Перекрёстки …и прошлого следы
Марита Мовина-Майорова

Редактор М. Мовина-Майорова

Составитель М. Мовина-Майорова

Рисунок для обложки М. Мовина-Майорова

© Марита Мовина-Майорова, 2025

© М. Мовина-Майорова, составитель, 2025

ISBN 978-5-4493-8271-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Год Обезьяны
Сборник новелл

Санкт-Петербург. 2001-й.

Хвост Кометы, или «Потерянная» жизнь

1.

Был дождливый день. Дождь начался еще ночью и весь день, весь день он не перестал ни на минуту. И вот сейчас уже была почти ночь. Темная, теплая еще настолько, что можно было не закрывать балконную дверь и наслаждаться чистым сырым воздухом и мечтать еще о том, что, возможно, это не последние летние деньки.

Но лето осталось позади. Очередное лето. Оно уже прошло.

Оно уходило из ее души без сожаления. Еще одно такое же лето. Да и к чему эти лета, все равно изо дня в день, из лета в лето жизнь текла в одном направлении без особых радостей или печалей. Все было не так, как в юности, когда лето было действительно временем отдыха, тепла и счастья. Сейчас не было денег, сейчас не было смысла в отдыхе, сейчас не было ничего…

Мать умерла. Наконец умерла мать. Даже не верилось, что ее теперь не будет никогда. Так она внедрилась в ее жизнь, в ее сознание. Как заноза.

Один критерий был все эти годы у нее – смерть матери. Она ждала ее, она мечтала о ней. Она грезила этими днями свободы.

Нет матери. И больше не будет.

Но она продолжала существовать. В мыслях. В образах. Видимо, мало было умереть ей. Надо было…

Скоро она переедет в ее квартиру. Скоро станет там жить. Как долго она мечтала об этом. Как долго мать занимала ее место в пространстве. Как долго заставляла считаться с собой. Она надоедливо тыкала собою в нос. Она не давала покоя.

Она…

Что ей надо было от нее? Она словно выпендривалась и выхвалялась, что живет до сих пор, живет в ее квартире и будет жить до упора, пока совсем в хлам не разнесет ее жизнь.

Подспудно она знала, что только окончательное разочарование матери в том, что ей так и не удалось сломить ее волю к жизни, к стремлению идти своим путем, заставит мать примириться с необходимостью уйти в мир иной. Но так могло продолжаться слишком долго. Мать жила ей назло. Она хотела видеть свою дочь поверженной и признавшей свое поражение.

Но нет, дочь шла совсем в другом направлении – к своему возрождению.

Мать не знала этого. Она знала только один путь – тот, которым шла сама. Она не догадывалась, что на этом пути она растеряла все. Если бы она увидела это – она сошла бы с ума. Она не знала, что уже давно стала сумасшедшей. Как все…

Она сидела на балконе. И смотрела вдаль. И вдруг ее охватило странное чувство – она летела. Она видела этот Мир таким большим! Она могла охватить его внутренним взором, наполниться им и лететь! Ее легкие расширялись в этот момент, она становилась такой большой внутри себя и видела, как летит над этим пространством!

Она посмотрела вокруг. Постаралась посмотреть простым взглядом, как всегда смотрела с высоты своего третьего этажа. Да, все совсем, как всегда.

Она снова чуть подняла взгляд и посмотрела чуть вверх и вдаль… и снова полетела! Она чувствовала, как стремительно неслась сквозь пространство… и продолжала сидеть на пороге своего балкона.

И в этот момент она подумала, что, видимо, так и совершаются самоубийства – человек считает, что, шагнув вниз, полетит. Сначала идет ощущение полета, а затем желание испытать этот полет.

Ей стало не по себе. Что это было? Мираж? Восторг смерти? Восторг перехода из бытия в… в бытие? Другое бытие. В бытие, где нет мира вещей.

«Да, не все самоубийцы совершают самоубийство с горя. Есть еще желание, осознанное желание попасть прямо сейчас в тот другой мир, о котором мы знаем. Восторг „небытия“. А ведь в том „небытие“ как раз и есть самое наше настоящее Бытие. Надо только отделиться от тела».

И все-таки больше ей не захотелось испытывать судьбу. Она постаралась вернуться на землю. И вернулась. И посмотрела вокруг.

Воздух был чист и прозрачен. На детской площадке играли дети. На скамейке под девятиэтажным домом напротив сидели обыватели и обывательши и чесали языками. По двору бегали собаки. Бомж копался в помойной бадье. Совсем юное создание с милым личиком и ладненькой попкой шло бодренько по тропинке, повесив сумочку под мышку, и курило сигаретку. Джинсы обтягивали попку, маячка обтягивала грудку, пупок сверкал между поясом джинсов и краем маечки, и демонстративная сигарета выглядела совсем неуклюже и пошло в ее руке. Все напоказ.

«Все напоказ, – подумала она. – Боже, как все это противно! Как все это надоело! Куклы напротив и кукольная, убогая дешевка вместо жизни. Как все надоело. Как все надоело».

Она встала и ушла с балкона.

2.

Старый родной секретер! Вот он, миленький! Сколько воспоминаний!

Колпинская квартира, маленькие сыновья, старое черное пианино, вечера с вязанием или вышивкой в руках… Все напротив этого самого секретера. Когда-то он приобретался с такой удобной откидывающейся крышкой специально для сыновей, которым, старшему из которых, тогда еще только через три года предстояло пойти в первый класс. Но никто из них так и не сидел за откидной крышкой этого секретера. Все сложилось как-то иначе. И уроки сыновья готовили за разными столами в разных странах и не в одной квартире. А секретер так и остался, катаясь по свету вслед за ними в контейнерах. И теперь стоял прямо посередине маленькой комнаты в маленькой квартире на первом этаже, где еще недавно жила ее мать вместе со своей кошкой, которую она называла доченькой. А она, настоящая ее дочь, скиталась по чужим квартирам в ожидании, когда же освободится ее квартира. Когда матери, наконец, придет конец.

Она открыла нижние дверцы секретера и удивилась тем вещам, которые посмотрели на нее оттуда, из глубины секретера. Зачем мать все это хранила? Чего только здесь не было?! И все это давно вышло из употребления, и никому давно было не нужно. Какие-то крышечки, вазочки, панно, чеканки, посуда стопками, какие-то салфетки, жестянки… Барахло, барахло, барахло. Мертвый склад. Такой же мертвый, какой была ее мать еще при жизни. Нет, не внешне. Но внутренне. Закостенелая, заскорузлая, упавшая в трясину лжи и бесчестия, упрямо одержимая своим стремлением быть во что бы то ни стало правой, даже вопреки здравому смыслу, пошлая и злобная. И все это под личиной святошества и благообразности. И это – только для посторонних глаз. С дочерью и внуками она не церемонилась – жесткая и злобная, наполненная гноем ненависти, который начинал сочиться всякий раз, когда мысли ее обращались сами собой или по причине каких-то событий в сторону ее, дочери или в сторону отца дочери, ее бывшего мужа, которого и на свете-то уже не было почти десять лет, но которого она продолжала так ненавидеть, что вытаскивала его в свои сны и там, в этих снах, лупила его, лупила его, лупила.

…Барахла было так много, так плотно оно было напихано, что стоило ей дотронуться до одной вещицы из этого хлама, как вся масса его неудержимо устремилась вниз и с грохотом начала падать на пол.

«Ну, и, слава богу! – подумала она, – меньше целых вещей придется выбрасывать».

Она знала, что избавится от всего, что было связано с матерью. К счастью, ничего хорошего или ценного здесь, в этой квартире не было. А то, что представляло хоть какую-то ценность, было ее, дочерино, которое мать присвоила постепенно и считала своим. Но вот наконец выпало то, что не смогло удержаться на полках и в глубине, и у самой задней стенки секретера она увидела какие-то книги, папки, тетради.

