил, отпустить просто так – значило признать слабости «оранжевых». Его прятали от журналистов, долго возили из тюрьмы в тюрьму. Как он потом узнал, мороча СМИ и дипломатам головы, объясняя, что такой-то никогда не въезжал на Украину или, наоборот, выехал, а мы знать ничего не знаем. Однажды в Ровенской тюрьме они всё-таки ошиблись – сунули его, как обычно, не в одиночку, а в общую камеру. К этому времени Костя чувствовал себя в пенитенциарном заведении бывалым зеком, да и вид человека, явно вкусившего все прелести сидки, которому никто никогда ничего не передавал, но который не опустился, не пал духом, не ныл, не скули и ничего ни у кого не просил, внушало невольное уважение. А когда узнали, что он, вообще говоря, московский журналист и пострадал за ту же самую пресловутую свободу, которую очень и очень усердно навязывал Запад, и сидит без суда и следствия уже восемь месяцев, произвело на людей самое сильное впечатление. Человек, который первым вышел из камеры на волю, позвонил по номеру, который дал ему Костя, и в Москве узнали, где его искать. Ирка Пономарёва сделал своё дело. Должно быть, пролила в высоких кабинетах море слез, думал Костя. Полиция, правда, спохватилась, перевела его в одиночку, но было поздно. Его ещё две недели в спешке возили по этапам. Иногда привозили и в то же день увозили. Он успел побывать в Чернигове и Львове, даже в Береговом, но за эти две недели были задействованы такие силы, против которых «оранжевая» украинская власть пресмыкалась, как собака перед палкой. В прессе писали: «Германский канцлер, напомнила новоиспеченному украинскому президенту о том, что политика препятствования свободе слова и прессы противоречит соглашению об ассоциации между Украиной и ЕС». Ну и много чего такого, когда любят попрекнуть слабого и зависимого. В итоге, его постригли под ноль, побрили, сводили в баню и дали одежду с чужого плеча на два размера больше. Выдали даже пачку сигарет, правда, Костя не курил, зато обменял её на два стакана крепкого чая с ложкой черничного варения.

До границы украинские спецслужбы везли его в наручниках, а передачу обставили так, словно он уголовный преступник: на голову натянули грязный чёрный мешок, который сдёрнули в самый последний момент – под взглядами фото- и телекамер и когда Ирка, повиснув у него на шее, заревела, как белуга. Вышло очень трогательно и сентиментально в стиле мыльных опер. Если бы не Ирка, он бы решил, что это ещё одна из иезуитских провокаций спецслужб на глазах журналистов от «наци».

Было много шума на телевидении и в прессе, но, за неделю, как обычно бывает в таких случаях, сенсация с первых страниц газет переползла в разряд текущих новостей, и постепенно о ней забыли, а на родном телевидение забыли ещё раньше. Неделю Костя привыкал к цивильной жизни без решеток и без вертухаев с «оселедцем» на голове. Неделю мама, которая специально приехала из Кемерова, откармливала его сибирскими пельменями и котлетами. И всё равно Костя вышел на работу, исхудавший, как после тифа. Он стал носить джинсы сорок шестого размера и узкие пиджаки в талию. Ирке Пономарёвой нравилось, она находила в этом некий шарм человека, пострадавшего за политику. И вообще, почему-то стала называть его Французом. Что наводило на некоторые размышления, но Костя не стал разбираться. Изменила, так изменила, пуст даже с каким-то французом.

– Эко тебя! – воскликнул удивленно Вадим Рунов, замредактора военного канала, и с истинно солдафонским юмором добавил: – А ведь могли и убить!

– Запросто, – согласился Костя, потонув в медвежьих объятьях друга. – Но ведь не убили… – уточнил Костя, вкладывая в фразу вселенский смысл.

– Повезло, – отпустил его Рунов.

– Повезло, – согласился Костя.

– Ну так-к-х-х… это надо отметить! – Рунов потянулся за коньяком.

