Красная книга
Поэзия, проза
Ива

Редактор Елизавета Швецова

Дизайнер обложки Черкашин Сергей

Составитель Елизавета Швецова

© Ива, 2025

© Черкашин Сергей, дизайн обложки, 2025

© Елизавета Швецова, составитель, 2025

ISBN 978-5-0065-5777-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

от редактора

«Красная книга» – откровения, упорядоченные взрослением. Каждое прочтение вызывает волновые переживания – динамика сменяется статикой. Трепет, воодушевление, волнение, фриссон.

Рекомендую читать последовательно и возвращаться к любимым местам, тем самым закрепляя чувственные интерпретации рождаемых образов.

«Красная книга» будто вдохновляет вырваться из оков навязанных системами паттернов и сконцентрироваться на том, что вот-вот может исчезнуть внутри.

от автора

В Красной книге собраны редкие, находящиеся под угрозой исчезновения скопления букв, слогов, междометий, символов, пробелов, слов. Они обитают на неплодородной земле, лишены света и разумной причины быть.

Они появлялись не по воле их создателя, не по воле их природы. Они не выбирали свою форму, не выбирали свой звук, не выбирали обстоятельства своего появления.

Часть из них найдена в ходе макулатурной экспедиции и представлена в этом сборнике, часть – безвозвратно утеряна.

Со странной и неказистой любовью к этим редким и исчезающим созданиям,

Ива.

Красная книга – просто книга.

Является художественным произведением в руках

читателя, ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает.

Всё в ней лишь во имя искусства и поиска истинного,

живого, неподдельного.

_каф

Этот цветок жив против здравого смысла. На отравленной земле, без воды, он жестоко сокрыт от солнечных лучей дверцами шкафа. Его корешки догрызает моль. Там, где он растет – вечная ночь. Там, где он растет, не проливаются дожди. Его лепестки пожелтели и ссохлись, его сгнивший стебель источает невыносимую вонь.

Он жив, как круглый идиот или великомученик, который, на закате жизни, погибая от тысячи проказ,

одиночества, нищеты, бесполезности, потерянной красоты, приобретенного уродства – выбирает жизнь.

Жизнелюбие или глупость?

Вера или слепота? Дар или проклятье?

Цветка не видно, пока создатель не начнёт копаться в своих творениях, оплакивая прошлое вдохновение и желание созидать особенное, неповторимое, ужасно красивое.

Пьяный и обнищавший, он будет перебирать огрубевшими пальцами старые записные книжки, дневники, вырванные тетрадные листы – всё то, что он, зажмурившись, с отвращением затолкал во тьму, запер в заваленном постсоветским хламом шкафу, с хрустом прижал плечом и зарекся никогда не открывать.

…Но из шкафа тонкой струйкой

выползает вонь. Гниль, полумёртвое или полуживое, то, кем он был и то, чем он стал. Заживо погребённое «всё», что делало создателя по-настоящему живым.

Когда-то цветок был чист и прекрасен. Он распускался в апреле и отцветал в ноябре. Создатель ласкал его, хранил его тайну, путь, любовь, слабость, сердце, отца. Цветок испускал тонкий аромат, Творец набирал его в грудь и его вечность обретала смысл.

Творец раскрывал рот и целые небеса заливались оглушающим светом – словом.

Я открыла шкаф – смрад был невыносимым. Буквы со старых записных книжек, дневников, вырванных тетрадных листов, отталкиваясь засечками от бумаги, выбрасываются на свет, подобно полудохлым мотылькам.

Ты визжишь от неожиданности – буква летит к тебе в рот и встаёт поперек горла, это Ш или перевернутая Е, она упирается уголками в миндалины. Клеть в горле.

Мои старые создания заточили будущие. Мои прошлые слова не дадут обрести новым звук и форму. За нарушение порядка в этом остроге вешают на небном язычке перед другими сокамерниками. Жуть. Сидите тихо.

Из какого слова она выпрыгнула?

Мычишь, рычишь, укаешь, рот не слушается. Начинаю вытряхивать хлам из шкафа, макулатура, пыль. Засвеченная пленка, музыкальные диски, афиши с квартирников – прошлое, килограммы прошлого, чемоданы прошлого.