«Интересно, что это может быть? Ведь все книги и тетради, даже тетради по шляпному делу, я оставила на книжных полках и в верхней части секретера».

Она быстро выгребла остатки жестянок с полки и обеими руками взялась за стопку книг и тетрадей, чтобы вытащить их одновременно и не рассыпать. Книг оказалось не так уж много. Какие-то материны по диетологии с таблицами прошлых представлений о количестве калорий и правильности сочетания продуктов в блюдах. Медицинский справочник и снова таблицы, таблицы. 1955-й год, 1956, 57-й. Пожелтевшие, и со строгими бледно-голубыми выцветшими обложками, с бледно-коричневыми пятнами во многих местах. Почему-то на нее от этих «раритетов» повеяло больницей. И лагерями.

«Фу, какая мерзость! И зачем это надо было столько лет хранить?»

Она отложила их в сторону, радуясь, что сейчас пойдет и выбросит все это на помойку. И взялась за тетради.

Тоненькие и средние, совсем тоненькие.

«Дневник ученицы 4-го класса средней школы №2 города Друскининкай».

Вот это да! Ее дневник! Детский круглый и чуть угловатый почерк. Ее почерк.

«А ничего училась!»

Забавно было листать этот старый дневник.

«Это я – маленькая. Удивительно. Какая прилежная. Мать сохранила. Скорее всего она давно уже забыла о нем, как и о своих древних книгах. Или таскала все это за собой в качестве материального подтверждения былых приятных времен, когда что-то значила для себя в своих собственных глазах и могла подчинять себе дочь и была для дочери непреложным авторитетом».

Она почувствовала, как этот дневник соединил ее с матерью. Тогда она была маленькой девочкой и должна была подчиняться матери. Отголосок этого подчинения словно прошел сейчас по ее сердцу.

«Как хорошо! Тогда не было этой злобы от матери, не было этого безразличия от меня. Была мать и дочь. И они были одни на целом свете. И их не мог разъединить тогда никто. И роли у них были определены: она слушается, мать командует ею. И никто из них не возражал против этого и не ставил под сомнение такое распределение ролей. Это было выживательно для обеих. Потом мать не поняла, что дочь выросла… Нет, она не захотела с этим считаться».

Еще тетрадь, еще. Вот за первый класс. Арифметика.

Старательные каракули.

Она вспомнила вдруг, как один раз не смогла красиво написать правописание, и мать предложила помочь – взялась стереть ее каракулю, чтобы она затем, поверх стертого, написала красивее.

Перед ее глазами живо встала та картинка: неярко освещенная комната, темнота зимнего вечера за окном; догорающий огонь в печи, тихое потрескивание угольков; девочка и ее мать сидят за небольшим квадратным столом друг напротив друга; мать сосредоточенно трет розовым ластиком по одному и тому же месту на тетрадной страничке в клетку, а девочка напряженно, затаив дыхание, смотрит на это самое место и на ластик, двигающийся по бумаге; она видит, что след от написанной ею каракули становится все бледнее, но и бумага в этом месте становится все прозрачнее; девочка от волнения встает на стуле на колени, ложится грудью на стол, чтобы ближе видеть листок тетради, и сердце ее начинает стучать и стучит все сильнее и сильнее, пока мать трет; наконец, мама произносит: «Лучше не получится», – и пододвигает тетрадь совсем близко к девочке; та уже с ужасом смотрит на испорченный лист, явно свидетельствующий о попытке стереть написанное, и окончательно понимает, что учительница, увидев это, сразу обо всем догадается и подумает на нее, на девочку! а как она, девочка, любит свою первую учительницу Марию Анисимовну! как же она хочет быть прилежной и старательной, хорошей девочкой в ее глазах! Мария Анисимовна такая добрая и понимающая! так как же теперь она посмотрит своей учительнице в глаза!!!; девочка чувствует, как горло сдавливает, как глаза начинают наполняться слезами, и, медленно подняв их на мать, она шепчет одними губами: «Ты же говорила, что не заметно будет… Ты же сама предложила…!» – последние слова девочка уже кричит, требовательно, не умея скрыть отчаяния и не справившись с прорвавшимся рыданием; матери неловко, девочка чувствует это, но никаких сетований на свою оплошность – она лишь пожимает плечами и как-то свысока говорит: «Подумаешь! Перепиши все снова в чистую тетрадь»; девочка в отчаянии – ведь Мария Анисимовна спросит, почему тетрадь новая, и ей все равно придется что-то соврать учительнице…

Сейчас уже не вспомнить, чем кончилась та история. Зато она хорошо помнит, что тогда твердо решила, что больше никогда от матери никакой помощи, которую та сама когда-либо будет предлагать ей, не примет. Но то, как все-таки виновато чувствовала себя тогда мама, как все же пыталась затем успокоить ее, девочку, объединило их. Объединило. Тогда…

Даже сейчас она пережила то единение с мамой…

***

Взрослая женщина сидела на полу перед секретером, а мысли ее уносились все дальше и дальше. В детство. В школу. В юность… Везде была мама. Только мама… После того, как отец ушел от них.

Они были обе-две на целом свете. Они жили вместе, спали на одном диване. Они были одним целым. Они были нераздельны. Во всяком случае, так считала она. Так чувствовала она. Так хотела она. Ближе мамы, мамулечки, не было друга. Маме она поверяла все. Для мамы она была – открытая книга. Мама была для нее самой главной подружкой. Она поставила свою маму наравне, на один уровень со своими подругами, она приняла ее в свой мир. Они обе думали, что так будет всегда…

«Ладно, остальное посмотрю завтра. Слишком много сразу воспоминаний. Мама, мама, она так и не поняла ничего. Она так ничего и не захотела понять. С этим и ушла. …Хорошо, что она ушла…»

Женщина поднялась с пола, с трудом разогнула затекшие ноги, постояла еще немного, оглядывая комнату, и вышла из нее, закрыв за собой дверь.

Замок щелкнул, и она облегченно вздохнула, выйдя на свежий воздух.

3.

Прошли похороны. Она даже, кажется, на них не была. Или была, но сделала вид для себя, что там ее не было. Или она давно решила, что на похоронах матери ей делать нечего. Во всяком случае, эти похороны не оставили в ее душе никаких эмоций – техническая деталь. Их надо было провести. Через них надо было пройти. И она прошла.

Что имела в виду ее мать, когда все-таки решила уйти? Может, все-таки устала доказывать свою правоту? Что у сумасшедшего в голове – никто не знает. Какие критерии у него в отношении жизни и смерти? Какие расчеты делает сумасшедший, принимая решение жить или умереть? Мать не была более сумасшедшей, чем большинство людей вокруг – они же тоже думают, что живут. Они думают, что они принимают решения. Они везде доказывают свою значимость, они хотят, чтобы с ними считались. Все правильно. Когда-то и сама она была такой. Потому и не находила общего языка с матерью – обе говорили одновременно. А когда она перестала быть такой, мать уже была не в состоянии увидеть это. А может, не хотела, чтобы остаться правой для себя в своей ненависти к дочери. Иначе, вся жизнь ее, сотканная из этой ненависти, державшаяся на этой ненависти, пошла бы к чертовой матери! А тогда, хоть вешайся иди. …А может, мать и жила до тех пор, пока хватало сил не видеть, что дочь изменилась. Потом силы кончились, она увидела и… зачем дальше цепляться за жизнь, таская это такое развалившееся, распухшее, больное тело? Устала.

…Она с удивлением заметила, что сидит и размышляет о смысле жизни ее матери. Почему? Зачем?

Нет, ей не было жаль мать, или того, что та умерла, или того, что та так долго никчемно жила. Но горечь оттого, что мать ее прожила такую дурную, наполненную смертями ее детей и мужей жизнь, жизнь с болезнями, наркозами, скандалами, злобой и нищетой, со скрытой завистью к более удачливой младшей своей сестре, с открытой неприязнью к старшей, жизнь, полную абсолютного внутреннего одиночества при постоянной неизменной позе всезнайства и непоколебимости. Зачем она так жила? Значит, для нее в этом был какой-то смысл.