Почему-то с того дня Костя перестал ходить на корпоративные вечеринки. Ему разонравились бессмысленные толкучки, лицемерие приятелей, сплетни, женщины с искусственными формами, жирные дяди и их тощие подруги, возомнившие, что они ухватили судьбу за хвост. Ему также не нравилось, когда на него смотрели сверху вниз или, наоборот, заигрывали сверх меры. Приятели, с которыми можно было скоротать время, его больше не интересовали, как, впрочем, и подружки, склонные говорить по утру: «Позвонишь мне, милый?..» и убегали прочь, забыв закрыть даже дверь. Вначале недоумевали недолго, а потом принялись злословить о том, что после тюрьмы он малость сдвинулся на работе и погряз в самоанализе. Не посттравматический ли это синдром? А он вдруг понял, что смысл жизни совсем в другом и хватался за любимые командировки, лишь бы не сидеть в душной студии и тоскливой Москве.

Это было то время, когда америкосы во всю хозяйничали в Крыму, а российский флот, стоящий в Севастополе, практически оказался в осаде. В самом же городе проводилось подавление оппозиции в широких масштабах. Москва же выжидала и ограничивалась громкими заявлениями. На Западе на них реагировали весьма бурно. События развивались стремительно. Грузия вывела свой вшивый флот и поставила его на виду у российской эскадры. К Дарданеллам приближался шестой американский флот. И тогда наши бабахнули так, что грузины отправились принимать сероводородные ванны, а пиндосы лишились своего авианосца и умылись черноморской грязью: их трупы ещё долго выбрасывали волны на низменный берег Тамани. Пролив Босфор завалили ядерными минами. Чёрное море сделалось большой и глубокой лужей. Американцы таки взорвали трубу «Южного потока», и нефть долго полыхала у берегов Болгарии. Много они ещё гадостей понаделали. Притащили в Грузию ПРО и ещё какое-то вооружение, о котором никто не знал, но догадывались. Польша, Румыния, Болгария и Венгрия оказались напичканными тактическим ракетами. Все ломали голову, куда катится мир. А он всего лишь катился к ядерной войне. И все делали вид, что ничего не понимают – лишь бы стравить Россию и США. Ситуация напоминала лицемерие и заискивание Европы перед Гитлером.

Костю Сабурова даже сравнивали с новым Гонгадзе. Когда он сидел свои два месяца в тюрьме Севастополя, ему не раз намекали, что он может разделить судьбу этого журналиста. Конечно, он понимал, что его пугали, что слишком большие силы были заинтересованы в его освобождении. Но чем чёрт не шутит? Отведут на берег моря, шлепнуть и кинут в воду. Скажут, что утонул при бегстве. Даже когда его этапировали в «Казачью лопань», он не предполагал, чем всё кончится. Вначале он даже не знал, куда его вообще везут в плотно запечатанном вагоне – на восток или на запад. Потом уже по солнцу сориентировался.

Поэтому в Москве Костя всегда ощущал на себе груз этой давней истории. Но когда ему предложили возглавить группу, которая направлялась в восточную Украину, где назревал военный конфликт, он не минуты не колебался. Правда, Ирка испугалась и долго плакала в последний вечер. Ночь у них получилась скомканная в прямом и переносном смысле. В прямом – потому что от простыней ничего не осталось, а в переносном – потому что они просто не выспались от её истерик, любви, секса и слез. Тогда он понял, чтоо никакого француза не было, а было его обостренное воображение.

Утром Костя сбежал с громадным облегчением. А теперь всё чаще думал о Ирке. Женить или не женить? Чёрт его знает? – думал он. Вроде как она искренна и любит меня до безумия. А с другой стороны… Его пугала Иркина способность к сценам, хотя её шикарный ноги, похожие на тюленей, ему по-прежнему нравились. Может, постепенно переделаю под себя, наивно думал он. Надо основательно почитать Фрейда и Юга, в универе я как-то пропустил этих авторов. Почему-то он был уверен, что классики психоанализа помогут ему разобраться в личной жизни.

***

Бензин слили из «BMW», и Костя, который плохо знал город, то и дело спрашивал у Игоря, куда рулить.

Инстинктивно Игорь Божко стремился отъехать от квартала ППУ подальше, поэтому они поехали проспектами, которые шли перпендикулярно улицам.