Цветок, кстати, окончательно высох. Откуда тогда так несёт смертью? Запускаю руки в хлам, жмурюсь, роюсь, запах расцветает болотом, да, это оно, отсюда вонь!

Это же настоящая литературная кунсткамера. Уродцы, с многообещающим началом и унизительным концом, точнее, его отсутствием.

Вот, посмотрите, без даты:

«По дирижаблям, по самолетам,
По крышам, по облакам,
По грязным мансардным окнам,
По подвесным потолкам —
Прыгай, держи равновесие!…»

Мёртворождённый! Никакого намека на образ лирического героя, чтобы суметь закончить хотя бы второе четверостишие, но уродец вложен в папку

«Недописанное» – видимо, я ещё питала иллюзии относительно себя, что когда-нибудь научусь заканчивать начатое и не складывать обрубки импульсов в будущее, которое не случится.

Я не помню, почему же советую моему дорогому и любимому несуществующему читателю «держать равновесие». Но мне бы сейчас оно точно не помешало, я всё ещё не в себе.

Надо найти слово, из него выпрыгнула буква. Ш или перевернутая Е? Ищу пропажу и, как назло, все Е и Ш в моих текстах на месте.

В поисках, под руку попадаются диковинные словесные твари.

Ай, что же ты так просто сдалась на второй четвёрке! Напихала слогов, лишь бы закончить и скорее показать всем своим тогдашним поклонникам – паре идиотов с «невероятным потенциалом и особенным взглядом на мир». Один – талантливый фотограф с большими и красными глазными яблоками, выдыхающий вонючую тоску на Фрунзенскую набережную со сталинского балкона; другой – одинокий стареющий любитель поэзии и молодых неокрепших поэтесс, которых он обожал спасать, кормить и укладывать спать в своей многокомнатной квартире рядом с Нескучным. Вот это аудитория.

Отправила, замерла, ждет. Через пару минут на экране заветный отзыв читателя:

«Ты очень необычная.
Ты очень раненая.
Ты – очень».
Ну всё, не зря, всё не зря.

с к о н ц е н т р и р у й с я

Откуда эта буква? Ш или перевёрнутая Е?

Зачем вообще искать?!

Вот я молчу всего час, а до этого годы молчала! Но то по своей воле было…

А что, ты никогда свою волю не предавала?

Расчленив её на кусочки, не меняла в ночном ломбарде

«у Лукавого» на нарядные платья?

Вот это из чёрного шёлка – для ужинов на Патриарших;

вот это построже – для убедительных офисных встреч;

вот это очаровательное с плиссировкой – обязательно понравится родителям;

а вот это кружевное – свадебное.

Платья распяты на вешалках в соседнем шкафу, не помню, когда их доставала. Компаньоны для ужинов на Патриарших давно уехали из страны, посылают с чужих континентов на наш обидные письма и, видимо, уже не вернутся. К родителям не помню, когда ездила в последний раз, вроде бы осенью, но нравиться им не было сил.

Кашель. Уголки буквы жмут на горло, выделяется слюна, тошнит, раз, два, три. Буква всё ещё на месте. Ш или перевёрнутая Е?

За решеткой – ад, беззаконие и насилие. Заточённые несказанные и ненаписанные слова корчатся в муках – надзиратели раздирают их на буквы, искажая смысл.

«Осознание» – «сон»
«Искупление» – «плен»
«Воскрешение» – «вор»

Во мне тысячи коротких никчёмных слов. Они – живые, прячутся по углам. Они – живые, меняют оставшиеся буквы на сигареты, меняют суть на покой.

Сознание затуманено.

Падаю на колени перед кучей хлама, перед килограммами прошлого, чемоданами прошлого. Опускаю лицо на старые записные книжки, дневники, вырванные тетрадные листы, на полумёртвое или полуживое, на то, кем я была и на то, чем я стала. На заживо погребённое «всё», что делало меня по-настоящему живой. Я задыхаюсь в гнили, немоте и сожалении.