Она и в гробу выглядела не сдающейся.

Успокойся, мама. Никто не будет больше претендовать на твое первенство. Никто никогда и не претендовал. И твоя гордость отныне может спать спокойно – ты так за нее всегда переживала. Больше чем за дочь… Больше, чем за своих детей… Больше, чем за самое себя.

4.

Она стояла посреди пустой комнаты. Какая она, оказывается, большая! И светлая. Она всегда любила эту свою квартиру, которую мать присвоила, благодаря ее же, дочериным, усилиям. Она любила эту квартиру на первом этаже с окнами на железнодорожную насыпь и жасмином под окном. Она согласна была жить в этой квартире. Она не хотела менять ее ни на какую другую.

Тень матери? Может быть. Но это – ее квартира. И она наполнит ее своим духом. Чистым и светлым. И в этой квартире поселится радость и созидание. Эта квартира послужит еще хорошим целям и увидит еще много хороших вещей и людей.

Посреди комнаты остался стоять только один секретер. И маленький зеленый диванчик. Тоже друг с тридцатилетним стажем. Она решила и его оставить. Он много значил для нее. И был очень удобным. Она снова присела перед ним и открыла нижние дверцы.

Теперь уже с самого края лежали те тетради, которые она не досмотрела прошлый раз. Их было немного. Она взяла первую попавшуюся. В сером переплете.

С самого края листа, внизу справа, на полях, обведенная рамочкой, стояла дата:

«6 месяцев, 1968 год». А вверху – «23 июня 1968 года».

***

Дождь барабанил по кронам деревьев. В аллеях парка стоял полумрак. Он все сгущался и сгущался. И вот уже стало казаться, что она в глухих джунглях, а высоко вверху… закрывая небо, сплелись все кроны всех деревьев на свете.

Деревья были вековые. Высокие. С густой листвой. Они стояли по обеим сторонам аллеи и действительно закрывали небо. От этого сама дорожка аллеи казалась широкой и просторной, а взгляд, поднимаясь вверх, убегал в высоту крон и утопал в них, но как будто «видел» сквозь них – он знал, что за ними – небо. И пространство расширялось и увеличивалось, и все, что окружало ее, было гигантским и могучим, а она была Дюймовочкой или Алисой в стране Чудес…

Время подходило к закрытию парка. Еще две недели назад в это время здесь было полно народу, и охранники свистками подгоняли людей к выходу. А люди не очень охотно покидали парк и всячески старались потянуть время. Сейчас в аллеях уже никого почти не было. Только когда она подходила к «Самсону», стали появляться одинокие фигурки. Но она свернула в боковую аллею: еще не хотелось уходить. Прошла немного и остановилась. Оглянулась вокруг. Тишина – и снова – никого. Прямые массивные «стены» из аккуратно подстриженных высоких кустов. Кусты стояли так плотно, почти спрессовано, с двух сторон неширокой дорожки, слегка «западая» навзничь, и так далеко простиралась эта живая стена, что ей показалось, что она никогда теперь не выйдет из этой аллеи, и если будет продолжать сейчас продолжать идти туда, вперед, то просто уйдет в никуда.

Но вот справа между кустами показался просвет – и она снова свернула. И снова при взгляде на аллею в одну и в другую сторону, сколько мог охватить взгляд, не было видно ни одной живой души. Такой огромный парк, такие огромные пространства – и ни души!

Дождь все усиливался, но ветра не было совсем. Вся растительность вокруг стояла, вытянувшись и не шелохнувшись. И вдруг быстро начало темнеть.

«Напрасно я от „Самсона“ не пошла к выходу. Но ведь должны же еще быть люди в парке!»

Ей стало не по себе. Она заторопилась и невольно почти побежала.

Она быстро семенила мелкими шажками, придерживая руками снизу болтавшийся рюкзачок на спине, и наблюдала за тем, что творилось у нее внутри – такого чувства она не испытывала еще никогда: она знала какой огромный этот парк и она чувствовала, что почти одна в этом парке.

Вот, вот, – вот какое это было чувство: она попала на чужую планету и на этой планете нет ни одного живого существа, хотя вся природа – сохранилась и живет, и цветет, и буйно разрастается; клумбы ухожены, розарии разбиты и прибраны, кусты подстрижены, и все это сделано недавно, буквально несколько часов назад, но почему-то все это брошено, оставлено и… где же люди?

Вот, что напоминал ей сейчас этот парк. И тишина. Какая стоит тишина! И монотонный гул от непрерывного потока дождевых капель на кроны деревьев. Монотонный гул – и тишина. И сумерки, которые сгущаются все быстрее и быстрее.

…Она уже бежала. Вверх, вверх, вверх! По дорожке, поднимавшейся вверх, на пригорок. Боже мой! Ни одной живой души! А дождь шел все сильнее и сильнее. Она уже начала задыхаться! И в этот момент увидела в нескольких шагах впереди себя парочку – парня и девушку. Те медленно-медленно шли тоже вверх по дорожке к выходу из парка и совсем не торопились!

«Господи! Люди же рядом! Люди же есть!»

Она… успокоилась, если этим словом можно описать то чувство, что нахлынуло на нее при виде этих ребят. Настолько полной противоположностью ее чувствам было их поведение. Полной противоположностью! Они словно жили в другом измерении. Или это жила она? В другом измерении. Их мир был совсем иным. Это было очевидно. И если они и ощущали себя совсем одними в этом парке, то это было то, что нравилось им больше всего – их было двое, и они хотели быть одни.

Она медленно, в их стиле, побрела вслед за ними, поднимаясь все выше по дорожке, и все ближе продвигаясь к выходу из парка. Как приятно видеть впереди себя людей! Она и они вместе идут к выходу! Замечательно!

Как мгновенно сменилось ее настроение! Словно из одной жизни перешла в другую.

Теперь можно было не торопиться, и она снова вздохнула полной грудью, снова обвела взглядом все пространство вокруг себя, стараясь впитать в себя всю эту безмятежность и гармонию, и радуясь, что можно продлить эти мгновения наслаждения чистым воздухом, буйной зеленью и монотонным гулом дождя в кронах деревьев…

…Электричка подошла почти сразу, и ей не пришлось долго стоять под ливнем. Хотя сейчас ей почему-то больше всего хотелось промокнуть и домой прийти промокшей, озябшей и… войдя в теплую сухую квартиру, ощутить всю прелесть цивилизации – теплого душа и горячего ароматного кофе.

Ей нравилось так жить. И она ничего больше не хотела менять в своей жизни… Квартира… да, ее квартира… Да, хорошо.

Теперь, действительно, все в ее жизни так, как она давно хотела. И она больше ничего и никогда не станет в ней менять. Наверно…

Сейчас она уже знает, как она хочет жить. И с каждым днем это знание становится все более и более отчетливым. И это так не похоже на то, как она раньше жила и как, наверно, могла бы жить, если бы осталась той, какой была тогда… в юности. Как будто жизнь ее начинала одна ее половина, а к зениту этой жизни ведет другая ее половина… или часть души. Если бы кто-нибудь тогда, в юности, сказал бы ей, как будет протекать ее дальнейшая жизнь и – в особенности – вторая ее половина, она откровенно и от души посмеялась бы над тем человеком, потому что эта история была бы не о ней, а о какой-то другой девушке, женщине, о совсем другом, незнакомом ей человеке. …И только в глубине души она все-таки усомнилась бы в своем смехе, потому что вторая ее натура, скрытая ото всех, именно так и захотела бы выстроить ее жизнь. Уже тогда. И то, как хотела сейчас она жить свою жизнь, как раз и была та, вторая она. И только сейчас она начала выходить на свою прямую – прямую своей жизни.