Чёрт знает, может, у них там снайперы сидят? – подумал Костя, крутя баранку. Потом они выскочили на улицу Артема, напротив стадиона «Локомотив» и свернули направо в центр. Дорога оказалась свободной, хотя две недели назад пиндосы здесь учинили большую бойню – сожгли автомобильную пробку. Теперь об этом напоминали лишь груды искореженного металла на тротуаре под обгорелыми тополями да выбитые окна в домах справа. Памятник Бубке устоял, только шест погнулся.

На пересечении с проспектом Мира, как раз там, где с одной стороны находилась кафешка «Украинские стравы[35]», а по диагонали от него – «Царь-пушка», им казалось, что опасность миновала и можно вздохнуть с облегчением, но в этот момент их нагнал чёрный «джип-чероки» и с пронзительным визгом перегородил дорогу.

– Чёрт!.. – выругался Костя.

Его заслуга состояла в том, что он не заглушил двигатель и что «газель» стала боков по отношению к «джипу», а это давало некоторое преимущество в плане обзора. Видно, те, кто сидели в «джипе» были очень уверены в себе.

Все застыли, как парализованные, в ожидании развития событий. За тонированными стеклами ничего не было видно. Однако как только передняя дверца со стороны пассажира с щелчком приоткрылась, Игорь ударом ноги распахнул боковую дверь и высунул ствол ПКМ, клацнув при этом затвором. Сашка судорожно дернулся со своим АК-74М. Но Игорь зло и резко произнёс:

– Сиди, не рыпайся!

Костя бросил взгляд на зеркало заднего обзора: Завета, кусая губы, забилась за ящик в углу, Игорь, сидел, упершись ногами в стенки салона, и у него было хищное лица с нехорошим оскалом, как у хищного зверя. Сейчас он их всех убьёт, на фиг, понял Костя.

Дверь «джипа» всё-таки открылась, и из-за неё появился тот, кого он ожидал увидеть меньше всего – начальник следственного отдела Каюров, который участвовал в допросах, когда Костя сидел в сизо Севастополя.

– О! – воскликнул Каюров, но из-за капота не вышел, заметив Игоря с пулеметом. – Старые знакомые! А я думаю, кто здесь партизанит?! Чувствуете себя здесь, как в Крыму?

– Вы здесь тоже сидите, как на вулкане! – ответил Костя, приоткрыв дверцу. – Похоже, ваша власть кончилась.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – заметил Каюров. – А пока надо ответить за нападение на государственное учреждение.

Каюров был толстым, лысым, короткопалым якутом, с круглой, как блин, лицом держиморды. Он между делом любил пошутить насчёт моря, побега и пули в затылок, был ярким представителем этномутантов, которые быстренько приспособились к фашиствующей власти и плохо говорили даже на украинском суржике. В основном его интересовала идея ассимиляция русских, как к этому относятся в России и насколько далеко можно зайти в этом вопросе, чтобы её не раздражать. Помнится, они даже поспорили об Иванах, не помнящих родства своего. Каюров выразил мнение, что для этого потребуется два-три поколения этномутантов, и дело будет в шляпе.

– Но это же не менее ста лет! – воскликнул Костя.

– Мы ускорим процесс.

– Каким образом?

– Не важно, но ускорим. А антирусинам мы дадим то, чего у вас нет!

– Чего же?

– Крепкую руку.

– А кто не захочет?

– Кого-то купим, кого-то запугаем, а для остальных: чемодан-вокзал-Россия, или смерть на оккупированных территориях. Евреев тоже можете забрать к себе. Они нам не нужны.

– А они у вас и не остались, – парировал Костя. – Где они? Ау, украинские евреи!

– Не передергивайте, – нервно сказал Каюров, и щека у него дёрнулась.

Должно быть, он, как все ренегаты, ненавидел весь белый свет.

– А то что?..

– Ничего. Потребуем наши Кубань и Ростов! И что вы будете делать?!

– Неужели вы собрались воевать с Россией? – удивился Костя.

– К тому времени мы будем ядерной державой, за нами будет НАТО и весь демократический мир!

– То есть вы хотите построить фашизм в отдельно взятом государстве?

– Что-то вроде этого, – нехотя согласился Каюров.

– Где-то это я уже слышал, – насмешливо сказал Костя, – только там речь шла о коммунизме.