Я – постсоветский хлам

Уборщица пришла на следующее утро. Я оставила для неё ключи в коробке рядом с дверью. Она же, увидев бардак, вдохнув вонь, выругалась на своём. Разбирая хлам, выкидывала совсем ветхое, остальное возвращала в шкаф. Сверху этого мусорного полигона лежал тетрадный лист, который не успел пожелтеть. Рукопись:

«_каф

Этот цветок жив против здравого смысла…»

Дочитав первый абзац, сложила пополам. Быстро убрала в шкаф. Вздохнув от уныния, открыла окна. Проветрила дом.

Я встану

Я встану посреди проспекта
И широко открою рот,
Прохожий бросит: «Идиот».
Закат цветёт кровавым спектром

И красит кровью тот проспект.
Распятые на скулах губы
Готовятся стрелять: и грубый
Стон, как неопознанный объект

Спонтанно устремился в воздух,
Прервав движение толпы
И ослепив, как поводырь
Ведет её из терний к звёздам.

Хрип выполз по стволу гортани
Как вой планеты, гул Земли,
И с силой звуковой волны
На берег выбросил признанье.

Постыдный крик на том проспекте
До атомов меня раздел!
Мне крайне жаль, я не хотел!
Мне кажется, я был в аффекте!

Я не желал смущать вас прямо здесь
Позорным, тягостным секретом,
Кричащим в дурноте портретом,
То был спектакль, Боже, занаве́сь!

В крови заката посреди проспекта
С моих распятых синих губ,
Как с оркестровых ржавых труб,
Явлением врождённого дефекта,

Как оползень в толпу сорвался стих
Под силой собственного веса.
Разрыв душевного абсцесса
В кровавом спектре обратился в крик.

Региональная поэзия

Сутулюсь, несу в рюкзаке
Улицу в сорок два дома,
Окна, смотрящие в оба,
Серые пломбы в дорогах,
Ударные в этой строке.

Заваленные балконы,
Сигареты, объятия, руки,
Светлые встречи на юге,
Черную вечность разлуки.
Папины магнитофоны,

Грустные русские песни,
Мрачные детские сказки,
Пенал, акварельные краски,
Тремор, неловкие ласки,
Тамбур подъездный тесный.

Магазин табака и хлеба,
Женщину, вросшую в очередь.
Первую радугу, что видел воочию,
Ночи в домах обесточенных,
Грязное летнее небо.

Самолеты спасаются бегством,
Взмывая над тополями.
Время моргает нулями,
Письменный стол под локтями,
Первые стыдные тексты.

На асфальте цветы гвоздики —
Всем двором хоронили соседа.
Мерещится пьяным бредом,
Смеётся, плетётся следом,
Серп, полумесяц двуликий.

В руль полумёртвою хваткой —
Прочь удирать от дома.
«Всё может быть по-другому!
За забором, за небом свинцовым —
Солнце, моря и касатки!»

Прятать юность в альбомах, сутулиться.
Прятать папу в каждой строке,
Прятать память и суть в рюкзаке,
Знать, что там, от меня вдалеке,
В сорок два дома, Циолковского улица.

Молодость

Просто перебирай струны
И что-то под нос напевай.
Впускай через штору свет лунный,
Смотри внутрь, нутру внимай.

Это всё, что у нас есть
На этом скверном меридиане.
Наша любовь – миру месть
За увиденное на экране.

Береги Это, прячь по карманам.
Без нужды Его не доставай.
Молись, прижимай к губам алым,
Кто приблизится – нападай!

На этом скверном меридиане
Так много одиноких грабителей.
Если тебя грабители ранят,
Убегай, Его Тайна целительна.

Оно бьётся, плачет, танцует.
Оно верит, молчит, говорит.
В тетрадях стихами рисует,
Над тетрадями лампой горит.

Просто перебирай струны
И что-то под нос напевай.
Впускай через штору свет лунный,
Смотри внутрь, нутру внимай.

Нас разделят по снежным краям,
На твой край высылаю весть:
«Береги Это, Нежность Моя,
Это всё, что у нас есть».