5.

«Т-а-а-к… И что же там такое написано? Чего такого я там понаписала? Интере-е-есно».

Она с удовольствием забралась с ногами на диван и накрыла их пледом. После теплого душа и горячего крепкого кофе с гренками из белого хлеба со сливочным маслом, забраться с ногами на диван под теплый мягкий шерстяной плед, и под шум дождя за темным ночным окном включить настенное бра, и при неярком его свете открыть дневник, написанный тобой тридцать пять лет назад… Романтика. Сказочное чувство. Что такое счастье? Это и есть счастье. «Интере-есно…»

«23 июня 1968 года.

Вот с этой странички я и решила начать свой второй дневник, вернее, вторую тетрадь своего дневника. Сегодня целый день ходила, ходила и решила все-таки написать. Как-то нехорошо, правда, что я буду писать о мальчишке, но хочется хорошенько во всем разобраться. Хоть подумаю «вслух». Я же не могу в себе хранить долго, обязательно с кем-то должна поделиться, а мне нравится «размышлять» в дневнике. С чего же начать? Нет, нет, лучше не буду об этом писать, все мне какие-то глупые мысли в голову приходят. Я, скорее всего, потому боюсь писать, что, когда-нибудь перечитывая все, опять буду упрекать себя в том, что в эти лучшие годы своей жизни занималась только пустяками, а вернее, мальчиками. Я вот сейчас смотрю, как Нюся переживает, что Саша ей не пишет, как она всем девчонкам об этом – о нем – рассказывает и боюсь, что сама смогу оказаться в таком же положении. Это очень хорошо, что я завела дневник. Теперь, никому ничего не рассказывая, я как бы со стороны анализирую свои поступки, я вижу всю себя, как на ладони. Не знаю, как бы я смогла теперь жить без дневника. Теперь, наверное, буду вести дневник до тех пор, пока… В общем, не знаю. А еще боюсь очень того, что, когда-нибудь читая свой дневник, буду упрекать себя в том, что кроме мальчиков ничего другого в эти годы не видела. Ладно, хватит этой ученой чепухи! А почему же это чепуха? Это как раз не чепуха. Но что же я могу еще написать в дневнике? А разве мало в жизни интересного? Конечно, любовь, дружба… Без этого не жил ни один человек. А правда, как это можно жить, чтобы не было любимого занятия, любимого человека? Как, как?!

Вот для Нюси, например, весь жизненный вопрос заключается в том, чтобы хорошо одеться, сделать прическу. Нет, не так я пишу! Для кого же эти вопросы не являются главными? Разве только для нерях. Она переживает все это по-особому. Вот, вчера ей сделали стрижку, так она изводится из-за этого, не ходит гулять, сидит перед зеркалом и вздыхает, вздыхает. Разве так можно?

Так можно всю жизнь просидеть провздыхать, а что в результате, что? Вот она опять взяла зеркало и чешется, чешется, чешется.

Ну, вот. Написала здесь всего, а того, из-за чего села писать, так и не написала. Скажу только, что Васька мне очень нравится. Он не очень красивый, у него отнюдь фигура не Апполона, но он мне нравится. А впрочем, как знать? Может, это мой очередной «заход» и на него не стоит обращать внимания? К тому же, мне девчонки говорят, что на танцевальном кружке он заигрывает с Муриной. Но зачем же тогда на выпускном он сказал Полинке, что я ему нравлюсь?

Я сегодня, кажется, испишу всю тетрадь. Так что надо кончать!

24 июня.

Я никогда не любила стихи.

Даже когда мы изучали Лермонтова, Пушкина, я читала их произведения в порядке прохождения программы. Но стихи Тютчева! Это что-то неописуемое. Слышала я много раз стихи и по радио, но, то ли на меня действует мое какое-то новое чувство, то ли, в общем, черт его знает, меня стихи Тютчева прямо-таки восхитили. Не знаю, можно ли так, сразу, полюбить стихи, но у меня такое впечатление, будто я увидела что-то новое, прекрасное.

24 июня.

Вечер. Причем поздний вечер. Села писать с мыслями, а стоило начать, как мысли разлетелись, и осталось только чувство, какое-то. Как будто, что-то не сказано, вроде бы, хочешь что-то сказать, или написать, и не можешь. В который раз сажусь с целью написать, что я теперь чувствую, и не могу. Пишу что-то, а так и хочется увильнуть от прямого. То ли я начала не доверять дневнику, боясь, что кто-то может все прочитать, то ли не могу просто начать. Скорее, второе. Но все-таки начну, а то этим загадочным записям не будет конца и края.

Итак! Ну, с чего, с чего начать?! Хотя бы с того, что вчера я с Васькой гуляла и гуляла долго. Ну, вот, опять зашла в тупик! Ну, гуляла. Ну, и что? Многие гуляют. Сегодня танцевала с ним на площадке в «Вильнюсе». Ну и что? Многие танцуют. А все-таки вот в чем вопрос: нравлюсь я ему или нет? Вернее, наоборот: нравится ли он мне?

Н е з н а ю!!! Н е т! Д а!

Чувствую, всей душой чувствую, что опять что-то чепуховское пишу. Холера ясная! Что же, в самом деле! Надо все-таки стихи Тютчева почитать. О б я з а т е л ь н о! Но где? Вот в чем вопрос. Где их взять? Вот у нас сейчас отдыхает девчонка. Семь лет ей. Для своего возраста она очень неглупая девчонка, читать, считать умеет; очень наблюдательная. Но вот что меня поражает: она совершенно не чувствует прекрасного! Вот заиграла классическая музыка (это я, конечно, неправильно выразилась) я говорю:

«Послушай, Лена, как красиво. Представь себе что-нибудь под эту музыку».

А она мне:

«Фу. И совсем не красиво. Я вообще музыку не люблю».

У меня прям глаза на лоб полезли! Ну, я понимаю – понимать музыку. Это не всякому дано, но, чтобы не любить (!) музыку. Это уж слишком. А потом мать будет себя спрашивать: «Почему у нее такое плохое чувство воображения?»

Ну и пишу я в последнее время! Огромадные записи. Ой, как спать захотела, а самого такого и не написала. Завтра буду целый день дома сидеть. А правда, почему я так его ухаживаний боюсь? Интересно, а я себя смелой считала. Раньше с мальчишками, ого, как дралась. Вот, мелькнуло, знаю! Я, наверное, боюсь показаться ему глупой, если начну всерьез ему верить, боюсь, наверное, обмануться в нем. Не знаю, откуда, но во мне крепко сидит чувство, что все парни, даже мальчишки – вруны. Откуда оно во мне? Девчонки говорят, что Васька очень хороший мальчишка.

Ну и накатала!

26 июня.

Вот интересно, могу ли я говорить о любви с Васькой?

Наверное, могу.

Вот сегодня я купила книгу «Любовь и подделка». Очень хорошая книга, наводит на раздумья. Ведь может, может быть настоящая любовь! Я вот все думаю о дружбе с Васькой, как о чем-то сверхъестественном, я смотрю, как истолкуют мою с ним дружбу со стороны. Но ведь это же – М Е Щ А Н С Т ВО! Нет, а интересно, почему я не могу с ним дружить? Мы вчера с Нюсей гуляли на старой территории санатория, где прошло наше детство, и встретили его. Он был такой простой, с ним так легко было говорить. Куда лучше, чем когда мы с ним гуляем, и он хочет ухаживать. Вот я очень боюсь очутиться в таком глупом положении: мне будет казаться, что я ему нравлюсь, буду с ним гулять, а потом… Нет, нет, нет. Очень мне какие-то глупые мысли в голову лезут. Лучше не буду их записывать. Вообще-то, как говорят, дневник – зеркало человека. Ну, вот, пока читала, столько мыслей было, а как села писать, так и нечего записать. Да, еще Нюська торопит, ручку просит. Нахалка, прочитала сейчас и смеется. Пусть, несчастная душа, и про нахалку прочитает. Вообще, мне трудно стало дневник писать. Все боюсь, что кто-то прочитает или подсмотрит, что я пишу. А мне очень не хочется, чтобы эти записи кто-нибудь прочитал.