Однажды Каюров проговорился, что является членом СНА и что передавал свой опыт ведения допросов в летних лагерях кавказских боевиков.

Теперь он стоял за капотом машины и напоминал о том, что надо ответить за нападение на госучреждение.

– Пошёл… пошёл… – не выдержал Игорь. – А то продырявлю!

Он, как всегда, стал заводиться с оборота.

Костя совершенно случайно бросил взгляд на зеркало бокового обзора: со стороны разбитой кафешки «Украинские стравы» крался человек с оружие в руках. Костя чисто рефлекторно захлопнул дверь и переключил на заднюю передачу. Хорошо, что не заглушил двигатель. Шины взвизгнули, когда он сдал круто влево, выворачивая руль. Сашка Тулупов, качнувшись вперед, снова ткнулся лбом в ствол автомата. Одновременно, как сумасшедший, в руках Игоря загрохотал пулемет, и на пол, как семечки, посыпались дымящиеся гильзы. По салону словно ударил град, а в лобовом стекле возникло несколько дырок, и оно пошло трещинами. Но Косте было не до этого – единственное, чего он боялся – налететь на бордюр и перевернуться, да и опыта движения задним ходом у него было совсем мало. Но им повезло. Они не наскочили ни на бордюр, ни на ржавые остатки машин и даже не перевернулись. И Костя, похоже, сшиб нападающего, потому что раздался сильный удар и стрельба прекратилась.

Сашка Тулупов догадался прикладом выбить переднее стекло и стал палить почем зря длинными очередями в стремительно уменьшающийся «джип». Едва ли он в него попал, но зато заставил людей рядом с ним упасть на землю.

– А ну! – Игорь выставил на капот сошки ПКМ и, в тот момент, когда Костя, остановился напротив «Локомотива», чтобы переключить передачу и развернуться, разрядил в перекресток остаток обоймы.

После этого инцидент можно было считать исчерпанным, потому что со стороны чёрного «джипа» больше не раздавалось выстрелов. Впрочем, Косте было не до этого. К «джипу» сбегались какие-то люди, и надо было побыстрее уносить ноги.

Бардак в этой стране имел и очевидный плюс – ездить можно было даже без номеров. Как Сашка ни сопротивлялся, а Костя ещё три недели назад заставил его снять московские номера и замазать белой краской огромные буквы на стенках салона: «Телевидение Рен-тиви», потому что каждый уважающий себя «наци», а тем более узколобый этномутант считал своим долгом выстрелить по машине с такой рекламой. Не любили «наци» телевидение. Не любили, тем более российское. А этномутантам было всё равно, кого убивать. На то они и этномутанты. Это означало, что ожесточение достигло предела, думал Костя, крутя баранку и ожидая новых выстрелов. Но было тихо, только ветер, врывающийся в машину, свистел в дырках от пуль и осколков.

На свой страх и риск, Костя проскочил через дворы, и через минуты три они уже беспрепятственно проскользнули мимо университета и вереницы троллейбусов в сторону парка, и только на Щорса он заметил что-то неладное и остановился. Игорь был ранен. Нетяжело, но крови было много. Пуля прошла слева от шеи и зацепила мышцы.

– Зашивать будешь? – спросил Игорь таким голосом, словно ему, наоборот, что-то собирались отрезать.

– Можно скобы наложить, – встряла Завета.

– Там у тебя сущая ерунда, – сказал Костя таким тоном, словно зашивал раны на людях всю жизнь. На самом деле, его опыт ограничивался операцией на любимой собаке и двухнедельными курсами по скорой помощи, которые он прошёл перед самым отъездом на Украину.

– Учти, я плохо вид крови переношу. Меня и в Афгане выворачивало наизнанку.

Игорь стал белым, словно простыня.

– Как ты ещё стрелял?! – удивился Костя, доставая аптечку.

Для таких случав у них с Сашкой всё было под рукой: антисептик, обезболивающее, иглы, пинцеты и антибиотики. Не было только воды. Костя сказал Сашке:

– Ковбой, выйди из машины и смотри в оба, я сейчас. Рожок не забудь поменять.

– Ах, да! – хлопнул себя по лбу Сашка и схватился за автомат.