Пост-релиз

Тёмно-коричневый кратер. Оранжевые вулканические породы. Охра – застывшая лава. Место взрыва, с которого начинается всё. Я смотрю в твой правый глаз, точно в сердце; я вижу, как ты родился и как умрешь, всё это заключено в твоём зрачке. Глаз – звезда, которая хранит свет после смерти и медленно дотлевает, подобно тому как вселенная тлеет, однажды начавшись взрывом. Я вижу, как ты родился и как умрёшь. Я раздвигаю два твоих века и прыгаю в кратер головой вниз, совершаю несколько осевых вращений в воздухе, пролетаю через жерло и оказываюсь в самом центре тебя. Голая и мокрая от магмы и пота, лежу на кровати в твоей спальне, прямо в вулканическом очаге.

Есть несколько констант: диван – окно – кровать – стол – стулья – они остаются на своих местах. Мы перемещаемся с одной константы на другую, так как наши тела по своей сути стремятся к стабилизации, но вокруг всё мерцает, статитичность и предсказуемость теряют силу под движением красоты. В бесконечности, разрезанной на краткосрочные циклы, поднимается и садится солнце, эмбиент сменяет dark jazz, на мне исчезает и появляется одежда, белый чай сменяет клаб-соду, взрослая слаженность, собранная мышцами твоего лица, сменяет детскую распахнутость. Всё мерцает, у меня пересыхает во рту.

Я выползла по узкому жерлу из вулканического очага, из самого твоего начала, но унесла в ладонях магму; она застыла, упала и разбилась на бесконечное множество кристаллов. Все они разные по форме, но объединяются группами. Они – буквы.

Школьник

Из-за каменной стены
Раздаётся гулкий звук —
Папа взял портфель сестры,
Достаёт ремень из брюк.

Лязг от пряжки режет ухо,
Закрываются глаза.
За глухим и хлестким стуком
Еле слышно голоса.

Я стою у стенки боком,
Вжав колени в плоскость ног,
И до полости глубокой
Ковыряю липкий лоб.

Прорываю ногтем кожу,
Бью костями пальцев в кость;
Что найду там? Ту же рожу,
Другой рожи не нашлось.

Искажённое чуть влево,
Вниз потёкшее лицо.
А за ним, в окошке – небо
Разукрасилось свинцом.

В доме хлипком воют стены,
Звон и стон шатают бровь.
Школьник верит в перемены,
Школьник верит – то – любовь.

Три

Катятся, крутятся по дуге горловой
Вино, просфора́, слово.
Каяться, жмуриться перед небом нагой
Птицею под птицеловом.

«Te deum» пой, «Тебе Бога Хвалúм»
Повторяй, плети в узел язык.
Одинокий, один иль един?
Во глазах у Христоса лик

Твой. И во всех образáх
Ты. Храм отныне зеркальный внутри.
Мякиш веры катай в перстах
И суши его в сухари.

И корми своей верою птиц
Перелётных, чёрных, немых.
На зашейке у птиц – россыпь частиц,
Ртутных, медных и золотых.

Полетят косяком на Хада́р,
Будут в свете Хада́ра мреть.
Подари веру. Вера – дар.
Будешь кем-то всегда на треть:

Сыном, Отцом, Духом Святым.
Витражом расчленённым, мутным, цветным.

Помни, что храм – зеркальный внутри,
Что в глаза твои смотрят глаза твои,
Что в глаза твои смотрит кто-то из трёх,
Что в глаза твои смотрит Бог.

Храм Святого Иоанна Предтечи

Ладан, сырость рассвета, воскресная служба. Стоять, молиться, класть колени на камень, выстраиваться в очередь на исповедь, прятаться у батюшки под подолом, шептать свои согрешения с тетрадного листа, стоять, молиться, петь, прикладываться губами к плоти и крови, креститься перед входом в храм, бояться повернуться спиной к кресту, креститься, выходя из храма.

I

Мне 11, 23:32, я лежу с мамой в кровати, она тихо и без выражения читает Молитву Симеона Нового Богослова:

«Услыши моление мя, окаянного, и гнездящегося во мне змия наитием Всесвятаго и Животворящего Духа умертвив потреби. И мене, нища и нага всякия добродетели суща, к ногам святаго моего отца (духавнаго) со слезами припасти сподоби».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.