Вернусь к вопросу о дружбе.

Вот какой Колька дурак! Одна девчонка с их двора увидела, как я гуляла с Васькой и уже встречаю его на следующий день, а Коля уж на меня и не смотрит.

Глупо, конечно.

27 июня.

Ну, вот я и добралась до того места, откуда виден почти весь противоположный берег Немана. Здесь так хорошо! Неман! Как ты красив, хоть у нас и не широк.

А какие по берегам леса!

Пришли мы вчера с Нюсей сюда, села я на камень у воды и пожалела, что не умею стихи писать. Как поэтам хорошо! Они все могут выразить вслух. А что мы, простые смертные? Как можем мы выразить все, что нас волнует? Наверное, никак. Надо только любить все, что видишь, слышишь. Особенно природу.

Вот я смотрю сейчас на Неман, и вспоминается почему-то Волга.

А чем Неман похож на Волгу? Разве только песчаной косой, и то, это не коса, а так, песчаный островок.

Прохладно стало. Меня продувать начинает. А еще загорать собирались. Все, я теперь знаю. Нет, что ни говори, а у нас очень хорошо. Интересно, почему я раньше ничего этого не замечала?

Погода что-то портится, а загорающих становится все больше. Вон какие-то мальчишки. Вон

29 июня.

Тогда я не дописала. На той стороне увидела Полинку и пошла к ней.

Сейчас я очень «мило» поговорила с мамой и Нюськой. Если раньше мы ссорились из-за лакомств и дрались, то теперь спорим о мальчишках и говорим все друг другу с иронией.

Нюська не выдержала, ушла, а может быть, и заплакала. Но ничего, зато я все ей сказала. Ну, что все? В основном все началось из-за Васьки. Был сильный ветер, я пошла погулять и встретила Ваську. Мы с ним поговорили и разошлись. Я пришла домой, ну и конечно, все рассказала. Они в шутку сказали, что я ходила на свидание, ну и естественно, Нюська сказала, что у него фигура, как вешалка, что он – колхозник. Почему естественно? Потому что она мне о нем такие вещи говорит не в первый раз. Мы сначала в шутку стали критиковать парней, а потом, не знаю почему, стали зло обговаривать: я – ее Сашку, а она – Ваську. В конце концов, перешли друг на друга. В общем, «вежливый» получился разговор. Вмешалась, конечно, мамаша. Встала, конечно, на сторону Нюськи. Опять Нюська, как и в детстве, оказалась «обиженной», а я – прямо-таки изверг. Страшная картина! (Как ни странно, но у меня хватает еще сил на иронию!) В общем, скоро дойдет до того, что я вообще перестану рассказывать что-либо маме или Нюске.

Что еще писать. Все события какие-то незначительные.

Вчера ходили за ягодами и за грибами. Я, Нюська, Васька и Вовка Козловский. Вовка говорит:

«Кот Васька поймал кису Миру».

Было весело. Ходили пять с половиной часов. Наелись ягод до отвала.

Не знаю, как мы завтра будем друг с другом разговаривать. Я имею в виду себя и Нюсю. А что, собственно, произошло? Обмен мнениями, и только.

Так что, как-нибудь.

Вчера смотрели фильм «Личная жизнь Кузякина Валентина». Там о современной молодежи. Как тут написать?

В общем, там показано, в частности, как на телевидении хотели устроить, ну, вроде бы диспут, что ли. И работники телевидения ходили по городу, останавливали парней и девчат, задавали им разные вопросы. Одним из них (вопросов) был такой: ведешь ли ты личный дневник? И оказалось, что дневники ведут очень мало людей, и то, это просто случайности. Я вот к чему пишу. Если бы больше людей вели свои дневники, наверное, люди лучше бы друг друга понимали, да и себя лучше бы знали. А мама и впрямь меня хуже понимать стала. А может, это потому, что раньше она думала, что я маленькая, меня надо предостерегать и всякое такое. А теперь, наверное, думает: «Вон, какая вымахала, должна уж, и сама кое в чем разбираться». Интересно, как правильно пишется «кое в чем»? Ну, все, надо кончать, а что-то не хочется. У меня в последнее время бывают такие «заходы»: сяду и пишу, пишу, пишу. Это, наверное, оттого, что меньше стала маме говорить. И Лильки нет. Оказывается, я ей много чего рассказывала. А теперь – не с кем. Скорее бы она приехала, что ли. Она в Вильнюс уехала и что-то обратно не торопится. Завтра воскресенье.

Ну зачем летом воскресенья? Ведь и так каждый день – праздник. И мне что-то захотелось работать, а потом подумала и не могу решиться. Это ведь семь часов в день надо обязательно отработать! И как это некоторым работать хочется? Мне, например, учиться больше нравится. Вот сейчас не учимся и как-то не интересно. Как начнем с девчонками вспоминать всякие школьные происшествия, так в школу захочется! Вообще я тунеядец! Это точно. Вот мне работать не хочется, это ведь плохо? Плохо. А что я могу сделать, если не хочется. Тьфу, ты черт, уже сонную чепуху понесла. Нет, ну по дому я бы согласилась работать, а если работать так, вообще, то страшно. Вот ей-ей!

5 июля.

Наконец-то я добралась до тебя, мой дневник. И то, когда все нормальные люди спят, я сижу, пишу, как дура, и думаю, что напишу что-то толковое.

Я просто опишу события последних дней.

У меня сегодня была какая-то мысль, она получилась вроде цитаты, но я ее забыла. И так… повествую.

Ничего особенного за эти дни не произошло, так как второй день стоит хорошая погода. В плохую погоду, я имею в виду теплый день с очень сильным ветром, который ломает деревья, мы с Нюсей ходим в кино. Потом установилась пасмурная теплая погода без солнца и ветра. В такую погоду я, Нюся и Люда ходили на территорию санатория играть в бадминтон и волейбол. Там мы встретили Вовку, друга нашего с Нюсей детства. Конечно, от стеснительного, скромного Вовочки ничего не осталось. Это юноша с широченными плечами, узкими бедрами (ног не разглядела), темненький, и вообще, весь какой-то очень смуглый. Ничего, симпатичный. Нюське, конечно, Юрка стал не мил, ее тянуло к Вове. Позавчера мы ходили на пляж, там встретились с ним. Он Нюсю топил, а до меня боялся дотронуться, так как помнил, наверное, грозную Миру, которая его всегда лупила. Он стал страшный зазнайка. Ходит с Витей (его старший двоюродный брат) и с Витиными девчонками. Мне все равно, Нюся сходит с ума. Вчера приехала Лиля из Вильнюса, где она пробыла полторы недели. С Толиком у нее все нормально. Сегодня ходили в «Вильнюс» на танцы. Там был Вова с Витей. Нюсю Вова не пригласил и ушел. Нюся была «убита горем». По-моему, ей кажется, что он в нее влюблен. Что ж, все может быть.

Ну, вот, мама стучит в стенку. Кончаю, а то уже десять минут первого. А так Н Е Х О Ч Е Т С Я!

14 июля.

Ну вот. Ай, не знаю с чего начать.

9 июля первый раз в жизни мы пошли на эстраду.

Понравилось.

Вообще, я с мамой договорилась, что мы каждую субботу будем ходить на эстраду.

Лилька мне все уши прожужжала, что у нее с Витей Воронцовым может быть роман. И он, Витя, вправду все с ней танцевал. Вчера что-то стал танцевать с Нюсей.