Игорь Божко стал совсем зелёным и дышал, как стайер после дистанции.

– Отвернись! Отвернись! Не смотри на кровь! – Завета дала ему понюхать нашатыря.

Костя помнил, что где-то здесь был небольшой гастроном, в котором они с Сашкой как-то брали неплохой коньяк, и уже выскакивая из машины, ощутил жаркий взгляд Заветы. Ерунда, так не бывает, подумал он, рядом с ней такой джигит, и тут же забыл о её глазах, потому что где-то в районе городского парка ударил крупнокалиберный пулемет: «Ту-ту-ту… ту-ту-ту…», и только потом стало слышно натужный звук натовского транспортника С-5А. Он полз, едва не цепляя брюхом за телевизионные вышки, крался почти над терриконами, отстреливая тепловые ракеты-ловушки и заходя на посадку. Два дня назад один такой сбили российской «иглой». Но эти «иглы» были большим дефицитом. У повстанцах их почти не было. Вдруг протяжно и жутко сразу в двух или трех местах завыли сирены, и в сторону С-5А потянулись пулеметные трассеры, но так и не долетев, растаяли в голубом небе. А сирены всё выли и выли, призывая к обороне.

На Косте под джинсовой курткой в петле висел пистолет. Костя достал его, посмотрел, сколько осталось патронов в обойме, зарядил и сунул назад. Куртку на всякий случай он застегивать не стал и при каждом шаге чувствовал под мышкой колышущуюся тяжесть. Впрочем, он уже убедился, что не может выстрелить в человека, хотя пистолет придавал ему чувство безопасности. Он вспомнил о насильнике и подумал, что Игорь поступил с ним очень жестоко. Лично я просто убил бы, решил он мужественно. Потом поймал себя на том, что думает, как будет зашивать рану, и понял, что нервничает.

Город казался провинциальным и очень уютным. Наверное, такое ощущение создавали клены, образующие зелёную арку над дорогой, и дома образца пятидесятых – пятиэтажные, жёлтого цвета, даже с какой-то лепниной на фасадах. Должно быть, их ещё пленные немцы строили, решил Костя. Он выглянул из-за угла и невольно отшатнулся. Общежития университета на улице Розы Люксембург были оцеплены военными. Он разглядел армейские грузовики и всё понял. Каким-то образом турки всё же прорвались в центр города к университетскими общежитиям и хватали местных студенток, чтобы увезти в Турцию. Однако, похоже, они грузили и молодых мужчин приятной наружности, потому что слышались крики и мат. Косте показалось, что операцией руководит Каюров. Нет, не может быть, подумал Костя. Ведь Игорь его убил.

Воспользовавшись тем, что всё внимание солдат, стоящих в оцеплении, было приковано к погрузке, Костя, не замеченный никем, перебежал проспект и через пять секунд осторожно вошел в магазин. Дверь была нараспашку, а внутри царил вселенский хаос: содержимое полок валялось на полу и было растоптано многочисленными мародёрами. Но растащить всё не успели. Костя нашёл в углу упаковку с минеральной водой. Нести её было неудобно. В случае, если я на кого-то нарвусь, то даже не успею вытащить пистолет, подумал Костя, оглянувшись напоследок и заметив бутылку коньяка, горлышко которой торчало из-под опрокинутого мусорного ведра. Это значит, что нам обязательно повезёт, подумал он и взял коньяк с собой. Теперь обе руки у него были заняты.

– Всё нормально? – спросил он, благополучно вернувшись к своим.

– Да всё вроде ничего. Только вот там кто-то шлялся, – показал Сашка Тулупов в сторону троллейбусной линии.

– Следи дальше, а мы займёмся Игорем, – сказал Костя, с удовлетворением отметив тот факт, что Сашка зарядил подствольник и вообще выглядел собранней, чем обычно, то есть не хихикал, не зубоскалил по молодости лет и не заглядывался на девиц. Впрочем, девиц рядом не наблюдалось, кроме, разумеется, кареглазой Заветы. Но она была занята Игорем и извела на него тонну ваты.

Ваты, конечно, не жалко, но аптечка одна, подумал Костя. Игорь был никаким. К тому же его вырвало прямо в салоне.

– Давай его посадим так, чтобы он не видел себя в зеркало, – сказал Костя. – А эту вату, – он показал на окровавленные комки, выбрось наружу.

Они вымыли руки. Хорошо хоть я не дал Игорю выпить весь спирт, подумал он, разрезая на нём одежду, и они занялись его раной. Оказалось, что Завета разбирается в этом деле не хуже его самого. Пока он мазал кожу вокруг раны йодом, Завета обработала рану перекисью водорода и заморозила её. Кровотечение заметно уменьшилось. После этого, увидев, что Костя неумело возится с кривыми иголками и нитью, взяла дело в свои руки и четырьмя стежками стянула края раны, а Костя наложил давящую повязку с тетрациклиновой мазью и привязал руку в туловищу. Ему показалось, что они прокопались часа два, но когда он взглянул на часы, то понял, что прошло не больше получаса. Напоследок он сделал Игорю укол антибиотика и только после этого вспомнил о бутылке коньяка.

– Хлебнёшь? – предложил он Игорю.

– Естественно… – процедил сквозь зубы Игорь, у которого на лбу выступил пот.

Он сделал большой глоток, и, казалось, даже Костя услышал, как коньяк, урча от удовольствия, разлился в желудке у Игоря.

Лицо его выражало удовлетворение. За всё время операции он не издал ни звука, только морщился и скрипел зубами. Костя понял, что они с Заветой настоящие живодеры, и что-то сделали неправильно. Может быть, рану надо было обезболить лучше и другим лекарством, которого не было под рукой? Игорь глотнул ещё пару раз и сказал:

– Чувствуется, что мужик возился со мной.

– Почему? – удивился Костя.

– Да руки у тебя к этому делу склонны.

– Э-э-э… – с облегчением засмеялся Костя и вылез из машины.

Лучше три репортажа сделать, чем зашить одну рану. С другой стороны, кому не нравится, когда тебя хвалят, с удовлетворением подумал он и приложился к бутылке. Коньяк был явным дерьмом, но в данной ситуации подходил любой крепкий алкоголь. Жаль, что мало. Нет, насчёт медицины ему все говорили, что у него талант. Костя даже подал документы в мединститут, а потом передумал. Виной всему была Ирка, которую он встретил в телецентре. Ноги у неё обалденные. Можно сказать, что Ирка сама по себе, а ноги – отдельно – длинные, гладкие, похожие на тюленей. Не толстые и не худые – пропорциональные росту, как раз в меру, но очень красивые.

Завета курила с Сашкой и, вообще, делала вид, что Костя её не интересует. Врёшь, с превосходством подумал Костя, врёшь, я тебе нравлюсь, только ты выделываешься. Точно так же вначале вела себя и Ирка, и все остальные его приятельницы. А их у Кости было великое множество. Он принялся вспоминать их всех. Приятное было занятие – тасовать в голове картинки, но его отвлекла Завета.

– Где ты так научился обрабатывать раны? – спросила она, взяв у него бутылку и отхлебывая из неё между двумя глубокими затяжками.

– С детства насмотрелся. Отец врач, – ответил Костя.

– У меня тоже родители врачи, хирурги. Я даже проучилась три курса в медицинском и бросила.

– Почему? – спросил Костя, потому что она ждала вопроса.

И вообще, у него возникло такое ощущение, что она не прочь с ним поболтать.

– Замуж вышла? – сказала она.

– А муж где?

– Муж объелся груш.

– Понятно, – сказал Костя и хлебнул коньяка.

Теперь он показался ему совсем невкусным, напротив, даже противным. Как можно было бросить такую женщину? – подумал он. И ноги у неё тоже потрясающие, и глаза классные. А волосы, интересно, крашенные или натуральные? Спросить, естественно, он постеснялся. Я бы в неё точно влюбился, если бы у меня не было Ирки, ей богу! Она же со своей стороны, чувствуя, что он подспудно ею интересуется, то и дело выдавала ему маленькие авансы, заставляя реветь в нём все клаксоны и медные трубы. Однако, наученный опытом общения с женщинами, он держал себя в руках, да и вообще – Костя в душе был романтиком и любил длинные, чувственные вступления, а не галопам по Европам. К его чести надо отметить, что многие женщины его не понимали. Он их ставил в тупик сдержанностью и отсутствием знаков внимания. Не любил он скоропалительные романы. Было ли его слабостью или силой – он не знал.