Нюся все по Вове сохнет. И вот не знаю, почему, во всяком случае, я ему не нравлюсь, Вова пригласил меня на танец. И мы станцевали три танца подряд. А потом он меня все время приглашал. Нюся, прям, бесилась, но я ее успокаивала, ведь у нее гораздо больше шансов закрутить с ним. Она ведь симпатичнее, чем я. Под конец она расстроилась, заплакала и убежала. Я попросила Сережку Поплевкина, чтобы он ее проводил. Меня же пошел провожать Вова. Не буду даже писать, какой Вовка нахал. Я ему ничего не позволяла и думаю, он со мной больше не пойдет.

16 июля.

Прошло всего лишь два дня, а мы уже на хуторе.

Этот хутор находится в двенадцати километрах от Друскеник. Сейчас, например, записывая, я сижу и пожираю яблоки, зеленые, конечно. Здесь так здорово! Погода сегодня, правда, была неважная, но зато я связала, почти довязала, платье. На этот хутор мы поехали втроем: я, Лиля и Нюся. Зину мама не отпустила, Полина сама не захотела.

Хотим вернуться к субботе, чтобы пойти на танцы. Здесь есть всего лишь одна девочка нашего возраста, Она.

Вот гады! Не дают записать! Это я, конечно, смеюсь.

Здесь очень красиво. Типичный литовский хуторской пейзаж. Рядом речка Анча и буквально метрах в пятидесяти от нашего дома она впадает в Неман.

Все равно, хоть здесь и красиво, в Друскениках гораздо лучше.

17 июля.

Вчера вечером было так здорово!

К вечеру погода разгулялась, стало теплее. И вот мы поужинали и пошли на Анчу. Так искупались! Вода такая прохладная. Мы искупались, пришли и сразу залезли под одеяло. А сегодня утром была моя любимая еда: яичница с молодой картошкой и молоком. Вообще, здесь так хорошо! Отдыхаешь и душой, и телом. Так спокойно, тихо. Если бы была хорошая погода, мы были бы до субботы, но сегодня опять что-то нежарко.

17 июля (вечер)».

………..

Здесь я опущу, пожалуй, чуть-чуть записей в дневнике и вернусь к ним позже.

А сейчас расскажу о другом…

Так много дней прошло, так много ночей. Что были эти дни и ночи для нее? Что была для нее вся ее жизнь? Какая-то непонятная спешка, суета и в итоге – одиночество и стылая пустота чужих квартир. Много-много лет назад начиналась ее жизнь. Она сулила ей так много прекрасного, невероятного! Так много побед и вершин. И так верилось во все это, потому что начало ее жизни было именно таким – звездным. Уважение, почет, послушание… даже зависть… Все было в начале этого пути. Дружба, крепкая и чистая, круговорот юности с его радостью постоянного активного общения с друзьями и подругами и светлой печалью первых девичьих романов. Осознание счастья от самой жизни, и даже не осознание его – просто счастье. И полнота каждого прожитого тобой дня. Райкомовские сходки, беседы один на один с секретарем райкома комсомола, в которого тихо была влюблена. Конференции с посадкой в президиумы, трибуны митингов и демонстраций с гордостью за хорошо сделанную тобой работу и за своих родных ребят, которые делают эту работу вместе с тобой. Где-то глубоко внутри – осознание своей силы и власти. И значимости… Ощущение полноты жизни, которую тогда не ощущала. Просто жила.

Куда это все ушло? Где растворилось? И почему? Почему – чужие квартиры? Почему – чужое счастье за окном? Почему – метания внутри своей души и все больше и больше – разочарование в самой себе, разочарование, о котором страшно даже шепотом признаться себе?

Где растеряла все? По какой дороге шла? Куда вернуться, чтобы забрать или начать все сначала?

Вопросы, вопросы, вопросы…

И сейчас она читала свой дневник и пыталась увидеть себя внутри, ту, пятнадцатилетнюю. Что двигало той душой? Что имело в виду то сердце? Чем жил тот разум? Где! Где истоки краха? Ведь, вроде, так все чудесно начиналось… Где же прореха, через которую в жизнь ее, в судьбу ее пролезло зло и несчастье? Через которую просочилась неудача и заполнила собой все остатки ее жизни? С чего все началось?

Она вчитывалась в свой дневник и не понимала – почему с ней это случилось? Ведь не должно же было так быть!? Не должна была судьба повернуться к ней голой своей задницей!

А – повернулась…

…………

6.

«…17 июля (вечер).

Только что поужинали. Ох, и налетели мы на еду! А едой был молочный суп с мучными фрикадельками. Вообще, как мы заметили, здесь совсем не едят мясо. Вот мы здесь два дня, а кроме картофельных изделий и молока ничего не ели. Это как раз то, что я хотела. Правда, вчера я пила чай с заваркой из тмина. Девчонкам не понравилось, а я выпила с удовольствием. Я сейчас сижу у окна. На улице тихо, тихо. Деревья даже не шелохнутся. Ни ветерочка, только за Неманом кричит какая-то птица. На улице прохладно.

Хотели сегодня опять искупаться, но, наверно, не будем. Там, где стоит сейчас этот дом, где мы живем, была Литва, а на другой стороне Немана была Польша. Интересно, можно было полякам переплывать на эту сторону Немана просто так?

Пришли девчонки.

19 июля.

Не дали мне тогда дописать. Пошли мы тогда за яблоками.

А сейчас я сижу, и прямо зло берет. Ну, до чего все-таки ветреный человек эта Нюська.

Или ветреный или бескультурный. Мне прямо неудобно за нее. Она меня просит, чтобы я о ней в дневнике ничего плохого не писала. Ну, как тут не напишешь! Как старшая сестра, я чувствую на себе некоторую ответственность, какой она вырастет. И пока я за нее боюсь. Она хорошая девчонка, но совершенно не умеет держать себя в руках. Зимой она Лиле понравилась, но теперь, после деревни, она в Нюсе разочаровалась. И все из-за ее несдержанности.

3 августа.

Что же это, в самом деле, такое?

Как сяду писать, так и начать не с чего.

Вова Нюсю провожал четыре раза. Правда, вчера я сама так подстроила, чтобы он пошел ее провожать. А иногда я жалею, что не стала с ним ходить. Почему это? А впрочем, это не так уж и важно.

Погода опять наладилась, но ужасно хочется в школу. И учиться и вообще, так, встретиться со всеми ребятами. Мы все-таки здорово сдружились. Этот год выдался такой трудный! И Алька, И Юрка, и Витькины часы. Даже этим летом, я замечаю, с теми ребятами, которых в школе я даже не замечала, приятно встретиться, поговорить. Все говорят, что девятый класс очень трудный. 9-й КЛАСС! Мы уже взрослые люди. Почти взрослые. Как интересно знать, что будет зимой. Наверно, парни наши за девчонками бегать будут! Ой, как интересно. У нас должно быть около двадцати книг. И все мы должны изучить. Ужас! Толя Одинцов стал такой зазнайка! Встретишь, поздоровается и идет. Фу, зазнайка.

Господи, Нюська опять гладить собралась. Вчера весь вечер чесалась. Даже мама не выдержала, сказала ей об этом. Нюся – не правильный человек, но мама говорит, что если бы она пожила с нами годика два, то она бы «обтесалась». Все может быть.

5 августа.

Ой, вай, вай! Хоть караул кричи. Приехал Пантелеев. Теперь, кто такой Пантелеев. Я с ним переписывалась полтора года. Он сидел в колонии, но это его не испортило. Он парень ничего, но не в моем вкусе.

7августа.

Я люблю гулять одна. Когда гуляешь одна, как-то больше замечаешь, чувствуешь. Вот сегодня вечером я сидела на скамейке в санатории «Дзукия» одна. Нюся ушла гулять с Леной, моей, в общем-то, бывшей подружкой. Мне не хотелось идти с ними. А чуть попозже я ушла одна. Сижу, слушаю музыку. И вдруг… упал листочек с дерева. И сразу стало ясно, что уже осень!

О С Е Н Ь! Этим все сказано. Во многих стихах ее описывали и описывают. Называют и златой, и «очей очарованье», и… В общем, красочно ее описывают. А на меня осень почему-то оказывает какое-то непонятное действие. Мне хочется быть одной, больше думать. Печаль, одна печаль в душе моей. Но это, конечно, не всегда. Почему я люблю грустить? Может быть я очень мечтательна? Нет, обо мне этого не скажешь.

А впрочем? Кто его знает.

Ох, дневник, дневник. Сколько моих мыслей ты знаешь. В тебе вся моя душа. Иногда так страшно бывает: вот возьмет кто-нибудь и прочтет. Что будет? Наверно, ничего особенного. Может быть, кто-нибудь посмеется, кто-нибудь взгрустнет, а кто скажет: … Что он может сказать? Каждый понимает и чувствует по-своему.

Почему-то, когда у человека спрашивают, для чего он живет, он говорит: «Чтобы приносить людям счастье и радость». Но ведь это не всегда удается. Сколько трудного приходится в жизни испытать, чтобы по-настоящему творить радость для людей.

Сейчас пришла мама и спросила, что я пишу. Оказывается, она не знала, что я веду дневник. Что-то не верится.

9 августа.

Коля уехал. Оборвалась еще одна нить. Хотя эта нить и не последняя, все-таки это очень неприятное чувство. О нем можно сказать больше, чем неприятное. Мне почему-то очень горько. Даже не верится, что он уехал и все. Больше мы, наверное, не встретимся. А, может, он и не уехал. Нет, нет, он уехал. Я вчера вечером все старалась себя уверить, что ни я ему, ни он мне не нравится. Но вот сейчас мне горько. Но пусть об этом не узнает ни одна душа.

11 августа.

Странное дело. Уже прошло, или, прошло только два дня, как уехал Коля, а я все никак не могу с этим смириться. Я как-то раньше о нем не думала. Ну, был он, не все ли равно? А вот он уехал, и стало пусто. Не обязательно ходить вечером гулять, не надо ходить на танцы. А все это из-за того, что я очень впечатлительная натура. Вчера мы с Нюсей сидели около эстрады. Как заиграла музыка, я чуть не разревелась.

Скоро приедет Лиля. Будет немного легче. Нюся переживает, что не нравится Вовке, все изводится. А он такой пошляк, что я не стала бы за ним бегать. Разве можно представить себе такую вещь? Назначил ей свидание, сам не пришел, да еще говорит, что не мог прийти. Коля такого бы никогда не сделал. Хотя и считает себя мямлей. Милый Коля, он и не знает, какой он хороший парень.

15 августа.

Что бы мне больше всего хотелось, так это получить письмо от Коли. Но я так решила: если сегодня не получу от него письмо, значит ждать и надеяться не на что. Надо просто выбросить все из головы.

24 августа.

Уехала Нюся. Вчера. А сегодня весь день я сидела дома. Как-то без привычки скучно. Все-таки я к ней уже привыкла. Она у нас пробыла два месяца и восемь дней. И ей трудно было уезжать от нас, тем более, что Вовка не пришел ее проводить. Он самый настоящий хамуйло. Так его зовут во дворе. И правильно. Я обязательно поеду к ней на Новый год. Даже если сюда приедет Коля. Меня все девчонки уверяют, что он обязательно приедет. Но у Нюси мне скучнее, наверное, потому что у нее нет друзей. А у меня она узнала весь мой класс. Почти.

Сейчас очень неспокойно в Чехословакии. Наши войска уже вошли туда. Стоит нашим солдатам сделать один, всего лишь один выстрел, хотя бы в воздух, все будет кончено. Войска Бундесвера уже у границ Чехословакии. Но будем надеяться, что все обойдется. А все-таки страшновато. Как-то не верится, что вот стоит только сказать слово «война!», как все сразу рухнет. И ничего нельзя отменить, переделать. Мама говорит: «Не страшно, не страшна вой- на тем, что умрешь, а просто обидно. Обидно за людей». И мне тоже очень, очень обидно, что есть люди, которые хотят войны.

27 августа.

Ура, ура, ура. Приехал Алька! Это так здорово. Сейчас объясню – почему.

У нас в классе из двадцати одного мальчишки остались только одиннадцать. И то – какие! МалЫе. Пять-шесть стоящих. Я имею в виду – высоких. И если бы уехал Алька, мы бы вообще остались сиротами. Я шучу, конечно. Вообще, здорово, что Алька у нас. А в основном из-за чего я радуюсь, так это то, что Коля с Алькой прислал мне какое-то послание. Не знаю еще, что он там пишет.

Вообще – очень здорово.

28 августа.

Ну, вот. Теперь я имею все, что хотела. Коля хочет со мной переписываться. Но мне почему-то не особенно радостно. Я чего-то не того хотела. И даже сама не могла бы объяснить – чего именно.

Самое главное, я не знаю, что ему писать. С Пантелеевым было все просто. Он ведь мой одноклассник. И то, над первым письмом посидела. А здесь… Даже не знаю.

1сентября.

Вот уже и сентябрь, а всего неcколько часов назад было лето. Лето, как быстро оно пролетело. Так жалко, как будто расстаешься с другом. В общем-то оно было хорошим в этом году. Завтра в школу. Школа.

29-го мыли свой класс. Будем учиться в своем классе. Так здорово. Я сажусь на свою парту с Толькой Одинцовым. Мы уже договорились. А вчера он назначил мне свидание, и мы гуляли полтора часа. Не знаю, что будет в школе.

29 августа отправила письмо к Коле и теперь с нетерпением жду ответа. Скорей бы уже.

Сейчас такие хорошие дни стоят. Жара, страх какая. Как в начале лета. Как мы, интересно, в формах будем? Изжаримся. Что еще писать? Очень хочется сегодня писать и что-то не пишется.

5 сентября.

Ах, Коля, Коля, зачем ты меня мучаешь? Ведь если ты можешь быть уверенным, что нравишься мне, то я не могу. Ты сам знаешь почему. А, может быть, твое такое ироническое поведение было бессознательным? А, может быть, ты просто меня стеснялся, и в таком поведении выражалось твое смущение? Хотя, нет. Но что тебе стоит написать и послать конвертом «авиа». Я просто не знаю, куда мне деться. Может быть, ты хочешь испытать мое терпение? Так оно у меня есть. Если ты мне не напишешь, как сказала Лилька, то обещаю, нет, лучше не обещать. Но ты понимаешь, мне очень трудно будет разувериться в твоей кристальной чистоте. Ведь я была так уверена. А в чем я, собственно, была уверена? В сущности, я только надеялась. И вот ты подал мне надежду и теперь заставляешь меня так мучаться. Лучше бы ты мне вообще ничего не писал. Завтра жду последний день. Если не будет письма, то значит, я тебя просто выкину из головы. Не тебя, конечно, а мысли о тебе. Ведь уже прошло восемь дней, как я послала тебе письмо. Нет, я жду от тебя письмо не потому, что ты мне безумно нравишься. Нет. Просто, понимаешь, мне очень хочется узнать, какой ты в письмах. Стоит мне получить от тебя хоть одно письмо, и мое любопытство будет удовлетворено. Так что не очень-то воображай. Ясно?

А правда, что было бы, если бы я ему и вправду послал бы это послание? Если он такой, каким я его себе представляю, то он сразу же написал бы мне письмо в конверте авиа и извинился за то, что заставил меня ждать. А если не такой? НЕ таким я его не представляю, НЕ такой мне не нужен. Никогда не забуду, как он откусил полконфеты, а вторую половину заставил съесть меня.

Но это ничего не значит.