В этот момент Сашка Тулупов произнёс с паническим нотками в голосе:

– Снова они!..

Костя так быстро оглянулся, что почувствовал, как у него скрипнули шейные позвонки: со стороны биологического факультета вышагивали четверо: один впереди, трое за ним. Двигались они, выставив перед собой животы – толстые, упитанные, словно налитые жиром. Оружия не было видно, но похоже, что оно было спрятано под одеждой. Костя потянулся и взял с сидения в салоне «глок». Перед операцией он снял куртку, а пистолет положил рядом, потому что он ему мешал.

– Давай, я выстрелю по ним из подствольника? – азартно предложил Сашка.

– Не надо, ковбой, чёрт его знает, кто это такие, – сказал Костя. – Не маячь передо мной, стань в трех шагах сбоку. Говорить буду я. А ты, Завета, уйди за машину.

– Почему?.. – удивилась она, и вскинула на него чёрные-пречёрные глаза.

У Кости что-то внутри оборвалось, он заставил себя произнести как можно жёстче:

– Зайди!

– Эй, кто вы такие?! – спросил человек, который шёл впереди. – «Ракетчики»? Самолёты сбиваете?!

На бритой голове у него был длинный «оселедец». Он размахивал руками так, словно рубил ими воздух. И вообще, выглядел очень самоуверенно. Для себя Костя назвал его «главным». Был он старше остальных и говорил громко, но за этой уверенностью крылась нервозность. А это было плохо, очень плохо. Костя предпочитал иметь дело со спокойными людьми.

– Мы из телевидения, – ответил Костя, демонстративно держа пистолет в руках.

Никелированный «глок» блестел на солнце, как дорогой протез. Он настолько удобно лежал в ладони, что, казалось, была её продолжением. Костя видел в Боснии, что делает с человеком пуля девятого калибра, выпущенная в упор. Однажды на его глазах патрульный офицер-албанец выстрелил в серба, стоящего перед ним. Без видимого повода. Они разговаривали на перекрестке. Костя готовил репортаж с противной стороной. Договоренность, которую Костя добивался три недели, стоила ему ведро пота и неимоверного терпения. Серб привёл и познакомил его с офицером. А офицер взял и выстрелил тому в живот. Пуля разворотила ему все внутренности. Через две минуты он умер на руках Кости от кровопотери. Албанец, естественно, испарился, словно его и ни бывало. Потом Косте как бы невзначай шепнули, что его долго выслеживали и наконец подстрелили люди из отряда Аса. Но стоны умирающего, кровь на руках и одежде, а главное – глаза серба, Костя так и не мог забыть, они часто являлись ему в минуты одиночества.

– А почему вооружены?

– Потому! – грубо ответил Костя.

Он не любил, когда его воспринимали слишком молодым, к тому же ему не понравилось, что один из них стал заходить за машину.

– Стой, где стоишь! – Костя качнул стволом в его направлении.

Главный тотчас жестом остановил подчиненного. Однако Костю больше волновали не они, а двое других, которые стояли за главным. Он не видел, что они делают. Надеюсь, подумал Костя, Сашка не сплохует.

– Так всё-таки, – спросил главный, – почему с оружием? Что у вас в машине, «иглы»? Вы стреляете по самолётам?! А ну предъявите документы!

– А кто вы такие?

– Кто мы такие?! – переспросил главный на тон выше. – Я сейчас покажу, кто мы такие! – и потянулся к внутреннему карману куртки.

Это фраза могла быть сигналом для нападения. Двое других тоже дёрнулись. Предчувствуя, что сейчас произойдет самое нехорошее, Костя сделал шаг вбок и выстрелил, но не в командира, а в того, который снова попытался нырнуть за машину, и, переводя ствол по направлению к главному, услышал, как одновременно с АК-74М ударил пулемет ПМК. Не успел Костя выстрелить ещё раз, как всё было кончено. Трое лежали на асфальте, держа руки на затылке, кроме четвертого, который, схватившись за бедро, корчился от боли. Из-за фургона с пулеметом в руках показался Игорь. Он держал дымящийся ПКМ одной рукой и орал, как сумасшедший:

– Лежать, суки! Лежать!