В школе все по-прежнему. Получила тройку по алгебре. Я уже вперед знаю, что годовые по алгебре, геометрии и физике у меня будут тройки. Очень трудно учиться. Никогда не думала. Не то, что очень трудно. Просто очень много задают. Второй день, как только пошло по шесть уроков, мы с Зиной делаем уроки по пять часов. С четырех до девяти. Всего в день, кроме сна, мозг свободен от ученья только пять часов. В день я гуляю только один час. И то с девяти до десяти вечера. Но потом, наверное, будет легче.

Надо только вначале посидеть»…

7.

«Что я здесь делаю? Зачем я стою перед этой дверью?

Зачем я сюда пришла?»

Она стояла перед парадными огромными белыми дверями входа в актовый зал Дворца Бракосочетания на набережной Красного Флота и хихикала. Он – тоже хихикал. Потом они начали смеяться громче. И не могли удержаться. И не могли остановиться.

Их гости и их родители, ее мать и его мать и отец смотрели на них недоуменно, а ее мать – осуждающе: она пыталась донести до своей дочери идею, что та ведет себя не совсем умно и как-то даже неуместно случаю.

Но они ничего не могли поделать. Им было страшно. Теперь, спустя годы и годы, она, наконец, смогла понять причину того их дурацкого смеха под дверью в актовый зал, где они должны были стать мужем и женой: они оба не понимали, зачем они это делают. Они оба были не готовы к тому, что предстояло им получить в этом актовом зале за этими закрытыми пока дверями и то, кем им предстояло оттуда выйти. Только под этой большой белой дверью они осознали, наконец, что все-таки пришли сюда. И теперь обратной дороги нет. И, как они оба думали тогда, не будет никогда. Именно поэтому им было так страшно. Они хотели бы убежать. Но продолжали стоять под дверью. И смеялись. Судорожно. Не плакать же, в самом деле?

Все думали, что им очень смешно. Им было очень страшно.

Она смотрела на эти белые двери и со страхом думала:

«Вот, сейчас они откроются. Зачем я пришла сюда? Зачем стою под этой дверью с этим абсолютно чужим мне человеком? Кто он такой? Он совсем мне не нужен! Я его не люблю! Зачем он стоит рядом со мной? Сейчас он станет моим мужем. Какой кошмар! Зачем я это сделала? Зачем все это устроила? Господи, я никогда не думала, что у меня это получится! Выйти замуж! Господи, получилось! А я думала – не получится. Как же я все быстро это организовала! Но я не собиралась выходить замуж за военного! Я вообще не собиралась ни за кого выходить замуж в этой жизни! Зачем я все это сотворила?! Я одна сотворила это все! Это все сотворилось одним моим желанием! А я думала, что у меня ничего не получится, и не застраховалась от удачи. А оно получилось. И мать я заставила плясать под свою дудку. Я сделал то, что хотела – заставила ее согласиться с тем, что могу уйти от нее, могу быть от нее свободной. Я заставила ее сделать это. Я всех их заставила сделать это – то, что я хотела. И его тоже. Этот чужой человек рядом со мной. Зачем он здесь? Как он здесь оказался? Он мне совсем не нужен! Я не хочу замуж! Не хочу!»

Нет, она НЕ думала так тогда. Она все это видела.

И она просто стояла и боялась того, что сделала и продолжала делать сейчас.

И потому продолжала хихикать. И он продолжал хихикать, понимая, что влип. Он тоже думал, что у него НЕ п лучится. Никогда еще не получалось. Все девчонки и девушки, которые когда-либо нравились ему, и с которыми он начинал дружить или встречаться, бросали его. Они уходили от него к другим парням. В один такой очередной раз, с его точки зрения предательства, он даже пытался броситься в воду городского пруда с дерева – так долго он просидел на его ветке, склоненной к самой воде, и размышляя над тем, почему он такой несчастный. Передумал. Но тогда точно уже решил, что ни с одной девчонкой у него не получится… Получилось…

…И вот оба они сделали и продолжали делать то, чего НЕ хотели… И с ужасом видели, что у них все ПОЛУЧИЛОСЬ.

Ах, они поторопили события своей жизни. Она на пять, он – на четыре года. Они собирались встретить, каждый, своего любимого человека – в двадцать пять лет. Не дождались…

Они думали – у них не получится.

… – Знаешь, мне приснился странный сон. Не очень хороший.

Он смотрел на нее пытливо, старясь увидеть ее реакцию на свои слова. Но она не обеспокоилась.

– Какой сон? Про что?

– Я даже не хочу его рассказывать…

Она чувствовала, что он очень хочет рассказать ей этот сон. И даже рад тому, что этот сон – не очень хороший.

– Про нас?

Она внимательно посмотрела ему в глаза. В его глазах сверкнула радость, как будто он увидел что-то приятное. И тут же отвел глаза.

– Ты действительно?..

Она не успела договорить. Он заторопился.

– Мне приснилось, что мы пришли на свою свадьбу, ну, во Дворец, знаешь? Стоим там внизу перед парадной лестницей, ждем. Гостей полно. А нас все не приглашают и не приглашают.

Он посмотрел ей в глаза и снова быстро отвел свой взгляд. – Дальше что? Она нетерпеливо подалась к нему – это становилось интересным. Она почувствовала азарт игрока, теряющего свой выигрыш.

– Дальше что?

– Стоим мы уже долго. Гости беспокоиться начали. Подходят, спрашивают нас – что случилось. В это время выходит женщина и говорит, громко так, как будто объявляет, что наши документы для заключения брака потерялись. Их не могут найти.

– Дальше что? – Ее начало трясти.

Он смотрел на нее растерянно, но она ощущала его радость!

– Дальше я проснулся.

– Какой …неприятный сон, – сказала она, внутренне напрягаясь все больше. – И странный.

– Да…

И вот они стоят перед парадной лестницей Дворца Бракосочетания. Гостей полно. Все ждут, когда их пригласят. Ждут. Ждут. Время идет. Все ждут. А их все не приглашают. И тут выходит женщина из боковой двери, подходит к ним и говорит ему, что их документы куда-то делись – их никак не могут найти. Он уходит вместе с этой женщиной. Гости в замешательстве. Родители беспокойно начинают переговариваться. Она стоит одна. И ждет. И понимает, что его сон начинает сбываться. Это даже смешно! И она, как будто, совсем не против этого сна. Хотя… Нет! Она так не договаривалась с судьбой! Она должна довести начатое до конца. Как же так! Она получит свое!

…Она видит, как он возвращается. Смущенно-удовлетворенный. И, робко улыбаясь, успокаивает всех – документы нашлись.

«Какая жалость?»..

…И вот они стоят перед этими большими белыми парадными дверями Дворца Бракосочетания и хихикают.

Они боятся того, что сделали…

Как вершатся судьбы человеческие? Где?

Вот идет в жизни у человека все хорошо да гладко. Все у него ладится, всему время находится, и развлечениям, и труду. Живет он себе играючи, мечтает о чем-то несбыточном. Или даже не мечтает – знает: не получится у него ничего. А потом начинает делать и… бац! – получилось. Как же так? Я же этого не хотел? А чего ты хотел? Чтобы НЕ получилось? Тогда зачем делал, чтобы получилось? Думал, не получится… Никогда не получалось. А здесь вдруг получилось.

«Я этого не хот-е-е-е-л!» – кричит человек, летя в пропасть.

А зачем тогда в горы полез? Ведь там можно в пропасть… Знал же.

Это жизнь.

8.

…Он сидел напротив нее в вагоне поезда, уносившего их в свадебное путешествие. Он сидел напротив, держал в руках газету и внимательно читал ее. Он был поглощен чтением.

Она смотрела на него не пристально, чтобы не обращать на себя его внимание, и искренне удивлялась: откуда в ее жизни взялся этот человек? И не просто взялся, а это – ее муж! Такой чужой, не похожий на того, кого она хотела бы видеть своим мужем… или рядом с собой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.