Из-за его плеча, любопытствуя, выглядывала Завета. Глаза её блестели от возбуждения. На этот раз Игорь выручил всех, с облегчением подумал Костя.

– Чего ты с ними церемонишься?! – напал на него Игорь. – Бей прямо в лоб!

– Вам это так просто не пройдет! – прошипел главный.

– Заткнись, гнида! – Игорь наступил ему на «оселедец». – Думаешь, я тебя не узнал. Скажи спасибо, что я вас пожалел. Руки! Руки! Обыщи их! – сказал он Косте. – Да не заходи ты со стороны головы!

Под взглядом остальных Костя чувствовал, что делает всё неумело и даже чуть-чуть суетится. Он терпеть не мог, когда им командовали. У главного он обнаружил удостоверение.

– Какая-то «походная служба безопасности»?

У остальных троих вообще никаких документов не было. Зато у каждого было по гранте РГД-5 и «вальтеру».

– Хорошие пушки, – одобрил Игорь, – забирай!

– Мы из днепровского куреня! Я выборный начальник! – снова подал голос командир.

– Мне плевать, кто ты такой! Здесь другая власть, советская.

– Эй!.. – произнёс, пятясь Сашка, – смотрите!..

Из-за угла, там, где обычно поворачивал троллейбус четырнадцатой марки, вывернула толпа народа с оружием в руках и агрессивно направилась в их сторону.

– В машину! – крикнул Костя, стреляя поверх голов так, что улица сразу наполнилась падающими листьями.

Сашка всё-таки выстрелил из подствольника, со счастливым лицом проследил за результатом своих усилий и последним прыгнул в кабину. Костя, не стал дожидаться, когда он захлопнет дверь, а рванул с места в карьер на пятой скорости, и они, как ужаленные, понеслись в сторону парка. Стреляли по ним или нет, никто так и не понял. Пришлось ехать в объезд, чтобы не попасть в засаду, потому что если бы они поехали прямо, у них была бы только одна дорогу и перехватить их была пара пустяков. К тому же Костя боялся, что турки по всем правилам перекрыли улицу Университетская, но обошлось. То ли у них не хватало сил, чтобы оцепить район, то ли они были беспечны, а скорее всего, просто плохие вояки.

– Нам повезло, что мы нарвались на националиста местного разлива, – стал рассказывать Игорь, когда понял, что и на этот раз их пронесло. Он опустил ПКМ на пол и стал рассказывать. – Зовут его Тарас Ямпал. Он мнит себя большим политиком. Если бы это были настоящие боевики, они бы вначале начали стрелять, а потом разбираться.

Мимо «Золотого кольца» на Южном автовокзале они пролетели, как стрела. Напротив цирка застыла вереница трамваев. Здесь было удобное место для засады: дорога проходила в низине, и всё было как на ладони. Из переходов лилась вода. В районе вечного огня ещё виднелись остатки колючей проволоки. Год назад в газетах писали о том, что Рада всё же под давлением «наци» поменяла конституцию. Оппозиция воспользовалась этим и провела закон о «титульной нации». Регионалы стремительно теряли власть из-за бездарной политики «двух стульев». Некоторые из них тайком поддерживали «оранжевых», которые могли стать реальной властью на следующих выборах. Сам Виталий Ясулович был не против втихую сыграть под дудку «наци». Это было обусловлено целым рядом причин, и главной из них – огромный долг перед МВФ. По сравнению с ним, все остальные экономические игры регионалов выглядели, по меньшей мере, как невиннее шалости. Как всегда разыгрывалась комбинация «ты мне, я – тебе». Без поддержки «оранжевых» ни один проект не мог быть проведен через раду. Виталий Ясулович забыл о своих предвыборных обещаниях и погряз во лжи и двусмысленности. О русском языке никто уже даже не заикался. Считалось, что русскоязычное население свыклось с реальностью и только ждет, как манны небесной, вступления в ЕС.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.